Аннотация: Ели у женщины есть тайна, она ведьма. Нет тайны - тем более ведьма. Третья история про Кокура, ремесленника дюсака и меча с алым оком в навершии.
Гостья из прошлого.
"Совершенно неправильно определение, что все женщины лгут.
Это допускает предположение, что они иногда говорят правду."
Хульда Гарборг "Исповедь женщины"
1.
"...Стоит переправиться на правый берег Сборжки и уже не шинок - корчма, не шинкарь - корчмарь. Чудеса! И если бы на этом чудеса в Худой Крайне заканчивались," - писал Юрас Выхляк, бытописец Змойшыны, бродивший по тамошним местам и местечками, в пору своего нищенского отрочества. Немного эпистолярного оставил полесник-бродяжка после себя, но и то немногое власти дальновидно изъяли, а что ученым мужам досталось и малостью не назовешь.
Худа Крайна самый угол Морацкого повета, войной многократно и нещадно спалена, народом бедна, строгим законом не обременена. Налога с нее в казну собирали скудно, отчего маршалок Рудкофф, который Тум и фон, во всеуслышание грозился в гневе: "Дождетесь, нашлю войско голытьбу в конец передавить, шафаров (налоговиков) и мытарей (сбор. пошлин) понапрасну за медяками не гонять." Слово маршалока не брёх собачий, не услышать. Но покуда войско не послано, жизнь продолжалась. Народец местный занимался бортничеством, охотой, засевал нивы и растил картофель. В подспорье бедноте окрестные болота, речушки, пойменные лужки и вековые леса. Некогда у печки сидеть, на шлебане тянуться. Окромя грозного маршалока найдется кого бояться.
В Камачарах, в корчме, людишек собралось так себе. Да и сами людишки не образчик благочиния. Человек пять-шесть столы занимали. По потолку копотно. Стены черней печного устья. Сорно. Ленятся бабы голяком по полу пройтись, сметьё собрать. Столов мало, лавки неудобные, шаткие и скрипучие.
И хозяин, с лошадиным прозвищем Гнедко, и посетители, внимательно наблюдали за одним из заезжих. Всякого гонит по миру перекати-полем. Иной мышь мышью, трясется и прячется. Иной волк волком, других пугать. Этот же... Непонятный. Скользкий.
Приезжий ел. Вкусно. Азартно. С огромным желанием. Перед ним плетушка с горкой кромсанного ломтями белого хлеба. Емкий, на четыре глотки, жбан пива и противень с молочным поросем. И вот этого свинкА, до изумительной коричневости истомленного в сметане, кривомордый и употреблял. Выламывал и выкручивал ребрышки, тщательно обгрызал, хряскал мягкие распаренные хрящики. Бросал хлеб в натопленный жир и напитав юшкой, вылавливал пальцами, отправлял в рот. Причавкивая, довольно жмурился. С хрустом и чмоком, отворотив заднюю ножку, почерпнул словно ложкой густой подливы. Согнувшись низко, вытянув нижнюю челюсть и губу, сунул кусок в рот, не потеряв ни капли. Жевал часто, переваливая нежное мяско от щеки к щеке, натягивая кожу тугим шаром, походить на мелкого хищника. Одни сравнили бы едока с хомяком. Хотя какой хомяк хищник, но похож. Другие назвали бы заезжего хорем. Имелось и такое сходство. Не добавляли приятности круглые на вылуп глаза и шрамы на лице, придавать владельцу разбойничью кривость. Борозды по щеке от левой глазницы сползали вниз, отчего нижнее веко слегка отвисало. Ноздря выдрана и в носу дырка. Попутно с подбородка снято мясо, с того в бородке плешина. В общем, вид заезжий имел неприятный, а ел еще неприятней. Столько и в одного! И не кашу, а молочного порося, в печи зарумяненного.
Наблюдателям и завидно и забавно. Человеку за столом на невольных зрителей плевать. Он ел! Священнодействовал, отравляя в утробу шмат за шматом, кус за кусом. Изредка отрывался хлебнуть глоток-другой пива из жбана. Первостепенно для него порось, который убывал прямо на глазах у посетителей корчмы.
- Сожрет? - тихо спросили товарищей за соседним столом.
Сидели четверо. Ватажники. Кто моложе, кто старше. С харчем у них скромно. Таратута* в общей большой миске, зелень в плошке: лук, чеснок, редис. Хлеб наломан ржаной. Пиво в кружках. Кувшин, в котором напитка на сорочий клюв не хватит.
- Сожрет, - уверен седоусый кривич. Что с Кривии слышно по говору. Гласные подглатывает. Получилось не "сожрет", а "сжрет". Меж своих он Медко, за любовь к браге, выходившим хмельным медам и шумным гулянкам с музыкой и танцами. Горазд потопать, поорать, распустить руки, потискать чужих баб. За бурость не свое лапать не раз получал по мордасам, но и ответить не задерживался.
Кривич, как и всякий их стороны, крепок телом и уперт норовом. В ватажниках не один десяток лет. Случались в прожитом и золотые годы, и серебряные, ныне вот медные. Хлебать таратуту и цедить пиво в захолустных корчмах, у обочин не самых наезженных дорог.
