Федорцов Игорь Владимирович
Гостья из прошлого

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками Юристы. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Ели у женщины есть тайна, она ведьма. Нет тайны - тем более ведьма. Третья история про Кокура, личности тёмной, ремесленника дюсака, владельца меча с алым оком голема в навершии. Текст выложен полность.
  Гостья из прошлого.
  
  "Совершенно неправильно определение, что все женщины лгут.
  Это допускает предположение, что они иногда говорят правду."
  Хульда Гарборг "Исповедь женщины"
  
  1.
  "...Стоит переправиться на правый берег Сборжки и уже не шинок - корчма, не шинкарь - корчмарь. Чудеса! И если бы на этом чудеса в Худой Крайне заканчивались," - писал Юрас Выхляк, бытописец Змойшыны, бродивший по тамошним местам и местечками, в пору своего нищенского отрочества. Немного эпистолярного оставил полесник-бродяжка после себя, но и то немногое власти дальновидно изъяли, а что ученым мужам досталось и малостью не назовешь.
  Худа Крайна самый угол Морацкого повета, войной многократно и нещадно спалена, народом бедна, строгим законом не обременена. Налога с нее в казну собирали скудно, отчего маршалок Рудкофф, который Тум и фон, во всеуслышание грозился в гневе: "Дождетесь, нашлю войско голытьбу в конец передавить, шафаров (налоговиков) и мытарей (сбор. пошлин) понапрасну за медяками не гонять." Слово маршалока не брёх собачий, не услышать. Но покуда войско не послано, жизнь продолжалась. Народец местный занимался бортничеством, охотой, засевал нивы и растил картофель. В подспорье бедноте окрестные болота, речушки, пойменные лужки и вековые леса. Некогда у печки сидеть, на шлебане тянуться. Окромя грозного маршалока найдется кого бояться.
  В Камачарах, в корчме, людишек собралось так себе. Да и сами людишки не образчик благочиния. Человек пять-шесть столы занимали. По потолку копотно. Стены черней печного устья. Сорно. Ленятся бабы голяком по полу пройтись, сметьё собрать. Столов мало, лавки неудобные, шаткие и скрипучие.
  И хозяин, с лошадиным прозвищем Гнедко, и посетители, внимательно наблюдали за одним из заезжих. Всякого гонит по миру перекати-полем. Иной мышь мышью, трясется и прячется. Иной волк волком, других пугать. Этот же... Непонятный. Скользкий.
  Приезжий ел. Вкусно. Азартно. С огромным желанием. Перед ним плетушка с горкой кромсанного ломтями белого хлеба. Емкий, на четыре глотки, жбан пива и противень с молочным поросем. И вот этого свинкА, до изумительной коричневости истомленного в сметане, кривомордый и употреблял. Выламывал и выкручивал ребрышки, тщательно обгрызал, хряскал мягкие распаренные хрящики. Бросал хлеб в натопленный жир и напитав юшкой, вылавливал пальцами, отправлял в рот. Причавкивая, довольно жмурился. С хрустом и чмоком, отворотив заднюю ножку, почерпнул словно ложкой густой подливы. Согнувшись низко, вытянув нижнюю челюсть и губу, сунул кусок в рот, не потеряв ни капли. Жевал часто, переваливая нежное мяско от щеки к щеке, натягивая кожу тугим шаром, походить на мелкого хищника. Одни сравнили бы едока с хомяком. Хотя какой хомяк хищник, но похож. Другие назвали бы заезжего хорем. Имелось и такое сходство. Не добавляли приятности круглые на вылуп глаза и шрамы на лице, придавать владельцу разбойничью кривость. Борозды по щеке от левой глазницы сползали вниз, отчего нижнее веко слегка отвисало. Ноздря выдрана и в носу дырка. Попутно с подбородка снято мясо, с того в бородке плешина. В общем, вид заезжий имел неприятный, а ел еще неприятней. Столько и в одного! И не кашу, а молочного порося, в печи зарумяненного.
  Наблюдателям и завидно и забавно. Человеку за столом на невольных зрителей плевать. Он ел! Священнодействовал, отравляя в утробу шмат за шматом, кус за кусом. Изредка отрывался хлебнуть глоток-другой пива из жбана. Первостепенно для него порось, который убывал прямо на глазах у посетителей корчмы.
  - Сожрет? - тихо спросили товарищей за соседним столом.
  Сидели четверо. Ватажники. Кто моложе, кто старше. С харчем у них скромно. Таратута* в общей большой миске, зелень в плошке: лук, чеснок, редис. Хлеб наломан ржаной. Пиво в кружках. Кувшин, в котором напитка на сорочий клюв не хватит.
  - Сожрет, - уверен седоусый кривич. Что с Кривии слышно по говору. Гласные подглатывает. Получилось не "сожрет", а "сжрет". Меж своих он Медко, за любовь к браге, выходившим хмельным медам и шумным гулянкам с музыкой и танцами. Горазд потопать, поорать, распустить руки, потискать чужих баб. За бурость не свое лапать не раз получал по мордасам, но и ответить не задерживался.
  Кривич, как и всякий их стороны, крепок телом и уперт норовом. В ватажниках не один десяток лет. Случались в прожитом и золотые годы, и серебряные, ныне вот медные. Хлебать таратуту и цедить пиво в захолустных корчмах, у обочин не самых наезженных дорог.
  - Не подавится? - ухмылялся молодой, прикипев взором к едоку. Кличут парня Злый. Имя придумал сам. Напарники согласились. Не перепираться с борогозым залупаем.
  - Нечего матку с батькой позорить, - одобрил выбор дядько* их ватажки.
  Выставлялся парень браво, но за бравостью его ни характера крепкого, ни ума житейского, ни одежки богатой. Видимость одна. Кисель не еда, таже вода, только гуще. Густоты-то в парне, за два с лишним десятка годов, и не наварилось.
  Злыя поддержали. Хлебнув из кружки, там уже дно показалось, выдал свое слово следующий свидетель неумеренного жора приезжего.
  - Щи хлебать, не поле пахать.
  Из далеких краев аматар (охотник). Из Поллачыны или еще дальше. На шее, на гайтане, оберег-става болтается. Такое в Морацком повете не в чести. Язычеством мерзким попахивает. На правой руке три пальца. Мизинец и безымянный рублены, только культи торчат. Говорит в детстве топором тяпнул, а сам не левша. Знающие люди толкуют, за воровство увечье получено. По малолетству пощадили, не отняли преступную длань. Мечник обычный, следопыт посредственный, товарищ дерьмовый. Ни с кем особо не кумился, больше положенного не делал, своего ни на медяк не уступал, в церковь не ходил. Баб любил тощих, взгальных и голосистых. Хер не заведет толком, те уже визгом захлебываются. Прозвище беспалый носил Хмур. Оно и верно. Брови над переносьем в складку накрепко сошлись, над глазами нависают. Вечно недоволен и подозрителен.
  Четвертый за общим столом - молчун. Больше ложкой работать. Тощ и мосласт. За то и кличку получил Хрястый. В насмешку верно. Ни в драке ни хорош, ни в приятельстве. Однако за компанию держится. Не свой кусок, чужой сожрет, не побрезгует и не поперхнется.
  - Куда лезет? В поросе весу, пятина от пуда, - сомневается мосластый успеху в чревоугодии. - Брюхо лопнет!
  - У такого не лопнет, - уверен Медко и спокоен за прожору.
  Не слышал ли их человек или настолько увлечен едой, не оторваться ему ответить на пересуды, непонятно. Откусывал. Ел. Грыз. Обсасывал с ребер, с костей, с собственных пальцев, хорошо не с локтей облизывал, жир и соус. Насыщался, вкушал, набивал требух. Сразу понятно, привычен себе угождать и деньги на угодничество водились. Не отказывать в такой малости, как молочный поросенок целиком, в жбане лучшее ржаное и белом свежем хлебе без мякины.
  Ни на писарскую крысь, ни на мытаря, ни на шафара, ни на войника заезжий не походил. Он вообще не походил на людей породы могущей объявиться в Камачарах. Ни проездом. Не проезжали тутошним краем такие. Ни по делам. Не бывает у таких в Камачарах дел. Ни по службе. Не исполняют такие службу в диком захолустье. Для этого держат других. В брюхе по уже, росточком пониже и гонором пожиже. А этот...
  "Этот... сука, жрет!" - не любили заезжего. Правда, пока нелюбовь скрывали. Гнев свой завистью вскормленный, держали на притужальнике, не вырваться и не наделать беды. Не разобравшись в человеке нечего и на рожон лезть.
  - Каков в трудах, таков и в едах, - подъелдыкнул Злый непонятного заезжего.
  Что наблюдателям из непонятного понятно - не мещанского племени пришлый. Одежда богатая. Расшитая кашуля (рубаха), тисненый кобат, форсистый жупан. Подумать прасол или гандляр (торговец). Но глядя на исполосованное лицо... с его рожей на торговле не развернешься. С такими метинами не то что в хороший дом не пустят, стража от городских ворот завернет и погонит. Скорей злыдень какой. Или охотник на злыдней.
  - Половину умял, - присматривал Хрястый за едоком. Завидовал. Им поросенка только с большой удачи попробовать. А большая удача с больших дел. У них же не сказать мусорные, но и не осеребришься, жрать от пуза, пить до макушки, почивать на перинах.
  А человек продолжал есть. Никаких признаков близкого насыщения не наблюдалось. Голоден и энергичен, как и начале трапезы.
  - И часто к вам подобные голодалики наведываются? - обратился Медко к хозяину. Тот подошел в кувшин долить. Не поменять, а долить. По деньгам и услужение.
  Гнедко и самому удивительно, как можно столько сожрать в одно брюхо. Ладно на гулянке. Поел-попил, песни попел. Отплясал, живот растряс. Поблевал, пальцы в рот пихнув. По новой за стол. А тут сел, морду к поросю сунул и мнет, не давится. Не зря святые отцы чревоугодие осуждают. Не зря. За четверых наедается. По комплекции не голодает, значит впрок жрет.
  - Бывает, - слукавил корчмарь. Место у него не шибко проходное, на деньги не жадным частить. Этот утром заявился. Заказ сделал, серебра отсыпал, сдачи не спросил. Гнедко подозревал, но подозрения держал при себе, из вядзьмарской братии гость. Вядзьмаров народишко в здешних краях не жаловал и по чести сказать побаивался. Потому как, где вядзьмар, обязательно какая-нибудь погань объявится. Почему-то не наоборот. Однако пусть вядзьмары сами погань, но всегда в готовности извести погань еще поганей их самих. Получается без сволочей не обойтись. Как без кота в дому, без пса на подворье. Причина грешить Гнедко на вядзьмара имелась. Неспокойно в последний месяц по округе. Животина пропадет, человек нездешний сгинул, посадки потравлены. Не с безобразиями ли разбираться прибыл? Однако весюльку, брактеат по ихнему, не предъявил и о беспокойствах здешних не справился и полусловом.
  - Ты молодого нашего кормил? - вспомнил Хмур выданное поручение хозяину.
  - Сразу отнес, - получен ответ. - Чуть миску с путрей (кашей) из рук не вырвал.
  - По молодости всегда жрать охота, - заступился ватажник за несдержанность товарища.
  - И выпивки охота и баб, - засмеялся Хрястый, отрываясь от миски. В одного половину оприходовал, пока другие на соседний стол пялились.
  - Есть у него любава, - поддержал веселье Злый.
  - Хер бы ему не отгрызла! - пробурчал Хмур.
  За столом зареготали. Подхихикал и Гнедко. Видел он "грызунью". Сожрет быстрей чем заезжий свинкА.
  Человек на присутствующих и их смех не реагировал. Казалось, ничто не могло отвлечь его от важного... важнейшего занятия насыщения. Однако, отвлечься заезжему все же пришлось.
  На порог корчмы явился человек. По земле валян, в лужу обмакнут, по траве брюхом и мордой провезен. В волосах пыльный колтун. На скуле ссадина. Над бровью шишак.
  Пнул ногой в дверь, распахнуть шире и вошел.
  - Сродственник, бля! - обозвал пришлого Злый, подметив некоторое сходство новоприбывшего с едоком. Шрамы на лице. Оба хищными когтями полосованы.
  В корчму пришлый внес тяжелое закрытое ведро. Несмотря на закрытость, из-под крышки едко и кисло воняло.
  - Фу! - скривился Хрястый омерзительному запаху. - Ты что, в нужнике говна зачерпнул!
  - Добавка! - тут же трёкнул Злый, за дурной язык не опасаясь. Четверо их. Понимать надо. Сила!
  Посетитель замечание проигнорировал и двинулся прямо к кривомордому. Поставил ведро на пол и носком сапога сбил крышку долой. Вонь сделалась просто нестерпимой. До слезы пронимала, до спертости дыхал и кашля.
  - Чтоб тебя! - отвернул морду Медко. Хрястый спрятал нос в жменю, тая дыхание. Злый уткнулся в ворот рубахи. Один Хмур сдержан. Довелось и хуже понюхать. Зря что ли пальцы рублены.
  - Как заказывал, - объявил меченый поедателю поросенка.
  Заезжий, продолжая жевать, вытянул шею лучше разглядеть остро пахнущее содержимое ведра. Разглядел. Согласно покивал головой.
  - Оно, - пробурчал набитым ртом.
  Мизинцем - не запачкать кашулю или кобат, вытянул из-за пояса тугой кошель и поставил на край стола.
  - Как и договаривались.
  Меченый кошель забрал, подкинул на ладони и убрал в подсумок на ремне. Обратился к корчмарю.
  - У тебя лазня (баня) топлена?
  - Топлена, - кривился Гнедко от мерзкого запаха воротясь. Единственно что его примиряло с вонью, объемный кошель в руках посетителя. Было бы неплохо свою долю снять.
  - Тогда лазню и пожрать чего к пиву. Под навес, во двор, снеси. И бабам накажи стирку затеять. Видишь вывозился, - наказали корчмарю, отправляясь на выход.
  - Ты бы вонючку прихватил, - рычал ему Хрястый, едва сдерживаясь не сблевать под стол. Обед из нутра наружу просился.
  - Это с ним договаривайтесь, - отмахнулся меченый. - Не мое!
  - Забери! - настроен Медко подняться из-за стола. Негоже неуважение спускать. Сказано же вынести ведро.
  Но главная обида-зависть ватажника, денег меченый хапнул. Кошель взаправду солидный. Не тряпка расшитая. Кожаный, с тесемкой плетеной, с вензелем Морацкой казны.
  Тот и слушать не стал, пропал за дверью.
  Медок глянул на Хмура. Поддержишь? Тот кивнул.
   - Вы это..., - смачно цыкнул кривомордый зубом с застрявшим мясом. - Не залупайтесь лучше...
  - А-то что? - решил выяснить Хмур причину данного ему предупреждения.
  - А-то то..., - пнули ведро, плеснув бурой жижей на пол.
  Злый, проявив повышенное любопытство, подглядел источник невообразимой вони.
  - Епть! Химера! - ошалел он от увиденного и прянул подальше. Штаны по лавке провез. Не обмокрел чуть.
  - С хера ли? - удивился едок отрываясь от мяса. Вонь ему аппетит не отбила. - Скоффина (василиска) башка. А этого Кокуром его кличут. Не слыхали? Вядзьмаром он.
  - Не слыхали, - запоздало ответил Медко без прежнего гонора. В два меча вядзьмара не возьмешь. Всю ватажку собери, не управиться.
  Хмур досадливо сплюнул в сторону. Кого бы другого жизнь послала, встретиться. Дурная примета. Верная.
  - Мммм, - удивился кривомордый неосведомленности ватажников и опять уткнулся в еду. Все что хотел, сказал.
  
  2.
  После бани, напарившись в девяти парах и намывшись в семи водах, Кокур, в полном расслаблении, расположился под навесом в тенечке. Хозяин выставил пива и меченый с удовольствием прихлебывал прохладный и резкий хмель, сгрызая изжаренных до золотистого хруста карасей. Самое оно с банного жару и в зной погоды. Под хлёб и глык рассматривал хозяйство Гнедка. Приземистую корчму с крохотными оконцами и под соломенной крышей. Лямус для хранения всякого добра и продукта. Подворье с крепким заплотом. Снующих квохчущих пеструшек, под зорким доглядом огненного пера пеуника (петуха). Вялого от старости барбоску. Диковатого драного кота. В подсохшей луже вошкающегося хряка. Наглых воробьев. Неубранные конские кизяки и коровьи лепешки. На веревке мотались его собственные выстиранные тряпки. Достопримечательна повозка и на ней клетка из стальных прутьев, в палец толщиной. Крепкий мужик не своротит, а закорячить наверх четверым надорваться. На углах клетки кованные уголки, укрепить жесткую конструкцию. На черненный металл алым нанесены охранные руны. Кому такие апартаменты отведены? Взгляд меченого обнял обитательницу узилища. Клетку оставили на самом солнцепеке и молодую пленницу донимают жгучие лучи. Укрыться негде, нечем и она мучится жаждой. Поскольку полдень, жара спадет нескоро, мучиться женщине долго. Её охранник, подстелив контуш (накидку) удобно расположился под шелестящей листвой двух дубков. Заложив руку за голову, преспокойно дремал, полагая, из узилища пленница не сбежит и беспокоиться ему не о чем. Меченый присоветовал бы полагать по иному, но пожалел лезть к спящему. В таком разомлении обычно хорошее снится.
  "...Увидеть свой мужской член - предвещает долгую жизнь или же уважение. Увидеть свой член длинным и большим - обещает необычайно большие блага. Увидеть, соединяешься с женщиной - к болезни. Увидеть женщину, лежащую с другой женщиной, предвещает недуг...," - толковал ближайшее после сна будущее популярный в столице сонник. Хорошо на бумаге, а не огненными письменами в воздухе.
  Кокур, сгрыз парочку рыбин. Хребтины с хвостами кинул коту. Хорошенько хлебнул. После всякой беготни, суеты и драки, душевно в просторной рубахе и подштанниках, посиживать в покое, под пиво, карасиков и цвирк кузнечиков. Никто не торопит и сам никуда не спешишь. Благодать! Если бы не клетка. В ходу такое выражение - соринка в божьем глазу. Тут не соринка, полено!
  Почувствовав взгляд или же просто от затянувшегося безделья и томления под солнцем, пленница тихо поднялась из своего угла и подошла к решетке. К стороне меченому ближней. Хорошо тряхнула железную крепь.
  На шум страж приоткрыл сонный глаз. Отмахнул мух от пуза.
  - Балуй мне, курва! Кнута захотела?!
  Преспокойно око закрыл, дремать дальше. Не хлопотно служба шла. Да и пожравши.
  Женщина смотрела на Кокура, провоцируя заговорить с ней. Меченный хлебал пиво, ожидая дальнейшего развития событий. Не вдруг подхватилась.
  Пленница решила подтолкнуть начало общения. Взявшись рукой за ткань спадницы (юбки), чуть поддернула. Подол поднялся выше щиколотки. Брови молодки изогнулись. Как тебе?
  Кокур сербнул из кружки. К пиву у него караси. А ноги? Если только свиную рульку заказать у корчмаря. Повкусней будет.
  Подол поднялся на ладонь вверх, а вопросительное выражение на лице женщины сделалось явственней. Читаемей лучше книжного листа.
  Узнице лет тридцать. Не больше. Хороша. Несмотря на несколько потрепанный вид, вынужденную чумазость и тощеватость, вполне гожа в сердечные подружки. Караулить вечёр за околицей. Тискать, обещая все, что придумаешь обещать. Уболтав, в волю валять в стогу. Одно беда, никто добровольно, на трезвый ум и честную душу, пленницу в лады и любы не возьмет. Ведьма. А с ведьмами связываться...
  Кокур хлебнул холодненького. С любой бабой каторга, а с ведьмой верный погост. Непросто с ведьмами...
  Ткань подола обнажила коленки. Женщина хитро прищурилась и повела плечиками, поощряя отреагировать на её заигрывания. Отреагировать можно, но только с чего игры затеяны.
  Глаз Кокура опять прошелся по рунам. Читались, убеждаясь сторожиться и отдавать предпочтение рыбке и пиву, а не ведьминым тощими коленкам.
  "Ну!" - поторапливали зрителя пустить слюни и начать облизываться.
  Меченый демонстрировал выдержку и спокойствие, не свойственное сильной половине в столь пикантной ситуации.
  "Что я голых ляжек у баб не видал?" - ответный посыл обладательнице коленок.
  Подол пополз вверх. Еще пядь и "bjarnstaka (медвежий мех)" покажется наружу.
  "Не отстанет," - полагал Кокур продолжение демонстрации голых ног.
  Благостное после бани состояние стремительно убывало. Пиво теряло барский вкус и резкость, рыбка казалась суховатой.
  - Мослы, - произнес Кокур, охладить старания пленницы и отсалютовал кружкой. Твое, дескать, здоровье, дорогуша.
  Женщина развела руками. Ответить нечем. Не налито. Зато неудерживаемый подол вниз не соскользнул, прикрыть наготу. Завис в воздухе колоколом.
  - Меня Магда зовут, - представилась пленница, поспешно подхватив спадницу. Улыбнулась, блеснув белыми зубами. Такими не кусаются, загрызают. Ровненькие, остренькие, один к одному.
  "Не на сухарях сидела," - сделано предостерегающее наблюдение. Жизнь в достатке о многом скажет.
  - Правда? - не сделался приветливей Кокур. Кружку не отставил, приветливую лыбу на драную рожу не натянул, не сел ровней, выглядеть галантным и презентабельным.
  - Правда, - готовы убеждать и убедить. Блестя голой мякотью это сделать легче и проще.
  - Побожись, - предложил меченый, сам не понимая зачем разговор поддержал. Отвязаться? Не отвяжеться. От делать нечего? Пиво и рыбка его дела. Или по другой причине? От вида ведьмы в клетке с алыми рунами по железу. Кто-то же расстарался надпись нанести?
  - А перекрещусь, ласковей станешь? - улыбалась ему Магда. Такие мужиками вертят, что цуцык хвостом. Заставят и ноги мыть и воду пить. А уж ведьма... В клетке она, в своем дому, в твоем дому, в твоей постели не расслабляйся ни на миг. Слушай что говорит, как говорит и за собственным языком следи. Следи за всяким движением. Глаз, пальцев, даже за тем, как под тобой ворочается и кряхтит - следи! Те, кто Магду в железо засадили, плохо соображали или не соображали вовсе, что делали.
  Кокур поднял с земли камешек и кинул в дремлющего стража. Он уже и похрапывать начал.
  Голышок угодил точнехонько в пуп.
  - Ты чего? В зубы дать? - определили и зашипели на виновника неприятного пробуждения.
  Меченый постучал ногтем по своей кружке.
  - Храпишь громко, пиво выдыхается, - обвинили ведьминого сторожа.
  - И что? - туго спросонья доходило до ватажника, шутят с ним или обиду чинят.
  - То. Воды прекрасной поне дай.
  Их слушает и замечательно улыбается Магда. Подходи и целуй.
  "Может и подержаться даст," - съехала мысль Кокура куда-то не туда. Только что ведьму чураться настраивался.
  - Обойдется, - отказался страж. С чего ему на поводу чужака идти.
  - Может обойдется. Когда на костер поставят... я так понимаю не на оздоровительный моцион в Аршаны, везете. Вдруг вспомнит обиды? Слышал про посмертное заклятье? Не в одной церкви не отмолят, - постращал Кокур несговорчивого лентяя.
  Страж с подозрением и тревогой посмотрел на пленницу. Та дразнясь присела в реверансе. Пренепременно осчастливит на прощание злым словом.
  - Я ей курве вспомню! Язык твари вырву! - решительно схватились за пояс, где болтался совсем плохонький корд. Им разве что солому резать и то вряд ли.
  Магда, ну если все-таки верить утверждению ведьмы, вытянула из складки спадницы нитку. Просунула руку сквозь прутья, творя наговор.
  - Ekki má feigum forða (ничто не спасет обречённого)!
  Пустила нить по ветру. В сторону стража. Тот подорвался с места быстрее зайца от лисы.
  - Чтоб ты сдохла, паскуда! - отбежал парень от лежанки, наблюдая полет. Змейка вьётся, в него целит. И ветра сильного нет, а летит.
  - Говорю же, дай воды, - напомнил Кокур о чем просил засоню.
  - Не велено отходить, - потихоньку пятились от насланной напасти. Про корд парень забыл, но и не потерялся с перепугу, бежать без оглядки. А то круг охранный чертить и молитву читать. Pater Noster не поможет в таком раскладе.
  - Я покараулю, - пообещал меченый не допустить побега пленницы. Магда послала Кокуру воздушный поцелуй. Меченый поставил кружку на стол не швырнуть в ответ.
  За "королевское" обхождение Магда сделалась милее милой.
  - А ты кто? - недоверчив парень к доброхоту за узницу просить.
  - Егерь королевский, - отрекомендовался меченый. В нижней рубахе, подштанниках и босой, вид являл не убедительный. А уж шрамированное лицо вовсе лучше не упоминать. Никакого доверия не вызывала.
  - Брехло ты! - распознали наглую ложь.
  - За водой дуй! - поторопили стража заканчивать препираться и выполнять.
  - Вядзьмар он, - подсказала Магда успокоить возбужденного парня. - Так что не сбегу. Мне здесь, - тряхнула решетку, - больше нравится. Не достанет. Не изведет безвинную женщину, удовлетворить свое вядзьмарское эго, говорит и лыбиться во все зубы.
  Движение кистью и нитка стремительно вернулась в ладонь. Кольцом опутала палец.
  Охранник беспокойно косился на просителя. Верно ли сказала? Вядзьмары, они с ведьмами в остром конфликте, помогать ей покинуть клетку и сбежать.
  "А ну как прирежет?" - стращал парень сам себя. Не плохо бы и правильно, суку прикончить, но отвечать ему. Куда смотрел? Почему допустил?
  - Не трону, иди! - выданы гарантии в безопасности женщины.
  - Ладно, - сдался страж с огромным нежеланием покидая доверенный пост. Но, ведь вядзьмар дурного не присоветует?
  Озираясь и оглядываясь на каждом шаге, ватажник отправился принести пленнице воды.
  - Глянулся что ли, подол задираешь? - обратился Кокур к Магде, провожая взглядом парня в корчму. Долго не задержится. Живо обернется.
  - Ну, мослы мои тебя не устроили, - сделала она задумчивый вид пообещать иное.
  - Я не собака, на кости бросаться.
  - А кто? - взгляд ведьмы сделался острым, сверлящим. - Только про егеря не говори. И вядзьмаром не козыряй. Не таскают вядзьмары на шее рудракшу.
  "С понятием," - похвалил меченый глазастую пленницу. Очередное его наблюденьице - держаться к ней с опаской.
  - Собиратель бабочек, - назвался Кокур, вызвав у ведьмы приступ неподдельного веселья. Ей ли смеяться в железной будке сидючи. Но принимая во внимание начертанные руны, почему бы и не похохатывать.
  - Каких? - скоро замолкло веселье Магды.
  Сошлись давить друг друга взглядами. Игра такая. Бестолковая. Ничего не значащая и не определяющая. Разве только эго потешить, переглядев соперника.
  - Редких.
  - И многих отловил? - вроде о летучих букашках, а вроде бы и нет, спрошено у меченого.
  - Ни одной, - признался Кокур. Вроде бы правду сказал, а вроде бы никакой правды пленнице и не открыл.
  - Я так и подумала.
  - И часто думками грешишь?
  - Не часто. Раз сижу в клетке, - пожаловалась Магда.
  Кокур довольно ухмыльнулся. Молодец какая. Брешет, что варенухой (водка+мед) потчует.
  - Вопрос, зачем сидишь. И что с того высидишь, - палец повторил одну из рун с решетки. - Если тут херня полная...
  Магда в великой досаде прикусила губу. Не сказать резкого грубого слова. Не Кокуру лично, а выразить эмоциональное состояние, когда вдруг и почему-то оказываешься не самой умной.
  Любопытный разговор на любопытную тему вынуждено прервался. Вернулся страж и поставил кружку, просунув между прутьев. Руку убрал быстро, что от горячей печи.
  - Не с лужи зачерпнул? - живо забрала пленница воду, накладывая на глиняный бок знак "уруз" пальцами сложенный.
  - С ведра на кухне, - опасливо признался страж. Помнил летящую нитку. - Из колодца таскают.
  - Холодная? Я люблю холодную. Родниковую, - женский голос принимал распевность, делался проникновенным. - Она сладкая. Пьешь и пить охота. Пробовал такую? Ведь пробовал?
  - Да, - согласился парень. Лицо его преображалось спокойствием и отрешением. Забывал бояться. Забывал страхи и тревоги.
  - А из ключа? - ворковала Магда, плавно качая кружкой. Пальцы сложила в "тейваз" - Её еще белой зовут. Ключ кипит из-под земли, кажется молоко брызжет. Глянешь в него и судьбу свою увидишь...
  Пленница пригубила воды.
  - У нас в Зачистье такой, - похвалился парень, шаг к шагу подходя к клетке. - Зимой не замерзает. К нему девки ходят к заре. Воду бурет умываться.
  - Красивые наверное?
  - Красивые..., - таял парень, улыбаясь воспоминаниям.
  - Подсматривал поди?
  - Один разочек, - признался страж, прибывая мыслями далеко-далеко от корчмы и клетки.
  - Красивше меня?
  Парень лишь помотал головой. Нет.
  - Зовут-то тебя как? - спросили охрану выразительно округляя влажный рот и высовывая кончик языка.
  Страж нервно облизал свои губы. Проняло. Разум глох, включались инстинкты и желания.
  - Зачем тебе? - взбрыкнула осторожность. Имя ведьме не говорят. Со стороны узнает одно, сам назовешься, считай пропал.
  - Ты воду мне принес, - ворковала Магда, формируя третий знак - "эваз". - Я добро помню...
  - Земко, - назвался тот, совершенно потерянный. Щенок щенком. Погладь и приручишь. Покорми и оближет.
  Ведьмины манипуляции - забава не более. Кокур слушал и размышлял о нанесенных на железо рунах. Алая надпись оберегала не от того кто в клетке заперт, а от тех, кто в клетку полезет пленницу выковыривать. Охрана придумана не на внутреннюю опасность, а защищает от внешней напасти. Получается ведьму берегли. Потому с ним заигрывать вздумала? Дразнилась? Не боялась его. Не по этому. Силы в ней, конечно, немеряно. Но бессмертие не даровано. Оно, вообще, никому не даровано, но многие грезят обратным и ведут себя соответственно.
  "Может башку ей снять?" - понятный простой вопрос, на который развернутый ответ вовсе не требовался. Достаточно согласиться. Руны его не остановят. Опять же, снявши ведьмину голову, получит ли он понимание, её сидения в клетке, из которой в любой момент выберется. И никто не остановит. У кого узнать подробности? У Магды? Нужно ли ему их узнавать.
  "Много знаешь - плохо спишь," - готово собственное благоразумие поддержать его отказ, лезть не в свое дело. Однако, выдрессированная на неприятности чуйка, подсказывала, нужен он ведьме. Ну-жен!
  - Земко, - колыхнула Магда вздохом грудь. - Вечером ты в дозоре встанешь?
  - Я...
  - Контуш мне принесешь? Холодно ночью. Одна. Мерзну, - жаловались парню, заставляя краснеть и дышать часто.
  Из сказанного Земко услышал только про контуш, ночь и одиночество.
  - Принесу, - сорвалось у него обещание.
  - Не обманешь?
  Взмах ресниц... Большие глаза... Взгляд-омут...
  - Что ты! - готов войти в клетку Земко. Руку уже протянул.
  Не войдет.
  Кокур грохнул ладонью по столу. Парень вздрогнул и наваждение спало. Он даже головой тряхнул, выгнать остатки напущенной ведьмой хмари.
  - Вот же..., - набрал он воздуха ругать. Страх выгнать.
  Магда медленно пила, шумно сглатывая воду. Высоко задирала кружку, видеть ему её голую шею.
  - Благодарствую, - вернула пленница чеплагу.
  На лицо сама приветливость. И взгляд бабий, голодный с искрой.
  Земко взял кружку поспешно и неловко, едва не уронил. Облился остатками, насмешив Магду криворукостью.
  - Теперь хер только на нее стоять будет. Вода наговоренная, - подзудил Кокур раззяву. Дурака учить надо. В следующий раз окажется некому остановить на краю. Ему бы самому в стороне остаться, нет же, влез.
  - Да я её..., - готов геройствовать Земко.
  - Контуш не забудь принести. Слово сказано, - пугала Магда парня черным взглядом.
  - Ах, ты, курва ползучая, - запоздало прозрев, метнулся опростоволосившийся страж к поленнице. Выбрал дрючину подлинней. - Сейчас ты у меня отхватишь бамбулей. Я тебя...
  - Что происходит? - грозно окрикнул парня появившийся во дворе корчмы хмурый пожилой мужик.
  Крепенький, в плохонькую бронь упакованный, ремнем с мечом подпоясанный. Пузо на вынос. На голове капелюш. Но величаться поном не дотягивает. Потопки сношены до предела. Дерьмо, не обутки. Выбросить только.
  - К ночи звала... мол, приходи..., - выдал Земко без утайки ведьмины хитрости.
  Мужик недобро поглядел на Магду. Большой палец левой руки за пояс заправил. Объясняйся!
  - Врет! Приставал ко мне. Воды принес. Мол, честная сделка. Услуга за услугу. Он мне воды, а я ему, - Магда хлопнула себя по промежности. - Подставлю. Не веришь, у вядзьмара спроси, - указала она на меченого.
  Кокур закатился смехом. Ржал от всей души. Ох, змеюка! Какой спектакль разыграла.
  - Чего скалишься? Сам просил воды ей подать! - обиделся незадачливый страж. - Дядько! Все так и было. Вядзьмар сказал напоить тварину. Про Посмертное проклятье говорил. А потом эта...
  Возмущения в парне на девятерых. Обиды и того больше. Обманули.
  Мужик махнул рукой заткнуть подчиненного. Все с ним понятно. Проще в охрану не ставить, чем научить не терять бдительности с пленницей. Не просто ведь, баба. Ведьма!
  - А ты чего лезешь? - сердито обратились к меченому. - Не твоя забота, подле крутиться. Ничего не выкрутишь, - почти обвинили в умышленном стяжательстве.
  - Разумения у вас с комариный хер, - загрубил Кокур. С дядько и ему подобными только так и не иначе. - Не довезете куда уж вы её везете. Кормить-поить надо, а не на жаре сушить. А нет желания возиться, вон дрова. Сложили поленья в костер, да спалили. На уголья только не ссыте...
  Это он про поверье. Сожженные ведьмины кости оббосать, век долгий прожить, счастливый.
  - ...деревня от вони сдохнет.
  - Добрый ты, - строила Магда Кокуру милые глазки. И за коленку бы подержаться дала и до женского допустила, да не желает пон.
  - Не твое дело, вядзьмар! По хорошему предупреждаю, - прорычал мужик меченому. Привык глоткой верх брать. Командовать окружающими. Капрал он и в отставке капрал. Сорт людей такой. Собачий.
