|
* * *
Идти из деревни в деревню
под редким и тёплым дождём,
под серых небес акварелью,
стучаться в окраинный дом,
под лай молвить: «Здравствуй, хозяин!
Меня приютишь до утра?»
Стоит он, и видятся сзади
жена его и детвора.
«Давай заходи, — отвечает, —
найдётся где заночевать!»
Накормит, и станет за чаем
о том и о сём толковать.
«Ну что, пора спать!» И ты ляжешь,
уснёшь как убитый, потом
под утро сам себе скажешь:
«Пора уж, вставай, да пойдём».
И выйдешь, не стукнув. Сереет
чуть небо, развиднелась ночь.
Иди от деревни к деревне,
под тёплый и медленный дождь.
25.1.8.
* * *
Я катаюсь по пространству,
я — горошина на блюде,
а вокруг непостоянство:
люди, лампы, ёлки, люди.
Всё нормально, я не ною,
повторится всё, всё будет,
разве только не со мною.
Утро, улица, харчевня,
яркий лозунг: «Мы открылись!»
Всё вокруг полно значенья,
клавиш много, был бы Гилельс,
и Телониус не худо б.
Ну, а мы ‚ зря что ль родились?
Слышен звон, да не оттуда.
Люди, лампы, ёлки, люди,
всё вокруг полно значенья.
Ждёшь подсказки, а не будет.
Вечер, ужин, чай, печенье.
Повторится всё, всё будет.
Это — точно не ученья.
Я — горошина на блюде.
Время и пространство сели
выпивать, но не томатный
сок в фужерах их краснеет,
и стучится аккуратно
ветер в окна, словно сводня.
Разве звал тебя я? Ладно,
дул вчера — дуй и сегодня.
30.1.8.
* * *
Отсель грозить мы будем шведу,
китайцу фигу мы покажем,
американцу скорчим рожу,
испанца как-нибудь подразним,
индонезийцу средний палец
продемонстрируем, кривляясь,
кто там ещё? всех огорошим,
о нашей удали и спеси
пойдёт по всему миру слава,
и всякий, видя нас, примолкнет,
дорогу нам уступит, или
решит нас лучше обойти
подальше.
30.1.8.
* * *
Снежинки мельчат, но их много,
и белая толща легла.
Вот белая стынет дорога,
вот белые крыши — дома.
Мне странно, я всё такой же,
и снег на меня не идёт.
Тащусь. Вот следы. Я прохожий,
никчемный и длинный, как год.
Как тихо под снегопадом!
Внутри живёт пустота —
холщовый мешок. Разве надо,
чтоб всё было именно так?
8.2.8.
* * *
Девочка, похожая на птицу,
по морскому берегу бежала,
было ей и весело, и грустно,
а когда ей бегать надоело,
возле камня серого присела,
прислонилась гладкою спиною,
и тепло накопленное солнца
ощутила. Стало ей уютно,
задремала, и приснилось что-то,
может, дом, а может, брат с сестрою.
Но остыл после заката камень,
девочка проснулась, встрепенулась,
и домой скорее побежала.
А тепло спины её осталось
в этом камне, снова одиноком.
1.3.8.
* * *
В обалдении правь
хоть правей, хоть левей,
за тобой не угнаться
на голове,
и, хоть многие очень
хотели,
за тобой не угнаться
на теле.
На тебя нет закона,
а есть только ты,
между смехом и стоном
твои все мосты,
между яростной страстью
и холодом льда,
между горем и счастьем
ты будешь всегда.
Твои бабочки злые
в глазах мельтешат,
из огня да в полымя
переносит твой взгляд,
не уловишь, не схватишь,
сачком не маши,
все чувствилища настежь
твоей дикой души,
и, взлетаешь покуда
в вышину из низин,
ты и есть это чудо
под названием жизнь.
14.3.8.
* * *
Я не смог. Не выучил урока.
Под конец лишь понял, как решать.
Не успел. Мне не хватило срока,
и теперь уж поздно исправлять.
«Время вышло. Всё. Сдаём тетради».
Хоть минуту! Нет. Сам виноват.
Хоть минуту дайте, Бога ради!
Знаю, как решить свой вариант!
Мне совсем немного не хватило.
Я сумел бы! Снова бы! Опять!
Протирает стёклышки зубрила.
Он спокоен. Он получит «пять».
Жизнь моя неправильная, что ли?
Кто моей так тешится судьбой?
Погоди, отличник: после школы
ненароком встречусь я с тобой.
28.3.8.
* * *
Сонет весенний внезапный
Приходит лето грубо, не спросясь,
привычные отбрасываем шкуры,
резвимся, будто дети, строим куры,
и, как ни сдашь, сегодня будет в масть.
Какая б ни была над нами власть —
неважно! В огороде роют куры
червей, в саду трепещут диоскуры,
и капли грозовые листьям всласть.
Зачем душа земли приподнялась?
Какие ждут нас гибельные бури?
Забудь вопросы и отдайся дури!
Нет завтра! Нет вчера! Есть лишь сейчас!
Но смотрит что-то сверху на всех нас
cерьёзно, как Долорес Ибаррури.
18.5.8.
* * *
Зонты и лужи любят друг друга —
бывают на улице только вместе.
Светофоры, души живших здесь пугал,
подмигивают, как на свадьбе дружок невесте.
Гастарбайтеры стайкой на корточках.
В телевизоре радость и ложь.
Со стуком распахивается форточка.
Похолодание. Дождь.
Кровососы попячены холодом,
вниз головами сидят на изнанке листа,
дрожат, как собаки. День, словно Долохов:
кураж и бесцельность, но всё-таки красота.
Вот прямо сейчас прядётся из прошлого
будущее, и эту пряжу
впарит каждому самый ушлый
менеджер по продажам.
Неудержимо и непонятно
движется всё вокруг и внутри,
и продолжает, когда внезапно
в твоей колоде уже не четыре туза, а три,
а ты на джокера не похож ни капли
и убеждаешь себя, что к лучшему это,
улыбаешься печально, как Чаплин,
и из календаря вычёркиваешь лето.
23.5.8.
* * *
Я слабый карлик, силы мне не надо,
она мешает видеть, знать и понимать.
В пещере я живу, тут нету злата,
зато могу и петь, и вспоминать.
Я жду обиды, как восхода и заката,
любой способен, опасаться стоит всех.
Чуток уюта, больше ничего не надо.
Жить, пусть в щели, под спудом: это и успех!
Проноситесь вы надо мною ошалевшей стаей
туда, где в клочья рвут, грызут, чтоб победить.
На поле боя истина ни разу не настанет,
а мне там, где темно, блеснёт вдруг, может быть.
Блеснуло, и я понял: карлики, гиганты —
мы все равны, грустны и одинаковы
пред бытием, пред светом этой рампы,
все двум сестричкам Жизнь и Смерть мы лакомы.
В пещере разбитые лампы, осколки зеркал,
оскал сталактитов отражается в жиже.
Внезапно понял, что всё потерял,
и плачет карлик всё тише, тише.
Я позабыл, как добираться к той пещере,
и что с того? Кто же захочет
продираться сквозь тёрн, беседовать о вере,
любви и ненависти, дне и ночи?
|