- Не подавится? - ухмылялся молодой, прикипев взором к едоку. Кличут парня Злый. Имя придумал сам. Напарники согласились. Не перепираться с борогозым залупаем.
- Нечего матку с батькой позорить, - одобрил выбор дядько* их ватажки.
Выставлялся парень браво, но за бравостью его ни характера крепкого, ни ума житейского, ни одежки богатой. Видимость одна. Кисель не еда, таже вода, только гуще. Густоты-то в парне, за два с лишним десятка годов, и не наварилось.
Злыя поддержали. Хлебнув из кружки, там уже дно показалось, выдал свое слово следующий свидетель неумеренного жора приезжего.
- Щи хлебать, не поле пахать.
Из далеких краев аматар (охотник). Из Поллачыны или еще дальше. На шее, на гайтане, оберег-става болтается. Такое в Морацком повете не в чести. Язычеством мерзким попахивает. На правой руке три пальца. Мизинец и безымянный рублены, только культи торчат. Говорит в детстве топором тяпнул, а сам не левша. Знающие люди толкуют, за воровство увечье получено. По малолетству пощадили, не отняли преступную длань. Мечник обычный, следопыт посредственный, товарищ дерьмовый. Ни с кем особо не кумился, больше положенного не делал, своего ни на медяк не уступал, в церковь не ходил. Баб любил тощих, взгальных и голосистых. Хер не заведет толком, те уже визгом захлебываются. Прозвище беспалый носил Хмур. Оно и верно. Брови над переносьем в складку накрепко сошлись, над глазами нависают. Вечно недоволен и подозрителен.
Четвертый за общим столом - молчун. Больше ложкой работать. Тощ и мосласт. За то и кличку получил Хрястый. В насмешку верно. Ни в драке ни хорош, ни в приятельстве. Однако за компанию держится. Не свой кусок, чужой сожрет, не побрезгует и не поперхнется.
- Куда лезет? В поросе весу, пятина от пуда, - сомневается мосластый успеху в чревоугодии. - Брюхо лопнет!
- У такого не лопнет, - уверен Медко и спокоен за прожору.
Не слышал ли их человек или настолько увлечен едой, не оторваться ему ответить на пересуды, непонятно. Откусывал. Ел. Грыз. Обсасывал с ребер, с костей, с собственных пальцев, хорошо не с локтей облизывал, жир и соус. Насыщался, вкушал, набивал требух. Сразу понятно, привычен себе угождать и деньги на угодничество водились. Не отказывать в такой малости, как молочный поросенок целиком, в жбане лучшее ржаное и белом свежем хлебе без мякины.
Ни на писарскую крысь, ни на мытаря, ни на шафара, ни на войника заезжий не походил. Он вообще не походил на людей породы могущей объявиться в Камачарах. Ни проездом. Не проезжали тутошним краем такие. Ни по делам. Не бывает у таких в Камачарах дел. Ни по службе. Не исполняют такие службу в диком захолустье. Для этого держат других. В брюхе по уже, росточком пониже и гонором пожиже. А этот...
"Этот... сука, жрет!" - не любили заезжего. Правда, пока нелюбовь скрывали. Гнев свой завистью вскормленный, держали на притужальнике, не вырваться и не наделать беды. Не разобравшись в человеке нечего и на рожон лезть.
- Каков в трудах, таков и в едах, - подъелдыкнул Злый непонятного заезжего.
Что наблюдателям из непонятного понятно - не мещанского племени пришлый. Одежда богатая. Расшитая кашуля (рубаха), тисненый кобат, форсистый жупан. Подумать прасол или гандляр (торговец). Но глядя на исполосованное лицо... с его рожей на торговле не развернешься. С такими метинами не то что в хороший дом не пустят, стража от городских ворот завернет и погонит. Скорей злыдень какой. Или охотник на злыдней.
- Половину умял, - присматривал Хрястый за едоком. Завидовал. Им поросенка только с большой удачи попробовать. А большая удача с больших дел. У них же не сказать мусорные, но и не осеребришься, жрать от пуза, пить до макушки, почивать на перинах.
А человек продолжал есть. Никаких признаков близкого насыщения не наблюдалось. Голоден и энергичен, как и начале трапезы.
- И часто к вам подобные голодалики наведываются? - обратился Медко к хозяину. Тот подошел в кувшин долить. Не поменять, а долить. По деньгам и услужение.
Гнедко и самому удивительно, как можно столько сожрать в одно брюхо. Ладно на гулянке. Поел-попил, песни попел. Отплясал, живот растряс. Поблевал, пальцы в рот пихнув. По новой за стол. А тут сел, морду к поросю сунул и мнет, не давится. Не зря святые отцы чревоугодие осуждают. Не зря. За четверых наедается. По комплекции не голодает, значит впрок жрет.
