Значение тех или иных фамилий вы без труда найдёте в интернете. Вам только надо задать правильный вопрос любому из поисковиков, и - вуаля! - ответ мгновенно появится на экране вашего гаджета, причём с различными пояснениями и историей происхождения.
Что касается моей фамилии, то за много десятилетий до появления этих самых поисковиков мой отец рассказал мне, что наша фамилия имеет немецкие корни и переводится на русский как "честный". Звучит красиво, не правда ли? Впрочем, что мы знаем о носителях тех или иных фамилий, таких как, например, Кузнецов, Извозчиков, Криворуков и прочих, - это то, что в их роду были кузнецы, извозчики и люди, у которых не было, мягко выражаясь, склонности к ручному труду, а точнее, руки росли не из того места и т. д. А вот когда ты являешься носителем фамилии, хоть и в переводе "честный", то воленс‑неволенс это обстоятельство тебя обязывает если и привирать, то знать меру. При этом гены, из которых ты состоишь, всё время тебя тормозят, посылают своеобразные сигналы в мозг и не дают совершить бесчестный поступок.
Нет, я, конечно, где‑то, когда‑то что‑то привирал по мелочам, и это была, скорее всего, ложь во спасение или небольшое бахвальство, но моя генетика не позволяла мне обманывать людей и заставляла держать данное слово на работе, в быту, а позже и в бизнесе, что, безусловно, повлияло и на то, что я до сих пор, несмотря ни на что происходившее и происходящее вокруг, всё ещё хожу по этой земле и неплохо при этом себя ощущаю.
Вы зададите вопрос: помогало ли мне это в жизни? Ответ мой будет до безобразия прост: иногда да, иногда нет, так как многие люди на честность смотрят с другого угла зрения, и она им кажется глупостью...
Первый раз я ощутил работу своих генов, отвечающих за честность, лет в пять или шесть, - сейчас уже не припомню точно. Но хорошо помню, что я совершил что‑то такое, за что мне объективно полагалась выволочка от отца в виде битья кожаным ремнём по моей в те годы ещё тощей жопе. Отец, конечно же, не был кровожадным человеком, и его интеллигентская и весьма миролюбиво‑доброжелательная сущность всегда противилась всякого рода насилию над личностью. Но когда усилия его отпрысков по всякого рода неблаговидным шалостям и поступкам значительно превосходили точку терпения отца, тут он мог пригрозить, а иногда, крайне редко, лупцануть своим ремнём проштрафившуюся задницу.
Часто доставалось нашему старшему брату за то, что он, несмотря на нашу общую фамилию, а посему и генетику, врал безбожно и даже тогда, как говорил наш отец, когда в этом не было никакой логической необходимости. Это весьма расстраивало отца, и он, совершенно отчаявшись отучить брата от этой вредной привычки методами объяснений и убеждений, переходил, повторюсь, крайне редко, к физическому воздействию.
Причина, по которой должно было прилететь мне, принципиально отличалась от действий старшего брата и заключалась в моём возвращении домой тёплым майским вечером, около 12 часов ночи, после ловли майских жуков на стадионе нашего завода и обсуждения с дружками этого замечательного мероприятия. В те годы ещё не было мобильных телефонов: до их появления и активного использования россиянами оставалось около пятидесяти лет, и всем родителям, включая и моих, было необходимо искать своих малолетних детей в близлежащих дворах и, естественно, волноваться.
Я понимал, что делаю что‑то нехорошее, но никакая сила не могла меня в тот момент оторвать от приятелей, и мы, восседая на скамейках стадиона, до полуночи хвастались друг перед другом количеством и величиной пойманных жуков...
Подойдя к входной двери нашей квартиры и встав на цыпочки в своих новых, но уже существенно потрёпанных сандалиях, чтобы дотянуться до звонка, я отчётливо почувствовал своей пятой точкой, и она послала в мой мозг тревожный сигнал предстоящего её общения с отцовским ремнём. Я принял решение не перечить судьбе, и как только открылась дверь, за которой стоял отец с ремнём в руке, я быстро зашёл в квартиру, ещё быстрее приспустил сатиновые шаровары, в которых в те годы ходило большинство мальчиков, а заодно и трусы, встал на четвереньки и приготовился к экзекуции. Отец ожидал всё что угодно: что я начну ныть, конючить и просить о пощаде, но чтобы так честно осознавать свой поступок и его последствия, да ещё в таком детском возрасте, он, естественно, не ожидал. Отец растерялся от происходящего, засмеялся, вставил ремень в петли своих брюк, там, где ему и было место, с моей точки зрения, и вышел из коридора в гостиную, комнату, а я, убедившись в преимуществах честности, как ни в чём не бывало натянул трусы вместе с шароварами на себя и отправился спать.
