Юрий Бубнов, поэт 45 лет.
Петров Александр Николаевич, - поэт 50 лет.
Дима Юнишев. - студент, 25 лет.
Действие первое и единственное.
Вечер, комната гостиницы. В комнате три кровати и стол у окна.
Бубнов, Петров и Дима собираются поужинать, располагаются за столом.
Видно, что они проделали долгий путь.
На столе не густо, водка, минеральная вода, фанта, колбаса, хлеб.
Бубнов: Ну что выпьем, за литературный семинар и за знакомство?
Петров: Нет, не хочу.
Дима: А я пожалуй выпью.
Бубнов: Ты ведь в первые участвуешь в таких семинарах? Как тебе, Дима понравились здешние писатели?
Дима: Да я их видел только мимоходом. Обсуждение должно быть завтра.
Бубнов, обращаясь к Петрову: Ну, теперь, когда у меня вышла книжка, вы бы приняли меня в Союз писателей, что бы я был не бомж, а писатель.
Петров: Что ж, Юра, если надо -- примем.
Бубнов остался доволен и спросил Диму: А ты хочешь в Союз писателей?
Я немного растерялся. Сказать, что хочу, было неудобно. Вот, мол, мне надо -- принимайте и меня.
Дима: Да нет, зачем мне? У меня все нормально, надобности никакой.
Петров, озадачено: Так уж и нормально?
Бубнов: Как же без союза?
Дима: Конечно, за годы учебы в университетах я тоже приобрел комплекс неполноценности, но с ним я могу справиться самостоятельно. Как там сказано Пушкиным: "Самостоянье человека, залог величия его".
Петров и Бубнов вместе: Как это?
Дима: Вот книжку издал, можно сказать, вздохнул полной грудью, совершенно иное ощущение жизни.
Бубнов, скептически: Ну, этого может быть недостаточно.
Дима: С материальной стороны я тоже недостатка не имею.
Бубнов, задумчиво: Ну, это с материальной?
Дима: Чего ж еще?
Последовало непродолжительное молчание:
Петров: А что там с университетами? Что значит комплекс неполноценности?
Дима: Да, в общем-то, все нормально, если не считать того, что за шесть лет я не продвинулся дальше третьего курса. Преподаватели относятся к студентам наплевательски. Вот в Белгородском пединституте, подхожу к одному по поводу экзамена по программированию, а он говорит -- "Это ваши проблемы".
Петров, неуверенно: Ну, он прав.
Бубнов: Да.
Дима: Понятное дело, какие у них проблемы? Им бы зарплату побольше, других проблем у них нет.
Петров: И что, все преподаватели такие?
Дима: Ну что вы. Многие действительно серьезно работают и к студентам хорошо относятся, но достаточно нарваться на одного негодяя, и он испортит тебе всю жизнь.
Бубнов: Но ты ведь получал там знания? А ведь это преподаватели тебе их передают. Ты должен ценить их труд, их усилия.
Дима: Не знаю чего они там передают, только я после учебы в университете оказался просто ограблен.
Петров и Бубнов вместе: Как? Почему?
Дима: Раньше я имел веру в себя, оптимизм, веру в людей. Теперь ничего не осталось.
Бубнов: Как тебе не стыдно.
Дима: Почему мне должно быть стыдно?
Бубнов: Я этого не понимаю.
Петров: Как же это произошло?
Дима: Да, так сразу и не расскажешь. Первый раз жизнь дала мне под дых, когда я не поступил в Московский университет. В тот год во все вузы экзамены проходили одновременно. Попробовать в другом месте уже не было возможности, но жаловаться не приходится. А вот в Харькове, куда я поступил через год, на первом курсе меня завалил преподаватель матанализа. Старик восьмидесяти лет, которому уже на всех было наплевать.
Бубнов: Как это?
Дима: Ему, впрочем, и раньше было на студентов наплевать. Раньше, говорят, было хуже. И ведь никому до этого дела нет, всем наплевать на твою маленькую жизнь, а человек ломается один раз.
Бубнов: Как тебе не стыдно?
Дима: Почему вы считаете, что мне должно быть стыдно? Естественно, что груз прошлого мне придется таскать всю жизнь. Люди не хотят думать, разбираться и подходят к жизни со стандартным отношением. Университет в сознании общественности -- это храм науки, и там все прекрасно, и если мне не повезло, то я сам виноват. Но разве я хочу себя оправдать? Или мне нужна чья-нибудь жалость? Как писатель, я не могу не думать, не писать о прошлом. Вообще-то, я собираюсь как-нибудь написать цикл очерков из студенческой жизни, будет довольно жалостливо. -- На втором курсе меня все-таки отчислили из-за украинского языка, во время так называемой украинизации. Первого сентября узнал. Уже не было времени куда-то переводиться. На следующий год в Воронеже восстановился. Там бытовые условия были плохие. Подумал: "Чего это я мучаюсь? Науку в стране развалили, на что мне надеяться?" Перевелся в Белгород. Но к учебе душа уже не лежит.
Петров: А в школе тоже так было?
Дима: Нет, в школе было хорошо. Я учился легко, даже не замечал, как учился. Трудности воспринимались как недоразумения, а не как проблемы. Вот в русском языке мне плохо давалось правило правописания одной и двух н. Я и то решил со временем упразднить все удвоенные согласные.
Бубнов: Как это?
Дима: Ну, техническая сторона дела может быть разной.
Бубнов: Как тебе не стыдно?
Дима: Вот вы третий раз спрашиваете, не стыдно ли мне. Скажите, бога ради, почему вы считаете, что мне должно быть стыдно?
Бубнов: Ну знаешь, писателям это не понравится.
Дима: Как будто мне было до того дело. Да и какая им разница? Филологи другое дело. Им работы поубавится.
Петров: Ну, а что будет с филологами?
Дима, раздраженно: Что будет? Что будет? Судороги будут.
Петров, словно очнувшись от дремоты: В смысле?
Бубнов: Ну знаешь, нам с писателями это никак не понравится.
Дима: Ну не понравится, так не понравится, дело не спешное. Я вот хотел поговорить о литературных замыслах. -- Меня интересует фигура древнегреческого философа Сократа.
Бубнов: Он что-нибудь написал?
Дима: Возможно, но до нас не дошли его произведения.
Бубнов: Как?.
Дима: Все, что нам известно о Сократе, дошло до нас в изложении его друга и ученика Платона.
Бубнов: Может, что-то осталось и от Сократа?
Дима: Ничего. Ходит легенда, что Платон скупал на базаре в Афинах труды Сократа, а потом их уничтожал. Тогда рукописей было мало, купить их все не составляло труда.