- Бывает, - слукавил корчмарь. Место у него не шибко проходное, на деньги не жадным частить. Этот утром заявился. Заказ сделал, серебра отсыпал, сдачи не спросил. Гнедко подозревал, но подозрения держал при себе, из вядзьмарской братии гость. Вядзьмаров народишко в здешних краях не жаловал и по чести сказать побаивался. Потому как, где вядзьмар, обязательно какая-нибудь погань объявится. Почему-то не наоборот. Однако пусть вядзьмары сами погань, но всегда в готовности извести погань еще поганей их самих. Получается без сволочей не обойтись. Как без кота в дому, без пса на подворье. Причина грешить Гнедко на вядзьмара имелась. Неспокойно в последний месяц по округе. Животина пропадет, человек нездешний сгинул, посадки потравлены. Не с безобразиями ли разбираться прибыл? Однако весюльку, брактеат по ихнему, не предъявил и о беспокойствах здешних не справился и полусловом.
- Ты молодого нашего кормил? - вспомнил Хмур выданное поручение хозяину.
- Сразу отнес, - получен ответ. - Чуть миску с путрей (кашей) из рук не вырвал.
- По молодости всегда жрать охота, - заступился ватажник за несдержанность товарища.
- И выпивки охота и баб, - засмеялся Хрястый, отрываясь от миски. В одного половину оприходовал, пока другие на соседний стол пялились.
- Есть у него любава, - поддержал веселье Злый.
- Хер бы ему не отгрызла! - пробурчал Хмур.
За столом зареготали. Подхихикал и Гнедко. Видел он "грызунью". Сожрет быстрей чем заезжий свинкА.
Человек на присутствующих и их смех не реагировал. Казалось, ничто не могло отвлечь его от важного... важнейшего занятия насыщения. Однако, отвлечься заезжему все же пришлось.
На порог корчмы явился человек. По земле валян, в лужу обмакнут, по траве брюхом и мордой провезен. В волосах пыльный колтун. На скуле ссадина. Над бровью шишак.
Пнул ногой в дверь, распахнуть шире и вошел.
- Сродственник, бля! - обозвал пришлого Злый, подметив некоторое сходство новоприбывшего с едоком. Шрамы на лице. Оба хищными когтями полосованы.
В корчму пришлый внес тяжелое закрытое ведро. Несмотря на закрытость, из-под крышки едко и кисло воняло.
- Фу! - скривился Хрястый омерзительному запаху. - Ты что, в нужнике говна зачерпнул!
- Добавка! - тут же трёкнул Злый, за дурной язык не опасаясь. Четверо их. Понимать надо. Сила!
Посетитель замечание проигнорировал и двинулся прямо к кривомордому. Поставил ведро на пол и носком сапога сбил крышку долой. Вонь сделалась просто нестерпимой. До слезы пронимала, до спертости дыхал и кашля.
- Чтоб тебя! - отвернул морду Медко. Хрястый спрятал нос в жменю, тая дыхание. Злый уткнулся в ворот рубахи. Один Хмур сдержан. Довелось и хуже понюхать. Зря что ли пальцы рублены.
- Как заказывал, - объявил меченый поедателю поросенка.
Заезжий, продолжая жевать, вытянул шею лучше разглядеть остро пахнущее содержимое ведра. Разглядел. Согласно покивал головой.
- Оно, - пробурчал набитым ртом.
Мизинцем - не запачкать кашулю или кобат, вытянул из-за пояса тугой кошель и поставил на край стола.
- Как и договаривались.
Меченый кошель забрал, подкинул на ладони и убрал в подсумок на ремне. Обратился к корчмарю.
- У тебя лазня (баня) топлена?
- Топлена, - кривился Гнедко от мерзкого запаха воротясь. Единственно что его примиряло с вонью, объемный кошель в руках посетителя. Было бы неплохо свою долю снять.
- Тогда лазню и пожрать чего к пиву. Под навес, во двор, снеси. И бабам накажи стирку затеять. Видишь вывозился, - наказали корчмарю, отправляясь на выход.
- Ты бы вонючку прихватил, - рычал ему Хрястый, едва сдерживаясь не сблевать под стол. Обед из нутра наружу просился.
- Это с ним договаривайтесь, - отмахнулся меченый. - Не мое!
- Забери! - настроен Медко подняться из-за стола. Негоже неуважение спускать. Сказано же вынести ведро.
Но главная обида-зависть ватажника, денег меченый хапнул. Кошель взаправду солидный. Не тряпка расшитая. Кожаный, с тесемкой плетеной, с вензелем Морацкой казны.
Тот и слушать не стал, пропал за дверью.
Медок глянул на Хмура. Поддержишь? Тот кивнул.
- Вы это..., - смачно цыкнул кривомордый зубом с застрявшим мясом. - Не залупайтесь лучше...
- А-то что? - решил выяснить Хмур причину данного ему предупреждения.
- А-то то..., - пнули ведро, плеснув бурой жижей на пол.
Злый, проявив повышенное любопытство, подглядел источник невообразимой вони.
- Епть! Химера! - ошалел он от увиденного и прянул подальше. Штаны по лавке провез. Не обмокрел чуть.
- С хера ли? - удивился едок отрываясь от мяса. Вонь ему аппетит не отбила. - Скоффина (василиска) башка. А этого Кокуром его кличут. Не слыхали? Вядзьмаром он.
