|
* * *
Могу купить я жесть,
могу — кило колбасы,
и есть ещё время, есть,
пока что идут часы,
живу. Только вот беда,
понятно до дна, до дыр:
не может душа одна
вместить в себя целый мир,
и даже — запечатлеть.
А тщиться тогда — к чему?
Просто не хочет тлеть
и отлетать во тьму.
4.2.10.
* * *
— Овощи, садитесь в сани! —
И как кинутся скорей:
тыква, хрен, фасоль с усами,
спаржа, лук и сельдерей.
То-то начали толкаться!
А чеснок им всем сказал:
— Тише, тише прите, братцы,
сани вам не сеновал! —
Все опешили, бобы же
процедили через струч:
— Рассудителен ты, друже,
оттого, знать, и вонюч.
10.3.10.
* * *
В Одессе ждёт забытое вино,
и море, и акациевый склон,
и мы сюда вернёмся всё равно,
друг к другу побежим со всех сторон.
Расставлено и ждёт всё по местам,
и вот мы появляемся вдвоём,
мы там, мы навсегда с тобою там,
мы вместе, мы на море день за днём.
Катальпы, и платаны, и Привоз,
трамваи, солнце, мысли о щенке,
и вечность пятидневная живёт,
и до утра мы спим щека к щеке.
21.3.10.
* * *
Рокенрол мёртв, а ты ещё нет
Вот кричишь и громко играешь,
хриплый, старый, ужасно большой,
а ты просто испуганный мальчик,
и не знаешь, что делать ещё.
Далеко твою банду слышно,
и педального крики коня,
и с моею жалостью лишней
ты пошлёшь подальше меня.
После коды в норе ресторана
водку с пивом разбавишь душой.
Вон ты в зеркале со стаканом:
хриплый, старый, ужасно большой.
А чего-то давно уже нету,
и все песни давно не о том.
Не задумывайся об этом,
а записывай новый альбом.
23.4.10.
* * *
Не то чтобы я буйствовать устал,
но помню, сколь немало тех, кому
врачи исколесили и преддушье,
и душу, и задушье. Им колёс
надолго хватит. И Армагеддон,
как Манжерок, затреплют по углам,
Армагеддон любой из-под колёс
не то чтобы не страшен, он привычен
и вызывает в постояльцах смех,
колышет ткань смирительных рубах.
Вот утром Солнце — допинга таблетка,
а ночь даёт снотворное Луны.
Так вот куда ведёт нас всех дорога:
к чему нам внешний мир, коль овладеем
уменьем образ мира изменять.
Спать наяву и видеть, видеть сны.
и пусть подольше мыльный этот шарик
баюкает пространство на пути
сквозь неуютный, чуждый мрак Вселенной
куда? откуда? — Это всё равно.
Но вот уже и Haupt-Колесо
скатилось за деревья. Лай собак,
вой телевизоров, бренчание приставок,
и эмпэтри то тут то там в мобилах.
Лишь в новых поколеньях зуд дерзать.
Скорей! Скорей таблетки дайте детям!
Для вялых и ленивых — этанол,
для слишком дерзких есть и что покруче,
вот уж и эти стихли наконец.
И снова взгляд пытливый детских глаз.
14.5.10.
* * *
Сонет об Удельном
Есть те, чьи разум и воображенье
переплавляют в сочетанья слов
души необъяснимые движенья
и тайны мира вечные, из снов.
На сутки нас пустили в рай удельный,
и это — вечность, коль смогли суметь
из единиц стать ненадолго всеми,
шагнуть навстречу и покинуть сеть.
Беседка, пруд, вязь спутанных дорожек —
нам отыскать друг друга всё поможет.
Такие разные, мы все свои,
и вместе, как деревья у опушки,
где к ночи неумолчнее лягушки
и ярче ткут узоры соловьи.
14.5.10.
* * *
Связующую нить не перерезать,
Дамокла с Гордием как ни просите вон.
Тантал, Мидас и прочие все крезы
на нитях памяти, не толще, чем микрон.
Как вы за нити те ни потяните,
связующею нитью связан я;
всё распадётся, если лопнут нити.
Так всё решил единый Судия.
14.5.10.
* * *
О молчаливом Евсее
Коль замысел не интенционален,
на что и нужен он — кормить гусей?
И что с того, что мы и так всё знали
заранее, и что молчал Евсей?
Грех первородный и внезапный стыд —
Евсей молчит. Евсей всегда молчит.
Планирует ужасное хасид —
Евсей и тут молчит.
Ты кто, Евсей?
Ответь планете всей!
Молчит.
14.5.10.
* * *
Андрею Вознесенскому
Стало тихо и стало пусто.
Сохрани, Господь, и спаси.
Над слюной, над заушным хрустом,
Вознесенский, нас вознеси.
Перед теми, кто вместо света
тьму творили, раздор и погром,
беззащитно дело поэта,
как деревья под топором.
Я не верю, что его нету,
всякий им навек вознесён.
Мир так свеж! Кто увидит это
неожиданно, так, как он?
1.6.10.
* * *
Улеглись языки огня.
По развалинам лезет дым.
Не хочу забывать тебя.
Не хочу быть совсем другим.
Всё изменится, может быть,
зазвучит по-иному мир,
а я в этом хочу дожить,
а я этот люблю до дыр.
Успокаивает одно:
будет лить непрерывный свет,
переслаиваясь весной,
то же Солнце и тыщу лет,
что там тыщу, и миллион,
миллион, да и не один,
будет длиться всё тот же сон,
и ему я средь прочих сын.
30.6.10.
* * *
К утру у кучера почти погас фонарь,
и в ожидании зари мы тянем выи,
и ныне уж совсем не так, как встарь,
тревожат ласки огневые.
Что ж, выученный вновь читать роман,
следить ходы аппликатуры,
и не ввергаться в дрожь зарёй румян
подробностями милыми фигуры.
Принять их всё труднее за мечту,
хотя ещё порой воспламеняет
не жрица, наторелая в служеньи естеству,
а та, которая и азбуки не знает.
10.7.10.
* * *
Говорят, что всё решено.
Ветер — что ему? — бьёт по крыше.
В винограде пока вино.
Удалось мне всего одно:
всё принять, быть мудрей и выше.
Я стараюсь, но не остыть.
Не отделаться за ночь полю
|