Бубнов: А, говоришь, они были друзьями?
Дима: Да, есть даже известное изречение: "Сократ мне друг, но истина дороже".
Бубнов: Я слышал немного другое.
Дима: Обращенное к Платону? Возможно, они говорили это друг другу в беседах.
Петров: Но какое это имеет отношение к литературе?
Дима: Сейчас расскажу. Раньше я был очень увлечен Сократом. Он был моей первой любовью. Можно сказать, что я буквально вжился в его образ. Порой мне казалось, что я сам был Сократом. Я даже на какое-то время стал верить в переселение душ. А тут мне как-то живо представилось, что мне в жизни предстоит побывать на его могиле. Потом я узнал, что место погребения Сократа, оказывается, неизвестно.
Бубнов, насмешливо: Так что ж ты?
Дима: А я чувствую, что в ближайшем будущем его останки будут найдены.
Петров: Как?
Дима: Со мной иногда бывает так, что я предвижу будущее.
Петров: Ну, это уж совсем...
Бубнов: Тебе не стыдно?
Дима: Чего я должен стыдиться? Скажите конкретно, какие у вас ко мне претензии?
Бубнов: Ты хочешь, чтобы Петров напечатал твои рассказы в газете.
Дима: Допустим, что с того. По-моему, это свойственно для писателей -- желать, чтобы их произведения были опубликованы. Неужели надо стыдиться таких желаний?
Петров: Нет, конечно нет, наоборот, я бы с интересом прочитал.
Дима: Да, если бы я ее написал! Я просто говорю, что обвинения не уместны, а рукописи у меня и нет никакой.
Дима: Ладно, скажу прямо. Дело в том, что я пророк.
Петров: В смысле?
Дима: В смысле, человек, предвидящий будущее. Я и начал этот разговор с тем, чтобы рассказать вам о будущем.
Петров: Ты начал?
Дима: Да.
Бубнов: И что же нас ждет в будущем?
Дима: А в будущем нас ждет война в Чечне, убийство Листьева.
Бубнов: Что за Листьев?
Дима: Популярного шоумена. Ведет "Час-пик", вел как-то "Поле чудес".
Бубнов: Так надо спасать?
Дима: Для того я и рассказываю. Я, к сожалению, несколько ограничен в возможностях, чтобы спасать его самостоятельно.
Петров: Ты знаешь, писателям это не понравится.
Дима: Это и не должно им нравиться.
Бубнов: Тебе не стыдно?
Дима: Ну вот опять! В чем вы теперь меня обвиняете?
Бубнов: Тебе не хочется, чтобы меня приняли в Союз писателей.
Петров удивленно посмотрел на Бубнова.
Дима: А при чем тут вы? Вам же сказали: "Надо -- примем" -- чего же вам еще?
Бубнов: Как при чем, ведь я хочу в союз, а ты не хочешь.
Дима: Чего не хочу? Вступить сам? Это же не значит, что я против того, что бы вы вступали, вступайте на здоровье!
Петров: В смысле?
Дима: В прямом смысле.
Бубнов: А чем тебе не нравятся писатели?
Чего они хотят? Похоже, они с удовольствием втоптали бы меня в грязь. Как это преодолеть? Форсировать, подвергая каждое их движение психоаналитической разборке.
С интонацией, в которой угадывалось пренебрежение.
Дима, с интонацией, в которой угадывалось пренебрежение: А что писатели!
Бубнов улыбнулся с довольным видом.
Петров, доставая и закуривая сигарету: Ну, знаешь.
Дима: Знаю, страна развалена, а кто виноват? И не сыскать.
Петров, выпуская облако дыма: Ну все-таки я хотел бы знать, есть ли что-нибудь плохое в союзе писателей?
Дима: Так сразу трудно сказать. Надо полагать, что, как всякий профессиональный союз, он может мешать молодым. Мешать одним своим присутствием.
Петров: Но ведь он помогает молодым.
Дима: Его помощь зачастую напоминает нашу "Скорую помощь", "Сама давит, сама режет, сама помощь подает".
Петров: А конкретнее?
Бубнов: И тебе тоже мешают.
Я уже решил не обращать внимания на его провокации.
Дима: Поживем -- увидим. Если надо, я дам характеристику роли союза писателей в мемуарах.
Бубнов, закуривая: А если тебя не захотят пустить в литературу?
Дима: Как это?
Бубнов: А вот не пустят!
Дима: Я этого не понимаю. Мне известна литература: Толстой, Достоевский, Чехов. Куда меня могут не пустить? Предполагается, что кто-то там есть в роли швейцара? Это самонадеянно.
Бубнов: Да просто не будут печатать!
Дима: Я сам себя издаю. А то, что меня не будут издавать на халяву, мне хорошо известно.
Петров: Да уж конечно!
Бубнов: Нам с писателями это не понравится.
Дима: Да, раньше, чтобы издать книжку, приходилось собирать три-четыре рецензии, а теперь -- пожалуйста.
Дима: Вот у вас книжка пять лет не выходила, а почему?
Бубнов: Почему?
Дима: Вы это у меня спрашиваете?
Бубнов: Что ж, они сволочи, надо полагать!
Похоже, этот человек себя не пожалеет -- лишь бы другого в болото утянуть. Или он и так за дурака считается? Что ему терять?
Дима: Нет, они обычные люди, со своими слабостями.
Бубнов: Конечно, если мешали, надо полагать -- сволочи!
Дима: Ну что вы. Вам же помогали. Вы ходили на студии, вас там дефлорировали.
Петров: В смысле?
Дима: В смысле, оплодотворяли.
Бубнов: В смысле, оттрахали.
Дима: Нет, то что вы сказали несет немного другую смысловую нагрузку.
Петров: Это все равно.
Дима: Было бы все равно -- вы бы не настаивали так на своей версии.
Бубнов: А я считаю, что одно и тоже! И надо полагать, что все свиньи.
Дима: Уймитесь. Вы не полагаете, что вас может быть противно слушать, вот Александру Николаевичу, например.
Петров: Да нет, мне ничего...
Дима: Ну тогда мне противно. Это переходит все рамки дозволенного.
Бубнов: Но ты же сам говорил, что...
Дима: Говорил, что невысокого мнения о писателях, это так.
Петров: В чем же разница?
Дима: Разница в том, что я старался говорить конструктивно, дабы побудить их к действиям. А то, что тут говорил Бубнов, я иначе как блевотиной назвать не могу.
Петров: Я считаю, что и у тебя было не совсем конструктивно.
Дима: Ну, может быть это и была небольшая благородная отрыжка. Кто ж знал, что Бубнов переблюет кого угодно.