- Не слыхали, - запоздало ответил Медко без прежнего гонора. В два меча вядзьмара не возьмешь. Всю ватажку собери, не управиться.
Хмур досадливо сплюнул в сторону. Кого бы другого жизнь послала, встретиться. Дурная примета. Верная.
- Мммм, - удивился кривомордый неосведомленности ватажников и опять уткнулся в еду. Все что хотел, сказал.
2.
После бани, напарившись в девяти парах и намывшись в семи водах, Кокур, в полном расслаблении, расположился под навесом в тенечке. Хозяин выставил пива и меченый с удовольствием прихлебывал прохладный и резкий хмель, сгрызая изжаренных до золотистого хруста карасей. Самое оно с банного жару и в зной погоды. Под хлёб и глык рассматривал хозяйство Гнедка. Приземистую корчму с крохотными оконцами и под соломенной крышей. Лямус для хранения всякого добра и продукта. Подворье с крепким заплотом. Снующих квохчущих пеструшек, под зорким доглядом огненного пера пеуника (петуха). Вялого от старости барбоску. Диковатого драного кота. В подсохшей луже вошкающегося хряка. Наглых воробьев. Неубранные конские кизяки и коровьи лепешки. На веревке мотались его собственные выстиранные тряпки. Достопримечательна повозка и на ней клетка из стальных прутьев, в палец толщиной. Крепкий мужик не своротит, а закорячить наверх четверым надорваться. На углах клетки кованные уголки, укрепить жесткую конструкцию. На черненный металл алым нанесены охранные руны. Кому такие апартаменты отведены? Взгляд меченого обнял обитательницу узилища. Клетку оставили на самом солнцепеке и молодую пленницу донимают жгучие лучи. Укрыться негде, нечем и она мучится жаждой. Поскольку полдень, жара спадет нескоро, мучиться женщине долго. Её охранник, подстелив контуш (накидку) удобно расположился под шелестящей листвой двух дубков. Заложив руку за голову, преспокойно дремал, полагая, из узилища пленница не сбежит и беспокоиться ему не о чем. Меченый присоветовал бы полагать по иному, но пожалел лезть к спящему. В таком разомлении обычно хорошее снится.
"...Увидеть свой мужской член - предвещает долгую жизнь или же уважение. Увидеть свой член длинным и большим - обещает необычайно большие блага. Увидеть, соединяешься с женщиной - к болезни. Увидеть женщину, лежащую с другой женщиной, предвещает недуг...," - толковал ближайшее после сна будущее популярный в столице сонник. Хорошо на бумаге, а не огненными письменами в воздухе.
Кокур, сгрыз парочку рыбин. Хребтины с хвостами кинул коту. Хорошенько хлебнул. После всякой беготни, суеты и драки, душевно в просторной рубахе и подштанниках, посиживать в покое, под пиво, карасиков и цвирк кузнечиков. Никто не торопит и сам никуда не спешишь. Благодать! Если бы не клетка. В ходу такое выражение - соринка в божьем глазу. Тут не соринка, полено!
Почувствовав взгляд или же просто от затянувшегося безделья и томления под солнцем, пленница тихо поднялась из своего угла и подошла к решетке. К стороне меченому ближней. Хорошо тряхнула железную крепь.
На шум страж приоткрыл сонный глаз. Отмахнул мух от пуза.
- Балуй мне, курва! Кнута захотела?!
Преспокойно око закрыл, дремать дальше. Не хлопотно служба шла. Да и пожравши.
Женщина смотрела на Кокура, провоцируя заговорить с ней. Меченный хлебал пиво, ожидая дальнейшего развития событий. Не вдруг подхватилась.
Пленница решила подтолкнуть начало общения. Взявшись рукой за ткань спадницы (юбки), чуть поддернула. Подол поднялся выше щиколотки. Брови молодки изогнулись. Как тебе?
Кокур сербнул из кружки. К пиву у него караси. А ноги? Если только свиную рульку заказать у корчмаря. Повкусней будет.
Подол поднялся на ладонь вверх, а вопросительное выражение на лице женщины сделалось явственней. Читаемей лучше книжного листа.
Узнице лет тридцать. Не больше. Хороша. Несмотря на несколько потрепанный вид, вынужденную чумазость и тощеватость, вполне гожа в сердечные подружки. Караулить вечёр за околицей. Тискать, обещая все, что придумаешь обещать. Уболтав, в волю валять в стогу. Одно беда, никто добровольно, на трезвый ум и честную душу, пленницу в лады и любы не возьмет. Ведьма. А с ведьмами связываться...
Кокур хлебнул холодненького. С любой бабой каторга, а с ведьмой верный погост. Непросто с ведьмами...
Ткань подола обнажила коленки. Женщина хитро прищурилась и повела плечиками, поощряя отреагировать на её заигрывания. Отреагировать можно, но только с чего игры затеяны.
Глаз Кокура опять прошелся по рунам. Читались, убеждаясь сторожиться и отдавать предпочтение рыбке и пиву, а не ведьминым тощими коленкам.
"Ну!" - поторапливали зрителя пустить слюни и начать облизываться.
