|
Сегодня здесь, а завтра там
всех носит по волнам.
Под вечер страх задать постам
решает командарм,
идёт инкогнито везде,
во всё в момент он вник,
и слуг, жиреющих на мзде,
уж отуманен лик.
Синей наколок якорей
лишь летних синь небес,
и скрип державных прахорей
алканием чудес.
Но чу! Мальчишка-постовой
окрикнул вдруг: «Стоять!»
— Шалишь! Ужели, братец мой,
в меня решил стрелять?!
Предупредительный звучит,
но командарм идёт!
... Всё это — сон. Солдатик спит,
а служба, знай, идёт.
11.2.12.
* * *
На чухонские болота
затащило вдруг Петра,
строит, строит он чего-то
и весь день кричит «ура».
«Ахти, лишенько! Петруша!
Не вернуться ли в Москву?
Сыро, тошно мне и скушно,
чем развеять здесь тоску!»
Отмахнулся, прибивает,
измеряет, мастерит,
курит, пьёт, бояр ругает,
в импорт весь одет и брит.
Вот достроил, смерил оком,
в бронзе взмыл и длань простёр.
Так вот до Владивостока
Невский мчится до сих пор.
13.2.12.
* * *
Кастрировали Бобика. Он в будке
лежит. Выходит только по нужде.
Кудахчут куры, важничают утки.
Он что-то потерял, не знает, где.
Что это было? — ярко освещало
вокруг всё и давало куражу.
Не вспомнить. Надо выспаться сначала.
Потом. Сейчас я лучше полежу.
Всё хорошо. Тепло, уют. А ну-ка,
улягусь поудобней. Двор видать.
Вот мимо будки пробежала сука.
Исчезла. Нос на лапы. Подремать.
20.2.12.
* * *
Деньки былые фанфаронства,
пир плоти, царство естества!
Что ж ныне? — Дзен, Гоа, толстовство,
уныло-зимняя Москва.
И думаешь меж медитаций:
туда бы мудрость, а сюда
ту ночь, когда она остаться
решила у меня. О, да!
Ту ночь сюда б! Но что с ней делать?
Взять в круг сегодняшних потуг?
Зачем же память уцелела?
Для назидания, мой друг.
21.2.12.
* * *
Труба — это сложная система металлических коридорчиков,
по ним проносится звучащий воздух.
Шелуха болтовни неразборчива.
Звук не выставишь на Сотбис.
Вот он звучит, а теперь его нету.
Можно, конечно, спекулировать нотами.
Мы — компаньоны звука, и его средневековая карета
не поддаётся усовершенствованию. Нота бене.
Итак, труба — система коридорчиков,
а мои лёгкие придают воздуху скорость,
он пробегает по трубе, его много, он никогда не кончится,
даже когда иссякнет альвеолярная полость,
Воздух останется, ляжет дудка в футляр,
звуки вылетят в трубу, как последняя порция крови из сердца.
Каждый из них — вектор, а я всего лишь скаляр,
спасибо, звуки, за то, что в мире мне было куда деться.
12.3.12.
* * *
Закон природы не открыть
тому кто подл и груб,
его бессмысленная прыть
похожа на YouTube.
Всё продолжает мельтешить
событий чемпион,
и уж никак не различить,
где подлость, где закон.
Где суть? Где смысл? Всё — чехарда,
томленье, шрот и жмых,
И застываю навсегда
я подле ног твоих.
12.3.12.
* * *
За дорогой прогревают моторы,
это значит, будут снова полёты;
продолжается картина, в которой,
как ни бейся, не поймёшь ничего ты.
Не застал начала этих историй,
и чем кончится, узнаешь едва ли.
С полпинка тебя ввели режиссёры,
а ни слов, ни как играть, не сказали.
Декорации сменяются быстро
под метель, под шорох листьев бумажный.
Было б жалко запороть роль статиста,
даже если это в целом неважно.
21.3.12.
* * *
Моё личное чучело
с соломой поверхностных мыслей
в вечных поисках Элли
бессердечно ржавеет
под дождями событий,
коротает с Бастиндою век.
В банке — несколько кирпичей
металла жёлтого цвета.
Отрицает всей жизнью
существование Гудвина,
спит и едет уснувшим львом
по бескрайнему полю мака.
Домик жизни летит
никуда из родного Канзаса,
махните мне просто так,
вон пролетаю над вами
то ли перистыми облаками,
то ли смешным самолётом,
то ли ежедневным солнцем,
то ли смирной жёлтой луной.
А ночью лучше не надо
смотреть на бездонное небо,
на застывшие звёзд узоры —
самое страшное, с чем столкнулась
солома поверхностных мыслей
моего личного чучела.
8.7.12.
* * *
Садилось солнце. Праздник ВДВ
с гулянием по улицам в тельняшках,
с ныряниями в мелкие фонтаны,
помалу выдыхался, и скопленья
клубящиеся голубых беретов
встречались всё разрозненней и реже,
как венчики цикория цветов,
что гаснут, закрываясь, на закате.
***
В троллейбусе мы ехали с тобой
почти пустом, с горы он мчался с воем.
Напротив, весь расстёгнутый, хмельной,
на празднике запурхавшись, десантник
в окно по пояс высунулся, флагом
Андреевским приветствовал пространство,
распялив в растопыренных руках,
и этим Первозванного напомнив.
— Гляди! — ты мне сказала. — Видишь, как он
желает, чтобы праздник продолжался!
— И что ему ещё такое сделать,
чтобы продлился праздник, — я ответил.
— Он молодец! — смеясь, сказала ты.
Троллейбус с воем мчался под уклон.
Биение Андреевского флага
и этого парнишку каждый год
на праздник ВДВ я вспоминаю.
2.8.12.
* * *
Заплаканность вагонного стекла,
коричнево-кирпичные бараки.
Здесь жизнь моя помалу протекла:
работа, сон, гульба, аборты, драки,
друзья, враги, поминки, свадьбы. Где
осталась кроха от всего, что было?
Я копошился в этой борозде,
я вёл её. Теперь её размыло.
Я еду ниоткуда в никуда.
В стакане чай, на стенках его накипь,
как я, попав из прошлого сюда.
Дождит. В окне проносятся бараки.
2.8.12.
* * *
Судорога скелета
куста бересклета,
Corpus callosum, мост,
разъединяющий мозг
на абстрактный левый и конкретный правый;
в тесноте черепной оправы,
залегает слишком глубОко,
это и есть третье око,
и по нему иероглифом лета
ползёт проекция бересклета.
|