Пригоршня огня на дрожащей руке,
Разве может тепло подобраться ко мне?
Разве свечи способны мне боль причинить?
Или страхи мои меня в ночь отпустить?
Но вопит над огнем раскрасневшись рука,
Только дрожь по спине пробегает слегка,
Мои мысли безумны, а сны - чернота,
Но так было, увы, не всегда.
Ночь сомкнет свой покров, вновь скрывая пути,
Будто нищий к ее припадаю груди,
Моя память хранит, то что надо забыть,
Только криком вороньим: - Прими и прости!
Но есть то, что нельзя изменить и уйти,
Но есть то, что нельзя ни принять, ни простить.
Бездонный колодец чуждых домов,
Багровым покровом расцвечено небо,
Я молюсь в пустоту, Я бегу от себя,
Чтоб застыть у огня, обжигая ладони,
Эта боль - мой обман. Эта боль - мой приют.
Моя жизнь бег теней и обломки минут,
Раны нет по утру, нет наверно и дня,
Сколько я потерял, проклиная себя?
Диск луны - мое солнце, взойдет не спеша,
И завоет с волками от боли душа.
Чтобы жажду понять, надо проклятым быть,
Чтобы жажду принять - все в себе похронить.
Не живой и не мертвый стою у огня,
Лента пламени лижет неспешно ладони,
Сколько лет и веков я вершу ритуал,
Чтобы забыть на мгновенье про горло чужое?
Ночь честна, будто зеркала черного гладь,
Кто несчастней охотник, а может добыча?
Кто палач для кого не дано мне понять,
Только в двери стучится Большая Охота:
Снова жажды туман наполняет глаза,
Холод смерти терзает нетленное тело,
А молчащего сердца слышны голоса,
Эхо совести в воздухе вновь зазвенело.
На губах жар тепла, привкус стали во рту,
И всю сущность изводит разрядом блаженство,
Но свеча на окне мне видна за версту:
И в душе отвращенье находит вновь место.
Для немертвого смерть не придумана ныне,
Смерть других - его жизнь, штрих в неполной картине.
Я - обманщик, не знаю в чем больший обман:
В том, что чувства живы, иль что совесть - изъян...