Друг, просил ты слишком строго,
улетая в отчий дом,
и теперь в твою берлогу
пробираюсь я с трудом.
Вот возьму и в небыль кану.
Ловят белок и куниц
вдалеке твои капканы.
Ты мне в пояс поклонись:
ведь клешни кому приятно
тех капканов раздвигать?
Опускайся-ка обратно
на свою родную гать.
Целый день иду на лыжах,
есть тут кто-нибудь, эгей!..
Лишь медведи лапы лижут
в этой чертовой тайге.
Красота какая, боже,
есть ли ты на небеси?
Только что-то сердце гложет
и совсем лишает сил.
Буду думать о приятном,
окровавленных зверей
нет в капканах, вероятно.
Эх, добраться бы скорей.
День идти на север строго,
ночь в избушке без венца,
и в обратную дорогу
двинусь утром
от крыльца.
И тогда не будет больше
этих сумрачных картин.
С грустью создавал ты, боже,
мир земной на всех один.
Вот охотничья заимка
крышей снежною пылит.
В небе бледный - без кровинки -
остывает лунный лик.
Что ж, закончилась прогулка,
не пропал я, не замерз,
но забилось сердце гулко,
я стою ни жив, ни мертв.
В лунном свете - вижу четко,
и не врун я никакой -
неземной красы девчонка
манит, машет мне рукой.
Был бы молод, был бы холост,
не сдержался б, подошел.
Но какой-то дикий холод
дух сковал - и хорошо.
В доме печь разжечь скорее,
что там было на обед?
Думал, вот сейчас согреюсь
и забуду этот бред.
Ведь пригрезилась дивчина?
Успокоился, как мог.
Вился в печке над лучиной
догорающей дымок.
Утром сделал все, что нужно,
и ловушку зарядил.
Отпустил вчерашний ужас,
но осталась боль в груди.
Трех охотников в палатке
здесь поблизости нашли.
Может быть, на сказки падки
на краю большой земли?
Иногда хватает мига.
Не развяжешь узелков.
Губит, говорят, Синильга
звероловов, рыбаков.
То заводит их в болото,
то кого-то ослепит.
Их не видят с вертолета
в гае карликовых пихт.
Сходят путники с дороги
и неделями кружат,
отмораживая ноги
в падях, топях, камышах.
Хорошо, не сбился с галса,
на войне как на войне.
А до города добрался,
стал рассказывать жене.
Та беззлобно хохотнула,
мол, не нужно пить и ныть.
Помню, как меня кольнуло
недоверие жены.
И неделя пролетела.
Обещание, дружок,
вновь вокруг души и тела
затянуло ремешок.
Понимаю: мы - мужчины,
в шахтах, в море и в горах.
Но какой-то беспричинный
всю неделю мучил страх.
Закружиться б дома лежа
в вихре музыки и книг.
Морок снежный, дух таежный,
не видать моей лыжни.
Но добрался все же. Солнце
заблудилось, а не я.
Тихо-тихо, как в колодце,
а луна - что полынья.
И - Синильга. В отдаленье,
в восковой кухлянке. Ох,
стали слабыми колени,
выдохнул... а где же вздох?
Ах ты, ненецкая сказка,
красота какая - страсть...
Сосны кружат... свистопляска.
В снег бы только не упасть.
Я свою забыл дорогу,
шел к Синильге, как в бреду.
Но очнулся понемногу,
понял: не туда иду.
Хорошо, что мимо двери
куреня пройти не смог,
если бы не это - веришь? -
точно б сгинул, видит бог.
Скинул лыжи, в дом забрался,
есть в сенях дрова, вода.
Похвалю тебя я, братца,
только не вернусь сюда.
Растопил печурку, чайник
вскипятил и сел за стол.
Ну-ка, командир-начальник,
боевых мне граммов сто!
Но от страшного удара
все внутри оборвалось.
Нет, в уме я и не старый -
вот же истинная злость!..
Как ломилась в дверь Синильга,
как она ее трясла...
Что, понравилась интрига?
Ну, давай посмейся всласть.
Не спеши - о словоблудье:
и о чем мог думать я,
если смерть несут на блюде.
Верь в шаманок и наяд,
верь в таежное инферно.
Я был загнан, словно зверь,
но меня спасла, наверно,
наша северная дверь.
Не вовнутрь и не наружу
открывается она.
Снизу - вверх. И схлынул ужас.
Знать, Синильга не сильна.
Отступилась, не колотит.
Не трясется вся изба.
Вековать в тайге без плоти
деве выпала судьба.
Ждал минуту, две... на третьей
взял и выглянул в окно.
Там ее лицо. До смерти
будет помниться оно.
Отшатнулся. Сон, не так ли?
Для фантазии простор.
А из носа крови капли
мерно падали на стол.
Ненависть. Какого черта -
эти жуткие глаза.
Словно самого Яг-Морта
я увидел. Досказал.
... Солнце в небе закурилось.
Вдоль единственной лыжни
палки в снег вонзая с силой,
возвращался в мир синиц.