  - Не лопни с натуги, предупреждать, - вернулся Кокур к пиву и рыбе. Когда еще отдохнешь, отопьёшься, карасиков поешь. Жизнь она сейчас гладит, а завтра гадит.
  
  3.
  После банного отдыха, пива и карасей, Кокур возился с бахматом. Отмочил густым ромашковым взваром наложенную на рану тряпицу. Осторожно, не дергая, снял и, проявляя бережливость, бросил в ушат, позже прополоскать.
  - Нечего добром разбрасываться. Пригодится когда.
  Осмотрел пострадавший от острых когтей скоффина участок шеи. Мясо наружу, но чистое. Грязь не занесена, зараза плоть не гноила. Личинки и черви не ползали. Мошка не роилась. Вонючая зеленая жижа не шипела пузырями. Сукровица не накапливалась черной смолью.
  - Пустяки, - выдано заключение по завершению придирчивого обследования четвероногого товарища. - Но...
  Мянтуз беспокойно стриганул ушами. Всегда найдется "но" обращенное против добрых вестей.
  - ...штопать надо.
  Рваную шкуру жеребца Кокур шил вымоченной в ядреной гарэлке дратвой, умело орудуя гнутой иглой.
  - Какого рожна полез, куда не просили? Нет бы прятался, а ты в драку. С кем? Со скоффином! - распекали бахмата за самоуправство.
  Мянтуз подтоптывал копытом, фыркал недовольно, получая временами особенно болезненные проколы.
  - Говорил не встревай?! Говорил. Стоял бы смирненько в сторонке, травку свежую пощипывал, хвостом мухам помахивал, гривой шелковистой потряхивал, попёрдывал бы птичек пугая, - неприятно тянули нить через шкуру. - А ты?! Умный больно. Хозяйское слово тебе пустой звук... В одно ухо фить, в другое фьють!
  Жеребец всхрапнул. Глубоко, за живое, зацепили иглой. Прямо в нерв острие впилось и прошло дальше.
  - Но-но! Не кисейная барышня. Впервой что ли? Гляди, шкура дырявей, чем у деревенского мурзика. Драная передраная. Ни один уважающий себя шорник не примет. Ни за деньги... медяшки ломаной не кинут. Ни задаром. Еще приплатить попросят. И куда её?
  Мянтуз хлопнул хвостом по боку. Шей живодёрище и молчи!
  - Правильно! Останется только выкинуть, - Кокур затянул последний узелок. Пропальпировал проделанную работу, одобрил корявенькую штопку. - Вся красота на выброс!
  Меченый взял заранее выставленную из запасов мазь, в белого фарфора плошке. Почерпнул чистой щепкой медовую консистенцию и толсто замазал рану. Снадобье на удивление пахло цветами заливного луга. Без всякого дегтярного вонючего подмесу.
  - Пощиплет малость и нормально, - успокоил он хворого, потрепав холку. Привычно сунул в губы припасенный соленый сухарь, побаловать бахмата. - На-ка. Для скорейшего выздоровления. Не пешком же мне топать, неслух.
  Мянтуз охотно сухарь схрумкал. Кокур прижался лбом к теплой щеке коняги.
  - Ох и помощничек с тебя, - вздыхал меченый без всякой обиды или сердитости на жеребца.
  Позади шаги. Пыль цепляют, в соломе путаются с усталости. Заслонили свет воротного проема, пустив длинную тень. Встали в ожидании, Кокуру освободиться.
  "Кого там хер принес?" - не торопился меченый выяснять личность визитера. Бахмат важней. Расправил жеребцу гриву, проверить узелки и вплетенные колечки. Перевязал, подтянул крепче держаться. Не лишние хлопоты, ведьма в двадцати шагах. В клетке покрытой охранными рунами.
  - Разговор имеется, - насмелились отвлечь меченого.
  Ни предупредительного покашливания, ни здрасьте, ни добрый день, ни вежественного обращения.
  - Про что? - не желал Кокур поворачиваться к входу.
  "И про сколько," - уже предвидел он. Говоривший с ним - дядько. Главный у ватажников. Не зря морда кислой показалась, раз заявился "мосты" наводить.
  - Давай в день выйдем. Чего в потемках толковать, - предложили Кокуру выбраться во двор.
  - Прохладно зато. На солнцепеке торчать, в горле сохнет, - чуть ли не открыто намекнули дядько пригласить к пиву. Сообразительность у ватажника никудышная, как со слухом?
  - Про дело говорить будем, - излишне серьезен дядько проникнуться меченому с чем к нему обращались. Не пересуды устраивать, не о пустом балакать настраивали.
  "Августинским не угостят... Совсем плохо," - разочарован Кокур. Не то чтобы дармовой выпивки захотелось. Но существуют определенные традиции в определенных кругах, налаживать взаимоотношения с малознакомыми людьми за распитием хмельного и бражного. А уж с кем полаяться успел или хмуро разминулся, подход должен быть еще тоньше. Крамбамбулю выставить, закусок не пожадничать, музыку пригласить.
  - Ну так говори, - не снизошел Кокур повернуться к дядько. Ватажник не девка в глаза смотреть. Лысый, прижимистый, не очень умный мужик.
  - Не спине же!
  - Услышу. Было бы про что.
  - На сто грошей ряд, - обещали по-барски облагодетельствовать при достижении согласия.
  Так себе замануха. Сразу бы послать. Не тратить своего времени. Не послал. За всеми разговорами с ватажником, бывшими, настоящими и будущими, маячило притягательное личико Магды.
  - Заработал уже, - не выказал интереса Кокур к заявленным деньгам. Они лишними не бывают, но иногда и в прок не идут. Не за всякой монетой гоняться следует. Не всякая твоя и не обязательно чья-то.
  "Добрые дела начинают с приглашения зубровки или хреновухи отведать, о житье-бытье поговорить. Первый раз что ли? Лысина кудри съела, должен тонкости соблюдать," - не злобливо ворчал Кокур на бестолкового ватажника. Ни зубровки, ни денег, ни разговоров ему не потребно. Порядок такой.
  - Ты же не знаешь за что серебра отвалю, - совершенно не поняли отказа меченого. Подход разный. Для кого горсть серебряных монет золотая гора, а для кого вовсе не повод почесаться.
  - Узнаю, скажу то же самое. Не надо мне ни твоей работы, ни твоих сто грошей, - отказал Кокур, пояснив почему. - Давеча в Брашове легкого серебра обещали, а побегать пришлось. Обязательно окажется возни и дел гораздо больше, чем рассказывали и оговаривали. Не первый день живу.
  Пояснить пояснил, но сказал ли всей правды. Магда, клетка и руны - почти любовный треугольник. И кто в нем разберется? Не о любопытстве речь, беспокойство свербило.
  - С чего придумал? - готов обидеться дядько. Но не обижался. Не к нему пришли, он пришел. Просить и кланяться.
  - С того. Нахрена отряду ватажников, аж в шесть рыл, я? Дороги в повете от варначья в позапрошлом году очистили. Выходит не против лихого люда у вас опаска. Ведьму везете и боитесь не довести. Самой ведьмы не боитесь, что скажу я тебе просто запредельная тупоголовость, значит в пути случит нечто, где помощь вам потребуется. И не кого попало помощь, за десяток медяков с вами половина деревни вприпляску пойдет, а моя. Уж не ведаю, чем глянулся. Не иначе любитель поросятины отрекомендовал. Потому сразу говорю, нахер надо с вами макли разводить. Поскольку предвижу в одного придется ваши жопы прикрывать, свою подставлять. И всего-то за сотню! Нисколько не заманчиво.
  Дядько потоптался, придумывая возможности вытащить меченого из конюшни. Примет приглашение уже вполовину легче. На своей стороне проще уговариваться.
  - Твоя правда. По ведьмарскому ремеслу служба, - признала приглашающая к беседе сторона. - Ты хоть выслушай сначала, потом отказывайся. К тебе по-людски... поворотись хотя бы.
  - Поворочусь, послушаю, что изменится? - терпел Кокур нудную муху. Терпел же? Лишнее время для отказа терпел. Мог бы уже отвязаться.
  "Символично,"- честно признал меченый. Малуши на ум пришли. Тоже уговорили. - "А символ в железной клетке сидит."
  - Не просто ведьмовку везем. Кому главное! - интриговали убивца скоффина.
   "Ни разу не прав, лысина. Главное кого," - почти пожалел Кокур ватажников. Но он не учитель, а лысый не школяр, уроки ему преподавать, истины разжевывать. Из всех тварей мира, с ведьмовства живущие наиболее опасны, поскольку на людей похожи и человеческие слабости на зубок знают. В прямом и переносном смысле. И не рождаются таковыми, а выбирают поганое ремесло своей волей. Лично ему всегда было любопытно, что подобному выбору способствует. Признать честно, в большинстве случаев сами люди соплеменников к тому всячески подталкивают. То хлеба пожалеют, то куску позавидуют.
  Любопытство не только кошку сгубило. Много кто голову сложил из желания узнать больше. Но многие это многие, а сам это сам загадывать, прок от тех знаний.
  "Магда... Магда... Магда...," - вспомнил Кокур улыбчивое личико женщины. Ни тени страха на нем. Ни подавленности от близкой беды. Собственно, кто кого ведет? Ведьма отряд или ватажники ведьму? На этом и сдался.
  - Ладно, пошли на свет божий, послушаю твои задушевные сказки, - отозвался Кокур до просьбы дядько. - Но только послушаю.
  Ватажник даже вздохнул с облегчением. Вядзьмар им вовремя подвернулся. Пока его войники в корчме пиво дули и таратуту хлебали, он к здешнему войту наведался. Порасспросил быстрее до обители в Камаях добраться. Ничего хорошего не услышал. Успеть к назначенному им сроку можно единственным путем, через Врачеву пущу. А Врачева пуща такое место, где сгинуть, раз плюнуть и то не обязательно.
  Уселись на березовые спилы, в тени навеса. Вокруг марево и одуряюще жаркий и пыльный запах засохшей травы. Дождя две недели не выпадало. Дядько тяжко вздохнул, поправил пояс, одернул одежду. Меч, несуразную дешевку, воткнул в землю, опереться, сомкнувши ладони на гарде.
  "Крестоносец," - хмыкнул Кокур, сравнивая изображения на старых витражах собора в Заславе с ватажником.
  - Ты как будто каяться собираешься. Нет? - чудны меченому подходы дядько. Взрослый мужик мямли разводить.
  Тот недовольно посопел. Не любил когда поперек его слова лезли со своим. Но вядзьмару его "любил" до задницы.
  - Меня Клуцом кличут, - догадался назваться дядько.
  - Кокур, - встречно поименовался меченый, сдерживаясь поторопить излагать суть. - Сказали про меня наверное.
  Ватажник досадливо цвыкнул. Имел такое счастье. Послушать, понюхать и посмотреть.
  - Дело у нас простое. Подрядились в Ошмянский повет, в Камаи, в Йона Крыжмы (Иоанна Крестителя) монастырь ведьму доставить, - дядько указал на клетку, дескать, эту. - К Их Святости отцу Ольбрыху.
  - Пока не очень понятно.
  - Монастырь за Врачевой пущей стоит. Через пущу пройти, надобен человек вядзьмарского умения. Сам понимаешь, груз у нас не простой.
  - А Ольбрыху на кой она сдалась? - начал Кокур расспросы, понимая, лучшие ответы у Магды. В такую даль тащится. В железной клетке путешествует, устраивая маскарад.
  - На суд. Плетей добре всыплет. В храм загонит. Корёжит их породу от святых образов шибче, чем от святой воды. Грех свой отмаливать заставит. Каяться в деяниях пакостных, - едва ли не пели оду попу. - На костре спалит.
  - Блюдет стадо.., - выдал Кокур оценку деятельности пастыря душ.
  Странно слышать. Монастырские проведением аутодафе не занимаются. Орденцы и инквизиция свое не отдадут и на конкурентов смотрят косо. Строго по канону - одним стадо пасти, другим шкуры лупить с запаршивевших ересью и грехом индивидуумов. А тут костер? В монастыре?
  - Во-во, - согласен Клуц. Честному человеку тонкости церковных отношений не понять. Да и выяснять особо не станет.
  - Врачева? - зацепился меченый за подробность. Стояла в памяти зарубка. - Королевский маршалок своих людей посылал и они там сгинули без следа и свидетелей.
  - Про то не ведаю, - скоренько соврал дядько.
  - Еще сбрешешь, на том разговор и закончим, - предупредили хитрована не перестараться с хитрожопостью. Уже за попытку обмана стоило бы сворачивать беседу, но ложь ватажника понять можно. Ему помощь требуется, не очень пока представляя от чего. Вернее от кого.
  "Магда... Магда... Магда..," - повторялась мантрой в голове меченого. Просветление не наступило.
  - Было такое с войниками, - неохотно согласился Клуц, пойманный на горячем.
  - Где два десятка легли, вшестером проскочить метите? - уточнил Кокур, хотя очевидно - метят. С того и разговор с ним и сто грошей посулены, поспособствовать дело завершить благополучно. Не своими силами, так чужим радением.
  - Иначе не успеем.
  - Срок назначили?
  - Есть такое.
  - А с чего опаздываете? Верно разумели сколько времени понадобится добраться до обители.
  - Задержались в Дукорах, - кисло ватажнику от осознания собственной недисциплинированности. Три дня в шинке гуливали. - Сам понимаешь...
  - Задаток спускали, - нехитро далось Кокуру догадаться о причинах задержки. Подвержены люди радости потакать своим слабостям, забыв о деле.
  - Перед этим почитай два месяца перебивались с хлеба на квас, - признался дядько в бедственном положении. Дороги стараниями властей свободны и безопасны, найма нет. От кого оборонять? От слепней?
  - И то не всякий раз, - складно дополнил Кокур. - А тут привалило на ровном месте сразу и досыта.
  - Привалило, - согласился Клуц. - Опоздаем, неустойку взыщут. Последние майтки сымут. В яму за долги опустят. А задаток вернуть... так нету его. Крохи остались.
  - С ведьмой связываться..., - не одобрил Кокур выбор ватажника заработать честный кусок хлеба. Однако мотивация несложна. Жадность. Что тут же меченому подтверждено.
  - Деньги хорошие предложили, - оправдывался дядько, глядя себе под ноги. Мураши тащили былину. С досады растер букашек подошвой сапога.
  За разговорами Кокур вполглаза отслеживал пленницу, устроившуюся в уголку клетки. Солнце повернулось и теперь над узилищем хоть маленькая, но тень, укрыться от нестерпимого зноя. Сама Магда вроде дремала. Притворялась. Подглядывала и каждое их слово слышала, что сова писк ночных мышей.
  - Клетка откуда взялась? - продолжил спрашивать Кокур у ватажника.
  - Нанимателем предоставлена. Надежная вещь. Охранные писанки... Кровью со святой водой нанесены. Все честь по чести, - разглагольствовал Клуц о чем и понятия не имел.
  - Руны это да..., - пялился меченый в мудреную вязь.
  "Furi wanha-wargamaz jahw dulgai,
  Jahw allaimaz elhjaimaz hlutimaz,
  Fram aitrai jahw galdrai,
  Fram anhtōi jahw swīkai,
  Furi elhjaimaz wurdamaz
  Jahw ubilammai augammaz.
  (От опасных врагов и ранения,
  От всякой горькой участи,
  От яда и колдовства,
  От травли и зависти,
  От злых слов
  И дурных глаз.**)" - на третий-четвертый раз прочитал Кокур надпись на металле, уверовать окончательно. ‒ "Кто-то чересчур хитрый."
  Древние говорили, мул груженый золотом войдет в любые ворота. В какие ворота войдет клетка с Магдой? И в чем тут золото? И что произойдет за воротами, как въедет?
  Глаз упрямо лип к узнице. Ответы у ней.
  - Вокруг пущи отправляйтесь, - выдал Кокур пустой совет. Не последуют ему. Не для того он дан, следовать. Ватажника послушать. Еще чего интересного откроет.
  - Нужно к концу недели в Камаи доставить, - раскрыл Клуц детали найма. - Вокруг пылить самое малое пять ден. Не успеем. С зари до зари скачи, не успеем. А напрямки, через пущу, меньше трех.
  - Срок с чего такой обозначен?
  - Ольбрыха в столицу забирают. Вовремя доставим, заказчик денег щедро отвалит. Припозднимся, претензию выкатят на тысячу монет. А от монахов только спасибо и молитва.
  За молитву у Клуца уверенности нет никакой, а спасибо сытым не сделает. За труды и тяготы не дадут ни монетки. Жадны длинноризые на расчет. Приучены к дармовщине.
  - Впустую сходите, - не посочувствовал Кокур главному ватажнику и его парням. Ему же никто не сочувствует. На жару и в духоту вытащили, уговорить на не самую приятную работу подвязаться.
  - Возьмешься подсобить? - явственно звучала просящая нота в голосе Клуца. - Сотка твоя! Наперед отдам. Харч за нами. Выпивка не обнесем!
  - Издеваешься? - взгляд Кокура поймал мелкое движение руки пленницы. Указательный палец подергивался, подманивал подойти. Манок видел только он.
  "Интересно," - следил меченый за дерганьем, пробуя сходу предугадать для чего манят. Отговорить? Мало верится.
  Магда должно быть почувствовала его внимание. Пальцы сложились в "ишхат", вызывая на неотложный разговор.
  "Еще интересней," - сдержался Кокур не привстать с чурки, лучше рассмотреть. Не привиделось ли часом? Не морок ли наслан? У самого указательный со средним в "лозу Вакха" сплелись, отогнать волшбу.
  Не полыхнуло, не рассыпалось искрами, не выпало пеплом. Чист воздух.
  - Двести! - загнул дядько в полном отчаянии уговорить меченого присоединиться.
  Нет у него таких денег. От безысходности сулится. Прогорит, с него первого спрос. В долговую посадят и забудут.
  "Ищешь замороки, свяжись с бабой," - последняя попытка не впутываться в мутную историю. Не по пути, не к желаниям, не к мыслям, и не к кошелю. Верно отповедал ватажнику. Заработал уже. Чего тогда мнется послать Клуца в козью трещину с его щедростью в двести (где возьмет только?) грошей? И ведьму следом. Что мешает? Много чего. Легло порогом под сердцем, не переступить. И не ватажник причина его метаний. Пленница, клетка и руны. Любовный треугольник и он к нему четвертым.
  "Квадрат получается," - плелись мысли меченого. Вроде отстраненные и вроде к делу. - "Огонь, Вода, Воздух, Земля... Запад, Восток, Север, Юг... Тепло, холод, влажность, сухость... Ацилут, мир эманаций. Брия, мир творений. Йецира, мир формирования. Асия, мир действия... Противостояние порядка хаосу... А хаос, это когда crisare (женщина сверху)...."
  Магда завозилась, но "ишхат" не распался. Сложенные пальцы знак вызова держали.
  - Подумаю и скажу, - медленно произнес Кокур. Ведьме он понадобился! Ведьме! Он! Не во всякой сказке такой сюжет складывается. А взаимоотношения строятся по нехитрому принципу. Встретил - доставай дюсак из-за плечных ножен. И никаких crisare.
  Кокур привычно коснулся рудракши, сбить поднявшееся недовольство. Сам-то лучше? Не лучше. Нисколько.
  "А так все хорошо складывалось. Скоффин, кошель, лазня, пиво с карасиками.... Мммм..," - сокрушался меченый о событиях свершившихся и внутренне готовясь к деяниям грядущим.
  "Кто ты в реке жизни? Щепка, гонимая волей волн или кормчий на челне собственной судьбы?" - вопрошали путаники и манипуляторы. Чистая театральщина.
  "Будет тебе театр," - обещало предчувствие, которое, как известно, никогда не обманывает, тех кто к нему прислушивается.
  - Долго? - забеспокоился дядько. - Ехать надо. День всего в запасе. Дорога-то не подарок.
  - Я быстро подумаю. Но сначала поговорю с вашей замечательной панеле Магдой.
  - Пойдем, поговоришь, - не воспротивился Клуц блажи меченого. Он бы и за пивом метнулся и крамбамбули принес и на зубровку расщедрился, попроси его Кокур.
  - Тут посиди, - оставили на месте ватажника. Про остальных сказал. - И своих не пускай.
  - Так не пойдет, - сразу всполошился дядько, заподозрив неладное.
  - Не пойдет, значит, не пойдет. Счастливо добраться до Камая. Передавай наилучшие пожелания Их Святости Ольбрыху, устроиться в столице, - не собирался спорить Кокур с ватажником, зная наперед, уступит. Такие всегда уступают. Гибки в хребте и характере.
  Клуц выматерился. Злился на меченого, а досталось святым угодникам.
  - Клетку не отворяй, - поставил условие дядько.
  - Без надобности, - согласился меченый с полным пренебрежением к требованию. Понадобится, откроет.
  
  4.
   Кокур нарезал два круга, рассматривая не пленницу, а клетку и повозку. С озабоченным видом пошатал в спицу колесо, толкнул в ось, наклонился заглянуть под днище. Простучал костяшкой согнутого мизинца в кованные пруты. Сунул ладонь меж железа, ощутить воздух. Прохладно.
  "Кто бы сомневался," - прозвучало укором самому себе. Забыл с кем дело имеешь. Водички ей, бедняжечке, хлопотал подать.
  Поковырял ногтем нарисованную красной краской руну. Вообще-то, подобное кровью наносят. Для ведьмы исключительно женской. А тут сэкономили. Краска в полгроша обошлась, а крови нужной добыть и сорока мало. Еще не факт не обманут, продавая важный ингредиент. Знавал он зельевара в Дворщах. Собачью покупателям подсовывал. Подмену оправдывал: "Все одно с суки взята, а с какого места не важно. Сукой родилась, сукой и помрет. Что в Холмшчане, что в Стародубшчане. Сука она со всех сторон сука, в какую дырку не загляни, перст не засунь." Может и не про палец говорил. Сейчас не спросишь. Упокоен. За обман, обвес и наглое, в глаза, вранье.
  С кровью из побегов могильника понятно, открытым остается вопрос, представление имели, чем следует писать, для чего и что нанесли на железо. Херотень полнейшая!
  - Залезть хочешь? - следили за расхаживаниями Кокура вокруг да около. Магда подхватилась еще только меченный шаг в её сторону сделал.
  Кокур повернулся в сторону Клуца. Ватажник их разговора слышать не мог, но бдел, аж глаза на лоб выкатил. Железку, то бишь меч, мацал, не зная, куда руки свои пристроить.
  - Звала? - уточнил у пленницы меченый, с явным намеком не тянуть объясниться. Хотелось в тень, полежать.
  "Полежишь тут," - очень сомневался Кокур в возможности прибывать в покое и расслаблении.
  - Звала, - призналась Магда с насмешкой. Не ждавши и не расслышишь.
  - Может тогда выйдешь? - пригласили пленницу покинуть узилище, насмешку вернув.
  - Не положено мне. Выходить, - не согласилась женщина, демонстрируя искреннее сожаление препятствию выполнить просьбу "уважаемого вядзьмара".
  "Вот так всегда," - посетовал меченый, придумывая способ встряхнуть пленницу. Не выйдет у нее на шею сесть. Близкий осмотр ведьминого узилища подозрения его подтвердил. Хитра декорация. И "лиса" хитра.
  - Скажи-ка мне голуба..., - изобразил Кокур скорбную задумчивость на челе.
  - И что сказать? - сразу почувствовала пленница подвох, начиная сожалеть о не сдержанности своего языка.
  - Осмотрелся тут... У каждой ведьмы ножи имеются. Особенные...
  - Не у каждой, - поправила его Магда. Веселье с нее сошло, будто ветром с одуванчика пуховую шапку сдуло.
  - Пусть не у каждой. У тебя есть?
  Рукой повел, дескать, не вижу.
  Ответа Кокур не ждал и не получил. Не любят адепты темной волшбы о себе подробностями делиться. Страшилок и бредней сколько угодно расскажут, а истину - увольте! Молчок.
  - Боллин. С белой ручкой, - назвал меченый один из ведьмовских атрибутов. - Атаме с черной. Очень интересные ножики. Морковку ими не режут. И совместно не используют. Либо тот, либо другой. В зависимости от проистекающей владелице надобности.
  - Каким глотки вскрывать, каким кожу снимать, - призналась Магда. Не о себе говорит. В общем. Опять же искренность располагает собеседника к доверительному общению, хоть и провоцируют лезть с лишними расспросами, на которые невозможно честно ответить.
  - Да? Так-то они не для мяса, - произнесено с полным знанием предмета разговора. - Поострее и половчее в хозяйстве лезвие припасено.
  Магде не нравились речи меченого. В последних словах подозрительная и нежелательная осведомленность в вещах вне ведьмовского круга недоступных. Даже для вядзьмара. Старой школы еще может быть, а нынешние больше на железо серебрёное полагаются, чем на знания. Сплошь неучи. А этот... Этот другой...
  - Из черного обсидиана с золотыми прожилками. Обязательно черного и обязательно с прожилками. Золотыми, - описал Кокур оружие. - А рукоять из когтя, а лучше клюва, птицы рух. Пичак кажется? Не ошибся?
  - Для чего спрашиваешь?
  - Значит о чем спрашиваю, понятно?
  - Понятно, - полыхнули черным глаза Магды.
  - А ответ будет?
  - О чем другом спроси.
  - О погоде?
  "За добренького дурачка меня не держи," - ноготь Кокура ковырнул краску руны.
  Взгляд Магды сделался еще черней. Бездна. Тьма первородная. Где нет ничего и все из её лона.
  "Философия," - обвинил Кокур любителей искать ответы на всё на свете и излагать их в толстых перелетах.
  - Говори чего хотела. И давай вкратце и бегло, не распыляясь, - поторопил меченый пленницу, не искушать терпения дядько. Клуц садился и вставал, едва сдерживаясь не подойти к клетке с пленницей. - Суть понять, зачем понадобился. Ватажники просят в монастырь помочь свести. Ты чего попросишь? Освободить? Удрать ты сама можешь в любой момент. Но не бежишь. Дурость затеваешь и мне поучаствовать предложишь?
  Магда глянула куда-то Кокуру за спину, провоцируя оглянуться. Мертвякам бегать рано, полдень на дворе. Со скоффином вопрос решен. Кончился скоффин. Мянтуз спокоен. Тишь да гладь, оглядываться. Не оглянулся.
  "Разве за дюсаком сходить. Умнее выглядеть," - прикинул меченый насколько проще станет с ведьмой общаться. Доверительней. Замечательное слово. Обнадеживающее услышать подлинную правду.
  Неудача Магду не обескуражила, начать рассказывать.
  - Живет в Камаях одна паскудина. Отец Ольбрых. Большой знаток ведьмовства. Куда там Шпренгеру и Инститориусу с их из говна наковыренной Malleus Maleficarum (Молот Ведьм). И практик знатный. Ловит к волшбе причастных и не причастных. Кого сжигает, кого калечит и публично топит...
  - Обычная инквизиторская практика, - не видел Кокур повода возмущаться. - Непонятно только почему настоятель подобными художествами занимается.
  - Поймешь, расскажу. Знаешь бредню, как ведьмами становятся? - заспешила Магда поделиться важным. Закипела внутри гневом и ненавистью. Черные зрачки полностью глазные яблоки заняли. Золотистыми молниями полыхнули.
  - Меняют девственность на силу, простым смертным недоступную, - нисколько не проняло меченого преображение пленницы. - При ритуале отказываются от слова Божьего, от дела Его и от самого Бога. Про девственность дерьмо полное. Основа личное желание и врожденные наклонности. Про кошачью печенку, слезу менгира, мха с могильного камня или черепа, молоко змеи, могущих поспособствовать превращению опущу. Истории подстать басне про откушенные бобровые яйца. Самооткушенные.
  - Ольбрых придумал верный способ помешать обмену, - продолжала пленница с горловым надрывом. - Девчонок семи-восьми лет к себе таскает. В спальню. Мотивируя, нечего им потом нечистому предложить будет. Порчены.
  Кокур вопросительно глянул на Магду. Нехорошо глянул.
  - Не всякая к ведьмовству способна, - вцепилась Магда в прутья решетки, не раскричаться. - И девкой она знания получит или порченой, роли не играет. Ольбрых не с волшбой воюет, не чернокнижье искореняет. Показушничает! Плоть свою старческую ублажает.
  - А ты судить взялась, - предвосхитил Кокур услышать с чем к нему обратятся. Не услышал.
  - Медко появился... Fellator (членосос)! По губам читать учен... В Камай доставишь к сроку, перо с крыла Алконоста дам, - выпалила Магда и замолчала, ожидая ответа меченого. Цена озвучена и не малая, его слово.
  "Мянтуз сказал бы дурак, ты дурак.... С ведьмой связался. Но ведь не скажет... Не сподобился Создатель тварей земных речью наградить... Может зря..."
  На умозрительной чаше весов, перо Алконоста с запасом перевешивало отговорки, предосторожности, неприятия, сомнения, метания и нежелания. Признать, а он не признавал, в своих поисках зашел в тупик. В присказке, все дороги ведут в Брашов... Ну или не в Брашов еще куда. Его пути разбегаются-расползаются во все стороны. И делать между ними выбор... Не уверен сделает его правильно. Именно потому в Камачарах оказался. Взять паузу, определиться с направлением дальнейшего поиска. Перо... Перо его выручит. Откуда Магда знает о его затруднениях, сулить бесценный артефакт? Вопрос важный. Но не важней обещанного ему.
  "Может ей больше нечего предложить," - не желал Кокур разбираться в осведомленности пленницы. Отставил подозрительность. Отключил здравомыслие. Не раздумал с кем собирается составлять ряд. Баш на баш с ведьмой никогда не получится. Дороже выйдет. Но он приложит усилия не прогореть в обмене "честных и порядочных".
  - Перо Алконоста..., - произнес он слышать ведьме. Не удивился бы прояви она эмоции. Удовольствие, радость, торжество. Магда спокойна. Лишь глаза сделались как у молодой к концу медового месяца. Сытые.
  - Порадуй воев, - пожелала пленница меченому.
  - Сперва с тобой мелочи всякие обговорим, - предупредил Кокур о намерениях продолжить беседу. Получить ПЕРО он не откажется. Для кого-то может его согласие шаг в ловушку, для него шаг из замкнутого круга.
  Махнул рукой, подзывая ватажников. Клуц, а с ним Медко, подошли. Кривич щурил глаз, присматриваясь к меченому. По первому разу не понравился, сейчас и подавно. Неприязнь рождает недовольство. Недовольство заставляет тянуться к острому железу. Безоружность противника только подталкивала решиться на глупость.
  - Считай впрягся, - объявил Кокур нервничающему главе ватажников.
  Клуц посветлел ликом, облегченно выдохнул, расправил плечи.
  - Ступай, - тут же отправили Медко. - В дорогу сбирайтесь. Жратвы возьмите. Пить чего запасите. Двинемся ныне.
  - Те-те-те-те, - попридержал меченый прыть лысого. - Не со сборов начинать надо. Не со сборов!
  Тот махнул Медко иди-иди, выполняй, сам здесь разберется.
  - Отходную ставить? - недовольно предположил дядько. Опять траты! За чужой счет пьют все, даже в Великий пост, а в обыденную пору и вовсе не стесняются. - Время ли? Без того опаздываем. Срок-то поджимает!
  - Наперво силу у ведьмы заберу, сидеть сучке смирно дня три, - подергал Кокур решетку. - В пуще всякое произойти может. Вдруг её товарки тамошние поляны обжили. Призовет, в пуще останетесь. Еще могут вслед идти, выжидать момента и знака вмешаться.
  Лысый сообразил о чем ему толкуют и проявил решительность.
  - Сладить сможешь?
  - Я-то смогу, - дан Кокуром очень многозначительный намек. Всякое умение должно оплачиваться. Достойно и вовремя.
  - Еще пятьдесят! - пообещали невыполнимого. Дядько потряхивало ускорить решение всех проблем и отправиться в дорогу.
  - В непочатое ведро серебряный крест опустите или святой воды плеснёте, - назначил ватажнику меченый и подал кисет с травяной трухой. - Разведете, ведьму окатите и мне приволочёте,
  - Что за травка? - подозрительно Клуцу. Уж не из запрещенного ли? Не с погоста ли, не из склепов древних? Для успокоения наложил крыжму.
  - Ну, от поноса точно не принимают, - умолчали секрет травничества, окончательно расстроив дядько.
  - Куда вести-то? - уточнили у меченого, утерпев с ним спорить. В мошне пусто дискуссировать с ляснутым (ёбнутым) вядзьмаром.
  - Да недалеко. Помощников мне отряди, - попросил Кокур у лысого. - Скажу что сделать потребуется.
  Остаток дня меченый провел занимаясь откровенной ерундой. Окурил лямус полынью и заставил ватажников - Злыя и Земко, копать вокруг строения ровок, сыпать в него известь. Присматривая за пахорукими работниками, поедал арбуз, далеко сплевывая черные семечки. Капал соком со рта и подбородка на чистую рубаху. Вкуснее казалось.
  - Правду говорят, у ведьмы хвост имеется? - не утерпел Земко спросить у надзирателя. Допускал возможным спрашивать. Хорошим знакомцем выставлялся, перед Злыем покрасоваться, завидовать.
  Злый завидовал. Не Земко. Меченому. Скоффина кончил, денег нагреб. Конь у него, оружие и главное все бегают вокруг. Еще денег предлагают.
  "А говорят хлеб за брюхом не ходит," - сопел Злый недовольно.
  - Принес бы Магде контуш к ночи, звала же, потрогал бы, посмотрел. Есть у нее хвост или брешут люди не знамо что, - хрустел арбузом Кокур, отвечая незадачливому стражу.
  - Он свой хвост мастак трогать. Каждый вечер в кустах кряхтит, - зло поддели Земко. Злый разве доброго скажет? Злый и есть. Хорошо не собака, кусаться бы бросался на каждый лапоть и получал бы от каждого сапога.
  - Ври давай! - возмутился парень навету, краснея лицом. Черенок сжал, ногти побелели.
  - От безделья это, - выдал свое мнение Кокур. - Мало вас лысый гоняет. Так чтобы до постели добрели, упали и до утра. Ни есть, ни пить, ни хер теребить сил не оставалось.
  - Ты не вздумай на такое Клуца надоумить, - попробовал порычать Злый на меченого. Не словил плюхи хвост поджать.
  - Дружку своему советы давай, - смаковал надзирающий арбузную мякоть.
  - А ему зачем? Он к Клуцу...
  - Тебе затем, - перебил Кокур ватажника. - Ребра болеть не будут.
  На время разговоры смолкли.
  - А как определить, что баба ведьма? - не выдержал долго Земко, продолжить выпытывать у меченого хитрости ремесла.
  - Самых зловредных по змеиному глазу, - прозвучало в ответ.
  - А что, есть которые добрые? - хмыкнул парень с недоверием.
  - Безобидные. К примеру агуне. Титьки свои покажет и в лесную чащу заманит. Заставит по всему лесу гоняться. В такую глушь заведет не выберешься. Плату спросит вернуть к людям. Золотой монетой. Они из них монисто собирают. У кого золота в украшении больше, та и верховодит, - просветил Кокур любопытного.