Бубнов: А, может быть, я хотел защитить писателей.
Дима: Да уж, защитили! Такая защита сработала бы где-нибудь в детском саду, но как вы решились испробовать ее здесь, среди писателей?
Петров, иронично: Да уж конечно!
Дима, обращаясь к Петрову: Однако, перейдем к делу. Ведь надо спасать Листьева. Мне нужна ваша помощь.
Петров: А мы не будем помогать.
Дима: Почему?
Петров: Потому, что мы поэты.
Дима: Вот за это я и не люблю поэтов. На словах у них все прекрасно, а как надо людям помочь, так они не хотят -- они, видите ли, поэты.
Петров: Да при чем здесь это, просто мы не хотим.
Дима: Да, просто, а Листьев живота лишится. Не везет мне, всегда, когда пытаюсь договориться с людьми, что-нибудь не так.
Бубнов: А что не так?
Дима: Да вот вы с вашими дурацкими обвинениями.
Петров: Так ты пытаешься договориться?
Дима: Конечно, я не просто так рассказываю вам о будущем. Давно уже терзает меня желание быть не просто пассивным наблюдателем событий, а как-то воздействовать на них, улучшая жизнь.
Петров: Что же можно сделать? Ведь судьбу не изменишь.
Дима: Да так-то оно, конечно, так, но надо хотя бы попробовать. И то сказать, человечество знает довольно мало о предвидении будущего. Надо попробовать сделать все возможное, а тогда уж говорить, что ничего не смогли сделать.
Петров: Как же он будет убит?
Дима: Выстрелом в грудь.
Петров: А что же тут можно предпринять?
До начала разговора я надеялся, что можно многое предотвратить, но теперь видел, что никто не станет этим заниматься.
Дима: Да, почти ничего. Можно попробовать предупредить его. Или обратиться в прокуратуру.
Петров: И что, удастся спасти?
Дима: Похоже, что нет.
Бубнов: Почему?
Дима: Это будет профессиональное убийство.
Петров: В смысле?
Дима: Профи делают контрольный выстрел в голову. Реанимировать практически невозможно.
Петров: Так о чем же речь?
Дима: Ну, может быть удастся задержать преступников.
Бубнов: А кто будут преступники?
Дима: Преступников не поймают.
Петров и Бубнов вместе: Почему?
Дима: Их и не будут ловить.
Бубнов: Нет, я этого не понимаю.
Дима: Вы, к сожалению, слишком многого не понимаете.
Петров: А что еще произойдет в будущем?
Дима: Еще начнется война в Чечне.
Бубнов: Когда?
Дима: По моим расчетам она должна начаться уже в 94 году.
Бубнов: Может, не начнется.
Дима: Если бы вы следили за событиями, то знали бы, что войска уже введены в Чечню.
Петров: Так о чем тогда речь?
Дима: Речь о том, что никто не ожидает масштабных боевых действий. А я считаю, что город Грозный будет разбомблен.
Бубнов: Может, не будет.
Дима: Будет. И с этим тоже ничего не поделать. Такие проблемы быстро не решаются.
Бубнов: Так что же ты?
Дима: А что я? Я уже два или три года наблюдаю развитие событий. Если бы не замотанность в университете, я бы, может, придумал, что предпринять, но увы.
Бубнов: Может, и не придумал бы!
Дима: Да я и сейчас мог бы воздействовать, но не стану. Это только бы оттянуло разборку, ничего не изменив по существу, а реальных рычагов власти у меня нет. Да и что делать? Школы у них закрываются, детей не вакцинируют. Старики пенсий не получают. Криминал, поезда грабят.
Бубнов: Значит надо выдать пенсию.
Дима: Но не бомбами же!
Петров: Да уж конечно.
Бубнов: Ну и что делать? Надо предупредить Ельцина.
Дима: Да Ельцин-то о войне знает.
Бубнов: Как знает?
Дима: Ну а кто, по-вашему, будет воевать в Чечне?
Петров: Кто?
Дима: Да российские восемнадцатилетние пацаны. Необученные, с плохим обмундированием и вооружением.
Бубнов: Почему?
Дима: Потому что срок службы -- восемнадцать месяцев. Из них полгода на подготовку, а обмундирование -- исходя из экономической ситуации.
Петров: А что парламент?
Дима: А кого сейчас волнует парламент? Все будет решено коллегиально, как в старые "добрые" времена.
Бубнов: Ну, значит, так надо?
Дима: Кому надо?
(пауза)
Дима: Они же не знают то, что знаю я. Война затянется надолго и станет позором России.
Петров: Почему?
Дима: Это не трудно понять по опыту Вьетнама и Афганистана.
Петров: А при чем тут Афганистан?
Дима: Такая же авантюра.
Бубнов: Ну, знаешь, там люди честно воевали, свой долг отдавали.
Дима: Слава, слава, слава, слава героям. Речь не о них.
Бубнов: А о чем?
Дима: Речь о том, что мешает людям нормально жить.
Петров: И мы должны остановить эту войну?
Дима: Даже если вы подключите весь союз писателей, у вас ничего не получится. Какое-нибудь коллективное письмо, но кто сейчас обратит на него внимание.
Бубнов, жуя колбасу: Ну, вот начнутся военные действия, мы и скажем свое слово.
Дима: Кто вас тогда услышит? Разве жена, да и то, если не на базаре, а близко.
Бубнов: Может, услышит. Я считаю, что ты не имеешь права спекулировать чеченской войной.
Дима: А кто имеет такое право?
Бубнов: Тот, кто в ней участвовал.
Дима: Так она еще не началась!
(пауза)
Петров: А что еще будет?
Дима: Ну, по сравнению со сказанным ничего особенного. Все бытовые мелочи. Вот недавно прочитал заметку о банке "Кредит Сервис". Сейчас ясно вижу, что он обанкротится, еще в январе, хотя объективных причин для этого в общем-то не будет.
Бубнов: А если я расскажу писателям?
Дима: Именно это и требуется -- они еще успеют забрать свои вклады.
Петров: Так что, банк обанкротится и вклады нельзя будет забрать?
Дима: Наверное, только в судебном порядке, но кому это нужно?
Петров: Конечно.
Бубнов: Может, и в судебном нельзя?
Дима: Владелец банка вроде бежать за границу не собирается. Можно будет.
Бубнов: А кто виноват?
Дима: Прокуратура разберется. Я только знаю, что банк обанкротится.
Бубнов: А я буду защищать честь человека. По-моему, это клевета.
Дима: Что ж, поторопитесь, у вас не так много времени.
Петров: В смысле?
Дима: Когда банк обанкротится, никто не станет его слушать.