Меченый демонстрировал выдержку и спокойствие, не свойственное сильной половине в столь пикантной ситуации.
"Что я голых ляжек у баб не видал?" - ответный посыл обладательнице коленок.
Подол пополз вверх. Еще пядь и "bjarnstaka (медвежий мех)" покажется наружу.
"Не отстанет," - полагал Кокур продолжение демонстрации голых ног.
Благостное после бани состояние стремительно убывало. Пиво теряло барский вкус и резкость, рыбка казалась суховатой.
Женщина развела руками. Ответить нечем. Не налито. Зато неудерживаемый подол вниз не соскользнул, прикрыть наготу. Завис в воздухе колоколом.
- Меня Магда зовут, - представилась пленница, поспешно подхватив спадницу. Улыбнулась, блеснув белыми зубами. Такими не кусаются, загрызают. Ровненькие, остренькие, один к одному.
"Не на сухарях сидела," - сделано предостерегающее наблюдение. Жизнь в достатке о многом скажет.
- Правда? - не сделался приветливей Кокур. Кружку не отставил, приветливую лыбу на драную рожу не натянул, не сел ровней, выглядеть галантным и презентабельным.
- Правда, - готовы убеждать и убедить. Блестя голой мякотью это сделать легче и проще.
- Побожись, - предложил меченый, сам не понимая зачем разговор поддержал. Отвязаться? Не отвяжеться. От делать нечего? Пиво и рыбка его дела. Или по другой причине? От вида ведьмы в клетке с алыми рунами по железу. Кто-то же расстарался надпись нанести?
- А перекрещусь, ласковей станешь? - улыбалась ему Магда. Такие мужиками вертят, что цуцык хвостом. Заставят и ноги мыть и воду пить. А уж ведьма... В клетке она, в своем дому, в твоем дому, в твоей постели не расслабляйся ни на миг. Слушай что говорит, как говорит и за собственным языком следи. Следи за всяким движением. Глаз, пальцев, даже за тем, как под тобой ворочается и кряхтит - следи! Те, кто Магду в железо засадили, плохо соображали или не соображали вовсе, что делали.
Кокур поднял с земли камешек и кинул в дремлющего стража. Он уже и похрапывать начал.
Голышок угодил точнехонько в пуп.
- Ты чего? В зубы дать? - определили и зашипели на виновника неприятного пробуждения.
- И что? - туго спросонья доходило до ватажника, шутят с ним или обиду чинят.
- То. Воды прекрасной поне дай.
Их слушает и замечательно улыбается Магда. Подходи и целуй.
"Может и подержаться даст," - съехала мысль Кокура куда-то не туда. Только что ведьму чураться настраивался.
- Обойдется, - отказался страж. С чего ему на поводу чужака идти.
- Может обойдется. Когда на костер поставят... я так понимаю не на оздоровительный моцион в Аршаны, везете. Вдруг вспомнит обиды? Слышал про посмертное заклятье? Не в одной церкви не отмолят, - постращал Кокур несговорчивого лентяя.
Страж с подозрением и тревогой посмотрел на пленницу. Та дразнясь присела в реверансе. Пренепременно осчастливит на прощание злым словом.
- Я ей курве вспомню! Язык твари вырву! - решительно схватились за пояс, где болтался совсем плохонький корд. Им разве что солому резать и то вряд ли.
Магда, ну если все-таки верить утверждению ведьмы, вытянула из складки спадницы нитку. Просунула руку сквозь прутья, творя наговор.
- Ekki má feigum forða (ничто не спасет обречённого)!
Пустила нить по ветру. В сторону стража. Тот подорвался с места быстрее зайца от лисы.
- Чтоб ты сдохла, паскуда! - отбежал парень от лежанки, наблюдая полет. Змейка вьётся, в него целит. И ветра сильного нет, а летит.
- Говорю же, дай воды, - напомнил Кокур о чем просил засоню.
- Не велено отходить, - потихоньку пятились от насланной напасти. Про корд парень забыл, но и не потерялся с перепугу, бежать без оглядки. А то круг охранный чертить и молитву читать. Pater Noster не поможет в таком раскладе.
- Я покараулю, - пообещал меченый не допустить побега пленницы. Магда послала Кокуру воздушный поцелуй. Меченый поставил кружку на стол не швырнуть в ответ.
За "королевское" обхождение Магда сделалась милее милой.
- А ты кто? - недоверчив парень к доброхоту за узницу просить.
- Егерь королевский, - отрекомендовался меченый. В нижней рубахе, подштанниках и босой, вид являл не убедительный. А уж шрамированное лицо вовсе лучше не упоминать. Никакого доверия не вызывала.
- Брехло ты! - распознали наглую ложь.
- За водой дуй! - поторопили стража заканчивать препираться и выполнять.
- Вядзьмар он, - подсказала Магда успокоить возбужденного парня. - Так что не сбегу. Мне здесь, - тряхнула решетку, - больше нравится. Не достанет. Не изведет безвинную женщину, удовлетворить свое вядзьмарское эго, говорит и лыбиться во все зубы.
Движение кистью и нитка стремительно вернулась в ладонь. Кольцом опутала палец.