  - Сколько в лесу не был, ни разочка не встретил, - признался озадаченный Земко. - У нас леса ого какие!
  - Дальше заходи, не за куст, - съязвил Злый. Лип навозной мухой к каждому чужому слову.
  Кокур швырнул корку в барбоску, не трясти блох с шерсти по среди двора. Псина обижено тявкнув удрала за ограду.
  - Ты... Заткнись! - серчал Земко. Дал бог парню ослиного терпения не двинуть приставале в рожу.
  - Крикса водиться, - продолжил Кокур устный бестиарий. - На испуг берёт. Ухнет за спиной, майтки обмочишь или косым сделаешься.
  - О! Про тебя! - постарался Злый больно хлопнуть Земко по плечу. Получилось знатно. Припекло.
  - Чего это про меня? - замахнулись в ответ. Замахом и ограничился.
  - А кто старухи испугался в Городичах? - припомнил Злый, довольно щурясь. Чужие промахи хорошо видел и запоминал.
  - На дорогу плюнула, - объяснили Земко свой неблаговидный для мужчины поступок. Не должен он бояться и боязнь выказывать.
  - Это кашаппти, - определил Кокур зловреда. - Попадет её слюна, в три дня засохнешь. В колодец плюнет, вода зазеленеет. На пороге слюну обронит, покойник в доме.
  - Она и была!
  - Она или обеах. Эта еще градом нивы обдолбит. По кулаку льдины. Бородавок на морду накидает. Волосы с головы сдует. Девкам конопушек натрусит.
  - Я про пишича от батьки слыхал. Кто такой?
  - Тварюшка голодная, - отрезал Кокур новую дольку от плода. Щелкнул, сбить осу, вздумавшую сунуться к сладкому сочному куску. - Не страшней талтоши. Эту куда спровадить, клетки не потребуется. Достаточно веревки с виселицы. Пользованной. Болезнь наслать может. Дитё напугать, заикой сделать.
  - А наша кто? - насмелился спросить Земко. После неудачи с водой, его от охраны освободили. Хрястому поручили. На мнение Кокура немного выгадали, но не его воля караул назначать.
  - Не говори ему, вядзьмар, - не утерпел, попросил Злый. - Долго потом искать придется. Спрячется, с собаками не найдешь. Бздун знатный.
  - С чего я прятаться стану? Чего это я бздун? - захлебывался возмущением Земко, подступая к обидчику.
  - А что нет? - наставил Злый на приятеля лопату, не подпустить близко.
  "Охерачь уже его," - мысленно подуськал меченый. Самому захотелось проучить залупая.
  - Ты его по горбу приложи, - подали Земко совет. - А то твой напарник много говорит и мало делает.
  - Я сам кого хочешь приложу, - пригрозил Злый, показательно перекинув инструмент из руки в руку..
  - Копай! - напомнили грозе зачем он здесь. - Не справитесь, выгонят вас из ватаги.
  - Я не в землекопы нанимался, - огрызнулся Злый, но копать приналег. Легко Клуц без денег оставит.
  За происходящим у лямуса время от времени подглядывали ватажники. Чаще сам дядько. Реже Медко. Хмур вышел единожды, сплюнул с крыльца, процедил сквозь зубы, типа нашел батраков, и убрался в прохладу корчмы.
  - И много еще... таких... как сказываешь? - не оставлял Земко болезненной для себя темы. Утреннее происшествие засело занозой. Пленницы он боялся, в чем был с собою честен. Но хотел страх изжить, перебороть.
  - Не иначе в вядзьмары податься решил? - и здесь не смолчал Злый, поддеть напарника.
  - Порядком, - заверил Кокеур. - Шиога... Мертвеца в полночь пригонит. Нетопырей приманит, в дом под крышу набьются. Скот беспокоить будут. Байв нищенкой или бродяжкой прикинется на ночлег попросится. Рогожку ей дадут накрыться, под бочок подложить, а она хозяевам aiseadach вернет.
  - А что это? - привлекло Злыя странное слово.
  - Похоронное покрывало. Помрет кто из доброхотов её приютивших. Лаума запросто зиму летом устроит. Поля холодом побьет. Непогодой стога и снопы разметает, заборы повалит. Или огород зальет. У соседей сушь, а у тебя вселенский потоп. Стуха медную денежку выклянчит на пропитание. Бросишь и не заметишь, все сбережения уйдут. Без гроша оставит, разорит. Грахе... Эта посерьезней волшбу творит. Скрытная. В храм запросто заходит. Свечи за упокой зажигает. Тем, кто еще в здравии живет. Недолго, правда. Через двенадцать ножей перескочит, в любую тварь оборотится. И летать сможет. На колокольню порхнет, наговор на звон нашепчет. Кто тот звон услышат, спит крепко, а грахе младенцев заберет. Жиру с них натопит, - рассказывал Кокур парням. Сам посмеялся бы над собственным рассказом. Но не весело ни ему, ни Магде, что внимательно его слушала. Знающий, найдись такой, спросил бы, чего городишь? То и городит, правды соплякам не сказывать. Не пугать лишнего. Не понравится им. Правда, она не сладкая конфета, никому не нравится. Даже тем, кто искренне утверждает обратное и за правду ратует сердцем и душой.
  - А верно, ежели иголку воткнуть в дверь, ведьма из храма не выйдет? В церкви останется. Так её узнают и попы изловят, - припомнил Земко деревенские разговоры.
  - Их сталь не берет, а ты иголка! - обсмеял его Злый. - Вядзьмары их не иголками изводят. На булат-меч садят!
  От эмоций ткнул лопатой - комья полетели.
  - Ладно закругляйтесь, - скомандовал Кокур горе-работникам завершать рытье.
  - А как управляться с ведьмовкой будешь? - хотелось Злыю подробностей. Доведись самому возиться, легко бы заставил верещать. Заботы только железо накалить. Клещами и молотком обзавестись. А там уж он... Геройская фантазия парня беззастенчиво лезла в потаенное, под спадницу, вызывая медовую слюну.
  - Возьму как бабу, - ошарашил меченый парней своим признанием. Пленница тоже немало удивилась.
  Солнце нырнуло в лес. На багряный закат, облив травяной водой, повели вялую Магду в лямус. Лишать ведьмовской силы.
  
  5.
  - Бога вспомнила, курвина! - послышался возбужденный рык и пленницу зашвырнули внутрь лямуса.
  Женщина запнулась о высокий порог, запуталась босыми ногами в рассыпанной соломе и пробежав несколько шагов, неуклюже нырнула вперед, выставив руки перед собой, смягчить падение. Входная дверь громко хлопнула, пресекая возможную попытку выбраться наружу.
  - Счастливо оставаться, - заржал Злый, погремев кулаком в створку.
  - Смокчи струк (соси х*й), - пожелали ватажнику не опасаясь спроса за грубость.
  Магда поднялась с пола, отряхнула налипшие на мокрую спадницу сухие травины. На лице ни тревоги, ни волнения, ни боязни. Декорации сменились, сменилась и её роль. Перестала изображать беззащитную, несчастную и обездоленную.
  Отданная на расправу вядзьмару жертва наперво огляделась. Относительно просторное помещение с низким, в щелях, потолком. От макушки четверть сажени. Зимой, в лютые морозы и буйные ветра, сюда загоняют молодь: жеребят, телей, овец поросят, сносят клети с домашней птицей. Сейчас здесь остатки прошлогоднего, плотно увязанного в тюки, сена. У стены уложены в баррикаду мешки с овсом и дробленым зерном. Кое-где золотистые крохи просыпаны на земляной трамбованный пол. По левую руку ряд клетушек с хлипкими заплотами, хранить запасы снеди. В углу крутая, почти вертикальная, лестница на второй этаж.
  Магда привстала на мыски разглядеть в сумраке, что там наверху. В редкие дыры крыши спускались шелковины света.
  - Корзины, плетушки, рыбацкая сеть, нычка с гарэлкой сэкономить капшчыну*, - объявил Кокур своей гостье. Он высоко сидел на дубовом коротыше, положенном на соломенный тюк. Рядом на столбе забытый дождевик из мешковины. Грязный и драный. Ниже него скромно пристроен дюсак. Меченый в просторной рубахе. В растянутый ворот видна рудракша. Просторные майтки, тереться по дому, светились коленями.
  "Не у подскарбия на приеме, выряжаться," - готова отговорка у Кокура, вздумай задать ему вопрос о внешнем непарадном виде.
  Осмотревшись женщина повернулась к единственному источнику света. Возле меченого удивительно ярко. На столике из обрезка доски, пристроенной на чурбак, горела свеча. Ближе к краю еда: кромсанный окорок, мелко ломанный хлеб, напластанный подкопченный сыр, рядок колбасок и кувшинчик, в каких в зажиточных домах подают тминный ликер.
  - О! Да у нас пир! Хозяин-то знает, что его слегка обнесли, - оживилась Магда. Жара притупляет голод, но несколько дней без крошки во рту, заставляют слюну течь рекой и в нетерпении бурчать пустому желудку.
  - Узнает в свое время, - заверил Кокур. Еду он позаимствовал без дозволения. Разносолы хранились в клетушках лямуса. Далеко ходить и носить не пришлось. Все оказалось удобно доступно.
  - Заперли мышей в ларь с крупой, - шутила Магда. Она не походила на пленницу, напуганную угрозой быть "взятой как баба" и временно лишиться сил, творить волшбу.
  Говорила пленница не сдерживая голоса и не таясь. Видаков и подслухов опасаться не приходиться. Ничего не увидят и не услышат при всем старании и желании.
  - Громничная*? - принюхалась Магда. К запаху разогретого пламенем воска явственно примешивался запах паленого волоса.
  - Она самая.
  - Отдает чем-то? Или мне кажется? - энергично шморгала носом женщина, определить неприятную примесь.
  - Фитиль с прядью водяницы.
  - Где взял? - очень заинтересовалась Магда. Подобные свечи стоят хороших денег, сжигать богатство в деревенских лямусах. Достать тоже проблема немалая. Больно ингредиент ценный использован. Зажжешь и докуда свет добивает, сторонний, из вне освещенного круга, ничего не услышит и не увидит.
  - Сам изготовил, - признался Кокур в ремесленничестве.
  - Я про волос водяницы, - спросили иных подробностей. Намоленная свеча одно, а патлина речной обитательницы соооовсем другое. С водяной тварью не всякий совладает. И не всяким ловчим она дастся с нее локон получить.
  - Постриг, лохматой не ходить.
  - Ох, ты ж стригаль! - подивилась Магда сноровке аматара. Стягивая через голову мокрую кофту, пожаловалась. - До нитки вымокла. Скоты! Хорошо не на макушку вылили. До пяток добежало. Надеюсь, чесаться не буду?
  - Не будешь, - отбрыкивался Кокур не приставать к нему с глупостями.
  Любое растение ведьма определит безошибочно. Травничество в основе их волшбы. Белой, черной, любовной. Потому беспокойство Магды показное, языком только ляскать.
  - Не замерзнешь? - наблюдал Кокур за пленницей. Чувствовала себя раскованно. Не стесненно.
  "Как в собственной спальне," - просилось невольное сравнение.
  - Не погреешь? - спрошено в ответ меченому. Или предложено. Или все вместе.
  Следом за верхом сбросила спадницу. Одежку накинула на торчащий шест, сохнуть. Осталась во влажной, от того безбожно просвечивающейся, лянке. Соски торчат, угадываются круги ареолов груди. Темная горошина пупа и треугольник лобка. Просвет ляжек. Весьма аппетитный видок.
  Магда ловко подобрала рассыпавшиеся по плечам волосы лентой. Завязала хитрый бант. И бант хитрый и лента хитрая. Подстать громничной свече. У галантерейщика такую не купить. Сами ткут, заправляя в нити паутину крестовика, волокна кладбищенской крапивы и пряжу из шерсти слака. Срезают кору с осины и на свежий срез наматывают ленту, просят помощи в делах. Осина отзывчивое дерево, поможет о чем не проси.
  Фигурой природа Магду не обделила. Мягкие формы, приманчивые взгляду. Гибкость тростника. Жесты и движения плавные, легкие, кошачьи. Такие уступают нелегко и забываются не сразу. А если сойдешься надолго, выпьют досуха. Образно сказать, и яйца опустошат и хер обуслят.
  - Повечеряй для начала, - предложил Кокур. - Потом беседы хороводить будем.
  - А ты? - подсела Магда к столику. Место ей приготовлено. Полмешка зерна. Просто барская сидушка.
  - Сыт я, - отказался меченый. Не та компания хлеб-соль разделить.
  - Или зелий вядзьмарских принял, перебить боишься? - поддела Магда организатора стола.
  - Сама не боишься, лишнего увижу? Заголилась.
  Магда непринужденно рассмеялась. По расхожему поверью, в деревне горазды выдумывать, лишить ведьму сил надо подкараулить и узреть её голую задницу. Потому они, дескать, и нужду справляют стоя или чуть задрав подол, никому не показать срам.
  - А ты не боишься? Водой сказал окатить. Простыну и чихать буду?
  Имелось и такая примета. Ведьма чихнет, жди рядом скорой смерти.
  - Наговор прочти, - присоветовал Кокур не простывать и не чихать.
  - Их много. Какой выбрать? В чью пользу? - ехидно щурилась пленница, провоцируя советчика блеснуть познаниями.
  "С бабой спорить, что лбом в ворота стучать. Не скоро достучишься," - подмечено мудрыми не ввязываться в пререкания.
  Но у Кокура на ситуацию своя мудрость.
   - Tre gort crann, tre crann cu, tre cu marcc, tre marcc daen, tre daen set, tre set nasc, tre nasc iach, tre iach eo, tre eo bith. Bith boidia (три пашне вехи, три вехе псу, три пса коню, три коня мужу, три мужа врану, три врана лани, три лани лососю, три лосося тису, три тиса Миру. Мир от века!)! - уверено произнес меченый, делая в нужных словах усиление. Получалось похоже на марш под барабаны.
  - Не знаю такого, - безалаберно хмыкнула Магда. Толика удивления все же у ней присутствовала. - Даже не поняла. Про что и от чего. От насморка?
  Все она прекрасно поняла.
  - Не уж-то не слышала? - поразился Кокур неведенью. Хитрить с хитрыми смертью научен. Она лучше преподает уроки. Быстро усваиваются и надолго закрепляются.
  - Не на слуху, - готова поклясться Магда, поглядывая на свечу. Язычок пламени трепыхнулся и подсел.
  Обманула. Кокур не расстроился. Игры с огнем проигнорировал.
   Второго приглашения к еде женщина ждать не собиралась. Первым делом приложилась, хлебнула из кувшинчика.
  - А чего не хмельно? - удивилась она содержимым.
  - Не праздник кагор или мадеру глушить. И попа рядом нет. У них ловко получается пресное тесто в плоть, воду в вино обращать.
  - Этого не отнять. Те еще кудесники, - согласилась с ним Магда. Подхватив пласт ветчины, положила на хлебный ломоть. Выбрала колбаску и прикусывая одно другим, быстро расправилась с первой порцией.
  - Совсем не кормили, твари, - пожаловалась она сооружаю солидную добавку. Потолще, пожирней, по мясней, с сырным верхом. - Пить и то жалели.
  - Ведьма же, - напомнил Кокур причину бездушного с ней обращения. - Так-то по тебе не видно, оголодала до обмороков.
  Магда тщательно прожевала, напомнить уже самому меченому.
  - Ведьма же.
  Замечательный диалог, понятный обоим.
  - Все они так. Как приспанное на стороне дитё вытравить, приворот наложить, зуб заговорить, милушка-голубушка спаси-помоги. А у криворукого-безголового собака с голоду сдохнет или сосед соседа по доброте соседской до смерти отравой попотчует, так сразу крайняя. Или на вилы или в костер, - выдали смесь возмущения и жалоб.
  - Ad majorem Dei gloriam (К вящей славе Божией).
  - Или вядзьмара наймут, - последовало дополнение. Уж кто-кто, а они к божьему служению никакого отношения не имеют.
  - Слезы вытирать не стану и утишать печали тоже.
  - А чего так? Аль не хороша? - выставила Магда грудь, отведя плечи назад.
  Хороша. И ведьма и грудь ведьмина.
  Смачно грызнула колбаску, зажимая недокусок в кулаке. Поторапливала с похвалой. Не дождалась.
  Попытку продолжать говорить с набитым ртом, Кокур присек.
  - Прожуй сперва. До утра успеешь, наговоришься. Или не успеешь, - вытянул он майтков тонкий плетеный шнур. Хлопнул, вдвое сложив. Ведьме ли не признать удавку. Верят, делают её из жил новорожденной химеры, кожи змеи и прядей с гривы грифона. Кокур бы сказал достаточно хорошо выделанной свиной кожи. И тянется и не рвется. Но разубеждать не стал бы. Из химеры, змеи и грифона? Пусть так.
  Магда, примолкла. Поняла, с весельем у нее перебор вышел. Серьезные разговоры под хиханьки не ведут. Кусая хлеб и мясо, провожала взглядом медленные капли, стекающие по столбику свечи. Вдыхала сладковатый аромат воска с легкой примесью паленого волоса и речной тины. Видела рой крохотных искр, отлетающих с фырками. Наблюдала, крохотные бестолковые мошки, сунувшись к огню, сгорают в черный пепел. Кто говорит тянуться к свету, у иных мнение - хотят свет погасить, жертвуя собой без остатка.
  Поев и попив воды, вздохнула.
  - Ликер все же не помешал бы.
  Кокур сожаления не разделял, возражений не высказал. Ждал продолжение начатого Магдой рассказа. Оно уже ему не нравилось. Поскольку ведьма отрицала знакомство с "Tre gort crann, tre crann cu...".
  - Не из наших он. Преподобный Ольбрых. Пришлый. До него в Камаях сидел Пятярым Гуз. Сучьей святости человек. Чужих баб любил пользовать. Епитимья у него такая была. Девок не трогал портить. Сказывают по молодости за попытку осуществить droit de cuissage (право первой ночи), вилами в бок получил. Вот и опасался повторения. А баб пользовал. Как преставился, ему на замену Ольбрыха прислали. Годик обжился, огляделся и развернулся. Как раз булла примаса в свет вышла. Summis desiderantes affectibus (Всеми силами души). Навести порядок со знахарями и прочими людишками, кто не молитвой лечит, а травами, заговорами и силой природной. Видать высчитали сколько не дополучают. Сколько паства в чужую кубышку несет. Жадность заела. Не за серебро мой укор. Развелось всяких дурней, кто мнит себя врачевателем плоти и духа, осилив из-под палки Святое Писание и Псалтырь. Они же к целительству лезут! Слышал последнее верное средство от многих хворей? Почти панацея. Молитву на листке пишут, потом чернила в святой воде смывают и поят хворых. Выжил? Хвала Небесам. Не выжил? Грешник был.
  - Доброго знахаря ни одна деревня не выдаст, - верил Кокур в житейское здравомыслие. С оглядкой, но верил.
  - Раньше, - убеждала Магда. - Попы во всю шерстят. И слово против них никто не пикнет. Они бы и вядзьмаров извели, да кто демонических тварей уничтожать будет. Молитва порождения тьмы не берет и святая вода от них не спасает. Высокая крыша и крепкие стены от кровососов и трупоедов защита ненадежная. Рыцари в белых плащах дохнут, меча не обнажив. Или бегут без оглядки едва опасность завидев.
  Меченый лирику терпеливо пережидал. Пусть выговориться. Некоторым до сути дойти разбег нужен. Преамбула. Зачин. Затакт. Прелюдия. Временной экскурс.
  - Кто шепнул, кто надоумил, какую дрянь прочитал, но Ольбрых решил по-своему на ввереном ему кормлении с ведьмовством бороться, - перешла Магда к персонализации. - Коли ведьмами становятся на шабаше, отдавая свою девственность за силу, значит надо лишить такой возможности. Вот и стал он требовать водить в монастырь девчонок малых, крови в пашню не сронивших. Побывала я в Камаях... Отмыли душистым мылом от огородной грязи. Ногти остригли, мозоли соскоблили. Покормили вкусно. Впервые в жизни белый хлеб попробовала. Лянку нарядную одели. Волос серебряным гребнем расчесали. В ложницу к Ольбрыху отвели. Молиться. Кто бы молитвы мои услышал...
  Магда хорошо рассказывала. Но пресно. Эмоций мало. Для того кто носил в себе обиду столько лет - мало!
  - ...И сестренка моя, она помладше на годик была. Шести не исполнилось. Умом тронулась. Так и мыкалась, пока зимой в лесу не замерзла. Ушла ромашки искать. Сильно ромашки любила. Нарвет букет, обсыпется цветами и хвастается. Чистая я! Сама на ромашку походила. Беленькая, в веснушках. Сниться мне. Часто. Как Мели... Мелании не стало... жизнь для меня кончилась. Из дома сбегала. Возьму материн серп и на дорогу, к монастырю шагать. Первый раз быстро вернули. Второй раз пряталась, но тоже изловили. После третьего к попу нашему повели. Отмаливать. Глядел ласково, сюсюкал. Деточка, донюшка... Расспрашивал, почему пошла? Куда направлялась? Зачем серп с собой взяла? Совестил, нехорошо чужое брать. Матушку с батюшкой огорчать. Я разревелась, а он по голове меня принялся гладить. Ольбрых тоже гладил. Я возьми да цапни попа за руку. До крови прокусила. Царапалась сильно. Осерчал. В подвале день держали. После в город отправили. С охраной. Провести обряд экзорцизма в Sancti officii (Священной канцелярии). Знаешь к кому? К доминиканцам! Domini canes из Suprema Congregatio (Верховная конгрегация). У тех один способ изгнания нечистого из плоти. Костер. Может и сожгли бы, сбежала по дороге. Через лес ехали я и дала дёру. Не знаю почему решилась. Показалось поманил кто-то. Гнались. Вот-вот схватить должны. Слышала и перекличку их, и шаги, и дыхание близкое отрывистое. Вдруг, как полог набросили. Тихо сделалось, сумеречно. Сыскалась добрая душа, спасла.
  Кокур слушал не перебивая и не переспрашивая. Тяжко болячки собственной жизни расковыривать. Кажется только зажили, быльем заросли, а тронешь зажгут, закровавят пуще прежнего. И начнется в мозгу переигровка. Как следовало поступать, не допустить. Много всего надумаешь, а сделать ничего не сделаешь. Нет возврата в прошлое. Нет туда дороги.... О чем он? Не о чем...
  - Живка её звали, - назвала Магда спасительницу. - Как по настоящему не сказала. Даже умирая.
  - А умерла как? - можно сказать чисто профессиональный интерес проявлен.
  - Хорошо умерла. Сила не пропала. Не ушла с ней в небытие, - призналась Магда не смущаясь.
  Не даруется ведьме легкое упокоение. Не дано почить с собой в мире и со смирением в миру.
  - Учила меня. Наставляла. Делилась секретами..., - ужат рассказ о поре ученичества.
  - А ты её..., - большим пальце показательно чиркнули по горлу.
  - Или она меня.
  И это не ново Кокуру. Вопрос не жизни и смерти. Силы. Чья возьмет. Чья к чьей прибавится. Можно копить по каплям и долго, а можно взять разом и много.
  - Пятнадцать лет в лесу хоронилась. Набиралась ума-разума.
  - Много набрала?
  - Куда там! Меня же не грахе или босоркань учила. Скромный дар у наставницы был.
  - Насколько скромной? Призывом владела?
  - Подлинный Некромикон знала. В магии Арбателя сведуща, - осторожничала Магда с признаниями. Взглядом так и тянулась к кувшинчику. Что если "ашлат" на дно нанес? А она пила из него. Или вытяжку из ока мантикоры развел в воде? Холодела сердцем. Малейшая ложь обратиться подчинением.
  Всегда найдется лучший повод обходиться без лжи. Обходиться без лжи вовсе не означает говорить правду. Абсолютно не означает и вполне достаточно избегать нагло обманывать. Очевидно же! Не стоит прибегать к вранью, когда перед тобой человек поглаживающий удавку, как поглаживают любимую кошку. Если сделать акцент на слове "любимую" вовсе от вранья откажешься.
  - Арбатель Корнелия Агриппы? - продолжал Кокур испытывать честность пленницы.
  - Жака Гохори.
  - Змею наставница в доме держала?
  - Как всякая уважаемая хозяйка.
  "Хозяйка" с заглавной буквы. Пожалуй, в слове все буквы заглавные. Кокур Магду понял.
  - Сожрала? - спросил меченый словно под дых двинул.
  - Не взяла грех.
  - Разве речь о грехе?
  - Нет.
  - Она. А ты? - вывернул ситуацию Кокур.
  Отрицания не прозвучало. Оно и правильно. Силу забирают у кого она имеется.
  Дальше пошло состязание понимающего и ведающей. По краю, по рубежу, не спросить лишнего, не выдать тайного. Звучали имена и названия, подобные ударам и защите в фехтинге. Вроде бы к чему осторожничать? Но осторожничали. Меченому потребно перо и он всего лишь хочет убедиться получит его. Магда опасается заронить подозрения в душу собеседника, вполне возможно перо Алконоста в руки к нему не попадет.
  - Пикатрис? - соблюдал Кокур порядок в вопросах.
  "Ну конечно! Куда без этого талмуда!" - не удивилась женщина.
  - Гаят аль-хаким? - вроде бы уточнила Магда. - Тарабарщина. Живка язык оригинала знала поверхностно. Не лезла. А в переводе... Плох перевод.
  Про плохой перевод зря помянула. Ненужное внимание.
  - Clavicula Salomonis (Ключ Соломона)? - продолжал перебирать Кокур арсенал волшбы. Не из темноты к свету двигался. От света в темень.
  ‒ И энхиридионы (руководства) Гонория, Льва, Альберта. К ним Малый ключ... Лемегетон, - не скрывали удовлетворить любопытство меченого. Удовлетвориться ли только? Очевидно же, нет. Летающие нити не подчиняются посредственностям, не осилившим необходимые знания и не получившим соответствующий опыт. А раз с нитями управлялась, выходит и знания есть и опыт, и надлежащие посвящения проходила. Из малого слагается большее. Задние выбиваются в первые. Выбиваются и выбивают выбиться.
  ‒ De Praestigiis Daemonum (О прелестях демонов)? - продвигалась очередь названий.
   О таком ни инквизиторы из Sancti officii, ни доминиканцы из Suprema Congregatio не спрашивают. Их предел "Malleus Maleficarum". Не знания - сор заметенный в угол шебуршаться мышам.
  - Иоанн Вир большой затейник, - обошлась Магда нейтральным комментарием. Её собеседник лез в такие дебри высокого ведьмовства, куда адепты черной волшбы боялись совать нос, пройдя многолетнее обучение с хорошим наставником.
  - Grimoium Verum (Истинный гримуар)?
  ‒ Для человека со стороны, пусть и твоего поприща и ремесла, ты во многое посвящен. Я бы сказал избыточно, - попыталась Магда не отвечать прямо. Названный труд это вершина. Почти вершина. Недосягаемая большинству. Кому она покорилась, мало кого опасаются. Разве только таких вот всезнаек с удавкой на коленях и дюсаком под левой рукой.
  - Pacta Conventa Daemoniorum ( Договоры и соглашения с демонами)? - поставлена точка в допросе.
  Мужчина... Женщина... Между ними свет. В них самих тьма. Что произойдет погасни свеча? Чем обернется затишье? Бурей? Как долго её ждать? И быть ли ей, когда интерес участников совсем в ином.
  Оставив в разговоре значительную лакуну, Магда заговорила о насущном для себя.
  - Ольбрых этих пятнадцать лет, что я в лесу обитала, не унялся девчонок малых насильничать. Прятался в монастыре, что паук в паутине. Наездом наскоком проедет-промчит по округе и обратно за стену. Больше через подручных действовал. Рассылал проверять, нет ли ущемлению истинной вере, не завелись ли отступники. Жертв ему подбирали по деревням. Охрану содержал не всякий благородный пон имел. Мало показалось, заставил наложить на монастырь наговор. Bēlaaugjaz. Глаза огня. Как тебе? Не прост Ольбрых. Сам запретной волшбы не чурается. И никто его ни Sancti officii, ни Domini canes не тронули. Самовольно внутрь обители не попадешь. Исключительно по слову Ольбрыха. Сунешься незваным, сгоришь. Пробовали его извести, да в трех шагах от стен огненным вихрем вспыхнули. Он только пуще прежнего беленился.
  Сказано много и много не сказано. Осталась заключительная часть. Важная для обоих. Не напрасны ли окажутся труды говорить. Не напрасно ли потрачено время слушать чужую речь.
  Горит свеча... Двое... Против друг друга... Удавка на колене... У жизни свои шахматы и фигуры далеки от канонических.
  - Не лечат года, вядзьмар. Нисколько не лечат. Не уходит боль. Нисколько не уходит. Притишится только, при случае о себе напомнить, - убеждала Магды меченого. В этом он с ней абсолютно согласен. А в остальном? До остального они доберутся. Скоро.
  - Я человека наняла, ватажников найти, в монастырь меня доставить. Сама бы провела, но посуди, как будет выглядеть. Смертник торопится на собственную казнь. Пришлось извращаться. Ольбрыху я мало интересна. Не девка. Годков под тридцать. Старуха для него. Но ему уезжать. Не откажется показательное аутодафе провести. Любит он огоньком баловаться. Совершит благое, попрощается и в столицу отбудет. На новое место. Сложнее достать его там, если ускользнет. Поэтому успеть до отъезда нужно. Мне только и надобно за стены обители попасть. Дальше сама управлюсь.
  - Причина не вдохновила, - признал Кокур без всякой нравоучительности. - Встречаются в миру и похуже персоны.
  - Встречаются. Но мне нужен он. Ольбрых. Поможешь, перо Алконоста твое, - ясно понимала Магда, в чем признался собеседник.
  - Правильно тебя расслышал? Перо за помощь добраться до монастыря.
  - Правильно. Проведешь ватажников через Врачеву пущу успеть мне к сроку в обитель, перо отдам.
  Кокур пытливо глянул на Магду. Все ли увидел в ней, верить рассказу? Все ли верно понял? Гладкая у нее месть. Нет в ней надрыва, расчетливость сплошная.
  "Какое, собственно, тебе дело...," - предусмотрительно осек меченый приступ внутреннего самокопания.
  - Так что скажешь? Или с попом не желаешь связываться? - спрашивала и тревожилась Магда. Вполне может упереться и расспросы продолжить, не удовлетворившись её молчанием о Pacta Conventa Daemoniorum.
  - Или с тобой, - не торопился Кокур с ответом. Приманки всегда вкусны. Не вкусных приманок не бывает. Иначе на них бы не попадались.
  - Почему же? - не видит Магда причин недоверию. Доверять ей их тоже немного наберется, но легче думать в свою пользу.
   - Omnis homo mendax (Любой человек лжив), - готов нужный ответ.
  - Я не человек. Ведьма. Не забыл? - выдала Магда толику сарказма.
  - Которая Bēlaaugjaz не боится. Обратно, ведь, из обители не вернешься, - констатировал Кокур факт фатального исхода. Имелись ли варианты избежать? Было ли возможным их создать? Когда имеешь дело с пускающими по ветру нити, ни в чем нельзя быть уверенным окончательно. Жертвенность ведьмам не свойственна. Но когда знаешь в Pacta Conventa каждую запятую и точку, открываются такие двери, куда не то что заходить или заглядывать не следует. Знать о них побережешься, ненароком сунуться от взыгравшего гонора.
  - Не твоя печаль, - одернули меченого. Хотела сказать больше, но удовольствовалась короткой фразой.
  - Почему перо? - не обратил Кокур внимания на выпад.
  - Потому. Тебе здесь просто нечего делать. Ты не работы искал, в глушь забрался. Скоффина ловить нужды не было. Чужой найм выполнил, бездельем не маяться. Но не прячешься и не скрываешься. Значит, заплутал, ориентир потерял. Перо в самый раз к оплате, на росстанях в нужную сторону повернуть, искомое направление взять. Так что? Договор? - предложили меченому закругляться с разговорами.
  - Pacta sunt servanda (Договоры нужно соблюдать), - последовало предупреждение пленнице, вычитанное отнюдь в адвокатских кодексах и уложениях.
  Магда подержала руку над пламеньком, запахнуть паленым мясом. Подняла вверх ладонь с чуть растопыренными пальцами, ожогом к меченому.
  - В том клянусь. Поможешь пересечь Врачеву пущу, сохранив одного из сопровождающий или сам доставишь к обители Йона Крыжмы, перо Алконоста твое!
  Свеча стрельнула искрами. Услышано и зафиксировано!
  Кокур зеркально повторил действия Магды, согласиться и принять договор. Маленький фейерверк на столе в подтверждение. Принято.
  Следующий раунд постскриптум переговоров.
  - Что там? В пуще? - нужны сведенья меченому. За себя отвечать одно, за других морока и не малая. Ватажники такие... не нападет кто, сами убьются. А соваться в монастырь ему нет ни малейшего желания.
  - Не знаю. Не из круга это точно. Слыхивала тварь какая-то завелась. Не людского подобия. А что за зверушка и сколько у нее зубов, ртов и голов не скажу. Видеть её никто не видел, свидетельствовать. Но безобразничает. Пущу пройти одна ночевка требуется.
  Вот уж успокоила! Через порог переступить и готово.
  - С этой шайкой? - полон неверия Кокур. Знавал он и боевитей войников. И тех земля приняла. Нелюди особого подхода требуют. И первый изустный закон войны с тварями: "Не ссы!". Вот так некуртуазно требуют не поддаваться страху. Второй: "Берегись!". Самая малая царапина, самый незначительный кусь, приведет к гибели. И третий, основной, закон: "Не связывайся!" Самый здравомыслящий и для шибко умных, и для конченных дурней. Что по итогу? Как всегда и везде. Никто законов не блюдет. Попустительство, небрежение и игнорирование.
  - С этой, две, - добавлен Магдой срок пути. - Но даже так успеваем. Если конечно с рассветом двинемся, а не приметесь на радостях гарэлку с варенухой хлестать.
  Кокур больно подергал себя за ухо. Вроде от того соображаешь лучше. Ни за обещанные ватажником деньги, ни за вдвое большие за подобную работу не взялся бы. Мимо бы проехал, не оглянулся. Звали бы, не откликнулся. Правосудие и возмездие любителю малолетних сикух его не касается. И уж совершенно точно его не касаются причины Магды лезть в монастырь. Перо. Перо ему пригодится. И редкость редкая и розыски упростит. Не тыкаться в каждый забытый людьми и богом угол.
  - На попа твоего мне откровенно говоря похеру... И месть твоя там же, рядом. Говорю, чтобы понимала, - честно признался Кокур в отсутствии иной мотивации кроме меркантильности.
  - Понимаю. Перо, - не требуется Магде сопереживаний. Договор заключен, остальное неважно. Не походил меченый на человека, на чужие беды отзывчивого, к чужой боли неравнодушного. С пером, все же, удачно вышло. - Ищешь кого?
