|
* * *
Зима
Бесполезно сопротивляться,
а кто пытался, о тех ни слова.
Уцелевшие спрятались
от ледяного глянца.
Воздух тугой, как подкова.
Невероятна высь.
На дороге остыли камни.
Замёрзшая вода
разное делает схожим
бесшовной тканью.
Смеркается. Первая звезда.
Яркая, а согреть не может.
Воздух не отличается от железа,
холоден и неподвижен.
Воздух чуть-чуть пореже,
железо чуть-чуть пониже.
Нет собак и кошек на улице.
Постоишь полчасика, и ты — сугроб,
поэтому лучше двигаться.
Над каждым огнём вертикальный столб.
Мороз опутал щупальцами тело ночи,
стиснул каждую молекулу воздуха.
Звуку неохота колебать перепонку.
Две точки отваливается от многоточия,
точка остаётся без их отзвука
и стукает в ухе холодно-тонко.
Утро. Расчётливо солнце
распределяет свет,
он не согревает,
сияет слюдяным сланцем.
Ворона, летя, как будто бредёт,
от стужи кривая.
5.1.9.
* * *
Сознанья свет вокруг всё освещает,
но зыбки очертанья в этом свете.
Пётр верит. А Фома — он просто знает:
не видеть рыбы, если не закинешь сети.
«Не будешь верой сыт», — он говорит Петру
и объедает пескариный хребтик.
Огонь к земле пригнулся на ветру
и рыбой пахнут сохнущие сети.
15.1.9.
* * *
Под утро снег пошёл, как некто в сером.
В шубеечке из перьев воробей
отыскивает крошки. Чтоб стать первым,
к бачкам идёт бездомный. Всё светлей.
Ему там и съестное, и одежда
попасться могут, если поспешит.
Над городом окоченевшим, снежным
стоит мороз, по росту не ушит.
Наивными, открытыми как дети
всех призывают быть. Что в том беды,
что дни свои недолгие на свете
вы проведёте в поисках еды.
Что думает невидимый Создатель?
Жалеть ему бомжа ли? воробья?
Участия небес на всех ли хватит?
И хватит ли конкретно на тебя?
19.1.9.
* * *
Осенний финик высохший и сладкий
на блюде среди фруктов. Шумно гости
спускаются с веранды в жёлтый сад.
Мужчины важно спорят о Самадхи
и сплетничают женщины без злости,
на ветках сливы старые висят.
Щебечут птицы, скоро будет вечер,
вот за забором на велосипеде
проехал мальчик, ступицей скрипя.
Затихли невпопадливые речи,
и по домам расходятся соседи,
я финик ем и помню про тебя.
Сон не идёт. Как долго до рассвета!
Не лучше ли пойти пока на кухню,
помыть посуду и глотнуть воды.
В стекло окна скребётся сливы ветка,
стук капель в крышу и жужжанье мухи,
а ты, наверно, спишь. Наверно, ты....
Пора бы спать. Давай-ка всё же ляжем.
Под бодрых петухов я засыпаю,
ком одеяла я прижал к себе.
За этот год единственное нажил —
привычку разговаривать с тобою,
когда тебя уже со мною нет.
30.1.9.
* * *
А Россия — она такая,
и насилуя, не понять.
Ни конца не найдёшь, ни края,
и ни смысла — лишь благодать.
1.2.9.
* * *
Хлопьями снег
в середине апреля.
Будь он человек,
он, глядишь, бы поверил:
будут рады,
что он с неба пришёл,
это надо,
и всем хорошо.
Спуск с неба быстр,
как на санках с горок,
игольчатых искр.
Он сменится скоро
холодным дождём
весеннего неба.
Мы подождём
нового снега.
16.4.9.
* * *
Погода будто билась об заклад,
что удивит нас. Это удалось ей.
Она могуча, словно Салават
Юлаев. Ветер воет в щель по-пёсьи,
осмелившись, срывает щеколду.
День мимо пробежал быстрее Куца,
а в городе, как в дантовском аду,
полно людей, которые мятутся.
Вот вечер. И в полнеба горячо
горят костры брюхатой Мельпомены.
Кто был с ней? Кто стоял там со свечой?
Злодеев проклинать несовременно.
Апрельской ночи пышный каравай
весна-хозяйка вынесла на блюде.
Проси и требуй, и при этом знай,
что ничего из этого не будет.
28.4.9.
* * *
Водитель, чу! Неспешно впереди
сгустился из весеннего ненастья,
хоть лампу и не тёр здесь Аладдин,
уверенный мужчина синей масти.
Лелеет жезла полосатый луч,
машинные разруливает дебри,
готовый к дани, злобен и могуч,
один сапог поставил на поребрик.
Вотще, водитель, ветреной судьбой
надеешься неузнанным остаться!
Гудит печально убыли гобой.
Плати — и можешь дальше отправляться.
И высь, и даль, и мрак, и свет звезды,
всё это — не химера, всё реально,
коль полосатый жезл, как перст судьбы,
перед тобой повис горизонтально.
28.4.9.
* * *
О музыке бессмысленно словами.
В ней высший смысл. И кажется подчас:
покончить медлит бес со всеми нами
из-за того, что есть она у нас.
Душевных всех движений и болезней
запечатлён в ней прихотливый ход,
и тем нужней она, чем бесполезней.
Нас буквы делят. Единят — семь нот.
В тот день, когда лишатся люди слуха
и инструменты станут не нужны,
глас свыше прогрохочет громом глухо:
«Мой урожай созрел. Архангел, жни!»
18.7.9.
* * *
Дедушка с веслом
не решается опустить его в воду —
жаль нарушать идеальную гладь воды,
а лодка плывёт всё равно,
её несёт теченье реки,
в основе которого —
стремление слиться с чем-то больше себя.
Второй дедушка без весла,
ему оно ни к чему,
давно ему жаль
идеальную гладь воды,
он в лодке затем,
чтобы плыть под гибкими ветками ивы
и вести неспеша разговор обо всём.
Третий в лодке молчит,
и без него всё бы было иначе,
он придаёт завершённость —
не смысл, а гармонию, —
и два старика
на него не глядят,
но могут взглянуть иногда.
Возможность,
пусть и неосуществлённая,
придаёт жизни объём,
как если глядеть на простор реки
на чёрно-белой картинке,
и где только не побываешь,
не двигаясь с места.
А можно носиться,
быть во многих местах ежедневно,
успевать в делах,
в частной жизни,
в глазах окружающих,
и ни разу не ощутить
прелесть неосуществлённой возможности.
Об этом и о другом
говорят двое в лодке,
третий молчит,
и всё новые ивы
проводят листями веток
по их головам.
Тихо, ни всплеска.
|