Охранник беспокойно косился на просителя. Верно ли сказала? Вядзьмары, они с ведьмами в остром конфликте, помогать ей покинуть клетку и сбежать.
"А ну как прирежет?" - стращал парень сам себя. Не плохо бы и правильно, суку прикончить, но отвечать ему. Куда смотрел? Почему допустил?
- Не трону, иди! - выданы гарантии в безопасности женщины.
- Ладно, - сдался страж с огромным нежеланием покидая доверенный пост. Но, ведь вядзьмар дурного не присоветует?
Озираясь и оглядываясь на каждом шаге, ватажник отправился принести пленнице воды.
- Глянулся что ли, подол задираешь? - обратился Кокур к Магде, провожая взглядом парня в корчму. Долго не задержится. Живо обернется.
- Ну, мослы мои тебя не устроили, - сделала она задумчивый вид пообещать иное.
- Я не собака, на кости бросаться.
- А кто? - взгляд ведьмы сделался острым, сверлящим. - Только про егеря не говори. И вядзьмаром не козыряй. Не таскают вядзьмары на шее рудракшу.
"С понятием," - похвалил меченый глазастую пленницу. Очередное его наблюденьице держаться к ней с опаской.
- Собиратель бабочек, - назвался Кокур, вызвав у ведьмы приступ неподдельного веселья. Ей ли смеяться в железной будке сидючи. Но принимая во внимание начертанные руны, почему бы и не похохатывать.
- Каких? - скоро замолкло веселье Магды.
Сошлись давить друг друга взглядами. Игра такая. Бестолковая. Ничего не значащая и не определяющая. Разве только эго потешить, переглядев соперника.
- Редких.
- И многих отловил? - вроде о летучих букашках, а вроде бы и нет, спрошено у меченого.
- Ни одной, - признался Кокур. Вроде бы правду сказал, а вроде бы никакой правды пленнице и не открыл.
- Я так и подумала.
- И часто думками грешишь?
- Не часто. Раз сижу в клетке, - пожаловалась Магда.
Кокур довольно ухмыльнулся. Молодец какая. Брешет, что варенухой (водка+мед) потчует.
- Вопрос, зачем сидишь. И что с того высидишь, - палец повторил одну из рун с решетки. - Если тут херня полная...
Магда в великой досаде прикусила губу. Не сказать резкого грубого слова. Не Кокуру лично, а выразить эмоциональное состояние, когда вдруг и почему-то оказываешься не самой умной.
Любопытный разговор на любопытную тему вынуждено прервался. Вернулся страж и поставил кружку, просунув между прутьев. Руку убрал быстро, что от горячей печи.
- Не с лужи зачерпнул? - живо забрала пленница воду, накладывая на глиняный бок знак "уруз" пальцами сложенный.
- С ведра на кухне, - опасливо признался страж. Помнил летящую нитку. - Из колодца таскают.
- Холодная? Я люблю холодную. Родниковую, - женский голос принимал распевность, делался проникновенным. - Она сладкая. Пьешь и пить охота. Пробовал такую? Ведь пробовал?
- Да, - согласился парень. Лицо его преображалось спокойствием и отрешением. Забывал бояться. Забывал страхи и тревоги.
- А из ключа? - ворковала Магда, плавно качая кружкой. Пальцы сложила в "тейваз" - Её еще белой зовут. Ключ кипит из-под земли, кажется молоко брызжет. Глянешь в него и судьбу свою увидишь...
Пленница пригубила воды.
- У нас в Зачистье такой, - похвалился парень, шаг к шагу подходя к клетке. - Зимой не замерзает. К нему девки ходят к заре. Воду бурет умываться.
- Один разочек, - признался страж, прибывая мыслями далеко-далеко от корчмы и клетки.
- Красивше меня?
Парень лишь помотал головой. Нет.
- Зовут-то тебя как? - спросили охрану выразительно округляя влажный рот и высовывая кончик языка.
Страж нервно облизал свои губы. Проняло. Разум глох, включались инстинкты и желания.
- Зачем тебе? - взбрыкнула осторожность. Имя ведьме не говорят. Со стороны узнает одно, сам назовешься, считай пропал.
- Ты воду мне принес, - ворковала Магда, формируя третий знак - "эваз". - Я добро помню...
- Земко, - назвался тот, совершенно потерянный. Щенок щенком. Погладь и приручишь. Покорми и оближет.
Ведьмины манипуляции - забава не более. Кокур слушал и размышлял о нанесенных на железо рунах. Алая надпись оберегала не от того кто в клетке заперт, а от тех, кто в клетку полезет пленницу выковыривать. Охрана придумана не на внутреннюю опасность, а защищает от внешней напасти. Получается ведьму берегли. Потому с ним заигрывать вздумала? Дразнилась? Не боялась его. Не по этому. Силы в ней, конечно, немеряно. Но бессмертие не даровано. Оно, вообще, никому не даровано, но многие грезят обратным и ведут себя соответственно.