  - В дорогах путаюсь, - уклонился Кокур посвящать постороннюю в личные затруднения. Зачем ей знать. Откровения в договор не входят.
  Магда чуть привстав, вывернула за нижний край с себя лянку. Оставшись обнаженной, переступила столик, встать перед Кокуром.
  - Solus cum sola, in loco remoto, non cogitabuntur orare Pater noster (мужчина и женщина наедине не станут читать Отче наш), - застолблено Магдой оставшееся время до рассвета.
  - Тут ты права, - не спорил с очевидным Кокур. Получалось к соглашению дополнение имеется. Скрепить достигнутое.
  В произошедшем между ними диалоге, пожалуй, избыточно иноземной мертвой латыни. Зачем живым мертвый язык? Кто-то из двоих знал ответ, а кто-то лишь подтверждал знание.
  - Свечу только не гаси, - попросила она проходя рядом с меченым. Сдернула с гвоздя дождевик. Постлала на солому чистой стороной. Сверху лянку, не колоться о дерюгу. Легла.
  - Визжать будешь? - наблюдал меченый приготовления Магды.
  - Повизгивать, - поманили не ждать долго.
  - Scio erit in lecto fortissimus (В постели я силен)! - откликнулся он на просьбу, вызвав у женщины смех.
  Долой способное помешать или стеснять. Удавку, рубаху, майтки в сторону.
  - Бусики свои снимать не будешь?
  - Ты же ленту из волос не убрала.
  - Чтобы не зачать. Представь только, от вядзьмара понести.
  - Не бреши. Не беременеют ведьмы.
  - Уверен? Откуда тогда вядзьмары берутся, что рудракшу носят, не снимая.
  На том и закончили лить словеса. Приступить к делу.
  Показатель чувствительности кожи - дыхание. Реакция на запах тела и тепла - слюна, пот и слизистые секреты.
  - Оооох! Куда ж... тебя... столько много... Бык..!
  
  6.
  - Это и есть Врачева пуща, - указал Клуц на сплот дерев вдалеке. На другом конце брошенного, заросшего бурьяном поля, виднелся лес. На желтом фоне иссушенной ярким солнцем округи, выделялась темная вековая лазурь. До кромки чащи полверсты - много, но у главы ватажников легкий мандраж в голосе и несчастное лицо.
  Кокур вгляделся, насколько позволяло с расстояния уловить частности. Единственный въезд - дорога. Ни вырубок, ни пробитых тропок, ни луговых проплешин. Стена. Крепостная куртина. Не рукотворная, а природная.
  - Местные сказывали к монастырю через два дня выйдем. Только никто этой путкой по их заверениям, года три не пользуется. Круголя дают, - рассказывал Хрястый. Он и Земко ходили в деревню харч докупали, воду брали, к людям обращались. Кто ответил, кто отвернулся глухим, кто вилами пригрозил. Ребятня, под настроение взрослых, камнем запустила.
  - Последним бондарь здешний пропал, - дополнил приятеля Земко. - Не один. С зятем и младшим сыном в пуще сгинули. Дуб понадобился. Встречается, подальше зайти. Им винных бочек заказали. Задаток выдали. Вот они и решились сунуться.
  - С деньгами смыться! - разоблачил Злый умысел мастеровых. У него легко получалось грязью мазать.
  - Хозяйство бросили? Баб с детями? - не поверил Земко облыжному наговору. К нажитому сердцем прикипаешь, душой врастаешь, променять на скудное серебро. Тридцать серебрянников невосполнимой утраты не окупят.
  - Что скажешь, вядзьмар? - обратился к меченому Клуц на правах старшего.
  - Нечего пока говорить, - отозвался тот. - Придет время вызнаем, тварь ли в пуще завелась или людишки лихие туману напустили. Знавал умников, под оборотня работали. Или вспомнить того же Войтылу, Бараньского воеводку. Днем закон отправлял, ночью татьбу вершил. Лет пять ужом вертелся, пока поймали. Дольше бы ловили, обнаглел в конец. Шлюхам своим с разбоя взятое раздаривал.
  - А сам ты за тварь или за людишек? - выразил Злый общий интерес к предпочтениям меченого.
  - Лучше не расстраиваться, - ответил Кокур. Что он этим хотел сказать каждый понял по своему. Злый на людишек грешил. Земко на зверя. Половину на половину сошлось у ватажников.
  - Маловато нас, - пожаловался Клуц в неизбывном беспокойстве. Ни выпитая гарэлка, ни наличие оружия, ни присутствие опытного проводник не уняли дурных ожиданий. Хочешь честной драки, запаси засапожник за голенищем. В их случае чего запасти, живыми остаться.
  - Я бы сказал много, - не согласился меченый с дядько, вызвать у окружающих откровенное недоумение. О чем толкует?
  - Это кто? - подключился к разговору Медко. Он рядом с Кокуром вроде сторожевого пса. Не приглядывать или стеречь, угадать кусить. Со встречи в корчме уняться не может. И не уймется не взыскав. Верилось кривичу взыщет, момент подходящий угадав.
  - Земко да Хрястый, - запросто определил Злый лишних в ватаге. - Жрать горазды, а прок не велик.
  - За собой смотри, - в коем веке отверз уста Хмур. Он по-своему согласен с проводником. Доведется сойтись в драке, ему да Медко отдуваться. Остальные - мухи с навоза. Жужжать только горазды.
  В раскаленном безветрии вялый стрекот кузнечиков. Танцующее марево над полем и над дорогой. Над маревом две неясыти ведут круги. Еще выше, негасимым фонарем, висит белесое солнце.
  - Ходу дали, - открыл Кокур движение отряда и выдвинулся вперед.
  Трусили кони, взбивая копытами липкую пыль. Жались в подбрюшье тени. Катилось повозка, поскрипывая бортами и качая клетку.
  Магда едва слышно напевала за два голоса.
  - ...А мамычка, у клець вядуць! Ой, вядуць!
  Ня бойся, донечка, пирог дадуць. Ой, дадуць!
  Ня той, дзётычка, што ядѓць, Ой, ядѓць!
  А той, донечка, чым ябѓць! Ой, ябѓць!.. *
  Земко разобрав мурчание пленницы не сдержался, фыркнул. Кто гулял на деревенских свадьбах и не такое слыхивал. Напоют пьяные бабы молодой, малиновая сидит, сжав колени. На суженого глядит, вроде апостола на прокуратора, что сына Божьего распял.
  - Заткнись курвина, пока плетей не отхватила! - сорвался Хрястый на Магду. Трусил. От того и выглядел суетой. Взгляд бегливый, сам дерганный. Досталось и напарнику. - Чего зубы скалишь? Может путь заговаривает! За год не доберешься.
  Магда бессовестно изображала умирающую хворую. Вядзьмар силы отнял. До донышка вычерпал. По настоянию Кокура, ей выдали овечью шкуру, мягче лежать. Рогожиной занавесили от солнца тень дать. Обеспечили кувшином воды. Лежала в клетке, подперев щеку рукой, петь в кручине.
  - Как тебе вядзьмарский уд? Подошел? - подобрался Злый к пленнице. Молчание не про него. Жарища, пылища, морит в сон, а его будто шилом колют грызню устроить.
  - Глаз не сомкнула, - сладко потянулась Магда, позевывая. - Трепал что барбоска котейку. Ни одной дырки не пропустил.
  Завистлив ватажник. Чужую удачу на себя, словно богатую одежку примеряет.
  - Зареклась поди с вядзьмарами связываться? - нравится ему спрашивать.
  - Денек погожу и еще попрошу, - улеглась пленница помягче.
  Злый радостно осклабился. Был бы умнее, язык бы накоротке держал, не распускал. Забылся с кем говорит.
  Клуц ватажника от пленницы отогнал.
  - Круг смотри! Въедем скоро!
  Путь конным лёг прямый, до самой кромки. Ощущение не ты к пуще, пуща на тебя движется. Кокуру, возможно не только ему, представлялось, вот-вот их накроет черная грозовая туча.
  Держался меченый в первых, неустанно шаря взглядом. Мало ли какая пустяковина на глаза попадется, подсказку даст. Всей правды не откроет, но хотя бы внесет ясность в местные страшилки. Отвадить людишек от леса, много старания и усилий приложить требуется. Ни закону, ни служителям закона такое не под силу. А сюда, во всяком случае с этой стороны пущи, давно не заглядывают. Ни следов вырубки, ни тропок промысловых. С леса много чего знающи возьмешь, голодным не остаться. Но ныне здесь глушь нехоженая. Дорога и та заросла сорной травой.
  Плотная тень высоченных елей накрыла отрядец живительной прохладой. Пахло хвоей, лесной прелью и влагой недалекого ручья. Кокур даже извострился, не услышит ли плеск в берег и камни дна. Не моет ли поток корни и топляк. Вода много кому нужна, много кто возле нее толчется. Много кто и в самой воде хоронится и выжидает. Не услышал.
  Качаются макушки, машут колючими лапами деревья. Трещат, роняя сучья, редкие сосны. Мелькают в ветвях, перелетают над головами птицы. Барабанит дятел. Подает беспокойный голос варакушка.
  - Не зевай! - не уймется Клуц отдавать распоряжения.
  Ста шагов не прошли наткнулись на глазастый человеческий череп. Лежит, прорастив овсяницу через пробитое темя.
  - Значит не брешут, - тяжко признавать дядько обоснованность своих опасений. Поезда легкой не выдастся.
  - Не отдали бы меня на потребу вядзьмару, поговорила бы с ним, - упрекнула Магда ватажников. - Узнала, кто был, как сгинул. От чьей руки смерть принял.
  - А смогла бы? - верил и не верил Хрястый. С мертвыми говорить не нити запускать. Не волшба уже получается, а нечто запрещенное, темное, противное человеческому естеству. Не зря в монастырь ведьму везут. Таких жечь, белый свет чище сделается. Людям покойней.
  - Запросто, - сверкнули глазами на ватажника нагоняя страха.
  - Вы не бабу слушайте, по сторонам смотрите. Назад оглядывайтесь чаще, - призывал Клуц к бдительности. - А то вот так же, найдут время спустя.
  - Вядзьмар нам на что? - заерепенился Земко. И его терпение иссякло. Задергал в конец.
  - Ведьму валять! - ржал Злый. С самого начала противился нанимать меченого в провожатые. Деньги из общей казны отдавать. Свою долю уменьшить. Поди не за серебрушку в день в найме подряжен.
  По обеим сторонам сплошной ельник, редко разбавленный соснами. Нет-нет выглянут кудри березы или покажется тоненькая осинка. На повороте, будто ища спасения и защиты, тянет худенькие веточки с окровавленными кистями рябинка.
  - Ꝧykkr skógr, - проронила Магда доглядывая чащу. Ничего не пропускала и видела её по своему. В подробностях, о которых постороннему лучше не догадываться и не допытывать поделиться.
  - Что она сказала? - обратился Земко к меченому за разъяснениями. Парень решил держаться к проводнику ближе. Вядзьмар в любых дебрях за родного.
  - Густой лес, - перевел тот ватажнику.
  - Понятно.
  - Никто не ходит в þykkr skógr. Не для человека он, - объяснил Кокур истинное значение сказанного пленницей.
  А для кого? Для мошки и комарья, что настырно лезло в лица, безжалостно впивалось в открытые места тела. Кусало, выедало в коже кровоточащие ранки. Страдали не все. Вокруг Магды никого из зудящей сволоты. Как не поверить в силу рун, пусть и писанных краской. Кокура и бахмата кровососы тоже не трогали. Неужто брезговали?
  - Единой породы. Вядзьмары и ведьмовки! - отмахивался Злый отломанной веткой от оголодавшего гнуса. - Нечисть поганая. И сами и кровь их.
  - Як вязли мене, конь пристав,
  Як яблй мене, хуй ни устав*.., - напевала Магда насмешливо поглядывая на свой покусанный эскорт.
  Взлетел ворон, мелькнул черным по зеленому. Вспорхнули сойки-сестрицы. В стороне сильно затрещало, ломилось через бурелом. К дороге? От дороги? К людям? От людей?
  Кокур вскинул руку, призывая всем заткнуться.
  - Цыц, курва! - тут же прирыкнул на пленницу Клуц. - Что там, вядзьмар?
  - Скорее кто.
  - Ну и кто? - не промолчал, переспросил Медко. Его антипатия к меченому медленно и верно прибавляла в весе. Сойтись в открытом поединке дурь невозможная. Но кто обязывает воевать с вядзьмаром в открытую. Не берут подобных обязательств бывшие наемники.
  Кокур проехал вперед. Махнул следовать за ним. Через двести шагов новая задержка. С краю дороги человеческий череп. На кости четыре сходящиеся борозды. От макушки на лоб и от надбровий вверх. На височных костях прокус.
  - Баргест зубки оставил, - уведомили ватажников о причинах кончины несчастного.
  Неуютно и робко от таких свидетельств обжитости здешних мест. Понимаешь где оказался, куда забрел.
  Следующая находка тревог ватажникам прибавила.
  - А это уже сам баргест, - прокомментировал меченый обнаруженные кости.
  В оградке ребер - верхняя часть черепа. Макушкой вниз, клыками к небу. Сомнительно, от старости тварь померла. Не дохнут они от старости.
  - Может маршалока войники сработали, - обнадежил себя и других дядько.
  - Черепу полгода, - отказано Кокуром в геройстве пропащему отряду.
  - Другие кто, - уповал Хрястый на безвестных охотников, решившихся в лес зайти.
  Кокур покрутился вокруг баргестовых останков. Заглянул за ближайший можжевеловый куст и дал отмашку двигаться дальше.
  - Готовыми будьте! - настаивал дядько. Команду повторял на сто шагов дважды. Меч то убирал в ножны, то доставал. Смещался от начала в конец и спешно возвращался, плестись за меченым. Сердито поглядывал на Магду, вменив в вину его беспокойства.
  Глядя на метания Клуца, Медко извлек из седельной сумки припрятанный до поры самострел. Ухватистая штука с которой удобно браконьерить. Удобно и человека положить, коли рука не дрогнет. У него не дрогнет и промахивается он редко. Ко всему, можно ли считать вядзьмара человеком? Более чем спорно.
  - Не меня, молодых доглядывай, - сорвал кривич свое недовольство на дядько. Клуц больше отвлекал, чем мобилизовывал.
  - Всех касается! - не уступил дядько ватажнику. Промолчи, всякий начнет свое гнуть, на свою сторону. Свое наперед установить.
  Медко лишь морду своротил не продолжать спора. Заспорься, все одно не уймется.
  - В пустую не шмаляй! - предупредил меченый стрелка от поспешного использования браконьерского снаряжения. Стоит взять самострел в руки, тянет пустить болт на всякий "свист и дрист".
  - В пустую не бью, - похвалился тот умением поражать цель.
  - Тогда стрелу смени, - посоветовал Кокур гонористому кривичу. Характер одни углы, пока жизнь не обпинает сгладить. Или как подмечено, не сдохнет раньше.
  - Эта сгодится, - не принял Медко совета.
  - Не сгодится. Осиновую надо. С кладбища, - указывали на ошибку в оснащении самострела. У иудиного дерева специфическая убойность.
  - Я не вядзьмар, по погостам не промышляю, - закусился Медко, готовый развить мысль до сбора с могил поминальных блинов и шклянок с тризн.
  Кокур не ответил, ответила Магда.
  - Умишком скорбный ты, вот кто, - обругала пленница кривича. - Мозгов в половину утиных.
  Медко направили самострел в сторону обитательницы клетки.
  "Не искушай," - выцеливал говорунью стальной наконечник.
  - О чем и говорю, - пальцы Магды отплясали по прутьям клетки сложный танец.
  Меченый не увидел, а из ватажников жест понял Хмур.
  - Ну ты и сука! - вырвалось у возмущенного шкультявого.
  Выразительная мимика Медко требовала незамедлительных объяснений.
  - У него спросишь, - указала Магда на ватажника.
  Хмур в отказе помотал головой. Никаких объяснений.
  - Смолянину из леса прихвачу, жарче костру гореть, - нашелся с последним словом Медко. - Выть начнешь, язык к зубам пристрелю.
  Дорога сползла в низину. Зашлепала под копытами водица. Плюхнули колеса, выбивая вверх брызги и тьму комарья. Кокур съехав к обочине вглядывался в сумрак леса.
  - И хера ли ты там увидишь? - профырчал кривич, проезжая близко.
  Меченый увидел. Указал рукой направление глядеть. В окне еловых лап, в шагах тридцати, просматривалась сосна. На острый сук нанизано человеческое тело. Войник. Скелет держался за счет одежды и воинской брони.
  - Высоко забрался, - покривился Медко не ожидавший подобной панорамы.
  - И на сук сам напялился. Спиной, - дополнили детали гибели неизвестного.
  Кривич промолчал. Обстоятельства подталкивали скорректировать отношения с вядзьмаром. Не отменить, а привнести в них некоторую сдержанность и осмотрительность. Соглашаться медлил.
  Много шагов тревоги и беспокойства. Уставали глаза, выискивать потенциального врага. Уставал слух вычленить звуки опасности. Обоняние путалось в запахах. Плечи сводило от напряжения, оказаться готовым выхватить оружие. Страх не давил - сжимал кольцо, сбивал ватажников в плотную группу. Как сбивают опытные волкодавы отару, не разбегаться.
  - Не жмитесь к заднице, - злился и шипел на спутников Кокур. Ему не отвечали, но и не слушались.
  Время потеряло размерность, воспринималось тягостным обременением. Не скинуть, не избавиться. Тащить пока держат ноги и характер. Пока дюжешь в седле. До следующего поворота, до взгорка, до распадка, до... до... до... Всякий раз новая веха и ориентир осилить часть пути.
  Темнело, поторапливая с выбором ночлега. Место остановиться подвернулось случайно. Старая выгорена. Ударом молнии спалило-повалило дерева. Выжженная земля залечила ожег, пустив клочки зелени по золе и пеплу.
  Набрали хвороста и сообразили костер. Назначили сторону и кусты справлять нужду. Лошадок определили пастись на скудной траве. Животные чувствуя обеспокоенность людей, держались табунком.
  - Приглядывай, - наказал Кокур бахмату, расседлав и осмотрев рану. Подживала хорошо. Чисто. Не сочилась. Не воспалилась.
  Жеребец презрительно фыркнул.
  "Я что? Нянька!"
  - Может глянется какая, - нашелся довод у меченого проявить питомцу покладистость.
  Презрения еще больше.
  "Из этих?" - мотал мордой Мянтуз.
  - На умелый хер сгодится и корова и телица, - поделился Кокур житейским правилом не отказываться от хорошего. Сказал бы на безрыбье и рак рыба, но не жалуют лошади членистоногих обитателей рек. И рыбу не едят. Мальков если только на мелководье зацедят.
  Бахмат взбил ногой дерн.
  "Завтра пешком пойдешь!"
  "Так-то завтра."
  Они хорошо понимали друг друга. Слушали лес в четыре уха. А его нужно слушать. Поступь тихого шага, прыткий бег, стремительные скачки. Резвые прыжки... Почти полет... Шелест травы под гибким скользящим телом. Мягкость испревшей хвои, не выдающей скрадывания. Жмак придавленного мха неосмотрительной поступи. Свистит перьев в широком махе крыльев. Качание ветки под весом ночного летуна. Стук схвата когтей. Клац смыкаемых челюстей. Хруст и крошение хрящей под ненасытными клыками. Чавканье пасти, пережевывать парную мякоть. Глык горла, пропихнуть большой кусок. Шлепанье языка, лакающего теплую кровь. Писк издыхания пойманной в захват жертвы. Слабое трепыхание сомлевшей добычи. Агония порванного сердца. Бульканье пробитых легких. Хрипы пережатой гортани. Добавочно остро обонять резкие нотки крови, смешивающиеся с запахами цветков седмичника и майника. Отдельной составляющей гнилостная вонь разложения. Смрад вывернутых кишок и испражнений. Гуляние дурных феромонов сбрызнутого секрета. Обозначить границы. Заявить права. Но нет прав там, где основной стимул выживания - голод. Слабые в рационе сильных. Человек не исключение. В городе он властелин, здесь же, в лесной глуши, один из многих, чья плоть сластит, а кровь терпка, хмельна и желанна. Умно рассуждают, человек не выбирает и не загадывает собственную смерть. Тогда что он здесь забыл?
  Ватажники оживленно грели на огне снедь, раскладывали на выстеленную рогожину. Гоняли по кругу баклагу с варенухой. К общему столу меченого пригласить дружно забыли.
  Постелив под задницу вдвое сложенный плащ, Кокур занят своим. Воду во фляжке разбавил содержимым флакончика, цедить по глоточку. Больше за раз организм отказывался принимать. Вкус дерьмо и запах блевотный. Не давиться наведенным пойлом, требуется выработать привычку. Но и привычка не спасает. Кишки бунтуют, горло перехватывает и меченый стойко дышит носом.
  - Не угостишь? - обратился Злый, заинтригованный бульканьем и тяжелым дыханием после каждого глотка.
  - Подавишься, - отказали поделиться ядреной отравой.
  - А ты дозволь, - протянул ватажник руку получить фляжку. - Поди не поганей камачарской хреновухи.
  - Отвали, - по доброму попросил Кокур. Не удивительно, по доброму не поняли.
  - Мы же вместях вроде, - не отступался Злый от меченого.
  Хитрым своим умишком парень понимал, против проводника настроены и он сам, и кривич, и Хмур. Хрястый... Ни то, ни сё. Земко куда поведут, туда и пойдет. Один Клуц лебезит. При таком раскладе можно побузовать. Под варенуху пойдет.
  - Скажи-ка, вядзьмар... Только честно... Сколько за раз крупно поднимал серебра, - спрашивал Злый, передавая баклагу Хмуру. - Видел за скоффина тебе монет богато отвалили. А самое большое за кого? За мантикору? Или за натая (грифона)? Нет, правда.
  - Тысячу, - ответил Кокур не из желания поддержать разговор. Иметь большую паузу между глотками из собственной фляжки.
  - И за кого столько отвалили? - оживились у костра ватажники. Столько серебра и вообразить трудно.
  - За пону Жигду из Биржайского замка, - назвал меченый объект промысла.
  - Суккуб не иначе?
  - Санегирейя* (ведьма).
  - И как справился?
  - Как Магду в лямус отвел, - сходу сделал предположение Медко.
  - Никак. Мужик её заплатил, не трогать.
  - Охереть! - восхитился Злый фартовости меченого. За ничегонеделанье серебра отсыпали.
  Разговоры разговорами, с Кокуром снедью не поделились, но Магду не забыли. Выдали хлеба и брынзы. Отрезали ветчины. Осклизлый кусок, подержанный над огнем, напитанный жаром и дымом углей, аппетитным не сделался.
  - Тухлятиной прет! - возмутилась пленница негодной к употреблению еде.
  - А ты не принюхивайся, - посоветовал Злый посмеиваясь. - Или из вядзьмарской баклажки хлебни. Пьет и есть не просит. Могу варенухи поднести, но это как договоримся.
  - Сами-то тухлятиной не давитесь, - углядела Магда свиную колбасу, сальтисон, вареную картоху и сыр в запасах ватажников.
  - Жри чего дали, - вмешался Медко в препирательства. Жалел не еды, а то кому достанется. Ведьме! Лучше выбросить. Не так жалко.
  Хмур молчал, старательно избегая разговора. Внутреннее состояние, как перед побегом из-под охраны. И удачи не выпадет и другой возможности не предоставится.
  Не оставляя фляжку, Кокур слушал и мрачнел с каждой минутой. Ночные звуки затихали. Пуща немела. Делалось пустой. Живность пряталась, подчиняясь страху. И причина всеобъемлющего страха ему не понятна. Но не человек. Не человека боялись здешние обитатели. Не его неосмотрительного огня, ни голосов, звучащих в ночи неуместно.
  Земко отхватил половину кольца колбасы, поделиться с пленницей.
  - Куда понес! - остановил его Хрястый, ухватив за штанину.
  - Пусть нормально поест, - кивнул Земко в сторону клетки.
  - Не подохнет. Попы накормят, - хмельно хихикнул Хрястый. - Палендвицу и сами сожрем.
  - Положи, - потребовал Медко от Земко. Не подчинится, готов силой принудит.
  Парень мялся. Угостить хотел не от щедрот души и вселенского человеколюбия. В деревне говорили, с богатым не судись, с сильным не дерись. Сила в нынешнем раскладе за пленницей и вядзьмаром. Меченый... Он... Он не ватагу к монастырю ведет. Магду сопровождает. А ведьма? Не похожа она на несчастную. От признания нехорошо давило под ложечкой и одолевала боязнь.
  - В кусты полночи водить будете, дрянью кормите? - спросил меченый ватажников, естественно не получив вразумительно ответа. Никто совершать ночные прогулки с Магдой не собирался. - И галдите меньше. Не в корчме собрались.
  Медко, а на него глядя Злый, положили мечи на колени, демонстрируя высокую готовность встретить любую опасность. Есть такой недостаток у оружия, внушать необоснованную уверенность справиться с напастью. До того как с напастью столкнешься.
  - Молкним! - призвал Клуц ватажников закончить свару. Подал знак Земко отнести еду пленнице.
  - Вот он в лесок отведет, - назначил Злый приятеля в провожатые. - Раз прикармливает.
  В лесок Земко идти боялся, но доведись пленницу сопроводить, не откажется.
  Тявкнул зверь. В ночи далеко слыхать выбивающийся из общего фона звук.
  - Лиса, - распознал Злый лесного обитателя. - С браткой хаживали, добывали. За ход две-три приносили. Шкуры сдадим и ....
  - Слак, - прервал Кокур пустые охотничьи россказни о добычливости. Одним словом отбил желание рассказывать и слушать. Тварь не объект охоты, сама охотник. Мерзкой создание объединившее изворотливость и хитрость лисы с силой и жестокостью волка. Человек для нее желанней зайца. Бегает хуже, а мяса больше.
  У костра сделалось удивительно неуютно. Будто ожидались неприятные визитеры. И огонь вовсе не защита, а приманка, далеко видеть костровых. Нервозность торопливо заедали и запивали. Еда с одного стола и питье с одного горлышка не означало единения. Каждый ел свой кусок и пил свой глоток.
  Ночь считала часы. Прогорали сучья. Чем ниже припадало пламя к малиновым углям, тем ближе подкрадывалась к стоянке темнота. Человек слишком зависим от зрения. Ограничь свет, не заметит хищные силуэты, притаившиеся в траве, в кустах, у комлей дерев. Спутает алчущие взоры со светом звезд и тлением гнилушек. Повернется спиной к опасности, не угадав её.
  - Укладываться пора, - произнес Клуц едва слышно. Скорее сомкнуть веки. Спрятаться в себе. Забыть кто ты есть и что тебя волнует. - Хрястый, первый стоишь. Потом Медко заступит. За ним Злый и Земко.
  Никто не возразил, что удивительно.
  - Пошли, проветришься, - открыл Кокур клетку, не спрашивая разрешения у дядько. Клуц сделал вид, так и надо. Хотя должен возмутиться. Ключ от замка меченому не понадобился. Можно сказать пальцем открыл.
  - Не задерживайтесь гуЛЯТЬ, - с ехидцей пожелал Злый, выделяя слог. - Не шукать вас по ночи.
  За десяток шагов Магде нашлось чем с меченым поделиться.
  - Людей давно не было. И наших нет. Правда нет! И лесавок* нет. Представляешь себе чащу, где нет лесавок? Я не очень. Родище (родник) неподалеку. Мавок (русалок) нет. Матину (овраг с ручьем) оставили. Скратов ни единого! Эти паскуды пролезут куда угодно. В скрыньку (касса) к подскарбию, не выгонишь. Отсутствуют скраты, - возбужденно называла пленница меченому. - Из зверья ничего крупнее белки или бурундука. Птицы обычные. Тварей хорошо чувствую. Насторожены. Не их пасть главная.
  Кокур слушал женщину и слушал лес. И не слышал. Звуки пропали окончательно. Потянул воздух носом. Пустой запах. Прель, сырость. Нет основного. Примеси пота, слюны и шерсти. Близко нет. А далеко?
  "Кто их так прижал?" - сердился Кокур. Время первым догадкам, но их нет. - "Слепым хожу," - признался в собственной не состоятельности определить опасность. Наитие настойчиво предупреждало беда рядом.
  Глаза меченого слабо светились бледно желтым. Взгляд блуждал в поисках неизвестно чего. Серая... для него ночь серая... секреты не выдавала, берегла.
  - Иди уже. А то лес скоро кончится, - посчитал Кокур достаточной удаленность от стоянки ватажников.
  Женщина успела отойти на десяток шагов... Воздух налился тяжестью, будто кто-то навалил на плечи мешок с песком. Кокур шевельнул плечами, почувствовать дюсак. Рука легла на пояс. Цокнув замком, потянул баллок.
  Магда вздрогнула, услышав звук металла.
  - Ты чего? - насторожилась она. Провожатого ли следовало бояться? Опасность не видела. Она её выбрала. Кокур. Предупредительно выставила ладонь для защиты и отшагнула назад.
  Движение. Над головой. Бесшумное. Лишь колыхнулся воздух, дойти волной до макушки. Еще движение. Порхающее, влажное, лижущее, с легким шлепаньем. Чужое дыхания не слышно, но слышно чужое сердце. Не стук. Долгое сжатие не качать кровь, продавливать.
  - Вверх не смотри! - проговорил Кокур тихо. Его шепот просыпался шелестящим песком.
  Магда услышала, но сообразила не сразу.
  - Не смотри сказал! - прошелестело повторное предупреждение растерявшейся женщине.
  То, что незримая беда подобралась близко, Магда определила по свечению глаз Кокура. Зрачки меченого сделались ярче, приобрели желто-серый оттенок с плотным разрезом черным. Полная готовность к схватке.
  Женщина, справиться с искушением посмотреть вверх, а оно велико, по-детски закрыла глаза ладонями. Мелко отшагивая, пятилась назад. Хвоя не выдавала шаги.
  - Не вздумай побежать, - донеслось до нее. Не могла остановиться, пока не уперлась спиной в колючую еловую ветку. Продолжать значит поднять шум. Затаилась, не опуская ладоней от лица. Долго. Очень долго. Сто двадцать три удара в шейной вене.
  Тяжесть внезапно пропала. Не дрогнула тьма. Не шелохнулись ни травы, ни листья. Не скрипнуло дерево. Не щелкнул сучок. Было и исчезло, мазнув порывом ветерка.
  Облегчения не наступило, но хоть какое-то понимание произошедшего и происходящего обретено. Отсрочка выдана ненадолго.
  Дзынькнул возвращенный на место баллок.
  - Делай свои дела, - напомнил Кокур пленнице зачем она здесь.
  Дошло не сразу.
  - Отвернись, - попросила Магда очень тихим голосом.
  - Тццц, - готов возмутиться меченый бабьему закидону. Стеснительность её заела. Самое время.
  Вернулись к костру.
  - Чего быстро? Не дала что ли? - встретил зубоскальством их возвращение Злый.
  Гоготнул Хрястый. Довольно хмыкнул Медко. Хмур подозрительно глянул. Изменения в шаге пленницы уловил.
  - Ты это..., - махнул Клуц рукой на похабника. Молчи, дескать.
  - Здесь он, - испортил Кокур всякое хмельное благодушие. Запах варенухи ни с чем не спутаешь. Вторую баклагу почали. Захорошело.
  Предупреждение никак не прокомментировал, предоставив гадать. Кто он? Где здесь?
  Заволновался табунок, сменил место нахождения.
  - Глянь, поди, - отправили Земко к лошадям. Удобный парень. Всегда найдется человек с которым меньше всех проблем.
  Нога за ногу, сходил глянул.
  - Бахмат жеребячит, - успокоили дядько по возвращению.
  Кокур извлек из дальних запасов горсть склянок. Рассматривал по одной, отбирая в неверном свете угасающего костра нужные ему пузырьки, флакончики и бутылочки. Сизые, голубоватые, зеленые с серебряными прожилками, с золотистой искрой, они казались россыпью драгоценных камней в пригоршнях скряги.
  - Чисто кот, - хмыкнул Земко, завороженный свечением глаз меченого.
  То, что Кокур делает, скорее угадывалось ватажниками, чем виделось. Открыв с громким чпоком длинногорлый флакончик, ввел туда длинное лезвие баллока и вытянул. На хищном лезвие люминесцировал жирный налет. Помахал в воздухе, быстрее подсохнуть.
  Следующим дирк. Капнул из пузырька несколько капель и дал скатиться по лезвию на землю. Где жидкость коснулась травы и земли, пошел черный едучий дымок.
  Из хрупкой колбочки, оплетенной левантийским серебром, сделал глоток. Посидел, сжав губы и прикрыв веки. Когда открыл, зрачки полыхнули золотом и красным.
  - Епть! - заменжевался Хрястый неожиданному преображению меченого. - С глазами у него чего?
  Удивительно, промолчал Злый. Все промолчали.
  Хмур усилено потер лицо руками, прогнать подступающую сонливость. Шкультявой дланью пригладил торчащие волосы. Очевидно нынче никому спать не придется.
  Магда после прогулки в клетку не вернулась. Постояла в сторонке, наблюдая за Кокуром и отошла от костра.
  - Куда это ты? - задергался Клуц. Ватажник растерялся окончательно. К схватке ли готовиться, пленницу ли доглядывать, табунок караулить, пешими не оказаться к утру.
  - Оставь её, - приказал Кокур не вмешиваться, не донимать расспросами.
  Магда нарезала ножом травы. Не подряд, до чего дотянется или подвернулось, а выборочно. Там клок, здесь прядку. Скрутила в жгут. Перегнула, перевила, получив подобие куклы-растопырки. Плетение закрепила нитками. В ночи не видно - цветными. И витков разное количество. Согласно хитрому счету. Ꝧana þöz newunīz ahtimiz wurdun... Ꝧöz ahtīz sebunimiz... Ꝧöz sebunīz sehsimiz... (Потом девять восьмью стали, восемь - семью, семь - шестью...).
  Наблюдать - вядзьмар и ведьма в паре, убеждаться неведомый враг близко. Не всем верилось - после варенухи-то, но не верящих поторопили.
  - Чего рты раззявили? - взялся командовать Хмур. - Круг замкнули!
  Ватажники бестолково засуетились, встали спинами к костру, лицами к лесу. Откуда еще напасти объявиться? Земля не пропустит, небо не удержит. Кокур сказал бы наивно, Магда обозвала бы ляснутыми, но оба заняты приготовлениями.
  Земко перекладывал клинок из руки в руку, вытереть о штаны вспотевшую ладонь. Хрястый выставил меч перед собой, тесно держа рукоять двумя руками. Злый дёргано чертил в воздухе круги. То большой, то меньший. Слаб железом работать. Координация паршивая. Медко в стойке "палача". Ноги шире плеч, острие упер в носок левого сапога. Хмур "в походной" - закинул клинок на плечо. Клуц крутил головой. Клинок остался на поясе. Когда следовало быть готовым, он не готов. Ни командовать, ни сражаться, ни драпать.
