В тот вечер ресторанный зал был, как всегда, переполнен звуками гудения голосов, мелодичным позвякиванием бокалов, вспышками смеха и интригующим громким шёпотом.
Первыми это почувствовали не официанты - их вышколенное спокойствие традиционно держалось до последнего, - а женщина за третьим столиком. Она только что сама, одним лёгким касанием сферы, лишила своё вино алкоголя и замерла, увидев отражение суетливо двигающихся фигур в зеркальных стенках бокала.
Из-за соседних столиков резко выскочили несколько человек и принялись что-то сдержанно, но явно угрожающе кричать.
Сначала сработало банальное любопытство. Гости оборачивались, приподнимались на стульях, кто-то со знающим видом наклонялся к соседу. Во взглядах читалось недоумение, быстро сменившееся обменом самыми невероятными версиями и светскими догадками. И почти сразу началась некая суета и подобие интеллигентной паники - хотя конкретной причины для неё вроде бы ещё не озвучили.
Первой встала та самая женщина за третьим столом. Она неуклюже вскочила, задев коленом край, отчего её безалкогольный бокал качнулся и тонко звякнул. Следом поднялся её спутник, торопливо вытирая губы салфеткой. Через пару минут зал поднимался уже целиком. Это было похоже на то, как сдувается огромный и очень дорогой воздушный шар: сначала медленно, со сдавленным шипением, потом всё быстрее, а затем - разом.
Посетители уходили торопливо, но изо всех сил стараясь сохранять лицо и не срываться на вульгарный бег. Это было видно по всему: по тому, как они слишком аккуратно отодвигали стулья, и как вежливо, с извиняющимися улыбками протискивались между столиками - а потом, проскочив гардероб, у самого выхода всё-таки переходили на быстрый, почти спортивный шаг. Примечательно, что никто не давал им команды "эвакуироваться"; впрочем, останавливать их тоже никто не собирался.
Официанты не двигались с места. Они стояли безупречными статуями, с руками, сложенными так, будто паника гостей входила в обязательную стоимость обслуживания. Мужчина из охраны уже что-то бубнил в мобильный телефон. Клиенты же торопливо покидали заведение, разумно не дожидаясь непредвиденных встреч с властями, которые наверняка уже мчались сюда с включёнными сиренами.
И ведь это странное событие произошло не в какой-то банальной городской забегаловке, а в самом эксклюзивном ресторане мира. Атакован был не просто общепит. Ресторан "Гурман" являлся настоящим - и, пожалуй, единственным - гастрономическим храмом планеты. В нем, как и полагается каждому великому храму, атмосфера святости начинала окутывать прихожанина ещё на дальних подступах к алтарю.
Так и "Гурман" очаровывал гостей прямо у входа, где входящих посетителей встречали огромные аквариумы с прозрачной, чуть светящейся водой. В глубине аквариума неспешно скользили разноцветные тропические рыбки: их чешуя вспыхивала кораллом и серебром, создавая видимость крошечных живых драгоценностей. Мягкий, рассеянный свет невидимых ламп плавно пульсировал, меняя оттенки от тёплого янтарного до глубокого бархатно-аметистового. Это загадочное перетекание цветов подчеркивало почти религиозное геометрическое совершенство зала - его строгие линии колонн, выверенные арки и зеркальные грани панелей. А тихая романтичная музыка звучала ровно настолько приглушённо, чтобы не мешать обсуждению семейных вопросов и биржевых котировок. При этом создавалось ощущение, будто ты находишься в камерном концертном зале, где лично для тебя исполняют нечто интимное и ужасно дорогое.
Всегда улыбающиеся, стройные молодые официанты и официантки скользили между столиками в безупречных тёмно-белых смокингах из матового шёлка и соответствующих женских костюмах. На их руках белели тончайшие перчатки, а движения были настолько синхронны и бесшумны, что гости их попросту не замечали.
Сервировка столов поражала воображение: белоснежные гладкие скатерти из чистого льна контрастировали с посудой из тончайшего фарфора. Всё это, впрочем, служило лишь изысканной прелюдией к главным блюдам с абсолютно невиданным вкусом и ароматом. Ничего подобного посетители за всю свою жизнь не пробовали, а в светских салонах эти ужины описывали не иначе как одно из самых сильных - и неописуемо дорогих - удовольствий, которые человеку вообще доводилось пережить.
И, конечно, ещё одним чудом были удивительные сферы-столешницы. В центре каждого стола находилось устройство в виде матовой сферы с углублением под стандартную тарелку и сенсорным экраном управления, мерцавшим мягким голубоватым светом. Стоило поставить в умную нишу блюдо и коснуться нужной иконки на дисплее, как встроенные микрорегуляторы мгновенно меняли температуру кушанья: за считанные секунды оно превращалось в обжигающе горячее или ледяное - в точном соответствии с капризом гостя.
Более того, через интерактивное меню можно было вызвать желаемые добавки, и тогда избранные ингредиенты (капля редчайшего трюфельного масла, кристаллизованная роса, пряные специи) невидимой ароматной пыльцой оседали на блюде и пропитывали его насквозь. Одним касанием посетитель корректировал солоноватость, сладость или остроту, чувствуя себя полноправным соучастником великого таинства создания кулинарного шедевра - по крайней мере, в собственных глазах.
А ещё была вторая грань этой столешницы - та, что отвечала за напитки. Стоило опустить бокал или фужер в неглубокое кольцо-ложе, как сфера тихо оживала: невидимые сенсоры считывали состав, крепость и температуру содержимого, а на экране проступал его "портрет" - тонкая светящаяся схема с плавающими точками ароматов. Дальше начиналось настоящее волшебство. Гость мог сделать напиток прохладным, так что лёгкий инеистый узор затуманивал поверхность стекла, или, наоборот, согреть его до состояния зимнего глинтвейна. Для коктейля разрешалось заказать любые микродобавки: щепотку дымной соли, цедру бергамота, каплю медового сиропа, веточку розмарина или целое облачко можжевелового пара, которое поднималось над бокалом и таяло на языке раньше первого глотка. Сфера добавляла выбранный ингредиент с ювелирной точностью - так парфюмер конструирует сложный аромат, - и напиток неуловимо менялся, оставаясь при этом самим собой.