Петров: Да уж конечно.
Дима: Ну и еще о чем я хотел рассказать и о чем уже рассказал, это о раскопках Сократа.
Петров: А какое нам до этого дело?
Дима: Вам, конечно, это не к чему. Это нужно мне для теоретического обоснования трансцендентальности человеческого мозга. Это очень маловероятное событие.
Бубнов: Может, не очень?
Дима: Очень. От его останков могло и вовсе ничего не сохраниться. К тому же Сократ, все-таки философ, обнаружение его захоронения имеет большое значение. Останки таких людей не должны теряться. Кстати, это не единственные останки, которые будут обнаружены в следующем году.
Петров и Бубнов вместе: Да ну.
Дима: Был такой писатель, Сент-Экзюпери. Я надеюсь, что наконец-то найдут и его.
Петров: А почему его должны найти?
Дима: Потому что он потерялся.
Бубнов: Как?
Дима: Вылетел в сорок четвертом году на задание и не вернулся.
Бубнов: Бывает.
Дима: Да, но должны были найти, все-таки это Европа, не то что бескрайняя Россия.
Петров: Да уж конечно.
Бубнов, самодовольно: А мы тебе не верим.
Дима: А я знаю. Я потому и старался издать книжку, чтобы к моим словам относились серьезнее, но вам на это наплевать. Вы какие-то не серьезные люди, вы думаете, что это все просто так делается.
Петров: Да нет, мы так не думаем.
Дима: Тогда почему бы вам не помочь мне. Помочь в деле спасения людей.
Бубнов: А я считаю, что все здесь говорилось только для того, чтобы попасть в антологию.
Дима: Антология уже напечатана, так или иначе я в нее не могу попасть, ваше обвинение не состоятельно.
Бубнов: Не в эту, так в следующую.
Дима: Такие сборники издают редко. Еще не известно, кто будет издавать следующий. Может быть такую вещь будет издавать кто-то другой.
Петров: Кто?
Дима: Я.
Бубнов: Может, не будешь.
Дима: Может, не буду, я не вижу большого смысла в подобных изданиях.
Петров: По-моему, очень интересная книга.
Дима: Куча фотографий и биографий.
Бубнов: Полезно знать! От них можно многое перенять
Дима: За последнее время я с некоторыми из них познакомился живьем. И не стал от этого богаче.
Петров: Ну, знаешь.
Дима: Да что уж там, это и не предполагалось.
Бубнов: Книжку же издали, помогли.
Дима: Издали за пятьсот долларов.
Петров: Ну и что?
Дима: Я бы не говорил тут о помощи, к тому же, издали не бог весть как.
Петров и Бубнов вместе: В смысле?
Дима: Куча опечаток, печать грязная, обложку сделали коричневой -- че к чему?
Петров: А почему коричневую?
Дима: А кто их знает. Меня редактор как-то спрашивает: "Какого цвета сделать обложку?" Говорю: "Зеленого или фиолетового". Нет, говорит, не получится, можем только красного. Прихожу в типографию -- коричневая.
Петров: Почему?
Дима: Наверное, красная краска закончилась.
Петров, утешительно: -- Ну и коричневая тоже не плохо.
Дима: Это цвет апатии и депрессии, люди не будут ее покупать.
Бубнов: Может, будут.
Дима: Может быть. Сейчас, правда, покупательная способность населения очень низка. Может, библиотеки немного купят.
Бубнов: Может, не купят.
Дима: Они берут для отдела краеведения.
Бубнов: А зачем ты нам это рассказываешь?
Дима: Да вот, может, вам пригодится. Вы книжку недавно издали. Может быть, пристроите в библиотеке.
Бубнов: Все?
Дима: Ну, все вряд ли. Это было бы слишком просто. Писателей много, а финансы у библиотек скудные. Я вот предложил книжку -- сказали денег до нового года не будет.
Бубнов: Так зачем предлагать?
Дима: До нового года осталось совсем ничего.
Бубнов: Я там ни с кем не знаком.
Дима: А какого знакомства вам нужно?
Бубнов: В смысле?
Дима: Чай пить, детей крестить -- чего вы хотите?
Бубнов: Все-таки надо какое-то знакомство.
Дима: Люди работают, формируют фонд библиотеки. Почему бы вам им не помочь? Они не обязаны выискивать вашу книгу в киосках.
Бубнов: Я не знаю.
Дима: Возьмите-ка пачку ваших книжек да отнесите им.
Бубнов: А деньги?
Дима: Переведут на расчетный счет.
Бубнов: У меня нет.
Дима: Заведите, или сами можете зайти.
Бубнов: А если обманут?
Дима: Значит, судьба у вас такая горемычная.
Бубнов: Я не хочу.
Дима: А зачем книгу издавали, чтобы в союз вступить?
Бубнов: И для этого тоже.
Дима: Ну бог с вами.
Бубнов, хитро прищуриваясь: А ты мог бы быть президентом?
Дима: Что я вам, Маугли, что ли?
Петров: -- Похоже, для тебя не существует авторитетов?
Дима: Какие уж тут авторитеты. Я стараюсь жить своим умом.
Петров: А мы ведь все тут авторитеты.
Дима: В самом деле? Я пророчествовал для разных людей, посмотрим, как получится с авторитетами.
Бубнов: Посмотри. Я вот хочу спросить, почему ты называешь цену издания в долларах, а не в рублях?
Дима: Какие уж сейчас рубли.
Бубнов: Как тебе не стыдно?
Дима: Это правительству должно быть стыдно. А я когда что-то говорю -- стремлюсь передать какую-то информацию. А то я вот спрашивал, сколько стоит издать книгу, так ведь ни у кого не узнаешь. Миллионы!
Петров и Бубнов вместе: Ну и что?
Дима: Хорошо, что не миллиарды. Думал сделать нормальную обложку -- редактор сказал, что сейчас обложка стоит целое состояние. К сожалению, постеснялся спросить, по чем сейчас состояние, может быть, хватило бы и на обложку.
Петров: Так что ж ты?
Дима: Да меня еще в первом издательстве ввели в замешательство с обложкой.
Бубнов: Это где?
Дима: Да я ходил по издательствам -- интересовался, где лучше. Ну и издатель стал говорить, что сейчас ничего нет и лучше достать как-нибудь где-нибудь ватман.
Бубнов: Ну и что тебе, трудно?
Дима: Мне это не трудно. Я просто не понял -- издательство у них там или кружок "Сделай сам".
Бубнов: -- Как тебе не стыдно?
Дима: Да можно подумать, мне должно быть стыдно. Это именно ваше поколение довело страну до разрухи.
Бубнов: Может быть, не наше?