  Магда уселась в стороне от света, скрестила ноги. Распустила волосы, свободно ниспадать им на спину, плечи и лицо. Руки развела, сделавшись схожей с диковинной статуей. На одной ладони держала куклу, на второй нож. Едва заметно раскачиваясь, запела.
  - Hatō þek alla hwat habaiþi nam,
  Hatō þek grasō jahw stainōz,
  Hatō þek albǫ̂ hailagaz samanaþaz,
  Jahw hatō þek Draugadruhtinaz...
   (Да ненавидит тебя все, что имя имеет,
  Да ненавидят тебя травы и камни,
  Да ненавидит тебя альвов сонм
  И да ненавидит тебя Владыка Мертвых.)**
  От макушки до кончиков локонов потекли тусклые молнии, гаснуть молочными всполохами.
  Кокур продолжал улучшать оружие. Извлек из-за плеча дюсак. Прогнал по лезвию световой блик. Погрел металл в руках.
  "Не всякой смерти хочется заглядывать в глаза," - вспомнил он тяжесть темноты. Тут же вспомнилось и упущенное. Давящий холод. Живое не могло обладать такой стылостью. Но и мертвой плоть хищника не являлась.
  Открыл подряд три склянки. Уверенно, одну за одной, пролил на клинок содержимое, наслаивая жидкости.
  - Helpain miz hulþöz wihtiz...(Да помогут мне благие духи...), - читал он наговор, усилить эффект отравы.
  Два тихих голоса, Кокура и ведьмы, причудливо смешивались в ночной затаенности в удивительном речитативе спасения и смерти.
  - Волшбу творят.., - завороженно следил Земко за меченым и пленницей. Вслушивался в непонятные ему слова. Мнилось сказочное, недоброе, обернувшееся явью.
  - Может молятся? - проняло Хрястого. Крыжму положил, Вседержителя помянул. Оберег поцеловал.
  - Ага. Нечистому, - свое слово у Злыя. Есть ремесло золотаря, есть призвание дерьмом мазать. У него второе. Не предназначение. Личные предпочтения.
  - Спасают ваши шкуры, - ответил троим Хмур со старанием донести. Ваши это не его.
  Забеспокоились лошади. Закружились тесным водоворотом. Призывно захрапел Мянтуз, перекрывая путь к бегству.
  - Рядом! - предупредил Кокур не расслабляться ведьме, продолжать наговор.
  - Hatō þek alla hwat habaiþi..., - в голосе Магды проявился горловой прирык. Подняла руки вверх, скрещивая ладони.
  - Пусть возьмет, - процедил меченый глядя куда-то лесную чащу. Невозможно увидеть черное в черном. Но он знал, тварь там. Близко. Движущаяся пустота в пространстве пустоты не терпящего.
  Ватажники его услышали. Хрястый не слышно заныл, пнул в костер запас веток и сучьев. Огонь задохнулся, густо задымил белесым. Темнота сжала границы.
  - Ляснутый! - скрипнул зубами Кокур на самоуправство труса.
  Магда ткнула в куклу острием ножа...
  - Hatō þek alla...
  ... состругнула голову.
  Тот час, заставив вздрогнуть, пыхнуло пламя костра. Ровная, без всякого мерцания световая волна, расширяющимся кругом, добежала до края поляны. Остановилась у еловых комлей. Завязла во мху и мякоти осыпавшихся иголок. Запуталась в черничнике. Растворилась в можжевеловых побегах. Отпугнет угрозу? Удержит на расстоянии? Позволит увидеть? Думается нет.
  - Gagl fyrir gás (гусёнок за гуся)! - швырнул Кокур в толченую смесь. Свет вытянулся вверх, застыл причудливым сталагмитом, пульсировать жадно красным.
  Верить надо в лучшее, когда больше не во что верить. Цепляться за свою веру и избегать вопросов, не испытывать её. Не всякое испытание по силам.
  - Господь Всеблагой..., - запричитал Хрястый хныкая.
  - Грехи наши тяжкие...
  - Спаси и смилуйся над рабами твоими...
  Сбивчивые голоса произносили молитву. Куцую, короткую, бессмысленную, беспомощную. "Клин клином вышибают." "Извести тварь надо сделаться тварью большей." "В белых одеждах во мрак не вступают." Сколько готовности к противостоянию. Сколько могил тех, кто посчитал, готов противостоять.
  Предложенный меченным обмен не состоялся. Уступку не приняли. Ночному охотнику не нужен один из всех, ему требуются все до единого. Он не торопился. Он выжидал. Определял извращенным разумом с кого начинать.
  Ночь длилась долго. Томительное ожидание выматывало больше тяжелой нудной работы. Самый каторжный и не благодарный труд, ворочать камни собственной души, а не карьерный гранит. Никто не роптал, терпеливо подгоняя желанный рассвет. Утром, всем хотелось верить, страхи истают, беда отступит. Никак иначе.
  Кокур поправил рудракшу на шее, затем извлек маленький мягкий шарик. Магда отследила, глаз с него не спускала. Меченый собирался сожрать икрину ватракоса. Повод так потратиться? Облако достать проще. Очевидно повод употребить имелся.
  Надавил зубами и ядреная жидкость циркнула на язык. Замычал, стиснул челюсти, сжал губы. Когда мык прошел, замер изваянием. Магда, опасаясь опоздать, извлекла из складок кофты жухлый корешок. Сунула за щеку, размочить в слюне и сгрызть. Авафинуш (гиацинт) не сравнить по действенности с икрой ватракоса, но за отсутствием лучшего применила.
  - Кто? - понадеялась женщина получить ответ. Опасность квалифицировать не смогла. Ощущала лишь её присутствие. Нечто крупное, наделенное запредельной физической мощью.
  Кокур не ответил, отрицательно помотав головой. Не знает или не скажет? Хочет скрыть или желает выгадать. В чем? На ком? Магде умолчание меченого не понравилось, но что она могла поделать? Учинить допрос?
  Небо выспевало долгожданным рассветом. Блекли звезды, туманилась луна. Над дальним краем низко висели облачка, предвещая дожди. Ночь уходила, уползала в подлесок, оставляла людей на выгорене. Невыспавшихся, издерганных, нервных, озлобленных, грызливых.
  - Едем верхами. Повозку бросаем, - объявил Кокур ватажникам. Полез в суму, выискал штаны и перебросил Магде. - Надевай.
  Женщина возражать не посмела. Скинула обувь, просунула в гачи ноги. Подтянула вверх, блеснув перед мужикам голыми ляжками и округлостями ягодиц. С размером обновки определенно не задалось.
  - Широкие, - пожаловалась Магда на запас в поясе.
  - Не выпадешь. Подвяжи чем, - не думал Кокур нянькаться с такими пустяками, но шнурок ссудил.
  - Как вы в этом ходите? - поддергивала женщина спадающие майтки. Разглаживала складки, оглядывала спереди и сзади.- Трет все.
  - Не перетрет, - не до жалоб Кокуру. Им то горошина под матрацем, то туфелька не хрустальная, то берет красный старит, то принц не жеребец, то жеребец не королевской крови и не белой масти.
  - Повозку бросим? А клетку? - хлопал глазками Клуц, не согласный оставлять добро.
  - Быстрее доберемся.
  - А сбежать удумает! Лови потом! - указал дядько на Магду. Где это видано пленнице вольно гарцевать?
  - Ты сбежишь? - спросил меченый женщину.
  Та покрутила пальцем у виска.
  - Не сбежит, - перевел Кукур жестикуляцию поднадзорной.
  - Пусть побожится! - загнул Клуц с требованием. Божьим словом от человеческой хитрости не защититься, но спокойней на душе. Спокойствия, вот чего он желал.
  Доказано не единожды, долгие разговоры до добра не доводят. Отвлекают, притупляют внимание, сбивают ориентироваться. Сделать много меченый не успевал.
  "Оно и к лучшему," - согласился Кокур, поспешно шагая к Магде и вытаскивая дюсак. У той лишь широко глаза открылись и рот раззявился.
  - Сказала же, не сбегу!
  - Слышал, - заслонили ведьму собой.
  Выбор это всегда отказ от чего-то в пользу другого. Надо лишь суметь правильно определить большую выгоду. Ведь без выгоды выбор бессмыслен.
  - Шшшшшаааа! - гибкое тело выстрелило в направлении замешкавшегося ватажника. Хрястого выбило с поляны чудовищным ударом, захлестнуло в кольца уволочь добычу. Был и не стало. Голоса не подал, пропал.
  - Вядзьмар! - только и визгнул Земко с перепугу. Нападение произошло в трех шагах от него.
  - Сука! - выдохнул Злый обессилено падая на траву. Ноги не удержали. Гигантскую змею он рассмотрел. Серая в темной дымке кишка с крупной собачьей головой. Широкая пасть с острыми зубами. Раздвоенный язык. Желто-серые зрачки. Совсем как у вядзьмара прошлым вечером.
  - Ёб...., - задохнулся от экспрессии Хмур.
  Дядько вытер рукавом пот со лба и уставился на Кокура. Ждал его слов. Любых. Человеческих. Пусть хоть на хер пошлет.
  - Что это было? - хотел узнать Медко, будто знания имели какое-то особое значение. Имеет ли значение острота лезвия и вес топора для того кто лег на плаху. О том ли беспокоиться приговоренному?
  - Кто, - поправил кривича Кокур. Тварь он признал. Наихудшие подозрения проклюнувшиеся после прогулки с Магдой, оправдались. Не сказать, превзошли.
  - Ну кто! Какая разница. Кто? Что? Тварь парня сожрала! - почти выл ватажник на меченого. - Дерьмо человечишко! Но человек! Наш! Свой! Я с ним ел с одной миски! Пил из одной баклаги!
  - Спасать пойдем? - спрошено у кривича, хотя и так понятно, никто никуда не пойдет.
  Кокур обвел взглядом попутчиков. Оружные люди выглядели безоружными, беспомощными, растерянными. Они думали готовы ко всему. Убеждали в готовности остальных, не принимая в расчет с чем им придется столкнуться. Стоила ли жизнь предложенных денег.
  Глянул на Магду. Пленница быстрее остальных справилась с собственными нервами. Вядзьмарское "gagl fyrir gás (гусёнок за гуся)" она приняла. Вопрос кто установил очередь и будут ли очередность соблюдать.
  Кокур снял с пояса фляжку, бултыхнул определить количество и сделал глоток.
  - Вядзьмар?! - трясло Земко. - Что за змеюка?
  Фляжка передана Магде. Та с охотой приложилась к горлышку. Удержалась не скривиться. Еще разок, споконей выслушать меченого.
  - Хала, - дан Кокуром столь желанный ватажникам ответ.
  Женщина поспешно наложила на себя крыжму. Много всяких чудес на свете происходит, чему бывают свидетели. Крестящаяся ведьма одно из чудес. Чудесней только сошествие с небес ангелов и трубы Судного дня.
  - Хуже представить можно, но лучше не представлять. Не тратить время понапрасну. Его и без того у нас мало. То, с чем столкнулись, хватит на всех с избытком. Лучше поторопимся, пока тварь обедает. Пожравши в спячку не впадет, не надейтесь. Вернется за добавкой, - завершил Кокур неприятной подробностью.
  Второй раз пленница креститься воздержалась. Хлебнуть из фляжки хлебнула, не стесняясь. На полный рот.
  Сборы заняли мало времени. Седлали лошадей, увязывали поклажу. Крутили головами больше видеть и совершенно точно ничего не видели из происходящего рядом.
  - Молчи! - одернул меченый Магду, собравшуюся говорить, о чем за лучшее сейчас промолчать.
  - Может вернуться? - предложил дядько. Теперь уже угодить в холопы или яму его не пугало.
  - Не отпустит, - предвидел Кокур охотничьи намерения твари. - Еще кого сожрет, остальные выберутся. Но не точно. Как поспешать будем.
  Говорил спокойно, с ясным осознание, что говорит и кому. Нисколько не преувеличивал. Скорее приуменьшал. Хала добычу не упускает. Повадка волчья, жаднючая. Режет все стадо до последнего.
  - Ты что? Скормить нас собираешься? - взвился Злый. Сейчас он мало напоминал бравого залупая, готового нагнуть весь белый свет. Очень просто нагнули его самого.
  - Признаю был не прав, - повинился меченый перед дядько. - Оказывается нас действительно мало.
  Медко к визгу Злыя отнесся с выдержкой. Замечание меченого правильное. Вернуться не получиться и надо спешить вперед. К охоте тварь только приступила и они выступают в качестве первых блюд.
  Мысли Хмура иного плана. Вядзьмар важен через пущу пройти. Тварь он опознал, значит, повадки знает. Напрашивается очевидное, надо ему пособить. Спину прикрыть. Пока они здесь, в Врачевой пуще. А потом.... Потом наступит после пущи. Не раньше.
  - Верхаемся! - скомандовал шкультявый, не дожидаясь голоса дядько.
  - Кто за повозку платить будет? - все еще волновала Клуца утрата чужого имущества. - А клетка? В ней кованного железа десять пудов!
  - Кто жив останется, - своеобразно успокоил Хмур закончить споры. До них ли. - Можешь остаться присмотреть.
  Оставаться Клуц ни малейшего желания не изъявил.
  - Пропади он пропадом! - махнул дядько рукой.
  Сборы заканчивались. Магде досталась кобыла Хрястого. Смену седока животное приняло спокойно. Получив с руки горбушку и вовсе оживилась. Прежний владелец вниманием не баловал.
  - Как вы на раскоряку..., - приноравливалась пленница к посадке в седло.
  - Попрактикую попозже, - пообещал ей меченый, теряя терпение слушать бабье нытье.
  Уже отправляться, а последняя минутка бахмату. Кокур погладил Мянтуза по шее, глянул на рану.
  - Как ты?
  Жеребец неопределенно фыркнул.
  - Тут не далеко. Скок поскок и прибыли, - изложен оптимистический вариант событий. Вроде "жили они долго и счастливо и померли в один день".
  Бахмат тряхнул гривой, выразить недоверие. Оптимизм по поводу долго и счастливо явно неоправдан.
  - Что за настрой? - прошлись ладонью по гриве, звякнуть колечками.
  Жеребец легонько толкнул хозяина.
  "Не тележся уже, утешитель."
  Выехали на рысях.
  - Не гоним, но и не плетемся, - объявил Кокур ватажникам. - Возле меня, держись! - наказано Магде. Придирчивый взгляд скользнул по фигуре всадницы. Спина прямая, локти плотно у боков, смотрит прямо. В седле не болтается. Амазонка, бля. - Усидишь?
  - Усижу и не потеряюсь, - проворчала женщина, терпеть неудобства передвижения верхом.
  - Уверена? - спрошено вовсе не о ротозействе или побеге. Не оказаться следующей за Хрястым.
  
  7.
  Утренний туман тёк навстречу молочной рекой. Сжатый в теснине деревьев, вскипал, выбрасывал протуберанцы, цеплял нижние ветки, оседал на паутине дрожащими каплями, окрашенными в розовое. Невесомая белень бурлила порогами, волнилась перекатами, огибала-оплывала островки высокой травы, проседала в колеи и скатывалась в низины обочин. Завораживающе красиво. Воздушно волшебно. Чарующе сказочно. Будет ли сказка доброй? Со счастливым концом. Люди, отправляясь в места, где они лишние, склонны преувеличивать собственную удачливость.
   - Uppai, niþer, utai, innai, ansiwiz aldīniz, algōn mek (Сверху, снизу, снаружи, внутри, древние боги, храните меня)**, - заблаговременно произнес Кокур, придерживая бахмата. В такой слепоте, когда под ногами не видно пути, не долго покалечить жеребца.
  Магда держалась на треть корпуса позади меченого, лишь изредка ровняясь с ним. Бубнёж прекрасно расслышала, испытать неподдельное возмущение.
  - Ты сказал mek? Меня? - уточнила она, прежде чем ругаться с Кокуром.
  - Сказал, - не стал тот отказываться от собственных слов.
  - Не unk т. е. нас, двоих. И не uns. Нас, многих, - заело пленницу от неприкрытого эгоизма меченого.
  - Всем не хватит, - не считая он зазорным единоличничать. - Тут как с одеялом, всех не накроешь.
  - Ты редкостная скотина, - безапелляционно обвинили Кокура в неподобающем поведении.
  - Как посмотреть, - не согласен меченый со спутницей. Претендовать на нечто большее, после проведенной совместно ночи, обычное заблуждение слабого пола. От крестьянки до королевы.
  - И как смотреть? - проявила Магда бабью вцепчивость, не спускать обиды.
  - Ты жива. Мы в дне пути, обрести желаемое, - едва не загибал пальцы Кокур для наглядности. - Кстати, для новичка ты уверено держишься верхом, - похвалил он всадницу. - Не придраться. В своем лесу выездке научилась? У старой ведьмы?
  - Само получается, - подозрительно быстро свернула Магда разговор.
  Меченого устроило. В лесу предпочитал молчать. Молчание, как известно, золото. Многие не представляют на сколько справедливо утверждение.
  Ровный темп держали с час, закрывая версту за верстой. Туман держался, нагоняя обоснованного беспокойства у верховых. На исходе времени захромала лошадь Земко, споткнувшись о невидимое в "молоке" препятствие. Ватажник в последний момент ухватился за низкий сук, не свернуть себе шею в кульбите на дорогу.
  - Смотри куда прешь! - наорал на парня Злый. Лошади столкнулись и ватажник едва не вылетел из седла.
  Переседлать на заводную пострадавшему не позволили. Задержка никому не желательна.
  - Отъехали только, - отмахнулся от просьбы Клуц. - Станем тогда только.
  Из середины Земко сместился в арьергард, отставая на два десятка саженей. Иногда терял передних из виду на крутом повороте. Нервничал, нахлестывал, понукал, поторапливая травмированное животное. Оно и само старалась держаться ближе. Чувствовала грозящую опасность. Животные к подобному многократно чувствительней человека, от того и реагируют острее.
  Кокур на отрядец оглянулся единожды. Отметил на лицах ватажников подлое облегчение. Земко определили в следующую жертву. То, что её потребуют и возьмут никто не сомневался. И уже не сомневались кого именно. Меченый не стал их разубеждать. Вера требует не понимания, а принятия. Он принял, отстранившись не вмешиваться. В конце концов, платили ему за иное, не за улаживание дрязг.
  Путь продолжался, день светлел, светлел лес. Больше простора разгуляться взгляду в березняке, сорного осиновым сухостоем, заросшего орляком и кочедыжником с очагами поповника. Цветы-скромняги встречали и провожали путников, качая бело с желтым головами.
  Ближе к полудню туман согнало. Солнце залило дорогу. Сияло до слёзной рези в глазах.
  - К вечеру успеем? - спросил Клуц меченого. Ватажник оживлен и немного расслаблен. Хорошо иметь короткую память. Еще лучше уметь её укорачивать, не мучиться лишнего. Дня не минуло, как Хрястого не стало.
  - Я бы не загадывал, - осторожничал в прогнозе Кокур.
  - Тишь кругом, - почти радовался дядько. Погодить малость, солнце в пригоршню зачерпнет, умоется.
  - У строгого хозяина не забалуешь, - ответил Кокур не обнадеживать ватажника. Он сам желал поскорее выбраться из пущи. Сбыться желаниям, повторил про себя.
  "Uppai, niþer, utai, innai, ansiwiz aldīniz, algōn mek".
  Не помешает и лишним не будет.
  Дорога упала в ложбину. Скопившаяся черная вода образовала небольшую болотину. На три скачка хорошей лошади, преодолеть препятствие. Кокур отрядец остановил. Мелководье кишело длинными тонкими телами, опутавшими тушку ворона. Отдельным островком торчал волчий... волчий ли?.. череп, начисто обглоданный. Стрекоза неосторожно спикировав к поверхности, пала жертвой своего ротозейства.
  - Что за дрянь? - забеспокоился дядько. Лошадь под ним фыркала, приседала и потихоньку сдвавать назад. Остальные выказывали не меньшую опаску. Единственно жеребец меченого проявлял характер, скреб копытом, но стоял на месте, не делая попытки сунуться к луже.
  "Maðkr," - мог бы ответить Кокур, но ответ неизменно повлек бы за собой настоятельные расспросы. Вряд ли ватажники представляли с чем столкнулись, понять задержку. - "Не иначе воздаяние мне. По делам твоим... отрыгнулось," - признал меченый, вспоминая трюк проделанный в Брашове.
  Он осматривался, насколько позволяло предоставленная возможность. Вокруг лес... лес... лес... В нем короткий участок дороги с лужей и странными обитателями.
  - Их не должно здесь быть, - подлезла Магда поделиться удивлением и переживаниями от негаданной встречи.
  - Как видишь...
  - Вижу. И что?
  Кокур предпочитал слушать лес, но теперь вынужден прислушиваться к пленнице.
  - Капище старое где-то неподалеку. И кто-то на него до сих пор ходит. Это хотела услышать? - обернулся Кокур, заглянуть женщине в лицо.
  Магда уверено выдержала взгляд. Не просто, но удалось. Её выдержку меченый оценил. Может.
  - Bölverkr (Воятель Зла)? Grimr (Носящий маску)? Galgavaldr (Владыка виселиц)? Fengr (Ловец)? Чье? - его голос сочился язвительной подозрительностью.
  В ответ прозвучало скромное.
  - Я не знаю.
  - А подумать? Хорошенько, - настойчив Кокур добиться своего. Не с базарной торговкой говорит.
  - Не знаю!
  - И мыслей нет?
  Он спросит еще десяток раз. Потребуется два десятка. "Не знаю" не для него. Не теперь. Не в пуще. И не для неё. Когда пущу надо преодолеть.
  - Valmурir (Мать павших), - помедлив произнесла Магда. Слово что слеза на поминальной восковой свече. Отдает медом, но не сладко.
  Кокур сделал вид - удовлетворен её ответом. А на самом деле? Дорога к истине уставлена виселицами лжи. Задача понятная и простая, не угодить в петлю. В одну из.
  - Долго вашими опарышами любоваться будем? - влез Медко в разговор, потеряв терпение. - Не забыли где торчим?
  - Уже закончили, - заверил меченый торопыгу. - Двигаем в обход, - предупредил ватажников и повернул съехать с дороги. Мянтуз протаранил высокую траву, поднимая тучи гнуса. Проломился через кусты, указывая и прокладывая путь, следовать за ни остальным. Округа наполнилась треском, шумом и гомоном понукания.
  - Поторопимся, - беспокоилась Магда. Слишком много необычного даже для необычного леса.
  - Как скажешь, прекрасная пона, - отозвался Злый в привычном настроении зубоскалить и ёрничать.
  Объезд занял добрый час. Крюк заложили знатный. Не омочить копыт, так выразился Кокур. Тогда же наткнулись на полянку. Старый выжег от костра плохо затянулся. На ветке лещины болтался филактерий. В траве виднелись разгрызенные человеческие кости. Кокур украшение снял, разглядел со всех сторон и убрал в пояс, в кармашек.
  - Кто как, а вядзьмар всегда в прибытке, - прокомментировал Злый приобретение меченым трофея.
  - Упокоить бы следует, - не уверено обратился Земко к старшему, заведомо ожидая неприятностей от предложения.
  За всех ответил Кокур. Короче получилось, нежели по очереди выслушивать мнение остальных.
  - В следующий раз непременно. Сейчас... Requiescat in pace (Покойся с миром) вполне достаточно.
  Под копыта вновь легла дорога и отряд заспешил, наполняя чащу шумом и движением и распугивая малую живность. По сосне сквозанула белка. Юркнул по сушине бурундук. Разлетелись редкие птахи. Возбужденно стрекотали сороки. То ли ругая, то ли предупреждая одуматься ехать.
  - Ты его чувствуешь? - беспокоилась Магда. Когда недруг долго себя не проявляет, жди пакостей. Ждать тяжело. Неопределенность выматывает. У стаешь оглядываться и озираться.
  - Того, кто ходит к старому капищу? - уточнил Кокур. Правильно ли понят им вопрос.
  Оказалось неправильно.
  - Нет. Хала.
  - Мог бы порадовать, но воздержусь, - Кокуру разговор без надобности. Ничего не привнесет и ничего не изменит. Вот о Valmурir он бы с удовольствием поговорил. Неприятности имеют паскудное свойство объявляться рядом. И как знать, не слишком ли близко он их подпустил. Но Магда не согласиться сейчас будировать закрытую тему. А когда отказывают с поразительным постоянством, как следствие, впадаешь в отвлекающую нервозность, отчего притупляется внимание.
  - Это почему? - не отступалась Магда от меченого.
  Ответ им скорректирован в самый последний момент.
  - Уверен, скоро узнаете.
  - Понятней, вядзьмар, изъясниться не можешь? - подкатил с другого бока Медко, недовольный размытыми заверениями.
  - Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, - выдал Кокур типичную отговорку и сунул руку к поясу, извлечь флакончик. Откуда сделал глоток.
  - Сердчишко пошаливает? - тут как тут Злый.
  - Работа нервная и окружение дерьмоватое.
  - Ублюдок, - рассердилась Магда. Могла бы продолжить, выразить свое состояние и общее отношение к меченому. Ограничилась одним словом. Кокур ей не верил. Верил ли он вообще кому-нибудь? Необходимость определяет взаимоотношения. А какие у них взаимоотношения? То, что они рядом, в одной компании уже событие из ряда вон. Об остальном лучше не думать, поскольку взгляд с предупреждающим постоянством натыкается на дюсак.
  "Ублюдок," - объявлено повторно и молченько. Для себя. Valmурir. Это неправда. Не вся правда. Не та правда рискнуть озвучить. В данном случае молчание не эквивалент золоту. Золото это просто жалкая бросовая медь.
  Долгий лес. Долгая дорога. Гармония цвета, света и запахов жаркого дня.
  - Грибами пахнет, - принюхался Земко. Лошадь он переседлал и теперь держался рядом. Его прежняя отстала от отряда и ковыляла где-то позади, подавая призывное жалобное ржание.
  - В ельнике? - удивленно уставился на парня Злый. Лично он ничего грибного не нанюхал.
  - Да пахнет же, - показательно шмыгнули носом.
  - Покойником тянет, - закончил Кокур спор ватажников.
  Вопрошающие взоры ожгли спину. Ты вообще о чем сказал?
  - Который ро-ланг (труп который встает).
  - Заткнись, - зашипела Магда, получив маленькую месть за брехню. За Valmурir.
  Поворот и заткнулся не только меченый.
  Проезд захламлен разбитым обозом. Разбросаны обломки телег и повозок. Из кустов торчит ось с колесом. Валяется ступица со звездочкой спиц. На сложившейся дольками бочке корона стягивающих ободьев. Муравейник охватил расползшийся короб. Передок фургона уперся оглоблями в обочину. Переломленный остов перегораживает проезд. Чудовищный вес или удар располовинил транспорт. Колеса глубоко ушли в грунт. Увидели и оружие. В ствол граба воткнуто копье. Под кустом тускнеет гнутый умбон щита. Оброненный меч обступили колоски овсяницы. Перевернутый шлем полно насобирал воды и листьев. Лоскут кольчуги накрыл земельный холмик, пропустил через себя пики осота. На безымянных костях буйно разрослась ветреница.
  - Не маршолока. Те верховыми шли. Торговцы с Михалова, - определил дядько.
  Из разорванного тюка торчат тюки тканей. Из корзины высыпались глиняные тарелки и мисы. Скобянка разбросана по траве. Отвалом лежит хозяйственная мелочевка: ушатики, кадочки, дежи, ложки.
  - Может где гроши сронили! - очень оживился Злый. Его предположение ватажникам понравились. Мертвые с живых не спросят, одолжатся без спросу монетой. - Медью-серебром разживемся. Золотишка мало-мало надыбаем. На хреновушку насобираем.
  - Напрасный труд, верно? - обратился Кокур к ведьме за поддержкой. Понимающая понимающего поймет, как никто другой.
  Глубокий вздох признать.
  - Напрасный.
  - Людишек никого! - не верил Злый в бесперспективность поисков. - Дорога брошена!
  - Уцелел кто. О войниках маршалока забыл? - убеждал Кокур ватажника отступиться от мародерства, но наблюдал пленницу.
  - Гляну! - не отступался Злый от идеи поиметь чужих денег. Под ногами лежат.
  - Вольному воля, - не противился меченый, тыркнув пятками бахмата в бока отправляться дальше.
  Отрядец покорно двинулся следом.
  Поворот плавно вывел к приятной глазу ровности с редкими березками, цветущими васильками и майником. Ветерок болтал бусинки вороньего глаза. Копытник облепил придорожье.
  Из буйного кочедыжника поднялся крупный зверь. Слак. Гнач. Не прозвище, характеристика за смещенный прикус. Нижняя поврежденная челюсть срослась неправильно и торчит немного вперед, выставляя огромные клыки. Кобель матёр, полон сил и уверен в себе.
  - Вот и здешняя лисичка, - указал Кокур на зверя. - Узнаешь? Или познакомить?
  Знакомство не задалось.
  - Проскочим, - заторопил Злый, оставив обиду на другой случай. Не подождали пошарить вокруг разгромленного обоза.
  - Если бы, - и не думал меченый пускать бахмата в галоп.
   За кобелем показались суки. Размером поменьше, поджарые и злые. Седка - по спине и вниз по задней лапе полоса белого волоса и Палая - на боку ржавое пятно кожи без шерсти. Старая рана с гнойными червивыми пузырями.
  Кокур живо оглядел папоротниковое раздолье, нет ли еще встречающих.
  - Надеюсь все представились.., - меченый спрыгнул из седла, извлекая из-за плеча дюсак. Во вторую руку взял с пояса дирк. - Спешиваемся, друзи мои! Удирать не получиться, не отвяжутся. По одному вытаскают, что хорек куриц из клети, - пресек Кокур всякие мнения и препирательства в отряде. - Магда за лошадьми присмотри.
  Никакого активного отклика и шевеления. Меченый глянул на притихших ватажников. Вояки.
  - Бьемся на пары! Клуц со мной! - командовал Кокур.
  Недовольное ворчание и толкотня. Хмур с Земко. Медко со Злыем. Делились не по желанию, по необходимости.
  - Это не собаки, если что, - предупредил меченый ватажников, указывая парам направление выдвигаться и встречать зверье.
  Гнач мелко шагал, не сказать топтался, ожидая пока его суки растянут фронт. Готовность действовать ему обозначили. Низко выкнула Седка. По щенячьи звонко тявкнула Палая. Стая готова. Обошлись без рыков, без хрипов, агрессивных скачков и прыжков. Тихими призраками, низко подныривая под папоротник, на мгновение пропадали в подлеске, показаться ближе. Не там, где ждали увидеть.
  Правильно оценивая риски предстоящей схватки, Гнач провоцировал людей наступать. Оттеснять опасность от лошадей. Двое на одного выглядело в их глазах почему-то предпочтительней, чем четверо против двоих или шестеро против троих. Кобеля сложившийся расклад полностью устраивал. Вряд ли противник догадывался, животные ему ни к чему. Человеческое мясо имеет массу преимуществ перед всем остальным. Но и вожделенное не вершина. Всегда существует нечто сверх очевидного и неочевидного. Люди говорят, вишенка в кремовой розочке на торте. Хорошо сказано. Жаль про пресловутую "вишенку" человеческие отродья не догадываются. Кроме одного.
  Дядько норовил держаться за Кокуром.
  - Лошадок порежут! - хотелось Клуцу оказаться вне боя с тварями. - Пешими останемся.
  - Магда справиться, - не слушали увещевания дядько.
  За спиной послышался распев. Холодный голос вел протяжную мелодию, почти выл слова, вызывая ассоциации с задранной к небу хищной мордой.
  - Frumo knuttō bandijō, jandz kwemai! Anþera bandijō, agaz fanhai! Ꝧridjo bandijō, þurstuz kwaljai. Fedurþo bandijō, frustaz lūkai! Fimfto bandijō, saidaz tawjai! Alög fylgi nu minu mali! Alög fylgi nu minu mali! Alög fylgi nu minu mali!** (Первый узел вяжу - недруг придет! Второй вяжу - страх охватит! Третий вяжу - жажда замучает! Четвертый вяжу - мороз скует! Пятый вяжу - колдовство свершится! Проклятия идут вслед моим словам! Проклятия идут вслед моим словам! Проклятия идут вслед моим словам!)
  Гнач не спешил. Шаг влево, шаг вправо, выбрать более выгодную позицию. Громко порыкивал, разевая покалеченную пасть, капал слюной. Вонь его нутра, волнами расходилась в радиусе десяти саженей, отравляя дыхание. Загривок слака ходил волной, то круто вставая, то скатываясь по спине. Скалился, показывая зубы и черный в язвах язык.
  - ...осподи! ...осподи! - икал трясущийся Клуц. Еще не совершив ни одного опасного действия, Гнач задавил ватажника страхом. Выбил волю думать. Поступать осознанно.
  - За спиной не толкись! - огрызнулся Кокур на дядько. - Не вижу, где ты там.
  - ...осподи! ...осподи! - несчетно повторялась ватажником бездейственная мантра спасения.
  - Сместись вправо.
  Ошалевший от накатывающего ужаса Клуц, сдвинулся в другую сторону.
  - ... твою мать! - прошипел меченый.
  Гнач дернулся вперед и тут же отскочил, ускользая от дюсака. Кокур встречно подшагнул, нанести вторичный рубящий удар. Запаздывая, кончик оружия чиркнул по шерсти верткого слака, не оставив раны. Любое касание вводило обычную тварь в ярость и бешенство. Гнач не подпадал под определение обычного. В глазах светился нечеловеческий разум. Холодный и расчетливый.
  "Какая к херам Valmурir!" - заводился меченый, вспоминая вранье Магды.
  Слак сместился, выходя на позицию результативного прыжка. Буравил ватажника злым взглядом. Клуц, осознавая опасность и фатальность столкновения, пятился, отмахиваясь от зверя. Рука сжимавшая оружие предательски слабела. Пальцы осклизлые от пота, готовы выпустить рукоять. Куда полетит? В кого?
  "Вот же..," - поглядывал Кокур за ватажником, обосновано предугадывая получить удар в спину.
  Гнач сдвинулся чуть дальше и повторил прыжок, снова уворачиваясь от удара кокуровского железа. Сердито рыкнул, низко припав к траве, задрыгал задними лапами, выбрасывая из-под себя траву и дерн.
  "Ну!" - поторопил Кокур, внутренне подбираясь принять атаку.
  Никакое "ну" не подействовало, не сподвигло хитрую тварь броситься в бой. Но бездеятельным слак не остался. Гнач резко подался вперед, умудрившись не сдвинуться ни на пять. Мышцы на сухом теле кобеля вспухли и опали. Дядько отступая охнул и шлепнулся на задницу.
  Кокуру показалось в глазах у Гнача вспыхнули веселые искорки. Не голодный зверь, а игривый пес.
  Меченый сместился, соблазняя слака легкой целью. Проскочит, Клуц и табунок в его полной власти.
  Лошади от запаха хищников, мельтешения, криков и рыков сбился в плотный живой круг. Между ними и схваткой, в медленном смерче света, травы, ветра и пыли, стояла ведьма. Обнажив грудь воздела руки, запрокинула голову к небесам. По её щекам и шее сползали линии рисунка.