Но самым поразительным было то, что сфера умела управлять крепостью алкоголя. По желанию гостя волшебный прибор без труда превращал бокал вина в безалкогольный напиток - мягкий, но сохранивший всю глубину вкуса, - или, напротив, добавлял напитку благородной силы, отмеряя градусы с точностью до десятой доли. Всё это до боли напоминало древнюю алхимию, возрождённую на новый лад в стенах ресторана "Гурман".
А всем этим технологическим волшебством за кулисами командовал великий кудесник - владелец ресторана, которого никто из гостей никогда не видел в лицо. Он же руководил приготовлением блюд, хотя язык не поворачивался назвать его просто "шеф-поваром": это был истинный маг. Помимо того, что каждое его творение являлось законченным шедевром, гостей ждал ещё один потрясающий сюрприз: в меню не было ни одного блюда, которое повторилось бы на следующий день хотя бы единожды. Если кому-то и посчастливилось попасть в этот храм вкуса повторно, он не находил в меню ничего из того, что пробовал в прошлый визит. Поэтому каждый, кто переступал порог ресторана, мог с гордостью хвастаться тем, что вкусил нечто абсолютное и уникальное - мимолётный момент гастрономического волшебства, который уже никогда и нигде не повторится в истории.
Неудивительно, что очередь на посещение этого земного рая выстраивалась на год вперёд, а заветная бронь считалась высшей привилегией избранных. В светских гостиных её обсуждали тем же пониженным голосом, каким обычно говорят о крупном наследстве или скандальных любовниках. О стоимости же визита вслух вообще не принято было говорить - хотя она, разумеется, была баснословно высокой.
Секреты рецептов охранялись здесь с паранойей секретного ядерного объекта. Табличка со списком запретов висела прямо у входа, и каждый визитёр под страхом общественного позора был обязан ознакомиться с правилами: ни единой фотографии того, что оказалось на столе; строжайший запрет на вынос хотя бы микроскопического остатка заказанных блюд - ни в кармане, ни в дамской сумочке, ни в портсигаре.
Повсюду, мастерски сливаясь с роскошным интерьером, притаились скрытые камеры. Их объективы прятались в перламутровых инкрустациях, в хрустальных подвесках люстр и даже в аквариумных водорослях, так что зал словно наблюдал за каждым гостем сотнями внимательных глаз. А из тёмных углов за соблюдением порядка незаметно и пристально следили крепкие молодые люди в безупречных пиджаках.
Но самые серьёзные проверки происходили уже за пределами стола. Салфетки здесь тщательно пересчитывали и просвечивали на предмет улик. А дорогой фарфор, прежде чем унести на мойку, сканировали на наличие молекулярных остатков.
История ресторана хранила целый мартиролог дерзких попыток промышленного шпионажа - и каждая из них заканчивалась одинаково: безукоризненно вежливой катастрофой.
Классикой жанра считался случай с ложкой. Хитрый посетитель - а по слухам, это был человек главного конкурента - "случайно" опрокинул себе на лацкан пиджака ложку жирного, невероятно вкусного соуса с тайным намерением вынести драгоценные граммы контрабандой прямо на собственной одежде. Расчёт был прост: пятно впитается в ткань, а ткань можно благополучно отправить в лабораторию. Но не успело пятно как следует проступить на поверхности, как из тени мгновенно, словно по щелчку, вынырнул услужливый охранник. С белоснежной салфеткой наготове и флаконом специальной лимонной воды - настоянной, как уверяли злые языки, на чём-то куда более серьёзном, чем простой лимон, - он с огромным, почти подобострастным почтением и сияющей улыбкой бросился на помощь. Два промокающих движения, одно невидимое распыление - и пятно испарилось вместе со всеми уликами, а заодно, если верить очевидцам, и с верхним слоем волокон ткани. Ошеломлённый гость остался стоять с лацканом чуть светлее остального пиджака и с твёрдым убеждением, что здесь умеют стирать в ноль не только соус.
Ещё более легендарной была история смельчака, попытавшегося обхитрить систему весьма оригинальным способом: он отправился в уборную с полным ртом еды. План казался простым до изящества - незаметно сплюнуть непроглоченный кусочек деликатеса в заранее заготовленный пакетик, пакетик запрятать в подкладку, а подкладку вынести на волю. Но стоило ему переступить порог кабинки с добычей за щекой, как потолок над ним озарился тревожным багровым миганием скрытых датчиков состава воздуха. Приборы, тонко настроенные на десяток ароматических маркеров, мгновенно распознали в дыхании гостя молекулы секретного компонента. Попытка сорвалась в ту же секунду: бдительные и невозмутимые ребята в пиджаках перехватили нарушителя прямо на выходе. Быстрый, профессиональный обыск - и похищенный микроскопический образец был изъят из тайника с такой ювелирной аккуратностью, с какой опытный стоматолог извлекает осколок зуба. "Преступника" тут же, без лишних слов и судебных разбирательств, вывели через чёрный ход, навсегда закрывая для него двери в этот гастрономический храм.
Рассказывали также легенду о женщине с губной помадой. Дама в соболях, весь вечер очаровательно улыбавшаяся, удалилась в уборную и там, как установили позже, попыталась вынести остаток соуса в выпотрошенном футляре от помады, герметично запечатанном воском. Её выдала не что иное, как собственная вежливость: на выходе ей предложили свежую салфетку с лёгким ароматом бергамота. Она вытерла губы и машинально потянулась к сумочке за помадой. Жест длился какую-то четверть секунды, но крепкий молодой человек в пиджаке успел раньше. Футляр изъяли с почтительным поклоном, а дама, как гласит молва, получила свои соболя со странным ярким пятном на отвороте и, вдобавок, внушительный штраф за попытку кражи.
Был и фотограф-профессионал, спрятавший в запонке микрокамеру. Он успел сделать ровно один снимок блюда - однако, уже покинув ресторан, обнаружил на флешке вместо снимка тарелки лишь рентгенограмму скелета, держащего в руках букет цветов. Как именно технически это было реализовано, так никто и не понял. Фотограф потом долго недоумевал, был ли это тонкий комплимент его анатомии или предельно четкое предупреждение.
