Белокурый дьявол руку занес
Над славянским парнишкой лет десяти,
Утиравшим ладошкой сломанный нос...
И никто не желал его как-то спасти...
Он всего лишь ребенок: устал, хочет есть,
Он не может работать дни напролет.
Не для детских рук разбитая жесть,
Ведь они и так холодны, как лед.
На глазах у всех светловласая смерть
Издевалась над юным своим врагом.
Я не мог просто так стоять и смотреть,
Как надсмотрщик пинает его сапогом...
Я не вытерпел: больно смотреть и ждать.
Сам рванулся к ним, словно дикий зверь.
Пусть слепая божественная благодать
Мне поможет в моем правом деле теперь.
Мне всего лишь 15, ему 25.
Я был слаб, истощен... Он был полон сил.
Прежде чем тот мальчишка успел отбежать,
Немец к полу меня сапогом пригвоздил.
Миг был выигран; ребенок скрылся в толпе.
Я же болью кровавой платил за то,
Чтобы он мог жить, смеяться и петь,
Чтобы был хоть один шанс на сто.
Я платил, я глотал эту боль, как мед,
Вместе с гордостью, жгучей, как чистый спирт.
Все равно меня в Польше никто не ждет.
Тот, кто ждал меня, уже год, как убит.
...Веру в правду я очень давно потерял,
Как теряют веру в любовь, в чудеса...
На еврея им даже патронов жаль.
Они просто меня запинают, как пса.
Мое имя не выбьет из глаз слезу,
Мое фото где-то в архивной пыли...
Каково оно - лежа там, внизу,
Видеть небо сквозь метры мерзлой земли*?
_____________________________
Примечания:
* - Существовало мнение, что особенно дерзких узников концлагерей не удостаивали даже сожжения. Их закапывали в глубокие котлованы, поскольку служащие гестапо, мало-мальски знакомые с Аненербе, полагали, что через человеческий пепел, которым будут удобрять поля, к новым узникам передаются душевные качества казнённых. А бунта не хотелось никому из руководства. Вот такая вот логика.