  - Frumo knuttō bandijō..., - визжал её голос, заряжая вращающийся вокруг нее воздух разрушительной энергией. Потрескивали молнии, образовывались темные облачка, подсвеченные изнутри всполохами разрядов.
  Глотка Гнача выдала в сторону Магды чудовищный рык. Волшба не распалась. Не очень-то ему и хотелось. Двинулся кругом, выйти на Клуца. Дядько, сидя на заду, отталкивался ногами, пробовал отползти подальше от зверя.
  У Седки свой танец охоты. Влево-вправо. Шаг навстречу, два назад. Выглядела неуверенной, нападать ли? Время ли? Хмур и Земко завороженные пляской ярости и голода, медленно наступали, удаляясь от остальных Не на много. Не далеко. Занять лучшую позицию. Верную. Принять бой и выиграть. Сомнения не допускали, выиграют. Зверь отступал и пьянящая смесь азарта и гонора, выжигала осторожность и осмотрительность. Слак конечно не собака. Но и не скоффин, сбегать от твари по лесу.
  - Не зевай паря! - хрипел Хмур пересохши горлом. Нужно было говорить, он и говорил. Для себя, для Земко. Молодой ватажник на удивление уверено держался. Он не прочь оказаться героем.
  - Отвлеку на себя! - примерялся Земко к атаке. Перебрасывал оружие с правой в левую и обратно. Еще шаг-другой и зверь будет вынужден реагировать на него, а не на Хмура.
  - Годи малость, - обходил ватажник куст шиповника. Едва не запнулся, запутавшись в колючих ветках.
  Седка лишь скалилась на слова человека. Губы вздергивались вверх, обнажая крупные острые клыки, способные легко перекусить голень. У нее явное преимущество. В маневренности. В скорости. В позиции. Она это знает и не спешит управиться.
  Палая кралась навстречу Медко и Злыю, соблюдая осторожность. Кривич выцеливал всадить в нее болт.
  - Щас, щас! Гниль поганая! - обещал стрелок угостить железом. - Получишь свое! Получишь!
  Зверь намерения читал. Не подставлялся, совершая резкие непредсказуемые движения. Короткие прыжки и отскоки. Сбить прицел и заставить несвоевременно выстрелив, промахнуться.
  Несколько раз тварь подныривала под папоротниковые опахала и пропадала из виду. Прикрывалась березами и заслонялась кустами.
  - Паскуда хитрая! - никак не решался Медко разрядить самострел. Ему нужен верный шанс.
  В игру стрелка и мишени вмешивался Злый.
  - Ну! Давай! Сейчас! Вот ! Чего ты!? Теперь! Ну, же! - поторапливал он кривича. Трусил отчаянно. Палая страх ватажника прекрасно чувствовала. Добавить дрожи, показывала Злыю гнилой бок. Дергала шкурой, нарывы лопались, пуская гнойную слезу. Из-под кожи тянулись длинные тела червей. Отрывались или втягивались обратно, спрятаться в теле носителя. Оспенный вид провоцировал у Злыя позывы рвоты и онемения за ребрами. Ватажник сам себя ощущал грязным и заразным.
  - Иди на хер! - огрызался Медко на нетерпеливого напарника. Ясно осознавал, оружие заставляет держаться зверя на дистанции. Не сходиться в схватку. Самострел дополнительная гарантия уцелеть. Ему! Не Злыю, не остальным. Ему! Мысль короткая и глупая. Как уцелеешь, если полягут спутники? Об этом предпочитал не думать вовсе.
  Палая, выбрав удобную ей позицию, резво припала к земле, зарычала и прыгнула на Злыя, подставляясь под болт. Уже в прыжке, толкнулась от березового ствола, подправила траекторию.
  Щелчок самострела и болт, пролетев под брюхом зверя, прошил дерн.
  - Ну! - возмутился Злый энергично отступая.
  - Блядь! - вскипел Медко. - Лезешь, конь, под руку!
  В зле и гневе швырнул разряженный самострел в напарника, угадил в лицо. Удар повредил бровь и рассек скулу.
  - Кривич, сука! - отшатнулся Злый, хватаясь за рану.
  В выяснение отношений вмешалась Палая. Совершила два скока и длинно прыгнула на Злыя, сбивая с ног. Острые когти легко прорвали хиленький доспех и рванули плоть, доставая до ребер. Движением головы, снизу вверх, вспахала нижними клыками предплечье и плечо. Получилось быстро и результативно.
  - Ааааа! - орал Злый, махая руками, защититься от твари.
  Медко с запозданием кинулся на зверя, ударить, пока тот будет глодать его неудачливого напарника.
  - Браты! Браты! - взывал залитый кровью ватажник о помощи и спасении.
  Зверь задержался над поверженным расставив лапы. Сунулся мордой в лицо, капнул слюной в глаза, нос и раззявленный рот. Сбросил гноя и червей.
  - Маму покличь, - шипел кривич, сокращая расстояние. На ходу попробовал выискать самострел, но не угадал в траве. Его приближение отогнало слака от жертвы. Тварь позволила спасти ватажника. Возись с ним. Осматривай. Перевязывай.
  Медко брезгливо не дошел.
  Гнач и меченый устроили хоровод. Зверь метался из стороны в сторону, уворачивался, уклонялся, клацал зубами, вспарывал воздух ударами лап. От тянул на себя самого опасного, позволяя сукам спокойно заниматься остальными. Он в них верил.
  Меченый сердился, кипел, но результата достичь не мог. Будь схватка настоящая, а не эта мазурка на лужайке, слак давно потерял бы свою ушастую башку. Но тварь собственной шкурой необычайно дорожила и лишь имитировала бой. Получился приятельский спарринг. Выглядит по настоящему, но выходит понарошку.
  "Я эту тварь от жопы до ушей разорву," - обещал Кокур отнюдь не Гначу. Магде. Были у него на то весьма веские причины. Он так считал.
  Кобель скалился заходя слева. Вывести мечника под слепящие лучи солнца. Хитрость избитая и понятная. Повсеместно у людей принятая. Непонятно только откуда про нее известно зверю, пользоваться в драке.
  "Говорят у слаков мозгов нет. Мозгов нет, кто так про них говорит," - упарился Кокур гоняться за хитрым противником.
  В очередном натиске слак рискнул, поднырнул под удар, едва не получив рану. Проскочил дальше и напрыгнул Клуца. Дядько, только что поднявшийся с земли, прибывал в полной растерянности, как поступать. Поступили с ним. Слак свалил ватажника и рванул когтями бедро. Отпрыгнул уворачиваясь от броска дирка.
  Заголосил дядько. Лежа на спине, по черепашьи мотал конечностями.
  - Курва твоя мамаша! - в сердцах выдал Кокур, осознавая замысел твари.
  Его привязывали к раненому. Не бросит! Не отойдет помочь остальным. Сильные не бросают слабых и немощных. Закон стаи. Закон прайда. Закон людей.
  Он плохо знал меченого.
  - Жри уже!
  Кокур отступил предоставить слаку свободу действий, а дядько выбор сопротивляться. Ничего кроме криков и призывов.
  - Вядзьмар! Вядзьмар! Помоги! Нога! Ааа! Он! ...осподи! Вядзьмар, пропадаю!
  "Скорей бы," - выворачивало Кокура от поразительной беспомощности Клуца.
  Слак уткнул морду в траву, словно вынюхивал. Повернул голову ухом к земле, слушать. На ватажника не глядел.
  - Чего? И мяса не пожрешь? - отслеживал Кокур действия зверя. Не должна тварь так вести. Баргест, пастер, фарас*, флигас*... Кто угодно, но не слак!
  Седка выматывала Хмура и Земко. В смертельной игре со зверем люди медленно теряли инициативу. Шкультявый почти выдохся. Бой на выносливость не для него. Года не отроческие и прошлая жизнь не рождественский пряник. В висках стучит, ноги плохо идут.
  - Блядина, - проворчал ватажник, вытирая потное лицо рукавом. Набегался, мечом в пустую намахался, а волосины со зверя не снял.
  Не лучше шкультявого выглядел Земко. В поту и пене, что загнанная лошадь. Твари потребуется немного времени получить обоих. Зверь воспользоваться преимуществом не торопился. Продолжая вертеться и угрожать.
  Кровь ран вызывала у Палой сладкую слюна и та тонкой струйкой тянулась из пасти. Язык мотался, слизывая выделение, отчего кровоточащая плоть казалось еще соблазнительней и вкуснее. Сука не обольщалась Человек редко бывает легкой добычей, забывать об осторожности.
  - Хера ли разлегся?! Подымай гузу (задницу)! - орал Медко раненному.
  Удивительно, но Злый сел, оперевшись спиной на ствол березы.
  - Порвала блядина, - зажимался ватажник унять кровотечение.
  - Самострел глянь! - требовал кривич от напарника, мелко наступая на слака. Палая неохотно пятилась.
  - Кровь у меня! - искал Злый понимания недееспособности.
  - У баб тоже кровь, а живы ходят! - злобился Медко. События не форсировал. Обдумывал использование раненного в качестве приманки. Подранков берут первыми. Тварь вполне может удовольствоваться. Он почти уверен, удовольствуется.
  Злый нашарил в подлеске полугнилой сук использовать как опору.
  - Шевелись ты, обуза!
  - Шевелюсь, - глядел Злый на ватажника. Ему пришла идея получше, чем исполнять команды.
  Кривичу услышать бы, оглянуться. Палая отследила и верно поняла намерения раненого. Сместилась, отвлекая Медко, не видеть тому тыл. Обозначила атаку разбегом. Кривич сделал шаг назад. Злый метнул сук ватажнику по ногам.
  Гнилина попала под колено опорной ноги. Медко шатнулся, взмахнул руками. Зверь угадав, резко ускорился и прыгнул. Палая ухватила кривича за глотку, вывернула собственное тело в пронос, выкручивая захват и сильнее сжимая челюсти. Хрустнула передавленная шея. Голова кривича почти отделилась от тела. Слак приземлившись на лапы, рычал и трепал добычу, разгрызая позвонки и сухожилия. Злый отползал в сторону шкультявого, призывая помощь.
  - Хмур! Хмур!
  Сука оглянулась. Подняла морду, держа в зубах отгрызенную голову. Недовольно бросила. Гыркнув, лакнула крови, смочить язык. Резво догнала беглеца. Вскочила на спину, прижимая лапами к земле, впуская когти в дряблую плоть.
  - Хмуууур!
  Слак вонзил клыки в загривок жертвы. Злый взвизгнул поросенком, потрепыхался и затих. Тварь не отпуская, обвела взглядом участников схватки и спокойно потащила добычу в подлесок.
  Стая сумела неприятно удивить. Меченый ни разу не сошелся со своим противником. Зверь не ввязывался в открытый бой и не стремился ввязываться. Свою задачу, отвлечь Кокура, выполнил. С остальными суки прекрасно справлялись и без него.
  Гнач выдал нечто похожее на улыбку.
  - Чего скалишься? Умный больно? - обратился Кокур к кобелю, будто тот мог его понять. Не удивился бы, вполне возможно понимал.
  В ответ на вопросы, зверь, задрав морду, протяжно укнул и развернувшись побежал в лес. Изредка оборачиваясь на меченого. Мало ли.
  Седка оставив Хмура и Земко в покое, помчалась к Палой подхватить тело Медко. Твари уносили добычу с собой.
  Лес наполнился покоем. Свет ластил зелень трав и листвы. Мухи подбирали пролитую кровь.
  Кокур протяжно выдохнул. Убрал дюсак и отправился подобрать дирк.
  Что считать поражением, а что победой. Вокруг этого много споров и много мнений. Он жив. Жива Магда. В основном целы ватажники. Не пострадали лошади. Победа? Откуда тогда гнилостный вкус неудачи?
  "Мир плох и ничто и никто не способен сделать его лучше." А хуже? Способен. Он только что в этом убедился и разговор об этом еще впереди.
  Место сбора живых или правильней выживших, у лошадей.
  - Ушли, - переводил дыхание Хмур, облокачиваясь на кривой ствол дерева. - Блядь! Загоняла, вся жопа мокрая.
  - Думаешь ушли? - разглядывал Кокур лес. Не нравилась ему пуща. Еще больше не нравились его обитатели. К ним много вопросов. И к Магде. Но не при всех.
  Шкультявый с подозрением глянул на Меченого.
  - Не одна тварь добычи не бросит, - напомнили ватажнику принцип охоты. Ведь сейчас была охота.
  - Свое получили, - отмахнулся Хмур.
  - А остальные кому? - спросил меченый, внутренне морщась от собственных слов.
  От кого он ждал ответа? От ватажника? Вряд ли. От пущи? Пуща молчала. От себя?
  Хмур вытаращил глаза. Что значит остальные? Что значит...
  - Берем старика и уходим. Быстро, - скомандовал меченый не позволив мысли ватажника оформиться в речь. Только диспутов и дискуссий сейчас и не хватает.
  В четыре руки подхватили Клуца и потащили к лошадям.
  - Перевязать надо, - просил дядько жалостливым голосом.
  - Все равно отгниёт, - отмахнулся Кокур от просьбы пострадавшего.
  - Чего отгниёт? Чего отгниёт-то? - хныкал Клуц. - Пустяшная рана-то.
  - Раз пустяшная, тогда сама пройдет, - не выказали милосердия и сочувствия. - До свадьбы.
  Земко нервно хохотнул. Муди-то женишку не откусили?
  Клуца мешком забросили в седло. Земко сунулся помочь сесть и приложить чистую тряпицу, прикрыть рану.
  - В седло! - рявкнул на него Хмур. Сошедшее было беспокойство возвращалось.
  - Ушли? - повторила Магда вопрос ватажника. Пленница привела в порядок одежду. Смыла с лица кровь. Схватка окончена, она видела. Зачем ей спрашивать? Что прояснять?
  - Надеюсь, - отбоярился Кокур, проверяя меч притороченный к седлу. Ловко ли извлечь получится.
  - В смысле? - нужны Магде внятные объяснения. От меченого.
  Чего у него не было, так именно их. Объяснений.
  
  8.
  Три часа скачки, в надежде выиграть лишнюю сажень у возможной погони. Возможной. Её не слышно, не видно, никак себя не проявила, но она не исключена. Вариативность с удручающей склонностью к худшему. Потому не останавливаться, не оглядываться и не отвлекаться. Только вперед! Покорно следуя изгибам и поворотам пути, в запале бегства упереться в болотину.
  Из черной воды торчат черные мертвые деревья. По сгнившим стволам поднимается мох, расползается проказой по веткам, свисать серо-бурой бахромой. Над недвижимой поверхностью низкие серые клочья тумана. В мертвом царстве мертво все. Ни звуков, ни движений, ни запахов.
  Лошади беспокойно фыркали и толкались. Заводная пегая, роняя розовые хлопья пены с губ, шатнулась, осела на сурепицу. Дергая боками завалилась. Обнажая крупные зубы, тянулась, кусала пустоту.
  - Твою..., - шустро спешился Кокур, пуская в ход верный дюсак. В два замаха откромсал кобыле голову. Отпнул подальше. Окровавленный клинок вытер о гриву, не о шкуру.
  - Что с ней? - насторожено спросил Земко, пытаясь ровно усидеть в седле и успокоить жеребца. Его сивка храпел, отступал шаг за шагом от безголовой туши кобылы. Зрелище животному не нравилось. Оно никому не нравилось.
  - Простыла, - разглядывал Кокур заднюю ногу пегой. Засомневался и наклонился видеть ближе. На лытке припухлость. Ткнул мыском сапога в раздувшееся брюхо. В утробе булькнуло.
  - Нормально ответить можешь? - укорила его Магда за дурную манеру. Выбешивать народ у вядзьмаров призвание, у меченого талант, все грани которого она имела возможность оценить в полной мере и за короткий срок.
  - Сожрала плохое или цапнул кто. Кровь загустела в кисель, - снизошел Кокур растолковать результат осмотра.
  Его выслушали. Спутников устроило бы любое объяснение. Оно вносило хоть какую-то обнадеживающую определенность. Среди них тот, кто сведущ в происходящем.
  - Дальше-то куда? - оглядывал Хмур затопленный участок леса. В обозримом пространстве слишком много черного и мертвого. Вода, деревья, берег... и нудное ощущение собственной потерянности пополам с огорчительной предопределенностью сдохнуть, не добравшись до места назначения.
  - Перелететь не получиться, - не удержал иронии Кокур, вызывая у пленницы разлив желчи и гневное сопение.
  "Ублюдок" уже не помогало стравить злость.
  - А в брод... я бы не рисковал, - изложено меченым краткое виденье возникших трудностей и ограниченность показаний их благополучно преодолеть.
  - Maðkr? - вспомнилась Магде прошлая остановка у дорожной лужи. Перед глазами до сих пор белые копошащиеся тельца и тушка птицы.
  - Хуже.
  С чем угораздило встретиться, отнести к категории "хуже" лучше не выяснять, поберечь нервы. Поскольку на ум первыми приходят кровососы-шулки (пиявки), за ним шамиры, ничтожные твари, способные прогрызть камень. Ткань, броня, шкура и плоть для червей не прочнее мыльного пузыря. Не спасет ни наговоренное серебрёное железо, ни само намоленное серебро, ни троекратная молитва.
  Кокур прошелся по кромке берега. Смотрел следы. Возле воды всегда полно следов. Прибрежье хранит отпечатки лап, копыт, иногда босых ног и обуви. Всех нуждающихся из округи, прибредших за живительным глотком. Большинство лесных тропок приводят в точности к береговой кромке. Здесь она чиста. На узком полосе намытого ила ни следочка. Не ходит сюда живность утолить жажду в зной.
  - Чего высматриваешь, раз не переправиться? - выказал нетерпение Хмур. Право принимать решения он не оспаривал. Но пора бы двигаться дальше. Всякое промедление могло ознаменоваться нежелательной встречей. Нагонят. Слаки, баргесты, большие змеи... целая очередь повидаться накоротке.
  - Вуивра, - донесся ответ меченого, скрывшегося за зарослями ив.
  - Ненормальный, - вырвалось у Магды. Легенду об огнедышащем змее (а кто-то утверждает драконе) с огромным рубином во лбу, она слышала. Уходя купаться, тварь оставляла бесценный камень на берегу. Кто камень утянет, неимоверно разбогатеет. Удачливые воры получали титулы, дворцы, обширные земельные наделы - от рассвета до заката скачи, и гаремы. При разнообразии всех прочих благ, гарем назначался непременно. Меченый, можно биться об заклад, сказал бы в наказание за воровство. Никаких богатств надолго не хватит, содержать сотню баб, которых ни по именам не упомнить, ни по лицам.
  Вернулся Кокур через пять минут. Взобрался в седло.
  - Обходим. Туда, - указал он сторону противоположную разведанной.
  - Чего узрел? - хотелось знать Хмуру. Всем хотелось от меченого верных знаний и внятной логики. Шкультявый первым открыл рот, выразить всеобщий посыл.
  - Ничего. Пусто. И берег. И вода. И в воде. И небо над водой, - поделился Кокур беспокойством. Он беспокоился и не скрывал этого, чем заставлял спутников нервничать сильней прежнего.
  Переход долог и труден. Выбраться на дорогу потеряли несколько часов. Плутали по буреломам и завалам. Спускались в распадки и овраги. Поднимались из них в "мыле". Неожиданно наткнулись на остатки давнего лагеря. Остовы нескольких шалашей, обрывки тентов, все еще не заросшие кострища, множество костей. Людских и лошадей. Обглоданных зверьем и вылизанных непогодой до известковой белезны.
  - Маршолоковы войники сыскались, - свесившись из седла, Кокур подобрал с земли нарядную пуговицу, украшенную изображением когтистого орла. Передал шкультявому.
  - Нашлись, - согласился Хмур, разглядывая находку. В иных условиях позлорадствовал бы, но не сегодня, не в пуще.
  Идею пошарить по округе никто не выдвинул. Сердобольное желание упокоить останки убиенных защитников не высказали. Молитвы о павших оказалось достаточно и произнесена она скороговоркой, с пятого на десятое.
  Еще час в пути и меченый скомандовал путникам привал.
  - Не успеем до ночи, - озвучил Земко всеобщее опасение. С ним согласен каждый из беглецов. Пожалуй, только дядько не против привала. Клуц едва не выпадал из седла. Не сверзнуться, пригнулся и обхватил шею лошади руками, дополнительно вцепился зубами в гриву.
  - Тогда и спешить не будем, - объявлено Кокуром. - Здесь станем.
  Решение не одобрили, но и оспорить или не подчиниться не посмели.
  В чужую голову и душу не заглянешь, а Магде очень хотелось. Улавливала не свойственную меченому дерганность. Как в механических часах, чей завод неразумно перекрутили для большего хода, а пружина готова сорваться и развалить точный механизм. Ничего доброго срыв меченого не принесет. Однако и сохранение критической накрученности тоже ничем хорошим не обернется.
  Размышлять, крепко ли напоить, мягко ли положить, унять меченому нервы, Магде долго не получилось.
  - Пошли-ка! - заставили всадницу спешиться. Явно не по нужде сводить собирались. Слабую попытку противления пресекли, грубо подтолкнув под локоть. Обоих (вядзьмар и ведьма вот уж парочка) проводили встревоженными взглядами. Склоки и выяснения отношений в сложившейся обстановке явно несвоевременны.
  - Здесь собачьтесь, - предложил Хмур не скрываться и не скрывать. Его не услышали.
  Сокровенные сорок шагов, начать разговор.
  - Рассказывай, - потребовал меченый у Магды, прижимая к кусту. Классическая ситуация. Не позволить отступать. Всякая оборона хороша возможностью отхода. Когда подобной возможности не предоставляется это ловушка. Худшее из условий вести переговоры в неё угодившему.
  - Что рассказывать? - не готова пленница к каким-либо откровениям. Во-первых, не понятно каким. Во-вторых, про что откровенничать. В-третьих, с чего ради?
  - Не жди пока я тебе хвост придавлю, - предупредил Кокур, грозой нависая над Магдой.
  Женщина оставалась спокойной, подняла руки к груди оттолкнуть наглеца. Боялась ли она его? Не самого. Кто он? Вядзьмар. Со странностями и закидонами. Умелый, чего не отнять. Никаких сомнений, с порученным справится. Магда опасалась его умения выглядывать чужие секреты. Они подобные родинкам, не все навиду, но тем не менее, наличествуют у каждого. И даже имей она повод откровенничать, не факт поделившись малым, сбережет многое. А беречь было что.
  - Про обитель ты знаешь. Почему путь через пущу тоже. Про капище... был среди наших слух.
  ‒ Слух? - жарко дышали в лицо женщине. Он стоял возбуждающе близко, читать его мимику. Задыхаться его нахрапистостью и энергетикой. Кожей чувствовать его обжигающую ауру.
  - Слух, - подтверждено малым признанием без подробностей.
  Подробности ему нужны.
  - Откуда слух? Кто принес? Почему проигнорировали? Исчез целый вооруженный отряд! Народишко в лесу пропадает, - наседал Кокур, говоря быстро. - Неплохой стимул пошевелить куриными мозгами и поступить обратно. Не игнорировать. Разобраться. Не захотели? Не смогли? Не позволили?
  Вопросы можно выдавать бесконечно. Где взять ответы? От кого получить? Заставить ими поделиться. Выбить, что из ковра пыль?
  Магда попыталась говорить, но перебили.
  - Слаков разглядела? - продолжали допрос пленницы.
  - Разглядела, - подтверждено дознатчику. Неразумно утверждать обратное. Твари мелькали в тридцати шагах.
  - Что скажешь?
  Прежде чем открывать рот, мысль должна полностью сформироваться, а не играть в догонялки за языком. Она, мысль, просто обязана выражать нечто вразумительное. Нести информацию, идею, анализ.
  - Не похоже на Valmурir, - отвергнута прежняя версия, высказанная совсем недавно.
  ‒ А на что похоже? - рука Кокур легла на плечо Магды и чуть сжала. Хотел ли причинить ей боль? Или только намекнуть, причинит. - Ну! Разевай пасть!
  Он груб не потому, что напуган и близок к срыву. Подбирается к разгадке. Нутром её чует. Отсеет лишнее, примет к сведению оставшееся и всё!
  - Runhofgi (Глава рун), ‒ высказано Магдой предельно сдержано. Существуют вещи, хотя Runhofgi как таковой вовсе не вещь, в которые не захочешь уверовать. Осторожничаешь. Допускать им возможность быть - противоречить здравому смыслу. Хотя произошедшие события как раз противоречат всякой здравости, Runhofgi в них стоит на особицу. Незримый монумент воплощения невозможного в явь.
  - Ꝧunnr (Худой), - предложил Кокур нечто вовсе запредельное. От Магды требовалось либо поддержать, либо отвергнуть. Обосновав свой выбор.
  Мир создан не вчера. То, о чем говорила она из позавчера Мира, Который Создан Не Вчера. Кокур же толкует о временах предшествующих. Начала начал Бытия, когда Время не делилось на эры и эпохи. Было для этого слишком молодо и коротко.
  - Hangatyr (Бог повешенных)? Сбрендил? - заволновалась Магда. Ей не до обоснований. Только сейчас до нее дошла вся серьезность их разговора. Меченого не волновали опасности пущи, его сильно беспокоил тот, кто сделал пущу опасной. Дал кролику клыки льва, когти орла и хватку гиены. Меченый вполне мог оказаться правым в своих предположениях. Вдохнуть человеческий разум в жизнь по силам тому кто её породил. Не важно сколь давно и чью славу Прародителя поделили самые ушлые.
  Выбор ответа всегда чем-то обоснован. Чем будет обоснован её? Чем его обосновать не выглядеть дурой. Хуже только выглядеть чрезмерно умной. Потому как есть вопросы меченого, а есть её секрет. Не следует их сопрягать. А такая угроза вполне реальна.
  Кокур ждал её слов.
  - Если ОН нашел способ воскреснуть...
  Это еще не ответ. Вариант рассмотрения.
  - Нет..., - тут же вырвалось у Магды.
  Отрицание не засчитано.
  - Это же...
  Невозможно? Недопустимо? Непоправимо? Удивительный простор продолжать, подвести к сути.
  - ...безумие!
  - Безумие? - злился Кокур на пленницу. - Видела слаков?
  - Ты уже спрашивал.
  - Ничего не показалось странным? Не приметилось? Не упало на глаз?
  Магда куснула губу, почувствовать боль. Оборона хороша, когда оставлена возможность отступать. Но похоже позади разверзается бездна. И следует стеречься её, а не переживать за сохранность секретов.
  - Показалось. Умны. Организованы. Внешний вид эффективен нагонять ужас на дураков.
  - Их сперва умертвили, а потом вернули, кое-что добавив, - палец Кокура коснулся лба пленницы. - Кто же у нас за некроманта и дрессировщика? Не подскажешь?
  Она слушал его. Меченный хотел услышать её.
  - Не надо делать бровки домиком, губки бантиком и надувать щечки.
  - Похоже Ꝧunnr, - продолжала соблюдать осторожность Магда. С именами следует обходиться весьма деликатно. Ей ли не знать. А некоторые из имен предпочтительно никогда не произносить. Ни вслух, ни в уме. Не доверять ни бумаге, ни глиняным табличкам, ни воску, ни воде, ни воздуху, ни огню, ни песку, ни пеплу, ни праху. Эти "ни" просто нескончаемы и все на пользу молчаливому.
  - Он самый! - рявкнул Кокур на её медлительность и осторожность.
  - Я сказала похоже!
  - Упрямая сука! - обругали Магду, вложив много недоброго. - У вас...
  "Вас" она проворонила.
  - ...тут назревают гораздо большие проблемы, чем ползучая тварь, преподобный любитель малолеток или твой монастырь, не ведаю для чего туда прешься. Будешь спорить?
  - Не буду.
  - В День Страшного Суда, небесные трубы призовут живых и мертвых. Некоторые похоже явились до срока и без приглашения. Чтобы это значило? - щурил Кокур глаз, держась нос к носу с женщиной. Позволял почувствовать близость большой беды. Ассоциативно.
  - Конец времен, - не сделала Магда открытия.
  - Новый Рагнарек, епть. Ермунганд уже приполз. Где-то там шуршит, - махнул Кокур в пущу. - Осталось дождаться появления Шеша, Мехента, Урея, Такшака. Любая змеюка из серпентария Мироздания на любой изысканный вкус. Незадача. Армагеддон гораздо раньше ожиданий. И круглых дат ждать не придется. Ни тысячного года. Ни тысяча сотого.
  - Согласна. Ты доволен? Легче стало? Выговорился? Блеснул умом? Теперь что? Предлагать будешь? - напустилась Магда на меченого. Сказанное Кокуром слишком... слишком... Для всего слишком. Через верх, через край. Видится, во втором мировом потопе, ковчега не предоставят.
  Легкая растерянность на неожиданную экспрессию женщины, мелькнула и пропала. В чем-то она безусловно права. Отыскать истину не проблема, проблема поступать согласно открытой истине. И поступать предлагали ему. Он готов.
  - Получу свое, - прозвучало весьма буднично, озадачить Магду. Она и озадачилась. Поговорить они поговорили. Все равно, что долго катили в карете с задернутыми окошками, обсуждая прибытие. Глянули, а никуда и не уехали.
  - Получишь. Разговор к чему затеял? - едва сдержалась она возмутиться. - Убедиться прав? Убедить меня? Убедился. Не скажу, что убедил. Чего. Ты. Хотел. Может добавки к оплате, но предлога не находил? Нашел? - прозвучало сродни пощечины. С негодяями поступают соответствующе.
  Меченый сумел вывернуть ситуацию. Не зря она тревожилась его умению лезть в чужие тайны.
  - Вдруг ваше сестринство Помела и Ступы ищет Спасителя. Подкинуть ему работенки. В мире скопилось столько дерьма, не помешает кому-то почистить авгиевы конюшни. Но этот кто-то точно не я, саман*.
  Магда переменилась разом. Меченый подобрался, куда не должен. Куда нет входа не посвященным. Лучше бы они и дальше муссировали о Ꝧunnr и Runhofgi, Страшном Суде и Армагеддоне.
  - Не делай такие глаза, - иронично попросил Кокур.
  - Какие такие? - уже бурлил гнев Магды, а злость кипела.
  "Подстроил...", - обвинили меченого. Он назвал её "саман". Угадал? Не похож на пустого угадывателя. Выдала себя? Чем? Когда?
  - Будто хочешь меня укусить, - дразнили Магду, находясь близко. Досягаемо.
  Гневом учат управлять. Вдалбливают в голову, не поддаваться обжигающему чувству. Оставаться трезвомыслящей в любой ситуации. Легко говорить.
  Белки глаз Магды налились черным. Радужка сделалась алой, зрачок золотым. Губа поддернулась, открыть зубы. Готова загрызть. Весьма действенно. Против вядзьмара. Куда действенней волшбы.
  - Поцеловать? - не пугался меченый, разительных перемен в пленнице. - Не пойдет. Херово целуешься. Научись сперва, - погладил по щеке. - С удовольствием сделал бы из тебя чучело, хранить на шкафу, рядом с другими. Но из меня херовый чучельник. И нет ни шкафа, ни дома, нужный шкаф поставить. Потому оставлю на следующий раз, саман.
  Его речь подобна огненной плети, бичевать без жалости. Рассекать плоть, нервы, доставать до самого нутра. Она не может ответить должно. Получиться сродни признанию. Потому прикрыть глаза. Отыскать в себе место равновесия, справиться с гневом. Повесить злость и ненависть на гвоздь, как ненужный старый плащ. Не выбросить. Прибрать. Еще пригодится.
  Вернуть способность мыслить трезво и отстранено, стоит крепко потрудиться. Самый глубокий и черный омут, твой собственный. Никогда не достичь конечной глубины. Она рискнет попробовать.
  Неожиданно быстрый отклик на усилие. Все равно что из огромного мешка, набитого галькой под завязки, первой попыткой извлечь вслепую нужного тебе цвета и формы. Квинтэссенция удачливости. Пугающая и удивляющая. То, чего не ожидаешь обнаружить и обнаруживаешь. Безусловную точку... пока еще точку... мотивирующую мобилизацию всего и вся. Складывать, впитывать, вбирать, ничего не отдавая и не тратя.
  Ресницы резко разомкнулись, увидеть ей раздражающее лицо Кокура. Ему видеть её преобразившийся взгляд.
  - Хочешь сказать, вы в этой истории не причем? Верю. Но не особенно, - делился он соображениями, не перегружая их осуждениями и предупреждениями. - Не ты, саман, так другая. Или другие. Всегда найдется кто-то посчитает себя умней других. Сунется. Думаю так оно и произошло. Иначе с чего поумнеть слакам.
  Ни слова в ответ.
  - Ладненько, - отступился Кокур от Магды, сворачивая напряженный разговор. - Будем считать консенсус достигнут.
  Она могла бы его разубедить. Но зачем? То, чего опасалась раскрыть, не раскрыто. Осталось за запятыми, восклицательными и вопросительными знаками совместно произнесенных речений.
  Вернулись к ватажникам. От чего ушли к тому и пришли.
  - Лошадей-то расседлывать? - спросил Земко у меченого, с затаенной надеждой услышать про отправку. Парень заметно волновался. Недавняя схватка не выветрилась из головы.
  - Расседлывайте, - не изменил Кокур решения остаться. - Пожрать бы еще не помешало.
  - Мы здесь подохнем, - предупредил Хмур ища поддержки все же повлиять на Кокура, пересмотреть планы по ночевке в пуще.
  Шкультявого не поддержали ни единым голосом.
  - Подохнуть сытым, гораздо приятней, чем подохнуть голодным. Потому харчи доставайте, - распорядился Кокур, отправляясь в ближайшие заросли.
  - Огонь жечь? - уточнил Земко не готовый действовать самостоятельно.
  - Да хоть лес пали! - разрешил меченый. Сам он обустройством заниматься не собирался.
  - А ты куда намылился? - следил за провожатым шкультявый не покидая седла. Желание взять и уехать превалировало.
  - На охоту, - остался верен Кокур традиции ничего не объяснять.
  Пока ватажники, в основном суетился Земко, разводили костер, грели и раскладывали еду, меченый рубил и таскал деревья. Исключительно осину. Молодую, в два-три пальца толщиной. Делал из них то ли колья, то ли пики, углил заостренные концы. Раскладывал определенным порядком в подлеске, приставлял к стволам деревьев скрыть. Бил тропки, не цеплять траву ногами, перемещаться свободней. Напетлял, что заяц во хмелю. Ничего ватажникам не объяснял. Никого в помощь не привлекал. Вызвались, отказал бы.
  Погодя, его позвали к "столу", отведать скудных яств. Черствого хлеба, заветреннего мясного, подсохшего сыра, дряблой зеленухи.
  - Остальное утром, - бросил Кокур в сторону неиспользованные жердины.
  - Оно будет? - сомневался Хмур. Он представлял для чего колья и против кого. Войников маршолока было тридцать, их трое. Магду и Клуца не считал. Сказать есть шанс, сильно преувеличить. Никакого шанса. Не выручит ни собственная прыть, ни удаль вядзьмара, ни ведьмина волшба, ни госпожа Удача. Не прибилась. Что тогда остается?