Была, наконец, и легенда о подкупе - пожалуй, самая изящная из всех, потому что провалилась она не грубо, а с той безукоризненной любезностью, которая вообще являлась визитной карточкой этого места.
Один из гостей, человек с серьезными деньгами и связями, решил, что людей можно купить везде - были бы люди. Он выбрал не официанта (официаты в "Гурмане" казались существами исключительно из бесплотной материи), а молодого человека в пиджаке - того самого, что тихо стоял в тени у колонны. Гость весь вечер терпеливо выжидал, пока тот хоть на секунду останется один. Дождавшись момента, он подошёл к нему, деловито назвал сумму, от которой у любого нормального человека должно было потемнеть в глазах, и попросил о пустяке - вынести в кармане пиджака один-единственный образец соуса: "Всего ложку, никто и не заметит".
Молодой человек выслушал предложение до конца - с таким искренним вниманием и уважением, будто ему предлагали не банальную взятку, а руку и сердце. Затем он глубоко поклонился, принял конверт обеими руками, поблагодарил с настоящей теплотой - и ушёл.
Гость торжествовал ровно до утра. Утром ему доставили не соус, а официальное письмо. В конверте лежала квитанция: вся сумма до последней банкноты была переведена в детский кулинарный фонд от его имени, с указанием полного имени и фамилии, а также прилагалась благодарность за щедрость, отпечатанная на тиснёной перламутровой бумаге. Ниже, ровным каллиграфическим почерком, шла приписка: "Бронь аннулирована бессрочно. Ресторан не сомневается, что человек с столь отзывчивой душой без труда найдёт заведение, где его благородство оценят по достоинству".
Рассказывали, что он потом пытался искренне возмущаться - звонил, писал, ссылался на влиятельные знакомства. Ему неизменно отвечали с сокрушительной вежливостью. А через год он получил открытку: улыбающиеся дети из кулинарного класса в маленьких фартучках и с поварскими колпаками, а на обороте - короткое "Спасибо вам от всех нас". Эта открытка, как уверяют злые языки, до сих пор висит у него в рамке над рабочим столом, и он так и не смог заставить себя её снять.
Так в "Гурмане" умели элегантно превратить банальную взятку в насильственное меценатство.
Наконец, самая печальная история - о мнемонисте, человеке с феноменальной памятью, который решил, что сложнейший рецепт можно унести в голове. Он провёл за столом целых четыре часа, ел медленно, с закрытыми глазами, шевеля губами, как читают защитное заклинание, и ушёл, не захватив с собой ни единой крошки. Через полгода он с триумфом опубликовал разоблачительную статью с подробнейшей реконструкцией - вот только блюдо, приготовленное другими по его описанию, оказалось отвратительной буффонадой. Наверное, бедняга просто не сумел достаточно точно трансформировать свои гастрономические ощущения в правильные химические компоненты.
Только в "Гурмане" гость мог войти, поужинать, почувствовать себя соавтором великого шедевра - и уйти ровно с тем, с чем пришёл.
В этот же вечер всё изменилось. Чужие люди грубо ворвались в святая святых и распугали изнеженную публику. Была вызвана полиция. И вот сейчас в центре опустевшего, оглушённого зловещей тишиной зала стоял невысокий человек, которого в первые минуты никто вообще не замечал, - и это, пожалуй, было его главным профессиональным качеством. Детектив Дорн Кессу знал толк в искусстве быть незаметным. Серое пальто, которое он принципиально не снимал, несмотря на обманчивое тепло роскошного зала; вечно поднятый воротник и блокнот, потрёпанный по краям так, будто это старинный молитвенник.
Он имел давнюю привычку бормотать под нос, и в его блокноте, между важными дельными записями по делу, то и дело попадались совершенно посторонние строки: "купить хлеб", "позвонить в архив", "накормить кота". Сейчас он стоял перед официантом, который, всё ещё мелко подрагивая, судорожно мял в руках край белоснежного фартука, и молча сверлил его взглядом. Молчал ровно столько, чтобы нервы бедняги не выдержали и тот заговорил первым.
- К нам зашли посетители, которые бронировали этот столик три месяца назад, - торопливо выпалил официант. - Это была очень респектабельная пара. Он был...
- Три месяца, - перебил Дорн, не поднимая глаз от изрисованных страниц. - Значит, бронировали не позже августа. Продолжайте.
- Он был...
- Как они выглядели, я уже прекрасно видел, - следователь небрежно кивнул в сторону потолка, где среди хрустальных подвесок изящно прятались крошечные объективы. - У вас тут семнадцать камер в зале, ещё девять в служебных помещениях и, если я не ошибаюсь, четыре в уборных. Я ошибаюсь?
Официант судорожно сглотнул. - Не... не ошибаетесь, сэр.
- Прекрасно. Значит, общую картинку я и так получу. Мне нужно то, чего ваши камеры не видят. Что интересного вы услышали?
- Да-да, - испуганно закивал сотрудник. - Дама сидела всё время молча, кажется, даже перчаток не сняла. А мужчина... он взял меню, поднёс прямо к самым глазам и начал изучать с пугающим вниманием. Чуть ли не внюхивался в страницы, как ищейка на допросе, будто пытался вычитать между строк секретную шифровку. Потом стал допытываться у меня о каждом компоненте. Но у нас же строжайшая инструкция: категорически запрещено раскрывать состав! Все наши блюда замаскированы так, что ни по виду, ни по запаху невозможно догадаться, из чего они состряпаны.
- Внюхивался, - Дорн методично зафиксировал это отдельной строкой и обвёл в рамку. - Перчатки не сняла. Любопытно. Дальше.
- Он заказал почти всё меню. И даже не советовался со спутницей, что само по себе выглядело странно для романтического ужина. Я мысленно похвалил его за размах - такой солидный заказ сулил роскошные чаевые, - и тут же побежал на кухню.
- А вы не обратили внимания, он вообще смотрел на цены? Или это чуждо столь утончённым умам?
Официант растерянно моргнул. - Я... как-то не заметил, сэр.
- Жаль. Ладно. Заказ ушел на кухню. Блюда принесли? Он их хотя бы попробовал?
Официант снова сглотнул слюну, а его испуганный взгляд невольно метнулся к элитному столику в самом дальнем углу зала.