Дима: Издательство ведь выпускало не кого-нибудь, а тех писателей, о которых вы столь высокого мнения.
Петров: Ну и что?
Дима: Так, ведь обанкротилось, можно сказать!
Бубнов: Как?
Дима: Очень просто, долги какие-то, договора. Издатель вот недавно писал в газете, как было бы хорошо, если бы администрация подбросила им миллионов сорок, то-то бы они развернулись.
Петров: А писатели-то причем?
Дима: Так ведь их книги лежат в издательстве невостребованные. Я так прикинул: у них там миллионов на двадцать залежей макулатуры. Авторитетов.
Бубнов: -- Может быть, не авторитетов.
Дима: Когда печатались, может, и не были, сейчас-то, небось, все вышли в авторитеты.
Бубнов: Может, не все?
Дима: Да и то сказать, издательство кого попало не печатало.
Петров: Ну ладно, а почему ты не издал там свою книжку?
Дима: Да как-то, издатель говорит, что надо много дорабатывать, потом говорит некому сейчас с ней работать, то предложил помочь найти спонсора, даже письмо написали к одному предпринимателю, детективы, говорят, пишет.
Бубнов: Ну так что ж ты?
Дима: Да пойди найди того предпринимателя.
Бубнов: Ну все равно.
Дима: Что ж все равно? У предпринимателя предполагалось выпросить пять миллионов, а мы могли вложить в дело только миллион. Я впрочем изначально знал, где издадут мою книжку, да все отец, говорил проще, меньше требований.
Петров: А, что в другом издательстве проще?
Дима: Да, там не донимали меня литературными изысканиями. Поправили там что-то, где-то.
Бубнов: А что за редактор там редактировала твою книжку?
Дима: Редактор как редактор, правда, с чувством юмора плоховато, а в остальном все нормально.
Бубнов: Как тебе не стыдно?
Дима: Сколько можно, смените пластинку.
Петров: В самом деле так нельзя.
Дима: Вот Александр Николаевич уж на что спокойный человек, а и ему вы надоели, -- сказал я, хотя и видел, что Петров почему-то хотел поддержать Бубнова.
Петров: Но Бубнов высказывает свое мнение.
Дима: Это не мнение. Эта фраза звучит как обвинение. То что демонстрирует здесь Бубнов, является грубым приемом психологического давления.
Петров: Ну и что?
Дима: Я только не пойму, чего он хочет добиться?
Бубнов: Да тебя на чистую воду вывести.
Дима: А зачем это вам?
Бубнов: А что бы ты не пролез никуда.
Дима: Конкретнее, пожалуйста, куда?
Бубнов: Ни в газету, ни в онтологию, ни в Союз писателей.
Дима: Ну, по крайней мере откровенно. Значит, вы, преуспев во всех выше названных местах, обвинили меня, что я куда-то вас не пускаю и теперь стараетесь не пустить меня.
Бубнов: Да.
Дима: Да, вы, однако, милашка.
Петров: Это уж слишком.
Дима: Вы думаете?
Бубнов: Я его сейчас ударю.
Дима: Лучше уж не рыпайся, дружок.
Бубнов: Мы тебе не друзья.
Дима: А кто вы? Судьи?
Бубнов: Да.
Дима: Ну, ну, вообще-то на ринге я бы с удовольствием набил вам морду.
Петров: А, может быть, попробуешь?
Дима: Что? Что я должен попробовать?
Петров: Ударить его.
Дима: Зачем? Это он хотел меня ударить. А я что ж, всегда готов. Единственной моей целью является свести процесс в цивилизованное русло.
Петров: В смысле?
Дима: В смысле на ринге, в перчатках, как положено.
Петров: По-твоему это цивилизованно?
Дима: Более-менее. Мне ли не знать всю степень подлости русского провокатора. Сначала провоцирует, а потом будет ходить жаловаться, что ему неправильно морду набили.
Петров: В смысле?
Дима: В смысле не по правилам.
Бубнов: Сразу видно, что ты не русский.
Дима: Мне иногда бывает стыдно, что я русский.
Петров: Когда?
Дима: Да вот, общаясь с людьми. Если бы вы знали, как трудно быть пророком в России. Предсказываешь, предсказываешь будущее, а людям наплевать. Когда предсказания сбываются, это не вызывает никакого резонанса. Это возможно только в России.
Петров: Может, не только?
Бубнов: Может, ты сам виноват?
Дима: Может быть. Я вот предсказываю будущее России, а вы издеваетесь надо мной самым невозможным, самым гнусным образом. Где еще такое возможно?
Бубнов: Может, так и надо?
Дима: Кому надо, вам? Захотелось попробовать себя в роли авторитета. Кого-нибудь задавить. Так охота попасть в Союз писателей?
Бубнов: Да.
Дима: Было бы жаль.
Бубнов: Какие у тебя основания говорить так?
Дима: В течение нашего разговора вы дали мне достаточно оснований, -- ответил я, пытаясь расслабиться, чтобы уйти от волн негативных эмоций, нахлынувших на меня. За окном уже давно стемнело, но звезд видно не было. Напротив, в каком-то наверно административном здании не было ни одного освещенного окна.
Петров: И что, это так серьезно?
Дима: Мне было бы неприятно, если бы люди подумали, что мои мысли могут быть заняты такой ерундой.
Бубнов: Что тут такого?
Дима: Подумалось, что если люди, вас послушав, поверят злобному навету...
Петров: И что?
Дима: И Листьева беднягу не спасут.
Петров: А когда это хоть случится?
Дима: Вообще-то это очень сложный вопрос.
Бубнов: Да уж конечно
Дима: По моим соображениям, где-то в марте.
Петров: Так это совсем скоро.
Дима: Скоро, все случится скоро, я совершенно не собираюсь никого обманывать.
Бубнов: Что ж, люди разберутся, кто прав.
Дима: Разберутся. Только, как это обычно случается в России, будет поздно. Уж Листьева из гроба не поднять.
Бубнов: Я этого не понимаю.
Дима: Вы, к сожалению, очень многого не понимаете.
Петров: Пора заканчивать этот разговор.
Дима: Я бы уже давно его закончил, если бы вы мне пообещали приложить все усилия для спасения Листьева.
Петров: Но я же член союза писателей...
Дима: Ну и?
Бубнов: Ты же этого не знал.
Дима: Вот еще. Это написано на двери кабинета, где Александр Николаевич работает помощником литконсультанта.
Бубнов: Как?
Дима: Черным по белому. На маленькой бумажке.
Бубнов: Может не на маленькой?
Дима: Что еще за придирки, именно на маленькой и именно черным по белому, именно помощником.