  "Умирать скаля клыки, а не блеять в страхе," - определено до него.
  - Несомненно, - уверен Кокур. - Пожрешь палендвицы или копченой поребрины в прикуску с хлебом, обязательно наступит.
  Ели, пили воду. Никаких обычных разговоров сдобрить кусок и глоток. Острое понимание, пережить дорогу, оказаться в больших счастливчиках. Всякий невольно назначал в таковые себя. Видел тому определенный смысл и уважительные причины. Выжить.
  - Приспичит, присаживаться там, - указал Кокур на дальний куст лещины, расстилая войлок укладываться. День для него закончился. - Разбудишь! - наказал он бахмату. Лошади толклись неподалеку, робко опускали морды щипать траву. Хватанув, задирали головы.
  Дядько почти не ел, беспокоился раной.
  - Может глянешь? - обратился он к Магде. Спрашивать у Кокура травяных настоек бесполезно. Скажет, в лекаря не подряжался. Будет по своему прав.
  Магда не отказала, занять руки и голову. Отрешиться от непроходящего беспокойства, которое после столь содержательной беседы с меченым кратно усилилось. Обратиться за утешением и ободрением не к кому. К вядзьмару на исповедь не ходят. Грехов не отпускает, причащает булатом.
  - Снимай майтки, аника-воин, - потребовала Магда у стонущего Клуца. Не знал куда себя девать, облегчить страдания.
  - Дык..., - застеснялся дядько блистать срамом.
  - Мудей я ваших не видела, - рассердились на немощного. Припрутся с болячкой или бедой и стесняются. Чего тогда приходить и спрашивать помощи.
  Клуц распустил пояс и майтки снял. Рубаху одернул подлинней. Прикрыл пах руками.
  Рана плохая. Запустив глубоко когти, дернули отслоить, но не оторвали плоть.
  "Нарочно. Грязи занести," - разгадала Магда задумку. - "И слюну. Остается, когда шерсть между когтей выкусывают."
   Слишком разумно для дикой твари, какой бы сообразительностью она не обладала. Копаться в этом саман не захотела. Не множить тревог. Подмечено, заморская птица страус, прячет голову в песок. Не видеть грозящей близкой беды. Неплохой способ, обретения душевного равновесия. Почти просветления.
  Кровь не шла и это единственно утешительные новости. Мошонка висела тугим бурдюком. Опухоль наползла на низ живота, промежность, вздула бедро и скатилась к колену. Кожа под опухолью красная, натянутая. Местами в разрывах с гноем. Серо-зеленая патина покрывала повреждения мышц.
  - Покойником пахнешь, старый. Пролежавшим неделю на жаре, - подсмотрел Хмур за раненым. Сказал зло. С умыслом. Снять с души часть страха. Если и придется сдохнуть, не он первый. А сдохнет, так не один.
  - Железом прижечь. Присыпать чем, - советовал Клуц, стараясь рану не разглядывать. Говорил по той же причине, что и шкультявый. Одолеть страх. Не разнюниться от жалости к себе.
  Магда, позаимствовав простую железку крестьянского обихода у дядько, резала по живому. Давила, сцеживала сукровицу и гной, промокала тряпицей. Прикладывала к нарывам плоскость раскаленного ножа. Часть синюшной мякоти удалила. Проткнула мошонку, выпустить жидкость. Не сдержалась отвернуться от вони.
  - Кудыть я с такой килой, - переживал дядько не за мужское хозяйство. Не сможет в седле держаться, оставят. Не будут возиться.
  После раздумий, стоит ли, Магда, полушепотом, читала наговор.
  - Uz huldai ini blōþą, uz blōþai ini skinþą, uz skinþai ini lēgōz jahw hallunz jahw under erþafastammai halliwi at ēgwjas butmą (Из плоти ‒ в кровь, из крови ‒ в кожу, из кожи ‒ в бревна и камни и под вкопанный камень на дне моря).
  - Это не молитва, - слушал Земко незнакомые непонятные ему слова. Парень подряжен в подручные. Сидел рядом, подавал чистые тряпки и сливал из кружки, когда скажут.
  - Не молитва.
  - Святой водицей бы ему испить и умыться. Под образа лечь. Громничной свечой окуриться. Глядишь и полегчало бы.
  - В обители попросите, сделают, - отложено чудодейственное лечение до счастливой поры выбраться из пущи живым.
  - В седло-то сяду? - кряхтел Клуц. Любое движение отзывалось болью После наговора нисколько не утишилась. Смирно лежишь - простреливала от макушки до пят. Шевелишься вовсе невмоготу. Будто жрут мелкими зубами, перетирая и пережевывая.
  - Завтра посмотрим. Сейчас травок нужных заварю, выпьешь, - возилась Магда у огня. Жаль ли ей старика? Не жаль. Жаль кого-либо из сопровождения? Вовсе нет. А ведь они люди. Живые люди. Но ей нужно добраться до монастыря. Только это имеет для нее значение. Даже Ꝧunnr менее важен.
  Она отвела взгляд к меченому. Не прошибаем. Спит. Мужчины не умеют красиво спать. Не дано. Напоминают детей. Беспомощных, бесхитростных. Их хочется тетёшкать. Женщина улыбнулась. Именно такие улыбки предпочитают запечатлевать художники на своих полотнах. Непонятные и невнятные. Толковать по желанию. Наделять тем, чего нет в помине.
  - Ты..., - Клуц опасливо коснулся руки пленницы. - Извиняй... меня... Не по злу... Сама понимаешь... Работа...
  - Понимаю, - согласилась Магда, успокоить раненного и отойти. Чужие исповеди хуже собственных грехов. Свою ношу нести легче, а чужую незачем.
  - Нынче я парни вам не подмога, - совестился дядько свое плачевного положения.
  - Справимся, - заверил старика Земко. Ему никто не поверил. Он сам себе не верил, заставить уверовать остальных.
  Хмур услышав его, презрительно фыркнул. Толку-то с тебя было, старый, с воробьиный дрист.
  День обреченно угас. Накатила ночь. Удивительно звездная, лунная, отравленная тишиной. Если бы не ветер. Качал дерева, стукал и скрипел ветвями, трепал листья. Никаких иных звуков кроме ветра и его подголосья. Да! Еще люди. Их возня, разговоры, костер. Лошади. И те и другие настолько чужеродны и неуместны, никто не спохватится, растворись они бесследно в бесконечной черноте ночного леса.
  "На кладбище приветней," - мучился памятью Хмур. Память, она такая. Найдет с чем сравнить, даже когда никакого сравнения не ищешь. Греешь зад у хилого огня, пялишься на горящие сучья и тлеющие угли и не желаешь думать. Ни о прошлом, в котором кладбище и прятки с преследователями. Ни о настоящем, где мертвый лес скрывает твою смерть. Ни о завтрашнем дне. Все дело именно в нем. Дне, который наступит завтра. От того подкатывает усталость и успокаивающая удовлетворенность. Он еще не наступил.
  Магда улеглась рядом с Кокуром. Тот шевельнулся в дремоте.
  - Спина у тебя широкая, - обняла она, запустить руку под рубаху, греться о сонного мужика. Заповедано созданиям божьим, мужского и женского чину, жить вместе. Жить не жить, а спать точно. Уголки губ Магды едва дрогнули, мысль убежала далеко. За широкой спиной можно себе позволить улыбаться. Даже ночью, в пуще.
  Испив настоя, затих Клуц. Дышал ли? Земко расположился рядом. Дотянулся, дотронулся до старика, удостовериться жив. Парень притих, попробовать поспать. Иначе голова лопнет от страхов и навязчивых дум.
  Ночь и коротка и бесконечна. Кокур дремал вполглаза. Магда сопела ему в шею, обняв и притиснувшись. Тихо сгорал дядько. Рядом с ним ворочался и крутился молодой ватажник, не выпуская из рук меча. Клевал носом у костра Хмур, изредка, не открывая глаз, подбрасывал в огонь ветки и сушины. Таился табунок не привлекать охотника. Осторожничал охотник. Невидимый, неслышимый, не осязаемый. Как понять здесь ли? Так и понимать - здесь.
  Темень накрыла пущу, пуща караулила людей, люди прятались в пуще и ночи. Гармония сосуществования. Короткая и противоестественная. Волки не ходят спать в овчарню, овечки не нагуливают бока в лесу.
  На исходе ночи, опережая рассвет, подхватился Кокур.
  - Темно еще, - просопела заспанная Магда, не открывая глаз. Накрылась плотней, не растерять накопленное тепло.
  - Боишься сапоги обоссу с непрогляду, - проворчал меченый, зевая, потягиваясь, хрустя мослами.
  Вот и поспала, весь сон долой.
  Кокур энергично растер лицо руками. Послушал лес. Тихо. Всмотрелся в предрассветную дымку. Молоко тумана наползло в подлесок. Скрадывало и без того неясные формы окружения. Дерево не дерево, куст не куст, трава не трава. Меченый потянул носом отталкивающий запах гнилья. Совсем рядом.
  Клуц дышал, рывком втягивая воздух в легкие и дерганным выдохом выталкивая обратно. Зараза, попавшая в тело, довершала начатое. Догорал человек в беспамятстве.
  - Подъем, дружина! - скомандовал Кокур сонному лагерю. - Счастье проспите.
  Неохотно отозвался Земко. Шарил меч, что малец соску. Вздрогнул и повернулся Хмур. Привстала на локте Магда, увидеть.
  Кокур пропал в сумрак, навстречу разливу тумана. Вернулся, широким целеустремленным шагом.
  - Отходит, - пристально разглядывал меченый раненного. Клуц затихал.
  - Думала не дотянет до утра, - честно призналась Магда.
  - А он молодец какой. Дотянул, - похвалил Кокур дядько, нагибаясь потрогать.
  - Покою дайте человеку, - наблюдал Земко агонию. Глаза парня слезились жалостью. Пожалеют ли его, когда будет вот так же лежать на смертном одре, выставив хрящеватый нос в потолок избы.
  - С покоем подождет. Взяли его!
  - Вы... того..., - робко запротестовал Земко. Варварство мучить умирающего.
  - Делай что сказано! - вмешался Хмур. Он готов сорваться на рукоприкладство. Заставить подчиниться раскисшего Земко силой. Остро чувствовал момент, надо заткнуться и выполнять веленное.
  Вход пошли несколько из заготовленных, но неиспользованных вчера жердин. Беспамятного Клуца вывесили на стянутой треугольной пирамиде. Из подмышек торчали два угольных острия. Над макушкой выступало третье.
  - Купится? - догадался Хмур для кого приготовлена ловушка с живцом.
  - Если угадали сторону, - произнес Кокур с долей сомнений. Всегда найдется вариант отличный от рассмотренных.
  - А ты угадай! - попросил шкультявый, приложив трехпалую ладонь к груди усилить просьбу.
  Клуц, болтаясь на жердях, подергивал руками, мотал головой. Ноги касались земли, но не опирались. Когда сознание пробивалась сквозь жар, пытался смотреть, однажды попросил воды. Тихо, еле слышно. Выдохом.
  - ...иии....
  Кокур опростав во фляжку флакон из собственных запасов, передал Земко.
  - Дай старому. Полегчает.
  - Раньше не мог предложить? - возмущен ватажник черствостью меченого. Упускал важное, опасность не сближает, не роднит. Исключительно принуждает действовать сообща. Ни к чему не обязывающая необходимость и никакого братства.
  - Он не просил, - грубо отозвался Кокур. Душещипательные диалоги хорошо вести в питейне, вкусив поросятины и хреновухи. До начала мордобоя. А потом, соответственно, добавить душевности, помахать кулаками.
  Хмур забрал фляжку и влил в горло дядько. Клуц пил трудно. Закончив, закашлялся и свесил голову на грудь, пустив слюну.
  - Снимаемся? - с надеждой смотрели на меченого, посчитав приготовления к бегству законченными. Все на ногах. Собраться пять минут.
  - Магда, лошадки опять на тебе, - предупредил Кокур женщину, игнорируя вопрос ватажника.
  Пленница заспешила, подбирая вещи с земли. Комкая, рассовывала по сумкам и баулам.
  - Вядзьмар, чего телишься? - спросил Хмур, закончив с лошадью. Оседлана, взнуздана. Готова к пути.
  - Не все собрались.
  Кокур поправил рудракшу на шее. Запустил большой палец под нить. Сложил губы гуской. Все ли приготовлено. Все ли по местам.
  - Поможет? - пристально следил Хмур за всяким движением меченого. Задумку он понял, но не разделял устремленности её воплотить. Бегство выглядело надежней, верней. А на самом деле? У него выбор, остаться или плюнуть и уехать одному. Не было полной уверенности в успешности отъезда. Дадут ли ему отвалить. Не искушают ли, позже вывесить рядом с Клуцом.
  - Раньше помогала.
  - Раньше у меня на левой пять пальцев торчало.
  - А я раньше спокойно в люльке лежал. Было кому из-под жопы говно убирать, - ответил Кокур, оставив оберег в покое. - Сейчас за другими убираю.
  Резко затрещало в подлеске. Качнулась сосенка, роняя острые сучья. Дрогнул граб, сбрасывая слабые листы. По белым волнам тумана стремительно двигалась змея. Хищная голова плыла поверх "молока", приближаясь к стоянке людей.
  - Земко к той стороне! - указал Кокур, где встать парню. - Ты туда! - мах рукой для Хмура.
  Сам меченый подхватил из костра пару не прогоревших сучьев, пробежался встречать раннюю гостью. На широком шаге, с сильным замахом, швырнул дровину. Огненное колесо улетело в сторону твари. Ударилось в березу, брызнуло искрами и углем. Хала моментально вскинулась выше, раззявила зубастую пасть, задергала черным языком. Взгляд засиял грязным золотом.
  Кокур попятился, заводной игрушкой переставляя ноги. Змея выделила его из всех видимых ей фигур и изменила направление. Меченый приостановился, запустил второй головней. Теперь уже бросок прицельней. Хала качнулась, убрала голову, не получить огня в морду. Деревяшка шаркнула по шкуре и пропала в папоротнике.
  Тварь рассержено захрипела и ускорилась. Кокур живенько, боком и приставным шагом, отступал, прикрывая собой Клуца. Пронзительно свистнул, размахивая дюсаком. Рубанул макушку елки, постучал по стволу, пнул выворотень, создать больше шума. Привлечь к себе.
  - Ini skōgai hwar ne būandi... Ne skal wesaną mainą manni... (В лесу, где никто не живет... Не будет вреда человеку...), - проорал он во мощь собственных легких.
  Поднял из травы припрятанный кол и метнул в змею. Острие ткнуло в прочную кожу. Глубоко не вошло, не застряло, только окровянило прокол.
  - Черепаха, блядская! - выругался меченый незначительности нанесенного вреда.
  Хала спешила, выгибалась, прибавить "росту". Бить сверху продуктивней. Верней.
  Еще бросок копья. Змея успешно уклонилась избежать ранения. Загырчала и шире раззявила пасть.
  Кокур выбрал позицию встречать. Опытный фехтовальщик определил бы готовность нанести forgabal - пронзающий удар. Но готовился тот к другому.
  Тварь, набрав скорость, взвилась живым капканом, максимально разведя свои челюсти. Меченый нырнул вправо, за куст и дерево. В обзоре гада человека заменил человек. Змея разницы не заметила. Раздался хруст костей, вскрик жертвы и треск перемалываемого дерева. Хала, нанизанная глоткой на колья, в ярости захрипела. Острия осин вышли из загривка, под левой скулой и через правую щеку, зацепив глаз. Золото в нем погасло, цвиркнув жижей.
  - Уходим! - прокричал Кокур ватажникам, по дуге отходя к лошадям.
  На земле, от ярости скручивалась и выкручивалась тварь. Мотала башкой, разливая кровь. Ударилась мордой о ствол, вытряхнуть из пасти мешанину плоти и древесины. Изогнулась, пустить гибкое тело гигантской косой, сбивая деревья и сминая кусты. Слепой удар настиг Хмура. Ватажника отбросило далеко в сторону, несколько раз в полете приложив о сосны. От второго контакта у шкультявого оторвалась от бедра нога. Ребра гребнями вылезли из грудины. Нижняя челюсть запала в глотку. Глазницы очернели пустотой, выстрелив глазными яблоками.
  Тварь никак не сдыхала. Свернувшись в клубок произвела мощный выверт и распрямилась. Кокур подпрыгнул, бросая тело в затяжной нырок, пропуская живой бич под собой. Земко успел пригнуться, потеряв с головы шапку. Бросив меч, на четвереньках, по-собачьи, улепетывал к лошадям.
  Возвратный заход, с бегущей по гибкому телу волной. Уходить от нее вниз - мало места. Вверх... Он не кузнечик в два роста скакнуть. Кокур подпрыгнул, ухватился за сук. Используя инерцию собственного веса и силу мышц, вышел в горизонталь. Два движения происходили одномоментно. Ветка обломилась, треск ознаменовал начала падения. Змеиная волна прошла под спиной, едва не задев. Меченый, как кот, упал на четвереньки и с низкого старта рванул бежать. Следующим ударом гад дотянулся до одной из лошадок. Разбрызгал животное о могучий дуб.
  Табунок в панике разбежался. Магде, сидя верхом, удалось сдержать только вороную. Бахмат остался ждать хозяина.
  - Давай! - закинул меченый последнего ватажника за спину Магде. Сам, не медля, впрыгнул в седло.
  Из пущи они вырвались через час. Дорога протиснулась сквозь сосняк и выползла к широкому полю. Вполне ухоженному, разбитому межами на участки. Далеко справа лежала бахча. Уже за бахчей - сад. За садом вставали белые стены обители Йена Крыжмы. Суриковые скаты крыш. Блестели маковицы церкви и колокольни.
  - На этом тпру! - объявил Кокур остановку, осматривая простирающееся благолепие.
  Несколько минут неверия, все закончилось Как в хорошей сказке. Живы-здоровы. Земко сполз с лошади. Сидел позади Магды, обхватив её под грудь, не вылететь. Ватажник уселся на траву, потом завалился на спину.
  - Господи, - всхлипывал Земко и не мог надышаться. - Господи... Оборонил... Милостью твоея...
  - Твоея, твоея..., - поддержал Кокур ухмыляясь. Весело ему!
  - Ты..., - снизошло на Магду прозрение. - Мы могли спокойно выбраться вчера! Успели бы!
  - И сегодня успели, - спокойно ответил Кокур, слегка кривясь. Только что тихо было, спокойно.
  - Нарочно ночевку устрои! Тварь дожидался, - готовы порвать меченого на лоскуты.
  - Все же хорошо, - не усматривал Кокур за собой великой вины. - Ты здесь. Я здесь. Он с нами. Больше и не нужно.
  - А если бы..., - хотела договорить Магда.
  - Если бы девке хер, она бы хлопцем была и женихаться хотела, - отбоярился Кокур. Дальше говорил с Земко. - Отведешь её к попам. Расскажешь, что видел. Лагерь войников, слаков, хала. По порядку. На меня сошлись, пусть святомудые выпишут егерей в пущу сходить. Не столичных, с золотыми пуговицами на пузе, а с пограничья. С той же Лидчыны.
  Ватажник энергично покивал. Он на все согласен.
  - Теперь с тобой, - Кокур протянул руку к Магде. - Время долгов.
  Пленница, посверлила меченого глазами и вытащила из-под кофты шелковую тряпицу. Передала. Подняла ладонь, разведя пальцы.
  - Сделано! - произнесла она, подтверждая выполнение уговора.
  Ответный жест Кокура. Нужного слова он не произнес.
  - Очень надеюсь больше не встретиться, саман, - попрощались с Магдой.
  - Марерид из Узнацка, - неожиданно назвалась та.
  Кокур поворотивший жеребца ехать, бахмата придержал. Подлинное имя ведьмы услышишь только в двух случаях. Первый, отношения продолжатся. Второй, с тобой определились, ты не жилец. Какой выпадет?
  - Кокур. Иногда и для очень немногих Лео.
  Подобные откровения делаются либо друзьям, либо врагам, которые по недоразумению временно живы. Так что расставание получилось с многоточием в конце. Всяк увозил свои секреты не раскрытыми.
  
  
  9.
  От перекрестка - прямо. Не допуская сомнений, не опускаясь гадать и предсказывать, не соблазнившись близкими крышами Камая. Многочисленные дымки кухонь, бань, питейнь и прочие блага отлаженного обихода манили и обещали. После лесной глуши особенно тянет к легкой доступноти жития. Но не к людям.
  - Быстрее доберемся, - заверен бахмат без единого плохонького обоснования сказанному.
  "Сверху виднее," - звякнули колечки в гриве жеребца, на шаге по пыльному проселку, тянущемуся меж полей без конца и края, светилу навстречу. Ex oriente lux! Свет с востока. Если бы только свет.
  Четыре часа размеренного темпа оказаться в Клещёве. Городке укутанному в сады, что богатая купчиха в латгальский дорогой полушалок. Постоялый двор возведен на въезде и обозначен кольцом высаженных молодых дубков. Вряд ли "Волшебный дудач" "мыщанына Мухли", единственный в округе, но Кокур согласился с первым попавшимся на глаза постоем. Имя на вывеске указывало, двухэтажным строением под черепичной крышей и цветастыми задергушками на окнах, хозяйственными постройками и огородом, обнесенным добротным забором, владеет выходец из нальшанских обращенцев. Против жемайтов Кокур зуба не имел. Впрочем, к любому народу, будь то псоглавцы, белоглазая чудь, рахманы, тхаги*, блеммы* или красняки (карлики), относился с предельной терпимостью, пока в него не начинали целиться стрелой, тыкать наточенным железом и примеряться знатно угостить оплеухой.
  - Прибыли, - удовлетворенно произнес меченый, спешиваясь и ведя жеребца в поводу на подворье. Не толкотно, чисто метено и приветливо встречают.
  - Добрый день, пон, - поздоровался рослый белобрысый отрок.
  Естественно носат, обязательно умыт, расчесан и упитан. Одет не в чужие заноски - опрятно. Пуговицы в полном количестве, воротник свеж. Очевидно, молодец из хозяйской близкой родни. Сынок или племянник.
  - Звать-то как? - спросил Кокур, удивляя встречающего подобным интересоваться.
  - Мирче, добрый пон.
  "Был бы он добрым," - полон праведного скепсиса бахмат, выказать его парню, помотав тяжелой головой.
  - Вот что, Мирче, - показательно дружески похлопал Кокур лошадь по морде. - Коняшку мою определить в прохладу, под крышу. Расседлать, почистить, напоить... Кружку августинского добавишь в ведро. Есть августинское?
  - Раухбир, пон, - прозвучали в голосе Мирче извинительные нотки. Откуда на их выселках, в Клещёве, такие изысканности? Малым довольствуются.
  - Копченое пиво? Из Вележа? - поразился меченый. - Годно. И зови меня Кокур. Без всяких пон, господин, сударь, милсдарь и прочих безобразий. Херром тоже не называй.
  - Сделаем, пон Кокур. - приняли пожелания нового постояльца. Выглядел тот несколько подозрительно. Вооружен и изморен дорогой. Не из беглых ли? Не из дезертиров? Никаких каверзных вопросов Мирче задавать не осмелился. Оставил родителю выяснять детали биографии и причины гостю объявиться в здешних, прямо сказать, далеких центру, украйнах.
  - Накормить, как следует, - дальше распоряжался Кокур. - Вечером дать овса в ржаном пиве вымоченном.
  Мирче удивления запросам не выказывал. Давеча жолнеры камайского хоружия, пребывая в изрядном подпитие, своим лошадям заказывали миестиньш (медовое пиво).
  - Как пожелаете, пон, - оставался излишне вежливым белобрысый.
  Мянтуз хлестнул хвостом. Желание одобрено.
  - Мне мыльню, обед или ужин, что там по времени и комнату до завтрашнего утра. Еще тряпье мое состирнуть. Рубаки и прочие сранки.
  Кокур усмехнулся сосредоточенности Мирче. Парень, не забыть, повторял за ним, шевеля толстыми губами.
  "Губошлеп," - попенял меченый на неприятную ему привычку прислуги.
  - Продажные девки имеются? - уточнил Кокур для окончательного понимания статуса заведения. В приличных местах, они толкутся на виду. Здесь же не заметил ни одной.
  - Приглашаем, - покраснел Мирче, будто его спросили о чем-то сверх неприличном. О чем спрашивать не следует. Само собой "десерт" входит в обслуживание отдельной статьей и обговаривается особливо.
  - Не страшные? Не старые? Хворью срамной не битые?
  - Не жаловались, - пунцовил Мирче. Всякий бы пунцовил. Тяжело не поддаваться соблазну, когда мечтаешь поддаться. И даже денег на искус скопил.
  - Покатайка чья? - указал Кокур на приметную повозку у конюшни.
  Нарядная, под темный лак, с подножкой для удобной посадки. Новомодные сиденья "пуф", вздуты горками. Верх откидной. Кузов мягкого хода, на кочках мозги седокам не растрясти. Транспорт загнан под навес, не выгорать тканевому тенту под палящим солнцем. Возле повозки суетились возница и конюх. Насаживали на густо смазанную дегтем ось чиненное колесо. Поодаль подпирал забор охранник. В хорошей воинской справе и ратном обвесе. Такие за серебрушку не нанимаются. Они серебрушку в день прожирают.
  Нового постояльца наемник приметил и теперь не скрываясь любопытствовал. На загорелом лице открыто читалось: "За каким поросячьим приперся, вядзьмар?" Любое соседство с подобными субъектами ничего кроме беспокойства не приносит.
  - Их Преподобия Фультца. Из самой Сморгони к нам пожаловали, - поделился сведениями Мирче.
  - А так, народа много? Не стеснят? - намекнул Кокур прежде всего на себя. Не хотелось бы сиротой жаться в углу или моститься на край лавки в проходе.
  - Шафар. Прасол, - перечислял Мирче. - Посыльный к подскарбию в Лощ. Пон Смилте с семьей. Их трое. С ними, в попутчиках, бальвер (лекарь). Адвокатский с помощником. Комнаты только за Их Преподобием. Остальные проездом.
  - Годится! - принял Кокур пояснения губошлепа.
  На расквартирование, визит в конюшню к бахмату с проверкой, и помывку в лазне, ушло два часа. Горячей воды лил не жалеючи. Мыла извел пригоршню. Вел себя прилично, в сток не мочился. О чем на входе в мыльню, на плотной вощеной бумаге, изложена просьба. Не обижать божатку* непотребством. Было еще приписано, не водить позорных девок, но он и не собирался.
  Переодевшись чистое, Кокур занял отдельный стол в зале. Ему расторопно подали ужин. Куриные потроха с лапшой, тушеных овощей и расхваленную контушовку, в прозрачного стекла штофике (0.3л.). Чистой шляхетской слезы в нем почему-то ровно на три чарки (150мл.). Кокур едва задавил первую. Сластила и анис перебивал весь вкус. Не мужской напиток, а микстура от кашля и слабости живота.
  - Может подать суктинис? В благородных домах, особливо в столице, очень его пьют. Имеем запас, - улещал Мухля Кокура изысками. С вядзьмарами, а кто как ни вядзьмар перед ним, владельца "Дудача" близко общаться не сводило.
  Положа руку на сердце, стоило признать, суть и соль души и характера Радко Мухли укладывались в единое слово "пролаза". Такие подобны бурьяну, прорастают везде и всюду, и сколько не пропалывай, не выводятся.
  - В столице хлебают жмудский тракай и вовсю нахваливают. Стоит жижа дороже новых сапог, а вкус отдает свежими желудями. Я не боров на откорме, желуди жаловать, - отказался меченый, предвзято относящийся к настойке, с той поры, как это самого тракая, беспричинно, вылакал половину ведра.
  - Тогда предложу цуйку (сливовица). Просто замечательная! Лучше не найдете, хошь в какой дом гостем проситесь. Не умеют готовить, - хвастал Мухля, натирая стол полотенцем. Вполне чистым и свежим. - От отца покойного секрет достался. Спробуйте! Не понравиться, завтрак бесплатно.
  - Не разоришься с такой щедрости? - подозрительны Кокуру хозяйские посулы на ровном месте.
  - Уверен, вам понравится. Всем к радости приходится. Неужто я вас плохим потчевать стану.
  Стол украсила косушка (0.307л.) с дубовой пробкой. Первую налил сам Мухля.
  Кокур попробовал предложенную живу. Всем хороша, кроме цены. Цену Мухля ломил... В "Королевской понёве", что напротив каштелянского дворца в Каракове, дешевле выйдет заказать. С доставкой сюда. А там, в "Понёве", люди собираются в серебре нисколько не ограниченные, десятку за глоток обдираловом не воспринимают.
  - Эх, - жалко Кокуру денег. Но жизнь идет и катит, должны же в ней присутствовать маленькие радости. А после прогулки через Врачеву пущу пренепременно должны. - Оставляй, живодер!
  - Кайсиевки (абрикосовая) откушаете? - предложена следом еще одна питейная вкуснота. Опыт корчмаря подталкивал. Пьющий подобен пожару. Втравили? Все! До тла!
  - Тоже по отцовскому секрету варишь?
  - Не. Из Кольно возят.
  - Не местное стало быть, - ожидал Кокур слез Мухли о трудности доставки из-за худости дорог и просто занебесной капшчыны.
  - От соседей.
  - Не обманывают?
  - Не больше, чем везде. Когда недольют, когда разбавят. По разному случается. Но совесть имеют, клиентов не растерять, - делился хозяин тонкостями торговли и взаимоотношений с поставщиками.
  - И терпите? - Кокур подтолкнул чарку наливать. Чего зря стоять человеку.
  - Что поделать. Традиция, - нисколько не осуждали нечестных партнеров.
  - Кайсиевку разбавлять? - намахнул Кокур цуйки и похвалил напиток.
  "Легка, аки морской бриз."
  - Лишнего с покупателя поиметь, - откровенен Мухля, выказать расположение гостю.
  - Если только традиция, - спокойно трепался Кокур. С цуйки, что ли язык распустил.
  В голове расслабляющая умиротворенность. Он под крышей, в тепле, в сухости, во хмелю, сыт, его не слишком обсчитали и им добыто перо Алконоста. Ватажники - живые и мертвые, Магда, которая Марерид и Врачева пуща с Ꝧunnr и Runhofgi, остались за спиной. И оборачиваться он не намерен. Ни с потягивания сливовицы, ни с утрешнего похмелья. Казалось должно быть наоборот. Вот кому кажется, пусть роется, словно кур в навозе, в поиске ответов и объяснений. А ему, Кокуру, Лео, ублюдку, или, как заблуждаются, вядзьмару, до этого нет никакого дела. Сейчас нет. А утром? И утром. Уверен?
  - Здрав будь! - поспешно влил в себя Кокур содержимое чарки. Жидкость опекла горло и пищевод. Живительным огнем растеклась по венам, разгоняя мысли, притупляя боли. Фантомные и застарелые.
  Попытку втянуть себя в знакомство с говорливым семейством Смилте, меченый отклонил. На вопрос, как там в столице... с чего-то решили он прибыл оттуда, ответил с непринужденным снобским гонором.
  - Как и по всюду. В моде неупорядоченный адюльтер, куртуазная содомия, нетрадиционные ценности и изыскания новых греховных путей постижения жизненных смыслов. Гении слова поголовно спиваются. Посредственности берут в жены гулящих. Шлюхи, пробравшись в высокие спальни, строят политику и объявляют войны. Власть делает вид все замечательно, народ ей охотно верит. Палача заменила гильотина, а это верный признак пугающей близости кризиса всех государственных институтов и пирамиды общества от подножья до верха. Последнее желание приговоренного смутьяна нынче не обращено к близким и родне за прощением. Не спросит ни вина, ни пива, но огласит манифест свободы, равенства и братства, и пошлет по матери Их Величество. Женщины взяли волю не носят белье и выщипывают брови и лобок. Девственность приравняли к проказе, но успешно избавляются от позорного недуга. На башнях и балконах вывешивают не стяги и штандарты, простыни со следами благополучного выздоровления. Любовницы и жены составляют коалиции. Рогоносцы и любовники заключают взаимовыгодные договора. Мужы удаляют шерсть с груди, ног и промежности, умащают тестикулы (еле проговорил!) розовым маслом, пахнуть клумбой. Джульетта действительно умерла, а Ромео сожгли за некрофилию. Семьи заводят не детей, а комнатных собачек. Некоторые идут еще дальше, покупают аквариумы, держать рыбок. Из всех светских развлечений неизменным успехом пользуется Цирк Уродов и Анатомический театр. Можно не знать грамоту и счет, но нельзя оставаться в неведение, в человеке ведро крови и столько же дерьма, шесть саженей кишок и мужской хер не отрастает длинней локтя. Споры чести решают не в поединке, а прибегают к крючкотворам законникам. За плевок в рожу берут не кровью, а деньгами. Выбитый глаз оценен в пятьдесят серебра, зуб - в двадцать. Публичное осрамление не рассматривается вовсе. Светлые головы склонны утверждать, наш мир безоговорочно катится в бездну, но не задаются вопросом когда. Любопытствуют, как глубоко. Большинство намерены вселенский катарсис не пропустить и участвовать в последних днях. Никто не ропщет и не изъявляет желания остановить крах.
  "Кажется пора спать," - признал Кокур вздорность собственного спича, выданного одним дыханием.
  Пон Смилте сделался удручен, поне Смилте интересны некоторые детали. Панеле Смилте желалось столичную моду обсудить подробней. И не только с ним. Подключить бальвера.
  - Не выглядеть на людях полной дурой.
  Она не выглядела. Она ей являлась. Со всем вытекающими. То, что панеле "текла" сказывалось её на поведении.
  Приглашение в компанию сыграть на интерес, меченый присек вполне дружественно.
  - Не сдержан. Не так шевельнут пальчиками. Или моргнут не к месту. Или еще что. Бью в лицо. Ладно бы кулаком. Чем попадется под руку. Случалось бутылкой или иной крепкой посудой, - раскаивался Кокур приличному посетителю, отрекомендовавшемуся адвокатским.
  Отбив посягательства на взлелеянное одиночество, Кокур продолжал наслаждался проистекающим моментом, в котором вдосталь еды, выпивки и покоя. Пожалуй, последнее наиболее ценно. Что такое покой? Отсутствие острой необходимости безотлагательно реагировать на обстоятельства. Иначе выразиться, время ничего не делать. В праздности пьешь цуйку, закусываешь курятиной, скиландисом (свин.желудок с копч.свининой) и прочей вкуснятиной, заполонившей стол.
  После ужина, Кокур поднялся наверх, в снятую до утра комнату. Его дожидалась: хрустящая простынь, с запахом полыни, отпугивать клопов и блох; сквозняк из плохо подогнанной рамы; медный таз и кувшин с водой, освежиться по пробуждению. Как выяснилось, ждал еще кто-то.
  - Может, пону вядзьмару, одиноко? - не пропускали Кокура к заветным дверям.
  Плотный сумрак... Мурчащий теплый голос... Крепкая женская грудь уперлась в меченого...