- Да, сэр. Всё приготовили в лучшем виде, как всегда. Мужчина активировал систему регуляции сферы, добавил пару капель фирменных специй... но пробовать ничего не стал. Вместо этого он извлёк из кармана крошечный прибор, подозрительно похожий на медицинский сканер, и опустил его прямо в тарелку.
Карандаш Дорна замер на полуслове.
- Сканер... - следователь иронично хмыкнул. - В заведении, где на входе досматривают суровее, чем в космопорту, клиент проносит портативную лабораторию.
- Да я сам не понимаю, как он её протащил! - замахал руками официант, бледнея до цвета салфетки. - Может, зашил в подкладку пиджака...
- Не в подкладку, - сухо отрезал детектив, и в его голосе прорезалось опасное профессиональное удовольствие. - В подкладке эту штуку нащупали бы на первой же рамке. Её пронесли совершенно открыто.
Дорн медленно поднял глаза на сотрудника:
- Ваши молодчики тщательно досматривают гостей на выходе, чтобы ненароком не вынесли ни грамма соуса. А скажите-ка... что именно вы проверяете на входе?
Официант открыл рот и тут же беспомощно закрыл.
- Вот именно, - Дорн сделал пометку и удовлетворённо хмыкнул. - Двадцать лет вы фанатично охраняли свои тайны от тех, кто пытается хоть что-то унести. А пришёл человек, которому нужно было внести. С таким подходом он мог пройти к вам хоть с чемоданом военной аппаратуры, а вы бы ещё и предложили ему стул поближе к аквариуму. Продолжайте.
- Прибор пискнул, - прошептал официант. - Наша охрана среагировала мгновенно и подскочила к нему. И тогда мужчина выхватил из нагрудного кармана массивный серебристый жетон, ослепил им всех и закричал на весь зал: "Работает Федеральный бионадзор! Никому не двигаться!" А в следующую секунду из-за соседних столиков поднялись ещё трое в штатском - до этого они тихо попивали безалкогольное вино под видом благородных гостей. И заблокировали все выходы.
- Бионадзор, - следователь произнёс это слово медленно, будто пробовал его на зуб. - Служба, которая бдительно следит за биологическим сырьём: чтобы в продуктах, не дай бог, не оказалось того, чему там быть не положено. Особая служба с почти неограниченной властью.
Он на мгновение помолчал.
- И вы утверждаетe, что её агент встал посреди элитного зала и заорал во всё горло?
- Именно так, сэр! Подскочил к столику, наставил на тарелку лазерный сканер и закричал: "Вы хоть понимаете, что вам тут подают?!" Дорн перестал писать. Потом закрыл блокнот, снова открыл - будто там чудесным образом могли проступить новые улики - и окончательно спрятал его в карман.
- Значит, так, - сказал он наконец, ни к кому конкретно не обращаясь. - Настоящий агент Бионадзора, обнаружив нечто подобное, не устраивает дешевых театральных сцен. Он молча вызывает спецгруппу, вальяжно садится за стол и делает вид, что ему безумно нравится местный сервис. Крик в переполненном ресторане - это не задержание. Это... - он задумчиво постучал карандашом по подбородку, - это публичное объявление. Объявление, которое кому-то стоило сделать именно громко и именно в эти десять секунд. Хорошо хоть, что у вас хватило ума вызвать полицию.
- Но кому это могло быть выгодно?
- Вот и мне безумно интересно - кому, - детектив окинул взглядом опустевшие столики. - Он кричал публике, которой уже и след простыл, или кому-то, кто в этот самый момент торопливо шагал к служебному лифту? А трое его "агентов в штатском" - вы хотя бы успели разглядеть их документы?
- Не...
- И я не видел. Когда наша группа прибыла, их и след испарился, хотя внешнее оцепление уже стояло.
Он черкнул пару слов на полях и пробормотал сам себе: "Очередные происки конкурентов, вернее всего". Затем вновь пронзил взглядом несчастного официанта:
- Где шеф-повар? Куда он делся?
Официант окончательно побледнел, колени у него подкосились, и бедняга едва не рухнул прямо на дизайнерский паркет.
- Я... я не знаю! Когда раздались крики этих "бионадзорщиков", он лично обесточил все камеры на кухне и исчез. Через служебный лифт. А сферы... - официант испуганно оглянулся на ближайшую столешницу, всё ещё мерцавшую голубоватым светом, - сферы он тоже полностью отключил от общей сети! Все до единой. Мы теперь даже не знаем, что было в том самом последнем заказе.
- Ведите меня на кухню, - тихо приказал Дорн.
За массивными стальными дверями открылось стерильное царство нержавеющей стали и холодных светодиодов, где воздух был настолько сухим и стерильным, что резало в носу. Никаких следов самого шефа здесь уже не прослеживалось. Беззвучно работали кухонные автоматоны-манипуляторы, поводя в воздухе пустыми захватами, словно слепые металлические руки, в одночасье забывшие, что именно они держали.
В этот момент за спиной с грохотом распахнулась служебная дверь.
- Уходит! Через подземный коллектор технического этажа! - тяжело дыша, крикнул один из ворвавшихся оперативников.
Погоня началась немедленно и сразу пошла не так, как показывали в старых фильмах. Детектив, чертыхаясь, нёсся по узким гулким лабиринтам за зданием ресторана, где под ногами хлюпала вода, а над головой с шипением шли раскалённые трубы. Шеф-повар оказался на редкость прытким для человека, который, судя по всему, последние годы не носил ничего тяжелее кухонной солонки: он петлял по промышленному сектору, перемахивал через ограждения заброшенных вентиляционных шахт и один раз даже обрушил на преследователей стойку с огромными кастрюлями - грохот за спиной стоял такой, что Дорн на секунду решил, будто рушится весь квартал. Луч патрульного дрона шарил по сырым стенам, выхватывая из темноты то мокрую трубу, то чью-то брошенную спецовку, то опять ничего. Промокший, запыхавшийся детектив бежал по пятам, чувствуя, как в желудке от бешеного напряжения начинает неприятно сосать: он ведь так и не успел пообедать.
Погоня вывела их на окраину промзоны, к заброшенному терминалу подземной логистики. Повар нырнул в массивные бронированные двери, которые с шипением задвинулись за ним. Дорн успел проскользнуть следом в самый последний момент - пальто зажало, он рванулся, ткань треснула, и он оказался внутри.