Петров: Ну, хорошо, мы это сделаем. Зачем только это все?
Дима: Я как-то слышал, как вы говорили, что если бы ваши стихи спасли человека, вы были бы счастливы и я решил, что вы мне поможете.
Бубнов: А при чем тут стихи?
Дима: Стихи тут, может быть, и не причем.
Петров: А если не спасем?
Дима: Скорей всего так и будет. Слишком сильно в людях атеистическое воспитание. Вам вряд ли удастся кого-то в чем-то убедить.
Бубнов: Так что ж ты?
Дима: То, что я делаю, рассчитано на будущее. Сегодня не удастся -- получится в другой раз. Но вы не беспокойтесь, по крайней мере меня вы уже спасли. Ведь все эти знания не возможно носить в себе. Они бы взорвали меня. А теперь я буду спать спокойно.
Бубнов: А если мы не станем ничего делать?
Дима: Вы ухудшите свою карму.
Бубнов: И это скажется в следующей жизни?
Дима: Такое сильное утяжеление кармы не может не сказаться уже в этой жизни.
Бубнов: Мне на это наплевать.
Дима: Что ж, я назначаю вас ответственным за жизнь Листьева.
Бубнов: Ты назначаешь?
Дима: Да, я назначаю.
Бубнов: А ты кто?
Дима: Пророк, чьи слова для вас ничего не значат.
Бубнов: Ну что ж, проживу как-нибудь и без Листьева.
Дима: Я в этом нисколько не сомневаюсь.
Бубнов: Мне кажется, что ты все это придумал, чтобы попасть в союз писателей.
Дима: Оставьте, скорее всего, я не смог бы в него вступить даже если бы мне предложили. У меня и прописки то нет.
Петров и Бубнов вместе: Как нет?
Дима: Да так, нет, как с Харьковского университета выперли, так я и скитаюсь без прописки, что очень сильно ограничивает мои возможности.
Петров: Так пропишись.
Дима: Прописаться то можно, да нужно становиться на воинский учет.
Петров и Бубнов вместе: Так встань.
Дима: Того и гляди в армию заберут, в наше смутное время, перед войной в Чечне, это было бы просто безумием.
Бубнов: Но это гражданский долг.
Дима: Мой долг спасать людей, а не участвовать в кровавых бойнях.
Петров: Значит, ты косишь армию.
Дима: Все гораздо проще. Когда я уходил с Украины, я снимался с учета в военкомате, они мне говорят: "Ты же должен быть призван!" Я говорю: "Ну и". Они предложили написать, что я отказываюсь служить в украинской армии. Я написал, мне выдали дело на руки и говорят: "Иди куда хочешь". И я пошел.
Бубнов: Что же ты отказался?
Дима: Как же не отказаться, они меня из университета выгнали за украинский язык, а я им служить?
Бубнов: Надо было служить.
Дима: А вдруг война в Крыму, что ж мне воевать прикажете?
Бубнов, с вызовом: Да, прикажу.
Дима: А сами бы вы пошли воевать?
Бубнов: Да, пошел бы.
Дима: А с какой, позвольте поинтересоваться, стороны?
Бубнов: То есть?
Дима: Или вам все равно?
(пауза)
Петров: А разве в Крыму будет война?
Дима: Нет.
Бубнов: Ну так...
Дима: Возможно, не будет, потому что я, и тысячи таких людей как я, откажутся служить в украинской армии.
Петров: Уж конечно.
Бубнов: А что ж в России?
Дима: А, что в России? У меня нет ни малейшего ощущения, что я живу среди сограждан.
Петров и Бубнов вместе: Как?
Дима: Совершенно. Вы считаете себя очень солидными и достойными всяческих благ, правителей мудрыми и правыми, а меня и вообще молодежь просто пушечным мясом. Нет, я не хочу защищать ни вас, ни вам подобных.
Бубнов: Ну знаешь, я свой гражданский долг отдал.
Дима: Пусть, вы и отдали кому-то долг гражданский, теперь готовы всех давить ради материальных и других благ. И инвалидность вам не дают. А я ни хочу. Помните, как там у Есенина "Я другую явил отвагу, был я первым в стране дезертиром".
Бубнов: Тогда другое время было.
Дима: Тогда был капитализм. При социализме хоть и много было лжи, но человек, придя из армии, мог надеяться получить хотя бы...
Петров: Что?
Дима: Хотя бы работу.
Петров немного смутился.
Дима: Впрочем, не надо фетишизировать акт служения в армии. Есть и другие способы служения Родине.
Петров: В смысле?
Дима: В смысле способствовать ее укреплению. Кстати, предсказание будущего как раз и является таким служением.
Петров: Да уж конечно.
Бубнов: Как тебе не стыдно?
Дима: Ситуация осложняется только тем, что мне не хотят верить, и тем, что я ограничен в своих возможностях, и ограничен государством. Недавно оно украло мои деньги со сберкнижки.
Петров: Может, так и надо?
Дима: Нет, вы это поймете со временем.
Бубнов: Может, не поймем?
Дима: Что-то мне не нравится российский менталитет, в такой ситуации я бы с большим желанием служил где-нибудь в иностранном легионе.
Петров: Ну, знаешь, что ж теперь, все виноваты?
Дима: Нет, речь не о том, кто виноват. Я долго думал, зачем все это нужно, и понял, что через пророков Бог осуществляет искусственный отбор. Если бы люди были отзывчивыми, я мог бы их спасти, но увы.
Петров и Бубнов вместе: Как это?
Дима: Ну вот, например, в 95 году в Харькове ожидается прорыв канализации.
Петров: Ну знаешь.
Дима: Вы не дослушали, это будет серьезная авария. Прорыв произойдет рядом с метро и через него попадет в реки. Сильное загрязнение экологии, вспышки холеры, дизентерии, тифа.
Петров: Ну, надо спасать.
Дима: Спасайте, поезда в Харьков пока пропускают.
Бубнов: Ну знаешь.
Дима: Неохота! И так каждый. Мне ведь тоже не интересно этим заниматься. Но вот если бы у меня все было бы нормально, учился бы я сейчас в Харькове, был бы более менее свободен, вполне возможно я бы что-нибудь предпринял. Хоть и сложно при нашей расхлябанности.
(пауза)
Петров: Ну в общем-то предсказаний мало.
Дима: Предсказаний обычно мало, но они дорогого стоят.
Петров: Чего же они стоят?
Дима: Человечество бережно сохраняет сведения о пророчествах как примеры подвига духа. Еще Фома Аквинат говорил, что "нас удивляют подвиги плоти во имя духа, а сколь удивительней подвиг духа во спасение плоти!"