"Может башку ей снять?" - понятный простой вопрос, на который развернутый ответ вовсе не требовался. Достаточно согласиться. Руны его не остановят. Опять же, снявши ведьмину голову, получит ли он понимание, её сидения в клетке, из которой в любой момент выберется. И никто не остановит. У кого узнать подробности? У Магды? Нужно ли ему их узнавать.
"Много знаешь - плохо спишь," - готово собственное благоразумие поддержать его отказ, лезть не в свое дело. Однако, выдрессированная на неприятности чуйка, подсказывала, нужен он ведьме. Ну-жен!
- Земко, - колыхнула Магда вздохом грудь. - Вечером ты в дозоре встанешь?
- Я...
- Контуш мне принесешь? Холодно ночью. Одна. Мерзну, - жаловались парню, заставляя краснеть и дышать часто.
Из сказанного Земко услышал только про контуш, ночь и одиночество.
- Принесу, - сорвалось у него обещание.
- Не обманешь?
Взмах ресниц... Большие глаза... Взгляд-омут...
- Что ты! - готов войти в клетку Земко. Руку уже протянул.
Не войдет.
Кокур грохнул ладонью по столу. Парень вздрогнул и наваждение спало. Он даже головой тряхнул, выгнать остатки напущенной ведьмой хмари.
- Вот же..., - набрал он воздуха ругать. Страх выгнать.
Магда медленно пила, шумно сглатывая воду. Высоко задирала кружку, видеть ему её голую шею.
- Благодарствую, - вернула пленница чеплагу.
На лицо сама приветливость. И взгляд бабий, голодный с искрой.
Земко взял кружку поспешно и неловко, едва не уронил. Облился остатками, насмешив Магду криворукостью.
- Теперь хер только на нее стоять будет. Вода наговоренная, - подзудил Кокур раззяву. Дурака учить надо. В следующий раз окажется некому остановить на краю. Ему бы самому в стороне остаться, нет же, влез.
- Да я её..., - готов геройствовать Земко.
- Контуш не забудь принести. Слово сказано, - пугала Магда парня черным взглядом.
- Ах, ты, курва ползучая, - запоздало прозрев, метнулся опростоволосившийся страж к поленнице. Выбрал дрючину подлинней. - Сейчас ты у меня отхватишь бамбулей. Я тебя...
- Что происходит? - грозно окрикнул парня появившийся во дворе корчмы хмурый мужик.
Крепенький, в плохонькую бронь упакованный, ремнем с мечом подпоясанный. Пузо на вынос. На голове капелюш. Но величаться поном не дотягивает. Потопки сношены до предела. Дерьмо, не обутки. Выбросить только.
- К ночи звала... мол, приходи..., - выдал Земко без утайки ведьмины хитрости.
Мужик недобро поглядел на Магду. Большой палец левой руки за пояс заправил. Объясняйся!
- Врет! Приставал ко мне. Воды принес. Мол, честная сделка. Услуга за услугу. Он мне воды, а я ему, - Магда хлопнула себя по промежности. - Подставлю. Не веришь, у вядзьмара спроси, - указала она на меченого.
Кокур закатился смехом. Ржал от всей души. Ох, змеюка! Какой спектакль разыграла.
- Чего скалишься? Сам просил воды ей подать! - обиделся незадачливый страж. - Дядько! Все так и было. Вядзьмар сказал напоить тварину. Про Посмертное проклятье говорил. А потом эта...
Возмущения в парне на девятерых. Обиды и того больше. Обманули.
Мужик махнул рукой заткнуть подчиненного. Все с ним понятно. Проще в охрану не ставить, чем научить не терять бдительности с пленницей. Не просто ведь, баба. Ведьма!
- А ты чего лезешь? - сердито обратились к меченому. - Не твоя забота, подле крутиться. Ничего не выкрутишь, - почти обвинили в умышленном стяжательстве.
- Разумения у вас с комариный хер, - загрубил Кокур. С дядько и ему подобными только так и не иначе. - Не довезете куда уж вы её везете. Кормить-поить надо, а не на жаре сушить. А нет желания возиться, вон дрова. Сложили поленья в костер, да спалили. На уголья только не ссыте...
Это он про поверье. Сожженные ведьмины кости оббосать, век долгий прожить, счастливый.
- ...деревня от вони сдохнет.
- Добрый ты, - строила Магда Кокуру милые глазки. И за коленку бы подержаться дала и до женского допустила, да не желает пон.
- Не твое дело, вядзьмар! По хорошему предупреждаю, - прорычал мужик меченому. Привык глоткой верх брать. Командовать окружающими. Капрал он и в отставке капрал. Сорт людей такой. Собачий.
- Не лопни с натуги, предупреждать, - вернулся Кокур к пиву и рыбе. Когда еще отдохнешь, отопьёшься, карасиков поешь. Жизнь она сейчас гладит, а завтра гадит.
3.
После банного отдыха, пива и карасей, Кокур возился с бахматом. Отмочил густым ромашковым взваром наложенную на рану тряпицу. Осторожно, не дергая, снял и, проявляя бережливость, бросил в ушат, позже прополоскать.
- Нечего добром разбрасываться. Пригодится когда.