И остановился. Они были не в тайной лаборатории. Они стояли на самом обычном, современном пищевом заводе.
Огромный подземный зал гудел на низкой ноте, от которой вибрировали зубы. Рядами стояли мерцающие колбы, между ними тянулись бесконечные конвейерные линии, и по этим линиям, ровно, как солдаты на параде, ехали упакованные серые брикеты - одинаковые, как близнецы, каждый в аккуратной плёнке. Питательная масса. Основа. Тот самый базовый рацион, который потом расходился по магазинам и ресторанам всего города, поступал в больницы, в школьные столовые и в вагоны-рестораны.
Дорн медленно огляделся. Только брикеты. Горы пищевых брикетов. Никакого следа, ведущего к тайным секретам "Гурмана". Ни единого намёка.
Шеф-повар стоял у главного пульта управления, зажатый в угол, тяжело и прерывисто дыша.
- Стоять, господин Ман-Гур! - Дорн выставил вперёд оружие. - Конец игре, алхимик. Выкладывай, чего ты так испугался этого чёртова Бионадзора? Не бойся - я из другой организации. Может, ты скрываешь налоги или подкидываешь какую-нибудь наркоту в свои лакомства? Рассказывай!
Ман-Гур сделал резкое, отчаянное движение и бросил ближайший пищевой брикет прямо в вентилятор мощной вытяжки. Установка взвыла, и по всему залу мгновенно распылилась густая пищевая пыль.
Пока Дорн со слезами на глазах откашливался от пыли, забившейся ему в ноздри и горло, шеф-повар сиганул в аварийный люк и исчез в темноте коллекторов. Поймать его снова шансов уже не было: он, скорее всего, уже выскочил на поверхность, а через пару минут наверху пошёл дождь и смыл все следы.
Дорн стоял, опустив оружие, и слушал, как работает завод. Тот работал бесперебойно уже девятнадцать лет, судя по счётчику на стене.
С конвейера перед ним как раз сошёл свежий брикет - серый, пахнущий сырым картоном и крахмалом. Желудок детектива издал громкий, жалобный звук. Работать дальше на голодный желудок было попросту невозможно.
Чертыхаясь, Дорн отломил кусок этой фабричной замазки и сунул в рот. Он жевал медленно, без выражения, глядя на бесконечную линию одинаковых брусков, и вкус был тот самый - привычный, пресный, знакомый ему с тех пор, как он себя помнил. Тот самый вкус, ощущаемый при каждой трапезе, - вкус, с которым он давно свыкся, как и все остальные граждане этого идеального мира.
Он дожевал остатки брикета, вытер испачканные руки о порванное пальто и записал в блокнот одну строку - не для официального дела, а для себя:
"Я так и не попробовал деликатесы "Гурмана". И, наверное, уже никогда не попробую". Тем временем беглый хозяин "Гурмана" торопливо шёл к своему дому, погружённый в воспоминания из детства. Тридцать лет назад он рос в квартале за старой водоносной башней в городе Ольвене, в тесной двухкомнатной квартире с вечно облупленным подоконником. Родители нарекли его Анселем. Анселем Ман-Гуром. Отец его, Тирвен Ман-Гур, работал технологом на комбинате производства брикетов. Он расхаживал в белоснежном халате и резиновых сапогах между гудящими чанами и авторитетно решал, сколько именно растительного белка можно всыпать в смесь, чтобы она всё ещё официально называлась тем, чем её обозначили в бумагах. Он знал химические составы лучше, чем собственную родословную, и наизусть помнил, каким именно парафином покрывают искусственные плоды, чтобы они блестели на магазинной полке ровно месяц.
Когда сам Тирвен был ещё маленьким ребёнком, его собственная мама - бабушка Анселя - готовила настоящую еду, дивный вкус которой он пронёс через всю жизнь. Он отлично помнил и то, как именно зарождалось то самое движение за "настоящую" пищу.
Всё начиналось скромно: с трёх энтузиастов, горстки самодельных листовок со ссылками на полуподпольные научные статьи о вреде вкусной еды. Затем появились авторитетные ведущие в интернете которые убедительно объясняли, что власть имущие и еще какие-то люди специально травят народ. Был обозначен враг и после этого разрастался лавинообразно. Люди собирались на площадях. Собрания становились всё более многолюдными, пока разъярённые толпы не вышли на главные улицы с транспарантами, скандируя требования: "Прекратите нас отравлять!" и "Смерть Отравителям наших детей!" Социальные сети моментально захлестнули вирусные ролики и истеричные сообщения о том, что от народа беззастенчиво скрывают страшные трансжиры - жиры, которые человеческий организм якобы совершенно не умеет перерабатывать, из-за чего они триумфально откладываются на стенках сосудов. Вскоре подоспели и куда более жуткие теории: утверждалось, будто людей тайком кормят растениями со встроенными частицами мельче булавочной головки, которые методично и медленно разрушают тело изнутри. Алчные производители сыров, если верить сети, утаивали страшную правду о том, что микрочастицы сыра образуют прямую химическую связь с нейронами головного мозга и постепенно сводят людей с ума. А не менее алчные капиталисты, перерабатывающие мясные продукты, утаивали страшную правду о том, что частицы мяса вступают в реакцию с кровью, отчего та стремительно густеет в жилах.
Вскоре движение стало по-настоящему массовым, а протесты вылились на улицы в самом буквальном смысле. Молодёжь с нескрываемым революционным энтузиазмом врывалась в продуктовые маркеты, громила витрины, заодно увлечённо растаскивая колбасные и кондитерские изделия и с почти религиозной самоотверженностью пожирая "улики" преступных пищевых магнатов прямо на месте преступления.
Впоследствии на этой вспененной волне всенародной паники была создана партия СЗП - "Стражи Здорового Питания". Она выпорхнула на политическую сцену с лозунгом, который звучал не как банальная предвыборная программа, а как окончательный медицинский диагноз: "Всё, что вы ели до сих пор, было ядовитой подделкой".