Петров: В смысле?
Дима: В прямом смысле. Казалось бы, чего ради спасать людей?
Петров: Да, в самом деле.
Дима: И тем не менее такие попытки постоянно предпринимались и будут предприниматься. Даже если мы никого не спасаем, мы производим раскрепощение сознания человека. Кругозор человека расширяется в будущее. А, кроме того, имеется просто воспитательное воздействие. Рассмотрим, например, феномен Ванги в Болгарии. Я недавно читал о снижении там преступности. Люди действуют по-другому, когда знают, что есть человек, знающий о них все. Бога как-то не стесняются, с человеком сложнее.
Петров: Мы же не преступники.
Дима: Вы-то меня и не беспокоите. Но в России криминальная ситуация оставляет желать лучшей.
Бубнов: Есть же пророки и кроме тебя?
Дима: Есть, но скажем, Ванга вашими проблемами заниматься не будет.
Бубнов: Может, будет.
Дима: Это не трудно будет проверить. То, что предсказывает Ванга, становится широко известно.
Бубнов: А что ж ты?
Дима: Я ли виноват в своей неизвестности? После 70 лет атеистического воспитания люди у нас ни во что не верят. А потом, им стыдно, что они были такими недальновидными, кто-то завидует, кто-то озлоблен на весь мир.
Петров: И что, все?
Дима: Нет, конечно, какая-то известность у меня есть, но этого недостаточно.
Петров: И ты издал книжку?
Дима: Да, и книжку тоже. Тороплюсь, сейчас много расплодилось в России всяких религиозных сект.
Бубнов: И ты решил создать еще одну?
Дима: Ну, что вы. Будучи философом, я являюсь крайним индивидуалистом и на дух не переношу всякие секты, сборища, союзы, партии и так далее.
Петров: Ну, знаешь...
Дима: Вот недавно в Киеве разогнали секту.
Бубнов: Какую?
Дима: Какую-то Мать Марию.
Бубнов: А кто она?
Дима: Журналистка тронувшаяся.
Бубнов: Как тебе не стыдно?
Дима: Прекращайте, надоело. Я, конечно, понимаю, что это у вас вошло в привычку, вроде как у Петрова, постоянно спрашивать: "В смысле".
Петров: В смысле?
Дима: В смысле, я советую Бубнову выбрать себе какую-нибудь более безобидную заморочку.
Петров: Ладно, что ты нам хотел рассказать о секте.
Дима: Просто, молодежь втягивается в секты и нечего этому противопоставить.
Бубнов: Может, и не надо ничего противопоставлять?
Дима: Разве что наплевать на все...
Петров: А, может быть, и противопоставляют.
Дима: Церковь слаба, да и мало кто разбирается в происходящих процессах. Вот есть, скажем, секта АУМ Сенрикё, ее сейчас крутят по радио, но они сами террористы.
Петров и Бубнов вместе: То есть?
Дима: Пока они еще ни на чем не пойманы, но я предвижу, что они совершат террористический акт.
Бубнов: В России?
Дима: Нет, в Японии.
Бубнов: Ну тогда нам дела нет.
Дима: Вы националист?
Бубнов, злобно: Да.
Дима: Однако.
Петров: И что, их тоже надо останавливать?
Дима: Этих не остановишь. Доказательств у меня ни каких нет. Да и то, с ними связываться опасно.
Петров: И что они будут делать?
Дима: Травить японцев ипритом, где-то в Аэропорту.
Петров: В Аэропорту?
Дима: В аэр... или в метро, конечно, в метро удобнее. Жертв много, 200-300 человек.
Петров: Ну, в общем-то, это нас не беспокоит.
Дима: Знаете, Александр Николаевич, когда разговариваете с пророком, лучше не пренебрегать жизнями людей. Иначе, если вам самому потребуется помощь, то я уже не стану вас спасать, -- произнес я чувствуя, что не очень удачно высказал возникшие мысли. Нет, мне совсем не хотелось с ним сориться.
Бубнов: А зачем это им надо?
Дима: А кто их знает? Они вообще какие-то странные. Они и бактериальное оружие разрабатывают.
Петров: Что же делать?
Дима: Я, как пророк, могу попробовать витально подтолкнуть их на какую-нибудь неосторожность, чтоб полиция их поймала. А так-то, больше ни чего и не сделать.
Петров: Так зачем говорить?
Дима: Ну, это в Японии ничего не сделать, а в России можно было бы уменьшить их влияние. Если бы вы посодействовали, -- пошутил я.
Петров: Да уж конечно.
Бубнов: А что еще человечеству грозит?
Дима: Трудно сказать.
Бубнов: Ну, наверное, СПИД.
Дима: Да я бы этого не сказал, похоже, СПИД не актуален.
Бубнов: Как, я считаю, что актуален.
Дима: Похоже, динамика заболевания стабилизировалась. В следующем году будет более известен Эбол.
Петров: Что за Эбол?
Дима: Вы об этой болезни, наверное, никогда даже не слышали.
Бубнов: Не слышали.
Дима: Ничего, еще услышите, это африканская болезнь известная также под названием Марбург.
Бубнов: Новая болезнь?
Дима: Нет, были вспышки в 72 году в Африке и в Марбурге в Германии. Тогда их удалось локализовать. Я как-то читал об этом статью в "Химии и Жизни".
Петров: И в России это будет?
Дима: Нет, аэропорта перекроют, обойдется. Будет какой-то случай в Старом Осколе, но окажется обыкновенной дизентерией.
Петров: А зачем ты это нам рассказываешь?
Дима: Просто так, экскурс в будущее.
Бубнов: А я считаю, ты нас шантажируешь.
Дима: Ну, опять вы за свое.
Бубнов: Да, ты все это выдумал.
Дима: Эбол я не выдумывал, это обычный вирус, зародившийся где-то в джунглях.
Петров: В смысле?
Дима: Джунгли являются питательной средой для зарождения и сохранения вирусов, и по мере углубления туда человека, они вызывают эпидемии. Сейчас известно что-то около 150-200 видов вирусов, порядка 20 из которых очень опасны.
Бубнов: Да, ты не это выдумал.
Петров: Нам это не понравится.
Дима: Ну, вы впадаете в примитивный мистицизм. Просто средневековье какое-то. А я рассказываю будущее, такое, каким его увижу. Могу еще об одном вирусе рассказать. Я его назвал "Хохотун" -- он вызывает приступы смеха. Хочу о нем рассказ написать, -- сказал я, чувствуя, что уже сильно опьянел и что меня повело куда-то не туда.
Петров: Это уж слишком.
Дима: Вот посмотрите.
Петров: Ну, это же плохо.