Осмотрел пострадавший от острых когтей скоффина участок шеи. Мясо наружу, но чистое. Грязь не занесена, зараза плоть не гноила. Личинки и черви не ползали. Мошка не роилась. Вонючая зеленая жижа не шипела пузырями. Сукровица не накапливалась черной смолью.
- Какого рожна полез, куда не просили? Нет бы прятался, а ты в драку. С кем? Со скоффином! - распекали бахмата за самоуправство.
Мянтуз подтоптывал копытом, фыркал недовольно, получая временами особенно болезненные проколы.
- Говорил не встревай?! Говорил. Стоял бы смирненько в сторонке, травку свежую пощипывал, хвостом мухам помахивал, гривой шелковистой потряхивал, попёрдывал бы птичек пугая, - неприятно тянули нить через шкуру. - А ты?! Умный больно. Хозяйское слово тебе пустой звук... В одно ухо фить, в другое фьють!
Жеребец всхрапнул. Глубоко, за живое, зацепили иглой. Прямо в нерв острие впилось и прошло дальше.
- Но-но! Не кисейная барышня. Впервой что ли? Гляди, шкура дырявей, чем у деревенского мурзика. Драная передраная. Ни один уважающий себя шорник не примет. Ни за деньги... медяшки ломаной не кинут. Ни задаром. Еще приплатить попросят. И куда её?
Мянтуз хлопнул хвостом по боку. Шей живодёрище и молчи!
- Правильно! Останется только выкинуть, - Кокур затянул последний узелок. Пропальпировал проделанную работу, одобрил корявенькую штопку. - Вся красота на выброс!
Меченый взял заранее выставленную из запасов мазь, в белого фарфора плошке. Почерпнул чистой щепкой медовую консистенцию и толсто замазал рану. Снадобье на удивление пахло цветами заливного луга. Без всякого дегтярного вонючего подмесу.
- Пощиплет малость и нормально, - успокоил он хворого, потрепав холку. Привычно сунул в губы припасенный соленый сухарь, побаловать бахмата. - На-ка. Для скорейшего выздоровления. Не пешком же мне топать, неслух.
Ни предупредительного покашливания, ни здрасьте, ни добрый день, ни вежественного обращения.
- Про что? - не желал Кокур поворачиваться к входу.
"И про сколько," - уже предвидел он. Говоривший с ним - дядько. Главный у ватажников. Не зря морда кислой показалась, раз заявился "мосты" наводить.
- Давай в день выйдем. Чего в потемках толковать, - предложили Кокуру выбраться во двор.
- Прохладно зато. На солнцепеке торчать, в горле сохнет, - чуть ли не открыто намекнули дядько пригласить к пиву. Сообразительность у ватажника никудышная, как со слухом?
- Про дело говорить будем, - излишне серьезен дядько проникнуться меченому с чем к нему обращались. Не пересуды устраивать, не о пустом балакать настраивали.
"Августинским не угостят... Совсем плохо," - разочарован Кокур. Не то чтобы дармовой выпивки захотелось. Но существуют определенные традиции в определенных кругах, налаживать взаимоотношения с малознакомыми людьми за распитием хмельного и бражного. А уж с кем полаяться успел или хмуро разминулся, подход должен быть еще тоньше. Крамбамбулю выставить, закусок не пожадничать, музыку пригласить.
- Ну так говори, - не снизошел Кокур повернуться к дядько. Ватажник не девка в глаза смотреть. Лысый, прижимистый, не очень умный мужик.
- Не спине же!
- Услышу. Было бы про что.
- На сто грошей ряд, - обещали по-барски облагодетельствовать при достижении согласия.
Так себе замануха. Сразу бы послать. Не тратить своего времени. Не послал. За всеми разговорами с ватажником, бывшими, настоящими и будущими, маячило притягательное личико Магды.
- Заработал уже, - не выказал интереса Кокур к заявленным деньгам. Они лишними не бывают, но иногда и в прок не идут. Не за всякой монетой гоняться следует. Не всякая твоя и не обязательно чья-то.
"Добрые дела начинают с приглашения зубровки или хреновухи отведать, о житье-бытье поговорить. Первый раз что ли? Лысина кудри съела, должен тонкости соблюдать," - не злобливо ворчал Кокур на бестолкового ватажника. Ни зубровки, ни денег, ни разговоров ему не потребно. Порядок такой.
- Ты же не знаешь за что серебра отвалю, - совершенно не поняли отказа меченого. Подход разный. Для кого горсть серебряных монет золотая гора, а для кого вовсе не повод почесаться.
- Узнаю, скажу то же самое. Не надо мне ни твоей работы, ни твоих сто грошей, - отказал Кокур, пояснив почему. - Давеча в Брашове легкого серебра обещали, а побегать пришлось. Обязательно окажется возни и дел гораздо больше, чем рассказывали и оговаривали. Не первый день живу.
Пояснить пояснил, но сказал ли всей правды. Магда, клетка и руны - почти любовный треугольник. И кто в нем разберется? Не о любопытстве речь, беспокойство свербило.
- С чего придумал? - готов обидеться дядько. Но не обижался. Не к нему пришли, он пришел. Просить и кланяться.