Механизм прихода "Стражей" к власти оказался безупречно прост, как всякий гениальный популизм. Действующая власть - сытая, бюрократизированная и привыкшая мыслить сухостоями экономических показателей - застыла в полном параличе. Старые чиновники искренне не понимали, как реагировать на толпу, громящую супермаркеты не из-за голода или бедности, а ради "спасения собственного организма". Попытки правительства призвать граждан к здравому смыслу проваливались одна за другой: любое официальное заявление о безопасности продуктов тут же объявлялось народными массами "проплаченной взяткой корпораций", а аргументы ученых мгновенно тонули в истерическом шуме. Власть, панически боявшаяся показаться "врагом здоровья своего народа", проявляла губительную мягкость, шаг за шагом сдавая полномочия активистам и с опаской оглядываясь на рейтинги.
Агитация СЗП тем временем была выстроена безукоризненно. Пресса быстро встала на сторону тех, кто генерировал самый кликабельный кошмар. На первых страницах газет и в топах новостных лент ежедневно печатались сенсационные "расследования из независимых лабораторий", неопровержимо доказывающие преступный умысел жадных пищевых магнатов. Улицы городов украсились яркими баннерами со страшными анатомическими иллюстрациями, демонстрирующими "мутации сосудов от сыра" и "зашлакованность внутренних органов огуречными токсинами". Одинокие честные исследователи, робко пытавшиеся возразить и указать на полную научную несостоятельность этих мифов, мгновенно подвергались публичной травле, обзывались "агентами лобби отравителей" и со скандалом сметались из университетов.
Партия СЗП стремительно превращалась в единственную доминантную силу, против которой никто не смел высказаться вслух. На ближайших выборах, при абсолютной поддержке запуганных СМИ и находящейся в гипнозе публики, "Стражи" одержали сокрушительную победу.
Придя к власти, СЗП первым делом подмяла под себя законы и создала могущественный карательный орган - "Бионадзор". Ведомство мгновенно обросло собственной силовой структурой, а также штурмовыми отрядами из студентов и школьников, заряженных неподдельным, фанатичным революционным энтузиазмом.
Новые правители решили вопрос радикально: если обычная еда потенциально опасна и несовершенна, то куда надёжнее и гуманнее отменить её вовсе. Так на свет появились искусственные элементы питания: идеальные белки, жиры, углеводы, витамины и минералы, синтезированные в стерильных реакторах, где не было ни чистой почвы, ни скота, ни капризов погоды - а значит, не было и того микроскопического "зла", что могло бы хоть что-то в себя "накопить" или кому-то "передать". Идеально чистый химический состав. Идеально предсказуемый. И абсолютно безвкусный.
Из этой синтетической массы прессовали стандартные плитки. Официально продукт именовался "Рационом О-1", а в народе - просто "серым": плотный брусок размером с ладонь в прозрачной вакуумной плёнке, содержащий ровно столько калорий, сколько нужно биологической единице на сутки, и ни граммом больше.
Плитка была абсолютно безопасной. И плитка была единственной.
Идеологи "Бионадзора" доходчиво объясняли с экранов: естественный вкус - это недостоверный, порочный эволюционный сигнал. Вкус обманывает, вкус приручает, вкус заставляет разум делать нерациональный и опасный выбор. Поэтому отныне решать будет только строгая научная формула.
Агенты "Бионадзора" проникли во все торговые сети, во все заведения, на все оставшиеся склады и наказывали нарушителей. За первое проявление гастрономического диссидентства - неподъёмный штраф; за второе - принудительная "профилактическая беседа"; за третье - бессрочная изоляция. Если находили человека, который продавал с собственного огорода то, что вырастил сам, - урожай изымали, хозяина отправляли под суд, а сам участок официально объявляли "зоной повышенного биологического риска", и он годами стоял с заколоченным забором и тревожными предупреждающими знаками.
Когда одно дерзкое заведение попыталось подавать посетителям подпольный настоящий бульон - его закрыли ровно за три дня, а шеф-повара надолго отправили в специальный лагерь на "психологическое переобучение", где он был обязан подписывать покаянный отчёт после каждого прожитого дня.
Отец будущего основателя "Гурмана", Тирвен Ман-Гур переживший все это еще в детстве был человеком практичным. Сам он быстро приспособился к новым веяниям. Но при это для себя он решил: мир неумолимо идет к тому, что вопрос вкусной еды станет главным. А кто окажется на вершине этого вопроса - тот и сорвёт самый большой куш.
Когда Анселю исполнилось восемь лет, отец вызвал его на серьёзную беседу.
- Я хочу, чтобы ты был богат, - глядя в потолок, изрёк Тирвен.
- Я знаю, пап, - по-детски рассудительно ответил сын.
И тогда началась секретная воспитательная работа. На кухне, при плотно задёрнутой занавеске, бабушка тайком обучала его истинному искусству кулинарии. Ингредиенты доставали через сложную сеть подпольных огородов и нелегальных ферм. Бабушка стояла у него за спиной и нашептывала странные вещи, смысла которых он тогда толком не понимал: "Держи нож так, будто ты не режешь, а уговариваешь", "Не спеши, еда не любит, когда суетятся".
Мальчик рос, послушно всё запоминая, хотя вокруг давно уже никто ничего подобного не делал, а в школьных учебниках об этом не было сказано ни слова.
Но он запомнил каждое движение. И однажды отчётливо понял, что это древнее искусство может дать людям то, по чему они так отчаянно тоскуют в мире серых брикетов.
Так родился "Гурман". Секретное заведение, которое по официальной, абсолютно легальной версии занималось лишь тем, что искусно "облагораживало" разрешённые партийные стандарты.
Весь его футуристический блеск - аквариумы, перламутровый фарфор, титановые приборы, столешницы-трансформеры и сенсорные сферы - был вовсе не искусством и не банальной роскошью. Это была гениальная ширма. Человек, которому подали нечто простое и родное, непременно узнал бы запретный вкус. А человек, которому выкатили "Сферу восстановления текстуры !4" и предложили самостоятельно подправить уровень соли лёгким касанием экрана, не заподозрит ничего и уж точно не станет спрашивать лишнего. Высокая технология объясняла абсолютно всё: и почему здесь так божественно вкусно, и почему так невероятно пахнет, и почему это категорически запрещено выносить за пределы зала. Официально утверждалось, что всё готовится строго на базе разрешённых сухих брикетов, а остальное - коммерческая и технологическая тайна.
