|
* * *
Ко мне пришло оно и принесло посылку.
Молча ждало, пока я исполню ритуал получающего.
«Уведомление о невручении» — пронеслось в голове.
Я знал: от посылки не отвертеться.
Я знал: не смогу угадать, что внутри.
Я знал: это мне ни к чему, и точно меня не обрадует.
Больше не знал ничего.
Я выглянул через дверь на улицу.
Там шёл карнавал,
в тёмном летнем небе взрывались с треском огни,
всем было весело.
Я заглянул внутрь.
Там жили обычной, такой бесценной жизнью.
Можно пойти и нырнуть в карнавал.
Можно войти в дом и жить день за днём.
Посыльный с посылкой никуда не денется.
У него есть время, оно ему ни к чему.
Я вышел и нырнул в карнавал.
Я вошёл в дом и жил день за днём.
Посыльный с посылкой никуда не делся.
Время у него есть, оно ему ни к чему.
— Ну ладно, где расписаться? — спросил я посыльного,
его не было не только сейчас, никогда.
Я получил посылку, и что в ней, никому не скажу.
Что ни скажи, всякий, кивая, ничего не поймёт.
Понимание приходит вместе с посыльным.
Посыльный и есть понимание.
1.2.11.
* * *
Всегда продолжается весь этот джаз,
никогда не поздно пить боржом,
не исчезает, пусть слабый, шанс
ошибиться по глупости этажом.
На верхнем поют, и перья красивых птиц,
на нижнем жарко и много смолы,
на среднем гирлянды весёлых лиц,
дождавшихся денег ли, похвалы.
На больше этажей фантазии нет,
закрыта лестница, и сейчас
я рад, что, когда мне выключат свет,
точно продолжится весь этот джаз.
20.2.11.
* * *
Он бывал много раз, говорят,
и неузнанным оставался,
и всегда угасал закат,
как отброшенный прочь затакт,
и он въяве не появлялся.
Он так любит вселяться в бродяг,
в неприкаянных, в глупых и нищих!
Может, в этом великий знак,
но его не понять никак,
вот по-своему каждый и ищет.
Да, он любит, чтоб всё было так,
будто нет его, прячется, что ли?
Всем свободу дал мреющей воли
и всочился в бескрайность, иссяк.
Но подумай, а может ли быть,
чтоб явил себя в силе и славе?
Даже этим не сладишь ведь с нами,
чуда жаждущими во всю прыть.
Распишись, получи и вали
по куржавящей утренней сини,
и пойми: ничего нет красивей
нашей малой и бедной Земли.
24.2.11.
* * *
Открыл ЧП один приятель мой.
Всегда шустрил, а тут напал на дело:
прорвало будто, потекло рекой,
другой бы думал, как уйти бы целым,
а он знай жмёт. Теперь он на коне!
Охрана, офис, секретарша Стелла,
и жалюзи, и шторы на окне.
Он в банке взял кредит. Большой процент
его не то чтобы не беспокоит,
а просто: то да сё, знакомый мент,
уездный вседержитель: это стоит
немало, но в желанный средний класс
билет тому даётся, кто усвоит,
что кола, скажем,— тот же с газом квас.
Вокруг особняка высок забор,
и ненависть бревенчатых соседей.
Гудит автоматический запор.
Вот он к себе на пятом иксе едет.
Кавказская овчарка на цепи,
а в доме пусто. Тапочки в передней —
единственная живность. Ешь да спи.
Жизнь, в общем-то, конечно, удалась,
пора бы подобрать и половину,
пустить побеги. Но из Кать и Насть,
за деньги мнущих его плоть как глину,
не выбрать ни одной, кто бы за так,
по зову сердца полюбил мужчину,
а этим всем цена — европятак.
Он мне звонит, я в гости прихожу,
текила, во дворе шашлык, беседа,
овчарка вьёт фигуры Лиссажу,
он говорит мне: «А давай поедем
к Морозовой, а лучше к Ильиной —
заедем в супер и накупим снеди,
я помню, Ильина тогда со мной...»
— «Ты опоздал; Морозова давно
в Канаде, вышла замуж за грузина».
— «А Ильина? Не замужем?» — «Нет, но...»
— «Не спорь, поехали!» — И после магазина
икс пятый мчит в хрущёвский тот барак,
где Ильина лежит, пьяна в дрезину,
и всё, что нужно ей — европятак.
5.4.11.
* * *
Сидит в своём просторном кабинете
начальник новый. Он из молодых.
Уже успел порушить те и эти
гирлянды связей крепких, теневых.
Хотя он тут и без году неделя,
но уж успехом первым окрылён,
и секретаршу раза три в неделю.
ерошит он, забросив телефон.
И, отдыхая от её объятий,
он хвалится: «Вот малость погоди,
дела пойдут, и нет благоприятней,
чем наши перспективы впереди!»
А секретарша, тут же, на диване,
покуривая, томно говорит:
— «Ты на диване круче дяди Вани,
но, думаю, ещё он порулит.
Не ты, так зам твой, чудик, напортачит,
не оттого, что неуч и урод,
а оттого, что деньги много значат,
и их безрукий только не берёт.
Ты, чем мутить затеи, в кабинете
посиживал б и в потолок плевал.
Выходят боком заморочки эти.
Вот дядя Ваня, тот не быковал,
не лез он людям в душу и в карманы».
— «А на тебя?» — «В декаду, может, раз,
но зря его порочить я не стану,
и сам он жил, и не морочил нас».
— «Ядрёный корень! Сколько пессимизма
ты у меня тут понаразвела!
Дай срок, отлажу все я механизмы,
увидишь, как на лад пойдут дела!
Ещё ведь полчаса до совещанья,
давай-ка подзапру я снова дверь!»
Предвыборных немало обещаний
за полчаса он выполнит теперь.
19.4.11.
* * *
Спросит как-нибудь внук,
прикрутив Carnivore:
«Тёплый ламповый звук —
это, деда, чего?»
Я отвечу ему
через миг немоты:
«Тёплый ламповый звук —
это — я... Это — ты...»
20.4.11.
* * *
Рисовать я совсем не умею,
и, чтобы стало весело мне,
или хотя бы чуть-чуть веселее,
нарисую я на окне
в верхнем углу жёлтое солнце,
посередине траву,
в ней — озерко корытцем,
рядом — себя, как я иду
по траве вдоль воды. Тепло и ярко,
рыбы в воде, а вот и корова с телёнком,
я в той оранжевой майке.
Траву нарисую зелёнкой,
синькой — озеро, остальное фломастерами,
смогу с таким я рисунком справиться,
и не буду никогда стирать,
пусть всё так и останется.
Я не знаю, как завершить; не беда:
стану весел — что-нибудь пририсую ещё,
и что с того, что рука нетверда,
все увидят, как там хорошо.
Корова с телёнком могли бы пожаловаться,
я тоже какой-то кривой,
но все рады и светит солнце.
Что ж, рисунок ну вот такой.
И думать я не рискую,
что станет лучше ещё,
если тебя нарисую:
ты у меня не получишься.
21.4.11.
* * *
Над газгольдером туман.
Наши гулкие шаги.
Моя правда, мой обман.
Всё, пора, домой беги!
Дверь в морозном серебре,
в свете фонаря стою.
Для чего я вру тебе,
если я тебя люблю?
|