В следующий раз я испытал ощущение досады от своей честности. После окончания восьмого класса меня отправили в пионерский лагерь, расположенный в Крыму, в городе Феодосия, от предприятия, в котором работал мой отец заместителем директора. Это обстоятельство ко многому обязывало и в первую очередь - не совершать ничего такого, что как-то могло повлиять на репутацию отца. Но... Как говорится, в семье не без урода. В детстве, в отличие от своих хорошо воспитанных сестры и брата, я не отличался примерным поведением и доставлял много неприятных хлопот своим замечательным родителям. В пионерском лагере мы, бывшие восьмиклассники, казались себе весьма взрослыми людьми, а поэтому в один из дней решили попробовать запретный плод под названием "Портвейн Таврический". Восемь пионеров старшего отряда, а к тому времени уже комсомольцы, купили в складчину поллитровую бутылку алкоголя, которую намеревались тайно распить после отбоя. И это нам почти удалось... С выключенным светом в палате, при небольшом лунном свете в окно, наша компания, удобно усевшись на двух, разделённых тумбочкой, рядом стоявших металлических кроватях, по четыре человека на каждой, принялись распивать прямо из горлышка этот "божественный" напиток крымского плодопрома. И в тот момент, когда дошла очередь до моего лучшего друга Вовки Комарова и он сделал причитающийся ему глоток, в палату вошла и включила свет директор лагеря Антонина Сергеевна. Представьте себе картину: сидящих друг напротив друга пионеров-алкашей - наверное, с точки зрения директрисы, отпетых негодяев, - и самый из них, мерзавец, ещё и выпивает из горла винишко. Что тут началось... Антонина Сергеевна так разоралась, что в нашу палату начали заглядывать проснувшиеся и сбежавшиеся на шум пионеры из других палат, но, увидев орущую директрису, тут же растворялись в кромешной темноте коридора и возвращались в свои койки. А директриса продолжала кричать и требовать сознаться тех, кто тоже выпивал. Комара, естественно, не спрашивала, так как он был застукан с горлышком бутылки во рту, а вот все остальные, кроме меня, закадычного Вовкиного друга, пошли в отказ и поклялись под честное комсомольское слово, что вино не пили. Таким образом, пьяницами оказались только два человека: я и Вовка. Нам грозили различными карами, вплоть до исключения из комсомола и отправки домой из лагеря, но подключились наши отцы - мой и Вовкин, дядя Миша (ответственный работник главка), - и весь этот сыр-бор спустился в лагере на тормозах, и даже оставили нас на вторую смену, закрыв глаза на случившееся.
Но и во второй смене мы не оправдали оказанного нам доверия. Дело в том, что прямо рядом с забором разделявшим наш лагерь и соседний дом, со стороны соседей росло большое персиковое дерево, усыпанное большими и красивыми плодами. Часть плодоносящих веток перекинулись через забор и мы с Вовкой справедливо посчитали, что эти плоды принадлежат лагерю. Поэтому и решили, как змеи искусители, угостить наших девчонок свежими, сочными плодами. Мы блестяще осуществили задуманную операцию и шиковали, угощая девочек добычей. Наш триумф продолжался недолго, так как хозяин персикового дерева нажаловался нашей директрисе .... На утренней линейке директор лагеря потребовала добровольно сознаться грабителям в содеянном. Понимая, что слишком много девочек знали своих персиковых благодетелей , а также сыграло еще и чувство бравады, поэтому я и сознался в сборе урожая. Вся линейка восторженно зашумела и зааплодировала моему признанию, а директриса начала кричать в микрофон, чтобы прекратили шум. Но как только стихли аплодисменты, из строя вышел мой друг Вовка Комаров и тоже сознался . Но ему досталось меньше похвалы от пионерской братии, так как в этот момент ужас на линейке наводила директор лагеря. Как я понимаю уже сейчас, гены честности зависят не только от фамилии и Вовка по-прежнему, уже в очень преклонном возрасте как был так и остается очень честным и порядочным человеком. Карать нас не стали, так как это произошло в конце заключительной смены, за три дня до отъезда. Правда, по возвращению в Москву за эти происшествия нам аукнулось и нас записали в трудновоспитуемые. Меня отец отправил на завод постигать жизнь, а своё образование я продолжал уже в ШРМ, что расшифровывается как школа рабочей молодёжи. На заводе моим воспитанием занялся рабочий коллектив, который незамедлительно потребовал обмыть мою первую получку. Вот такое взрослое вхождение в жизнь. В комсомольской организации тоже знали, что я нуждаюсь в перевоспитании, и в один из дней меня вызвал к себе первый секретарь нашего комитета комсомола - в те годы ещё Лева, а в последующие годы он же, но уже Лев Григорьевич - крупный хозяйственник: начальник управления жилья, а затем и кадров города Москвы. Он избрал необычный метод воспитания и решил привлечь меня к общественной работе, предложив создать и возглавить штаб молодого рабочего нашего предприятия, что я успешно осуществил и влился в комсомольский коллектив. Правда, все комсомольские учёбы, на которых мне довелось побывать в те и последующие годы, всегда заканчивались весёлыми застольями. И это тоже было частью моего воспитания, взросления и приобщения к жизни в коллективе. Вот так начиналась и по сей день продолжается моя трудовая и общественная жизнь в разных коллективах и с разными, в основном порядочными и честными, людьми, независимо от значения их фамилии.