-Но сейчас все это не имеет значения - размышлял Ансель. - В конце концов непрерывные попытки докопаться до секретов Гурмана могут оказаться успешными. И конкуренты - это последняя проблема. Что если до него докопается "Бионадзор"? Тогда все. Конец. Надо просто переждать пока все успокоится. Тут еще этот сыщик, который обязательно до него доберется. Что с ним делать? Надо что-то придумать...
...Через несколько дней следователь Дорн Кессу всё же выследил тайное убежище беглого шеф-повара. Он пришел пешком, добрался до дома и поднялся на десятый этаж. На красивой дубовой двери красовалась скромная табличка: "Ансель Ман-Гур".
Дорн нажал кнопку звонка, но никто не отозвался. Детектив привычно извлёк из кармана набор отмычек и принялся ковыряться в замке.
Замок оказался оскорбительно простым для человека, которого сбился с ног разыскивать целый правительственный отдел. Дорн сразу подумал, что и это - лишь очередная ширма: тот, кто умеет прятать концы в воду по-настоящему. Наконец замок поддался легким движениям отмычки, и детектив осторожно толкнул дверь.
Он шагнул в просторный салон. Квартира оказалась большой - вполне соответствующей баснословным доходам её владельца. На огромной кухне с длинным разделочным столом валялась разная кухонная утварь. В углу стоял гигантский холодильник. Дорн не смог удержаться и приоткрыл тяжелую дверцу: оттуда мгновенно полыхнуло холодом и невероятным, сбивающим с ног ароматом. Он не знал, что ему поставили простую ловушку.
Внутри холодильника стояли миски. В одной - крупные влажные ломти, красные и зелёные. В другой - овальные тела в мундире. Рядом темнел стеклянный цилиндр, доверху набитый тёмно-зелёными, мутными от ядрёного рассола плодами, среди которых лениво поднимались пузырьки. Белел кусок чего-то плотного м дырочками с отслаивающейся корочкой. Дорн шумно сглотнул, потому что в горле отчаянно запершило, а в животе раздался требовательный, голодный урчащий звук.
Кессу за свою карьеру приходилось расследовать тысячи запутанных дел, но ни разу в жизни он не испытывал ничего подобного. Он мгновенно опознал то, на что смотрел, - по строгим описаниям из секретных папок с запрещенными объектами. "Предположительно пищевой объект овальной формы" - и вот он, родимый.
Не раздумывая больше ни секунды, следователь рухнул за стол. Схватил один из запрещенных предметов и жадно вонзил зубы в прохладную красную мякоть.
Дорн ел руками; по его щекам текло, и он уже не понимал - то ли это обильный сок, то ли запоздалые слёзы. Красный ломоть оказался сочным и сладким, мгновенно тающим на языке. Затем он схватил другой объект - зелёный сфероид хрустел так громко, что у него закладывало уши. Потом подтянул миску: овальное тело в мундире еще было теплым. Оно рассыпалось под пальцами, и в середине отчетливо таилось настоящее сливочное масло. И Дорн вдруг с удивлением понял, что у него в голове впервые за одиннадцать лет наступила абсолютная тишина: все тревожные мысли, которые годами звенели там назойливыми мухами, испарились, уступив место единственному, живому желанию - ещё.
Замок в прихожей тихо щёлкнул. Без всяких отмычек. Просто, по-хозяйски, родным ключом.
Ансель Ман-Гур вошёл в квартиру, тяжело держа в руке сумку, и замер в дверном проёме кухни. С деланным удивлением росмотрел на следователя. Следователь посмотрел на него, не прекращая механически жевать, с зажатой банкой в одной руке и надкушенным запретным плодом в другой.
Пауза затянулась на бесконечность.
- Ага, - произнёс наконец Ансель, устало прислонившись к косяку. - Значит, всё-таки нашли.
Детектив судорожно взял себя в руки, размашисто вытер рот грязной ладонью и с трудом поднялся из-за стола.
- Всё-таки нашёл. И я вас, между прочим, не выдам Бионадзору.
- Не выдадите? - приподнял бровь повар.
- Не выдам.
- Дорн бережно, будто хрустальную вазу, вернул банку на полку. - Потому что я тут чётко уяснил одну вещь. Вы, конечно, матёрый нарушитель закона, и у меня вообще-то на руках ордер. Но я официально объявляю себя голодным до конца своих дней, если уйду отсюда с пустыми руками.
- Дорн поднял глаза.
- У меня одна просьба.
Шеф-повар тяжело поставил сумку на пол, повозился с тугой пуговицей и наконец стянул промокшее пальто, в котором его какими-то полтора часа назад безуспешно выслеживали патрульные дроны.
- Надеюсь, не про деньги.
- Научите.
- Чему?
- Всему, - выдохнул Дорн. - Рыбу жарить. Салат нормально нарезать. Куда там ещё солить надо по науке - я понятия не имею, я всю эту кухню отродясь видел только в судебных протоколах. И... - он внезапно осёкся, заглянув в пустой угол. - И объясните наконец: что это? Что вы ровно двадцать лет прятали от всего мира? Какая такая секретная формула? Из чего вообще всё это сделано?
Ансель Ман-Гур долго молчал, глядя в никуда. Затем неторопливо полез в сумку, извлёк оттуда круглую луковицу и неожиданно бросил её следователю - тот поймал трофей неуклюже, словно боевую гранату.
- Никакой формулы не существует, - спокойно ответил повар. - И прятал я вовсе не рецепты. - Он обвёл рукой просторную кухню. - Я готовил вот это. Самую обыкновенную еду. Еду моей покойной бабушки.
Детектив растерянно моргнул: - Какую ещё "обыкновенную"?
- Ту самую, которую когда-то ели абсолютно все, пока вы не построили свой стерильный мир.
Ансель присел напротив, и в его уставшем голосе вдруг не осталось ни капли иронии или прежней осторожности.
- Отец перед смертью обронил мне фразу: "У них давно нет того, что было у нас, - а у тебя будет". Я тогда ни черта не понял. А потом вспомнил бабушку. Она учила меня всему этому тайком, при наглухо задёрнутой занавеске, и вечно повторяла, что чужим людям показывать такое нельзя. В детстве я наивно думал - потому что это военный секрет. А она, оказывается, боялась вовсе не огласки. Она панически боялась, что за это просто придут и заберут.