Дима: Да, чего уж хорошего.
Петров: А если мы не хотим?
Дима: А что ж тут поделаешь? Я, конечно, могу попробовать что-то противопоставить этим процессам. Все имеющиеся у человечества религиозные книги говорят о такой возможности, но мне что-то мало верится. К тому же я сейчас нахожусь в упадке сил. Эта учеба в университете привела к тому, что я полностью разочаровался в людях.
Бубнов: Евреи, наверное, виноваты.
Дима: В принципе, меня будут издавать и в Израиле, и в Германии, и в Японии, и даже на других планетах, когда люди заведут там типографии. Даже инопланетяне, если человечеству доведется с ними встретиться, с удовольствием будут переводить и печатать мои бессмертные творения. Поэтому я не склонен к национализму, хотя, что касается евреев, то мне иногда кажется, что они продолжают жить по ветхому завету.
Бубнов: Это как?
Дима: Да, они все еще воюют за землю обетованную, так словно Христос никогда не рождался. Сейчас там у них в Палестине какое-то примирение. Посмотрим на сколько их хватит.
Петров: Тоже, наверное, кого-нибудь убьют?
Дима: Да, этого, Исхака Рабина.
Петров: Кто?
Дима: Да свой, еврей.
Бубнов: Какое это имеет значение...
Дима: Для евреев имеет, Петров же не просто так спросил.
-- Может, просто?
Дима: Может.
Петров: И что, нам его тоже спасать?
Дима: Ну, это у вас вряд ли получится, попробуйте для начала спасти Листьева, хотя бы поймать преступников.
Петров: А Исхак Рабин, как?
Дима: У него есть охрана, покушаться на него не так-то просто, преступника поймают.
-- Мы все-таки попробуем.
Дима: Попробуйте.
Бубнов: А, может, Листьев тоже еврей?
Дима: Это сейчас вы можете такое сказать, а вот убьют его, будете говорить, что убит простой русский парень.
Бубнов: Я думаю, ты из-за своих неудач получить образование, просто готов всех уничтожить.
Дима: Очень даже могу представить, какое впечатление производят на вас мои пророчества. Когда они сбудутся, вы многое поймете. Только тогда уже вам никто не будет верить.
Бубнов: Может, поверят?
Дима: Нет, хоть вы и поэты, хоть и из Союза писателей, верить вам не будут.
Бубнов: Может, будут?
Петров: Так, ты, наверно, все-таки сильно озлоблен на людей.
Дима: Может быть, я и был бы на них озлоблен, если бы не был пророком. Пророки приходят на Землю, дабы исцелить мир. Ситуация примерно такая, приводят к доктору больного, который царапается и плюется. Было бы нелепостью, если бы доктор набросился на пациента с кулаками, вместо того, чтобы лечить. И моя ненависть всего лишь результат нереализованной любви, и направлена она не против людей, а против системы. Вчера от нее страдали сотни, сегодня тысячи, завтра миллионы. Надо что-то менять.
Петров: А мы-то тут при чем?
Дима: Вы тут не при чем. Просто, нашли, понимаете ли, мальчика. Я еще не встречал подобного высокомерия и ханжества. Вы мне так всю молодежь испортите.
Бубнов: Как тебе не стыдно?
Дима: Что ты мне тыкаешь?
Бубнов: Хочу и тыкаю.
Петров: А если мы не будем помогать?
Дима: Вы это уже говорили. Теперь, когда я уже все рассказал, это нужно больше вам, чем мне. Теперь у вас нет другого выхода, только рассказать все людям и даже обмануться, если на то пошло.
Петров: Зачем все это?
Дима: Хочется когда-нибудь достичь такого уровня, чтобы предупредить людей перед землетрясением. Спасти сразу тысячи людей.
Петров: Может, попробуешь?
Дима: Трудно предвидеть даты. Вот есть на Камчатке поселок с нефтяным названием.
Петров и Бубнов вместе: Ну и что?
Дима: Уйдет под Землю.
Бубнов: Как? Почему?
Дима: Плохо строили. Обычная советская халтура. Тут надо бы сотрудничать с министерством по чрезвычайным ситуациям. Я такой возможности не имею.
Петров: А у меня есть знакомый в том министерстве.
Дима: Вот и хорошо. Чего еще предсказать? Самолеты будут падать частенько. Один даже приземлится на базар.
Петров: Ну, самолеты часто падают.
Дима: Ну, на базар, это впервые.
Петров: А нам что делать?
Дима: Не знаю, что хотите. Я много тут наговорил и со многим ничего поделать нельзя.
Бубнов: Может, еще чего-нибудь расскажешь?
Дима: Да хватит.
Бубнов: Может, не хватит.
Дима: Я как-то прочитал у Бердяева, что люди не способны к предвидению, потому как явление духа испепелило бы их. Я столько напредсказывал, а вам хоть бы хны. Молодцы. Я со временем собираюсь написать книгу, как предвидеть будущее.
Петров: И будут читать?
Дима: Будут, она будет практична, как учебник арифметики. Кстати, поэтому мне и нужна ваша помощь, чтобы люди как можно быстрее поняли, что я говорю правду.
Петров: И что для этого надо сделать?
Дима: Рассказать им о нашей беседе.
Петров: Так ты считаешь, что ты беседовал?
Дима: А что я, по-вашему, делал?
Бубнов: Спорил.
Дима: О чем? Здесь нет предмета спора.
Бубнов: Так мы же тебе не верим.
Дима: Время все расставит на свои места.
Бубнов: А я все равно ничего не стану делать.
Дима: Почему?
Бубнов: А, может быть, я талантливее тебя.
Дима: Ну хорошо, пусть талант, но почему такая сволочь?
Бубнов буквально ощерился и зашипел: Знаешь ты кто?
Дима: Знаю.
Бубнов: Кто?
Дима: Дима Юнишев.
Бубнов: А мне кажется что не Дима. Сказать кто ты?
Дима: Не надо.
Петров: А что ему делать?
Дима: Пить меньше, чтоб не казалось.
Бубнов: А я все-таки скажу.
Дима: Ну скажи.
Но он промолчал, стараясь, как мне показалось, изобразить на лице наличие мыслей.
Дима, переходя на свою кровать: Вы меня утомили.
Петров: Я считаю этот разговор случайным.
Дима: Разговор-то может и случаен, но можно ли случайно предвидеть будущее? -- Я встал и перешел на кровать.
Бубнов: А я за то чтоб было две буквы н.
Дима: Да хоть четыре.
Петров усмехнулся.
Бубнов: А я, все-таки, тебя хочу ударить.
Дима, ложась спать: В очередь запишись!