Он тяжело вздохнул: - Это ведь не алхимия, детектив. Это просто то, что умела делать каждая женщина на любой улице всего два поколения назад. Просто тех людей на земле больше не осталось, а я - единственный дурак, кто успел выучить этот мёртвый язык.
Дорн смотрел на него широко открытыми глазами и очень медленно, наконец-то начиная осознавать, в какой грандиозный абсурд он вляпался по собственной воле.
- Тогда учите, - тихо сказал он, опускаясь на стул. - И называйте вещи своими именами. Я ведь, чёрт побери, даже названий этих предметов толком не знаю.
Работали они не спеша. Ансель велел тщательно обсушить рыбу на льняном полотенце и ни в коем случае не солить заранее: крупная соль безжалостно вытянет влагу наружу, а сочная вода жизненно необходима внутри, под корочкой. Показал, как правильно налить масло на раскалённую сковороду и терпеливо ждать, пока оно тихо затанцует, а не взбешённо зашипит. Как деликатно обвалять рыбу в белой муке и выкладывать ровно тогда, когда слышно, что раскалённая чугунная сковорода дала своё молчаливое согласие. Как не сметь трогать её целых шесть минут - абсолютно никак, даже пальцем, - потому что "пока она прилипает к металлу, она ещё не готова; а когда отстанет сама, значит, рыба тихо шепнула тебе: готово".
Дорн стоял рядом совершенно растерянный, бережно держа в руке кухонную лопатку так, будто впервые в жизни взял в руки сложнейший прибор, у которого напрочь отсутствовала инструкция по применению.
Овощной салат он резал строго под диктовку мастера. Помидоры - крупно, ни в коем случае не гонясь за жалкими мелкими кусочками: "Мелко - это для бездушного сервиса, а крупно - для живых людей". Огурцы - толстыми, увесистыми кружками. Репчатый лук разрешалось нашинковать и тоньше, колечками, но после этого обязательно подержать в ледяной воде, чтобы он "не злился". Соль сыпалась в самый-самый последний момент, благородное масло лилось последним, а перемешивать всё полагалось исключительно руками, а не бездушной ложкой.
- Руками? - изумленно переспросил Дорн.
- Руками. Пальцы ничего не мнут. Живые пальцы тонко чувствуют текстуру.
Дорн послушно смешал компоненты. Его пальцы сейчас выглядели нелепо - точно так же, как у человека, который два десятка лет подряд профессионально шарил по чужим тайникам в поисках государственных секретов. В глубокой миске это месиво выглядело дико, некрасиво - и при этом удивительно правильно. Он робко попробовал салат стоя, прямо с острого ножа, и намертво замер.
- Помидор, - прошептал он вслух, будто пробуя забытое иностранное слово на вкус. - Огурец. И это... - он неуверенно кивнул на соседнюю тарелку. - Это котлета.
- Котлета, - с лёгкой улыбкой подтвердил шеф.
- А то, что в стеклянной банке под крышкой?
- Огурцы. Солёные.
- Солёные... - эхом повторил закалённый детектив, не сводя глаз с тарелки.
- Вот тебе и весь великий секрет таинственного "Гурмана", - подытожил Ансель, устало присаживаясь напротив. - Всё, что я делал последние двадцать лет, - это просто обыкновенная еда. Ровно такая, какой она была до прихода наших любимых Стражей. И пока на белом свете не останется ни единого человека, который помнит, какова она на самом деле на вкус, - у меня всегда будет любимая работа.
- А как же вам удавалось каждый раз подавать абсолютно новое блюдо? - вдруг поинтересовался детектив, вспомнив светские сплетни и легенды о "Гурмане".
- А вот смотрите, - улыбнулся Ансель.
Он показал жестом на плиту, где сковорода уже раскалилась и масло покрыло дно тонкой блестящей сетью. Шеф ловко взял два яйца, одним точным движением ножа надбил их и вылил содержимое на шипящую поверхность. Затем слегка посолил, а через пару минут вывалил простую, золотистую глазунью на тарелку и пододвинул её прямо к следователю.
Поражённый магическим, неземным ароматом, детектив буквально в один миг проглотил запрещённый деликатес.
- Вкусно? - осведомился Ансель, наблюдая за ним с отцовской теплотой. - Это называется глазунья. Самая обычная яичница. И поверьте, только из неё одной можно сотворить бесконечное множество модификаций.
Повар загнул первый палец: - Во-первых, температура и степень прожарки. Одно дело - слегка схватить белок, чтобы он остался нежным и дрожащим, как утренний туман, а желток - жидким, текучим. И совсем другое - довести снизу до хрустящих кружевных краёв и золотистой корочки, пока желток лишь слегка подёрнется дымкой. Для твоих рецепторов это будут два совершенно разных блюда.
Он загнул второй палец: - Во-вторых, жиры и основа. Можно пожарить на обычном подсолнечном масле. А можно - на ароматизированном топлёном сливочном с капелькой чесночного духа. Или добавить ложку настоящего вытопленного сала. Каждое масло задаёт свой неуловимый контекст, меняя привычный вкус до неузнаваемости.
Третий палец: - В-третьих, добавки и моменты их внесения. Посолить в самом начале - соль растворится в белке и сделает его плотным. Посолить в самом конце, крупными кристаллами прямо на желток - и на языке возникнет потрясающий контраст. А дальше в игру вступают травы и специи. Сегодня ты бросаешь щепотку зелёного лука, завтра - мелко рубленый базилик, послезавтра - капли сливочного масла или пару тёплых томатов, пустивших сок прямо на сковороде. Ну и так далее - бесконечно комбинируй, сколько хватит фантазии.
- Дай мне ещё этого яду! - закричал ненасытный Дорн, уставившись на пустую тарелку со всей страстью новообращённого грешника.
- Подожди, не торопись, - спокойно остановить его Ансель, приглушая огонь на плите. - Ты ещё не пробовал жареную картошку с зелёным лучком и шкварками. Вот её попробуешь - а потом со спокойной совестью можешь отдавать богу душу.
----------------------------------------------------------------------------------------------