  Спрос рождает предложение. Предложение возбуждает спрос. Выверенная цикличность не стоять не месте, двигаться вперед, совершить обмен.
  Кокур оценил объем и вес товара, уподобив свои ладони весам. Не тем, что в руках слепой Фемиды, а торговым. В существующем мире, выяснено опытным путем, равновесие редко соблюдается. Тем оно и прекрасно. Не соблюдением.
  - Почем такое добро нынче предлагают?
  - Пять, - запросили с меченого за право пользования.
  - Товар настолько хорош?
  - Вы не будете раздосадованы, - позволили Кокуру потрогать задницу. Завидное качество плоти для столь захудалого места. Провинция всегда славилась умением преподносить приятные сюрпризы. Их получаешь не загадывая.
  - Меньше всего хочется разочаровываться. За такие-то деньги, - не стесняясь тискались в коридорном сумраке.
  - Общение всегда дорого...
  "Это теперь так называется?"
  - ...Хорошее общение, дорого вдвойне.
  - Так цена за двоих? - пошутил Кокур, глубоко вдыхая. Лучше почувствовать флюиды порока.
  Женщина пахла жасмином. Запах который меченый не одобрял. Он ассоциировался с чем-то вульгарным и дешевым. Но предлагали вовсе не духи, цветочную воду или пиво.
  "Недопитое пиво, - уточнено покупателем. - В котором слишком много чужих слюней и непонятно кем облизанной глины," - охотно убредал в философствования хмельной кокуровский ум.
  - Вы в приличном заведении. Ко всему достаточно воспитаны, заказывать оргию, - промурчали, отвечая на шутку выверенной иронией. Не провоцировать.
  - Ты очень и очень обманываешься, - меченый сунул ей в руку ключ. - Веди.
  Назначенную плату внес, переступив порог жилья. Сыпанул монет в подставленную ладонь.
  - Надеюсь не переплатил.
  Пересчитывать женщина не стала, не обидеть щедрого клиента недоверием.
   Обошлись без долгих прелюдий раздевания, поглаживания, похлопывания, пощипывания, покусывания. Вещи на лавку, тела в горизонт ложа.
  - Можно было и не спешить, - отдувалась женщина, облизывая пересохшие губы, показать ей понравилось. Обманывала. При её ремесле, удовольствие непозволительный бонус к хорошо выполненной работе.
  - Надо же и поспать, - загадал Кокур. В данный момент сна не в одном глазу. Сошел на нет. Но утром отправляться в дорогу и недосып плохо скажется на самочувствие.
  - Тебе спеть колыбельную? - пальчик женщины прикоснулся к его подбородку. Жест внимания и угодничества.
  - Сыграй на свирели.
  Она "сыграла". Несколько неумело, оборов внутреннюю брезгливость и рвотные позывы.
  Закончив, женщина поднялась, освежиться над тазом. Разглядел в шелке сумерек ладную фигуристость, без жировых складок и дряблости кожи.
  "Наяда," - похвалил он и отметил. - "Не рожала."
  - Имя у тебя есть? - поинтересовался Кокур. Некоторые ритуалы привычно соблюдать, несмотря на необязательность и несуразность момента наречениями обмениваться.
  - Выбери любое, - разрешили меченому, укладываясь рядом. Её кожа притягательно прохладна, но вода в кувшине, с той же, неприятной ему жасминовой отдушкой. Запаха много и он слишком прилипчив.
  - Беата, - не раздумывал Кокур.
  - Она разбила твое сердце или просто на давала? - принялись тут же гадать о выборе имени. Не ахти какое буйство фантазии.
  - Давала и платила серебром.
  - Ты был настолько хорош для нее?
  - Я был молод и хотел жрать, - обозначил Кокур жизненные коллизии, столкнувшие с некой Беатой, запомнить надолго.
  - Она была старуха, - сочувствовали меченому. Не первый юноша, угодивший в сети опытной коллекционерши.
  - Скорее конченой сукой.
  - Быть сукой не самый большой грех, - оправдали любительницу юных альфонсов.
  Упоминание греха ознаменовало возобновление возни. Mobilis in mobile. Подвижное в подвижном. Это не о чудо-машине. О соитии. Vivum in vivus. Живое в живом. О чувственности, но не о чувствах. Начать и закончить.
  Женщина притихла подмышкой у Кокура. Он её утомил и немного надоел. Может ли надоесть клиент заплативший вдвое? Такие надоедают быстрее скряг. Скупцы хотят тела, щедрые лезут в мусор души. Пытаются. Настойчиво и порой успешно.
  - А на самом деле, как зовут? - не унимался меченый узнать. Подталкивало расслабляющее ощущение домашности. Пол. Потолок. Окно. Цветастые задергушки. Таз. Кувшин. Ложе. Женщина. Все как у людей.
  - Биртуте. Если тебе это так важно.
  - Значит, Тута. Беата... Биртуте... Почти угадал. Мое - Кокур.
  Ей не хотелось отвечать, но ответила. Сработала магия имен.
  - Знаешь Кокур, никогда бы не вышла за тебя замуж, - призналась она не совсем искренне.
  - Бесплатно не так интересно?
  - Такого удержать у юбки, семерых родить надо.
  Отголосок давно похороненной мечты, зазвеневший именно сейчас.
  "Тебе не грозит," - коротенькая мысль, не поделиться ей с женщиной. Кто он такой, выносить приговор. Возможно Тута знает, она пустышка. Или догадывается. А если нет, он не будет тем, кто откроет ей правду.
  - И только-то?
  - А что? Мало?
  Снова возня. По её инициативе. Остановить неосторожный разговор. Зачем он им? К чему приведет? И должен ли? Они всего лишь незнакомые люди, чьи недолгие отношения оценены в пять монет. Она свое получила. Довольствоваться полученным. И ничего сверх того, не в металле.
  Меченый лежал закинув руку за голову и глядел в потолок. В окно легким золотом втекала луна, позволить видеть в скудном свете балки, плахи и щели между ними. В голове приятно пусто. Редкое состояние, когда ничего не гложет, не гнетет, не беспокоит. Суета отсрочена до завтра. У дня свои дела, у ночи свои. И пока за окном висит луна, никаких иных забот, отвлекаться от ночи.
  Звук отвлекающий и нарушающий ночную убаюкивающую тишину. Диссонирующий и болезненно контрастный. Толстое и тонкое. Прочное и хрупкое. За стеной басили и хрустально плакали.
  Меченый невольно прислушался, привстав на локти.
  - Ты чего? - ворохнулась Тута под боком у Кокура. Она вполне деньги отработала. Но в её положении важней мнение нанимателя. Может захочет бесстыдных южных забав. Тогда считать полученное серебро предоплатой? Первым взносом?
  - Кто там? - голос Кокура звучал глухо и тихо, не мешать слушать. Женщина его больше не интересовала.
  - Где?
  - За стеной, - указали сторону плача.
  - Поп.
  Кокур сел на кровати. Спустил ноги на пол. Холода половиц не заметил. Не до них.
  - Зазывал тебя?
  - Жадны платить. А молитвой брюха не набьешь.
  "Живет в Камаях одна паскудина. Отец Ольбрых... Девчонок семи-восьми лет к себе таскает. В спальню..," - врывались в памяти горячие слова Магды-Марерид.
  - Фультц. Мирче говорил он проездом.
  - В Камай, - подтверждено Тутой. Она готова уйти и ей нужен повод сбежать. Пожалуй, сбежать лучший выход, чем оставаться.
  - А ребенок чей?
  - Какой ребенок? - попытались увильнуть от ответа меченому. Женщина не хотелось влезать в историю, которая ничем хорошим не закончится. Для неё. И это не предчувствие. Убежденность. Вмешательство осложнит ей жизнь.
  Рука Кокура накрыла Туте лицо. Большой палец придавил глаз.
  - Я спросил.
  Женщина тянула отвечать, но меченый лишь предостерегающе усилил давление.
  - Едет в обитель, сменить Преподобного Ольбрыха. С собой привез двух девчонок. Лет девяти, - доложено сжато и по существу.
  - Вторая тоже у него?
  - С сопровождающим. С Лабардом.
  - Для чего ему девчонки? - менялся голос Кокура с каждым вопросом и полученным ответом. Делался надтреснутым, будто внутри человека рушились бастионы. Нечто освобождалось. Не зря же свободной рукой теребил рудракшу.
  - Сказывал Мухле, везет детей к кармелиткам, определить к ним в обитель.
  - Врал?
  - Догадайся, - полна Тута ядовитого сарказма.
  - А если ошибусь с догадкой, - убрал меченый руку с лица женщины. Все что надо узнал. Правда всегда коротка. Как заячий хвост. Это у лжи оперение павлина, слепить красками.
  - Не ошибешься, - заверила Тута. Почти напутствовала. Благословила. Её жизнь развалиться красиво. И всего за пять монет. Цикличность заложено в бытие.
  "Тоже в ведьмы не пустили," - испытал меченый не жалость, но злость.
  Поставить знак вопроса - сомневаться. Восклицания - включить в некий пространный список. Не первая и не последняя. Точку - констатировать свершившийся когда-то факт и успокоиться. Успокоиться он не мог. Ничего из перечисленного не подходит и не устраивает. Почему? Сегодня хвалился, прошлое осталось за спиной, не оглядываться на него. Прошлое осталось, но теперь разговор о настоящем, сквозь которое, что вода через решето, сочится будущее. Его? Какая разница чье.
  "Куда опять хочешь влезть?" - спросить бы самого себя. Но чем удобно общение с собственным "я", спрашивать не обязательно. Лезь без всяких вопросов.
  Кокур быстро оделся. Нащупал пузырек в поясе и выпил. Помотал головой перетерпеть жгучий вкус. Надо бы разбавить водой. Где её искать? Кувшин пуст. Не из таза же черпать, где Тута плескалась.
  - Вторая с ним? - вопрос не узнать, остановиться. Дать себе на мгновение больше, подумать. Ясней представлять с чего начать, чем продолжить и когда опускать занавес, объявляя finita la commedia.
  - Дальше. Через дверь.
  Кокур выскользнул в коридор, входя в ритм стучащей в висках крови. Следовало синхронизироваться с собственными чувствами. Удержаться, не забежать вперед. Подчинить время и не просыпать его крупинки напрасно.
  Надавил на дверь, образовать узкую щель. Сунул нож, потянул вверх, снять крючок с петли. Не отпуская, ненароком брякнуть, осторожно втек внутрь комнаты, объявиться призраком из темноты дверного проема.
  Стол завален едой. На лавке горка детских нарядов. Неверные огни свечей, гоняют тени по полу. Ребенок. Из одежды только распущенные волоса. Низко опущенные подрагивающие плечи. Тощая спина с выпирающими ребрами. Худая задница в синяках и полосах порки. Под пяткой упавший с головы бант.
  Но средоточие интерьера - кровать, обрюзгший мужик, прикрытый покрывалам и вощага. Плеть натертая растопленным воском.
  Девочка непроизвольно оглянулась. Большие испуганные глаза. На ресницах слезы. На щеках влажные дорожки к острому подбородку. Прижатые к груди кулачки. Ей до безумия страшно. Страх способ её существования. Её вера.
  "Голубые," - назначил Кокуру. Он не различил цвет радужек, но подумал именно о голубом.
  Обещал не оглядываться и не будет. Иначе не удержится на тонкой грани, осознавать себя и других. Продолжать видеть заплаканную худышку. А может вовсе и не её.
  Поп немо пялился на вторженца, соображал сказать. Его цвет глаз Кокура не заинтересовал.
  
  10.
  Место ночной вылазки бахмату не нравилось. Не нравилось оно и меченому. И если жеребец выражал свое недовольство учащенным сопением и похрапыванием, то Кокур загнал свое "любо - не любо" глубоко и надежно. Сцепил зубы и молчал. Сердце не мотылялось. Под сердцем не ворохнулось. Во рту не сохло. Дыхание не учащалось и не перехватывало. Он считал себя вполне спокойным, достаточно хладнокровным, объективно оценивать свой поступок. Как оценят другие - сейчас и позже - его не волновало. Не совершит глупости волноваться. А какую совершит? Глубокий вдох и сдержать выдох на десять ударовпульса. Он спокоен. Прибывая к месту, где быть спокойным предписано правилами, традициями и приличиями. Те же правила и традиции категорически настаивали посещать подобные углы исключительно после заутрени и покидать задолго до заката. Сейчас яркая ночь со звездами и месяцем. Ночное светило выглядело голодным. Иначе почему у него такая кровожадная улыбка.
  Свернув с улицы, по тропке, преодолели порушенную ограду кладбища. Многие неухоженные холмики поросли сором в рост. Иные, недавно отсыпанные, в завядших цветах. Торчат кресты. Старые, покосившиеся, растрескавшиеся и новые, ровные, свежеструганного дерева. Сильный запах земли и полыни. Утверждают, на погостах ночью, в любую погоду, тихо и луна. Сходите послушайте. Убедитесь. Пристанище мертвых полно жизни. Поют цикады. Стрекочут кузнечики. Зудно кружат букашки. Шумит листва редких рябинок и яблонек, высаженных в изножьях могил. Шмыгают в шуршащей травке мелкие пакостные зверьки. Пищат в полете кожаны. Хлопают большие крылья. Ступают мягкие лапы. Шлепают босые ноги. Еще роют, скребут, ковыряются... Клацают зубы и клыки, сгрызают крепкие кости. Недовольно ворчат. Надо уметь расслышать. Кокур умел. Умел и бахмат. Потому место ни жеребцу, ни меченому не нравилось. В этом они сходились.
  В ограду прошли недалеко. Кокур остановил Мянтуза, развязал узлы веревок и подтолкнув, бесцеремонно сбросил с бахмата поклажу. Два тела низверглись на твердую почву. Хрустнули то ли ребра, то ли подвернувшаяся под хребтину сухая ветка. Гулко тукнулась голова. Отогнав коня не мешаться, меченый поочередно толкнул лежащих людей ногой. Тот, что пожирней - Фультц, отозвался сдавленными стонами и причитаниями.
  - Agnus dei, qui tollis peccata mundi... Miserere nobis (Агнец Божий, берущий на Себя грехи мира... Помилуй нас).
   Второй, Лабард, тощеватый дрисля, лишь перевалился с бока на спину, не выдавая сознания. Хитрил, выжидал, прояснить происходящее вокруг. Понять опасность, исходящую из окружения.
  Кокур оглядел окрестности поверх крестов. Слушал какофонию ночи. Хищно вынюхивал нужный запах. Где-то неподалеку разрыта могила. Вопрос не чья, кому принадлежит, а кто не убоялся освещенной водой и молитвой земли. Кого не остановил ни воздвигнутый крест, ни слова на очелье упокоенного. Кого не отпугнули пятаки на глазах и медь вброшенная в домовину. Кто приходил за мертвой плотью, разорить место успения. Вариантов предостаточно и все они неблестяще.
  Кокура отвлек пленник.
  - Ты..., - возился Фультц, подняться. Испачканное тело, делало похожим на пегого борова. Толстенная шея, наеденные бока, отвислое брюхо, жирная задница. Все сходится. Боров и есть. - Ты..., - морщился он от боли, ощупываясь и осматриваясь.
  Меченый, не менжуясь, пнул, ускорить словоизлияние. Раскрыл рот - продолжай, не останавливайся.
  Осторожно и предупредительно фыркнул жеребец. Бывает находит на его хозяина. Вот и сейчас видимо нашло. Не переусердствовал бы. Зачем тогда тащились по ночи.
  - Ты хоть знаешь, скот, кто я? - пленник, держась за ушибленный бок, попробовал сесть и ему позволили. - С тебя с живого шкуру спустят в Suprema Congregatio (Верховная конгрегация)! Ты собственное говно жрать будешь пригоршнями! Молить не медлить прикончить! Поторапливать удавить.
  "Пегий" явно не осознавал в полной мере своего положения, грозить. Ночь требует осторожности в речах и действиях. Предельной осмотрительности. Особенно когда валяешься на земле, а над тобой нависает вооруженный тип.
  Кокур двинул Фультца в грудину, тот с болезненным охом повалился на спину. Комки ссохшейся в камень глины, больно впились в рыхлую плоть. Преподобный дрыгнул ногами, защититься от истязателя.
  - Второго подымай. Вылежится, успеет, - приказано борову.
  - Ты, сученыш еще не знаешь, что..., - не унимался пегий.
  Меченый приложил Фультца самым мыском сапога, всколыхнув непомерное брюхо.
  - Делай!.. Сука!.. Что!.. Велено!.. - вбивал Кокур особую злость в Фультца. Подкреплял каждое слово острым болезненным пинком.
  Пегий ругаясь и охая, закрываясь руками, отбрыкивался, но безуспешно. Проигрывал, получая новые удары. Точные и болючие. Не выстояв, перевернулся на четвереньки, подставляя испячье (задницу) под мыски кокуровских сапог и полез к бесчувственному Лабарду.
  - Преподобный! Преподобный! - звал Фультц, вернуть сознание помощнику. Тормошил, пихал в бок, дергал за руку.
  Меченый прервался и не спуская с возни волчьего взгляда, вытащил из пояса фляжку. Жадно сделал несколько глотков. Кто давно с ним знаком, сказал бы, прибывает в крайней степени взбешённости. Подобно шаровой молнии набрав энергии, готов разом разрядиться. Спалить, уничтожить все в округе.
  Бахмат, не смотря на запрет, позволил себе вмешаться. Дотянулся и толкнул мордой в плечо, обдав шею меченого теплом влажного дыхания.
  Как там? Благими намерениями выстлана дорога в ад? Бахмат сильнее забеспокоился происходящим. Не на это он рассчитывал вмешиваясь.
  Кокур потянулся к рудракше и получил повторный тычок. Охолони, парень! Есть предел всему. Даже праведному гневу.
  Меченый не внял. Рудракшу снял. Не убрал, но оставил сжатой в руке. Понадобится.
  Лабард не торопился открывать глаза. Пытался правильно оценить окружающую обстановку. Изворотливый ум, в предвиденье самых нежелательных последствий ночной прогулки на погост, уже просчитывал, чем придется поступиться. Деньгами или услугой, повлиять на происходящее с ним. Сменить неблагоприятное на приемлемое. Сходу ничего не придумалось. Пленитель ни серебра, ни услуги не требовал. Ему их пока не предлагали и с этим следовало поторопиться.
  - Ты его прикончил, дурак! - обвинил Фультц измывателя. - Духовное лицо, облаченное саном, жизни лишил! Знаешь что за это бывает?
  - Муди ему сожми, сразу воскреснет, - сдерживался Кокур не последовать собственному совету. Присмотриваясь ловчее наступить.
  Не пришлось. Лабард издал полустон-полувыдох и приоткрыл глаза.
  - Нутро печет, - пожаловался хитрец. - Лекаря покличьте.
  - Сахарной пастилы не подать? - моментально вскипел Кокур.
  Пастилы не подали. Пинками ограничились. Больше досталось почему-то Фультцу.
  - Послушай вядзьмар... Тебя ведь наняли. Кто-то нанял... Давай договоримся, - воспользовался затишьем Лабард предлагать.
  - Не получится, - отказали тощему, не желая выслушивать сладких посулов.
  - Получится-получится! Нанимают за деньги? За деньги. Вдвое дадим, скажи сколько. Или порадеем за дело. Связи в столице на самом верху имеются. У Их Преподобия Фультца родня в совете сидит. В Синоде добрые знакомцы. Попросим не откажут. Другое что потребно.... Предлагай, - почти скороговоркой выдал Лабард. - Мы же прежде не пересекались, лично враждовать. Чего делить-то?
  Кокур на посулы презрительно хмыкнул.
  - Он из-за девок тех! - проявил Фультц удивительную сообразительность. Узрил истинную причину оказаться ночью вдали от теплых постелей и постельных утех. - Не понял разве? Из-за шалав сопливых!
  - Из-за девчонок? - не поверил Лабард, но соображал быстро, объясниться. - Родители померли. Сироты они. Кто кормить будет? Жить где? С торжища забрали. Их тиун выставил. Пропали бы в холопках по малолетству. А так...
  Продолжать благоразумно не стал. Достаточно понять некоторую специфичность альтернативы непосильной работе в поле.
  - Благодетели выходит оба. Ну и везли бы к кармелиткам, как трындели, - свое виденье у Кокура развития событий. - Прислугой пристроили.
  - Не берут кармелитки голодранок. Требуют имущество отписать или серебра внести, - открыли меченому аспекты приобщения к монашескому сословию. - И в прислугу не возьмут. Деревенские!
  Кокур стиснул кулак. Рудракша в руке захрустела. Трубы Страшного Суда услышат все. Услышат и хруст рудракши кому следует. Надо лишь выжать верную ноту.
  - Пятьсот тебя устроит? Золотом! - щедр предлагать Фультц. Главное заинтересовать, приманить, дать облизнуться. Почувствовать цимес. Заставить пустить слюну. "Пятьсот" цифирь вкусная.
  - Тысяча! - добавил Лабард, не усмотрев должной реакции на заманчивое предложение.
  Кокур их почти не слышал. Сосредоточен на другом. Собрать рудракшу комком в ладони и раздавить. Собрать и раздавить. Повторять и повторять. Сохраняя ритм и интервал.
  - Чего ты хочешь? - тревожился Лабард молчанию меченого. - Ведь хочешь? Раз притащил нас сюда. Напугать до усрачки? Напугал. Наставить на путь? Видим его...
  - Всякий грех искупим, - подключился Фультц, как только замолк его приятель. В два языка собирались работать. - Епитимью примем. Поклоны отобъем. Молитвы отчитаем. На коленях отстоим. На хлебе и воде месяц пробудем...
  - Так что скажешь, вядзьмар? - допытывался Лабард. Замкнутость, неконтактность меченого пугала больше, нежели прояви тот открытую агрессию. Выплеснув гнев успокоиться. А не выплеснув долго не уймется. До членовредительства и смертоубийства запросто дойти может.
  - Ты прав в недовольстве своем, но ты не судья нам, вядзьмар, - убеждал Фультц окрепшим голосом. - Ни нам, ни кому-то еще. Но мы твое слово приняли.
  - Прими и ты наше смирение, - навязывались меченому.
  Им хотелось говорит. Много. Страстно. Аргументированно. Убедительно. Продвигаясь к спасению. Тая надежду.
  Словоизлияния перебили. В ночи, в глубине кладбища, утробно завыли, исторгнуть клич тоски и ярости.
  - Вядзьмар, ты слышал! Слышал? - перепугались пленники воя.
  Кокур слышал, но ждал другого отклика. Не на запах свежей крови, пота и тепла плоти. На хруст рудракши, сжатой в его ладони.
  Среди могил тихо всплыла черная клякса. Она не заслоняла неба, не закрывала звезды, как об этом часто фантазируют обыватели, передать свой запредельный страх. Не сверкала огненными глазами. Не бликовали её гигантские когти и клыки. Зловонное дыхание пасти не отравляло воздух серой и дымом. По чернильной шкуре не расползался свет луны, обозначая контуры. Она, шкура, даже не поглощала свет, казаться темней ночи. И без всяких фокусов достаточно черна, выделяться во мраке. Тварь не выдавала себя звуками. Не хрипела жадной пастью. Не шлепала слюну на твердую землю, пропитанную людским горем. Тяжелые шаги не сотрясали твердь, не сокрушали камень и дерево в пыль. Маревом тьмы пробудилась она, явиться на зов. На хруст одновременно похожий на ссыпающийся песок в часах и укромное жевание. Мучительное чувство пустого желудка не принудило тварь действовать, оставив всякий разум. В стороне, откуда шел будоражащий звук, ждала не только лакомая добыча, но и великая опасность. Было бы нелепо и обидно потерять голову из-за неосмотрительности поскорее набить кишки.
  Ночную тварь увидели. Инстинкт подсказал куда смотреть.
  - Тело его на мне! - в отчаянии схватился Лабард за филактерий на шее и максимально оттянул вперед, выставив реликвию. - Не коснется меня скверна и дела её, помыслы её и лжа. Чист останусь, - страсно читал он оберег. - К защите твоей взываю... Милости твоей прошу ибо грешен, но и в грехе своем остаюсь в воинстве твоем. Не допусти власти надо мной врага твоего....
  Голос Лабарда окреп и возвысился. Он почти кричал в темноту. Сорвал филактерий, порвав тонкую цепку, уподобить святому мечу, противостоять вселенскому злу.
  - В храме твоем, перед ликом твоим, принял я путь праведный! Омыт был водой, чистой твоим именем. И наречен в свете твоем. Возвышен словом твоим, стоять за дела твои...
  - Аллилуйя! - невольно и пренебрежительно вырвалось у Кокура. С того досталось и ему.
  - Еретик! Ведьмино семя! Порождение гиены и ехидны! В аду сгоришь! - тыкал Лабард в него святыней. - Ты есть тьма! Ты дитя её, вскормленный нечестивой кровью и молоком порока! Изыди! Изыди! Изыди! Нет твоей власти в царствии ЕГО.
  Треск свернутого надмогильного креста. Шелест сухой травы, под тяжкой поступью. Тьма шла во тьме, не убиваемая ни словом, ни серебром, ни светом.
  Фультц, преодолев растерянность и страх, сообразил - беззащитен перед напастью. Кинулся не на Кокура, наущаемый отчаянием, а на Лабарда, отобрать филактерий. Приятель не растерялся отбиваться от нападения. Плюнул в лицо, укусил за плечо.
  - Сгинь, аспид! - отмахивался Лабард, не потерять святыню.
  Пегий свалил противника на землю, наполз пузом, придавил. Запустил пальцы в рот, порвал Лабарду щеку. Тот в отчаяние хватанул обидчика за палец. Под зубом хрумкнула кость и Фультц взвизгнул. Боли не сдался, двинул коленом в пах. Лабард охнул, но продолжал одной рукой держать святыню, второй царапаться и бить нападавшего. Изловчившись, ударил локтем в лицо, ломая нос. Тощий мотнул головой, крепко приложившись затылком о землю, отключился. Филактерий у него забрали. Фультц до раны вдавил святыню в ладони.
  - Вот! Вот! - орал он, выставив окровавленный серебряный оберег. Остановить. Отпугнуть. Прогнать.
  Мянтуз нервно храпя, попятился. Пора было уступать сцену. Кокур без опоры в стремя, впрыгнул в седло.
  - Но! Пошел! - подогнал он жеребца, не мешать тьме и свету выяснять между собой отношения.
  Добравшись до подворья, с наказом, передал бахмата сонному Мирче.
  - Обиходь. Отец спит?
  - Не ложился еще.
  Вошел в зал. Его дожидались корчмарь и Тута. Получалось, собрались все заинтересованные стороны. Первым обратился к Михле. Тот сильно нервничал, расхаживал между столов, полами контуша, едва не задувая свечу.
  - Вызовешь кого из Sancti officii (Священной канцелярии)... Лучше их. Объяснишь, Фультц и Лабард наняли вядзьмара и отъехали в ночь. Куда не сказывали. Зачем тоже. Позже вядзьмар вернулся и уехал. Постояльцев ты больше не видел. Где они не знаешь. Спрашивал у вядзьмара, не ответил. Передал это, - Кокур шлепнул на стол кусок разрисованный кожи. - Кйилкхор. Магический круг. Тоже самое повторишь фогту.
  - Их устроят объяснения? - очень сомневался Михля.
  - Кого из?
  - И Sancti officii, и фогта.
  - У вас не погост, а зверинец. За деньги ротозеев пускать можно. На экскурсии заезжих водить. За каждой могилой пишач*, веталы*, эстри*. Много кто. А это, - Кокур кивнул на кожу, - вообще чернокнижье. Не фогта уровень. И не Sancti officii.
  Михля меченного понял. Корчмаря учить не надо, где заработать и на ком.
  Разговор с Тутой иного содержания и направленности.
  - Где они?
  - Спать уложила, - куталась женщина в большой плат. Не холодно, а зябла. Внутри. Душа, того глядя, льдом схватится. Или согреется.
  - Это правильно. Время позднее, - устало сел Кокур напротив Туты. Что он ей скажет? В чем убедит? И главное с чего начинать убеждать и говорить. Красиво, доходчиво и верно.
  - Просили тебя вмешиваться? - тоже готовы высказать меченому многое и убедительно. - Притерпелись бы к поповскому херу, не померли. Потом в какой монастырь их пристроили бы. Или на кухню, в услужение, в хорошую семью отдали. А теперь? С голоду на улице подыхать? Девок родители продали, прокормить не смогли...
  - Померли родаки. Нет у них никого, - посчитал важным Кокур сказать. - С торга выкупили.
  - А ты такой добренький, по своему жизнь им перекроил. Теперь спрос с кого? - заряжена ругаться Тута. - С тех, кто пользовал, но кормил? Или того, кто влез непрошено и куска хлеба лишил.
  - Помимо хлеба найдется много для чего жить, - не принял он упреков. Не согласился принять.
  - Найдется. Много. Кроме хлеба.
  - Объедки это не хлеб.
  - Для кого как.
  - А для тебя?
  - Шлюхами, вядзьмар, не рождаются. Ими становятся. В силу многих причин. И одну ты уже услышал.
  - Но ведь не только этим жила и жива.
  Она его поняла.
  - Было время. Давно. На Рождество гадала. На дом. Мужа. Деток. Лучину на наговоренную воду жгла. Воск с громничной свечи капала. Валенок за ворота бросала. Голой задницей в печь лезла. Коли лохматой рукой дедушко (домовой) погладит, богатый муж достанется. А вышло вон как.
  Женщина замолчала. Слишком глубоко копнула. Не смертельно стерпеть, но и не сахар смаковать. Прошлое, оно, что съеденная конфета. Береги не береги обертку, сладко уже не будет. А ей не досталась ни конфеты, попробовать, ни обертки, беречь. Обнесла судьба, подать. Пожадничала.
  Не пожадничал, подал Кокур. Полез в пояс и выставил перед Тутой кошель.
  - На хозяйство. С мужиком не помогу, сама справляйся. Семью хотела? Деток? - указал себе за спину, на лестницу, на второй этаж. - Чем тебе девчонки не детки?
  - Ты серьезно? - оторопела Тута. К такому выверту она не готова. Нет! Как это? Чего удумал! Она же... Столько всего и против.
  - Думаешь шучу? Не о том думаешь. И не шучу я, - заверил меченый женщину.
  Минута тишины впрок всем. Михле подумать себе к выгоде пропажу преподобий обставить. Вещи-то в комнатах никем не тронуты лежат. Ищейки из Sancti officii, конечно, не увальни хоружия. Но и у них не по четыре глаза, по четыре уха. Как у всех по два и голова одна. Смотря, что головой называть. То, что под шапкой или то, что со ртом, хреновуху лить. Кокур соображал, час-другой и съедет. Ему в дорогу собираться. Тута о словах меченого. Отпущенное время источится и жизнь переменится. Может перемениться. Принять ли перемены? Готова ли к ним?
  - Не боишься за малых? В лес отведу, во Врачеву пущу и брошу. Серебро присвою, прогуляю, - говорила Тута и боялась собственных слов. Зачем вообще тогда говорила? Лучше себя понять. Определиться поступать. Кошель на столе. Девки наверху, спят.
  Кокура признание не беспокоило.
  - Серебро не мое, твое. Поступай, как желаешь... Но..., - дурацкий жест, задирать палец кверху. Внимание, дескать. - Гуляй не гуляй, не нагуляешь в подол. Пустая ты. Своих не будет. Ни от мужика, ни от святого духа. А эти... эти уже при тебе. С тобой.
  Очевидно тайны он ей не открыл. Говорить о чужой судьбе всяко легче, чем о собственной. И решать за других значительно проще, чем за себя.
  - Войт житья не даст, - пожаловалась (пожаловалась!) женщина меченому.
  - Загляну, договоримся, - возражения и сомнения Туты присек. - Договорюсь, - и видя не проходящее недоверие к своему обещанию, пояснил. - Иначе городишко спокойно спать перестанет. Не погост - зверинец.
  - Ты не знаешь пона Ягелла. Хуже всякой твари. Всем поперек, себе во вред, но чтобы по его выходило. Всегда, - не могла успокоиться Тута.
  - Вот и сведу знакомство. А с тварями управляться нехитро, не впервой.
  
  11.
  Черный всадник на золотом поле... Черный всадник у золотого поля. Что в геральдике, что в жизни хорошего не предвещает. Не будет хорошего в конце пути. Золотое встретилось с черным.... Черное нашло на золотое...
  Во все стороны засеянная пшеницей легкая всхолмленность. Обманчивая бескрайность жизни, дороги, мира. Именно бескрайность, подкрашенная грядущим восходом, вызывала у Кокура чувство потерянности. Песчинка на берегу моря, в полосе прибоя. Здесь затишье всегда обманчиво, всегда переменчиво. Всегда близость шторма, ветра и великих волн. Не потеряться бы в этом раздолье, не захлебнуться им.
  Взгляд невольно искал зацепиться. Увидеть. С востока, граница намечена. Темный мазок леса. На юге угадывались крыши какой-то деревеньки. Запад скатывался к невидимой реке. Север ровно зачеркнут горизонтом. Бесконечность взятая в рамки. Уложенная в границы. Вопрос философии, насколько бесконечность бесконечна и что за её рубежами, ступить за них.
  "С цуйки мозг хмарит," - нашел объяснения своему состоянию Кокур. По возвращению и проведению беседы с корчмарем и Тутой, вылакал целый штоф расхваленной сливовицы, закусывая наблюдением горения свечи. Из корчмы подался к фогту... И правда тварь, но понятливая. С первой зуботычины. От фогта сюда. Витязь выезжает к распутью. Искатель приключений к дорожному указателю. Путешественник водит пальцем и носом по карте. Он выбрался к полю цвета высокопробного золота.
  Лес на востоке. С юга деревенька. На западе речка. Север... Север вовсе зачеркнут. Кокур покосился на свою тень. Уродливую и длинную. Похожую на темное пламя.
  - Убоюсь я тени своей, ибо в ней тьма. ОН мне защита или я защита ЕМУ, когда встанет она близко?
  Даже не вспомнил, где прочитал. Или от кого услышал. Или за кем подслушал...
  На небе не облачка. Уже жарко, а солнце только собиралась показать рыжий бок.
  - Что скажешь Мянтуз? - привычно обратился Кокур к бахмату. - Годиться нам.
  Жеребец отзываясь мотнул мордой. Годиться или нет, а копыта бить ему. Ни днем покоя, ни ночью.
  - Вот и я говорю..., - начал и оборвал меченый фразу, перескочить на следующую. Ей бы раньше прозвучать. - Да. О ней думал. О них.
  Словами забот не уменьшишь. Извлек шелковую тряпицу полученную от Магды и бережно развернул. На ткани лежало непримечательное перо. Серое, с легким отливом черноты по краю и несколькими белыми крапинками посередине. Подул вспушить опахало.
  - В седле держится лучше иного степняка, - скрипел Кокур похмельным горлом. - Наверное выездку ей на деревенском выпасе преподавали. Латынь знает. Не гимназическую, на три предложения, а академическую, свободно изъясняться. О книжках толкует, которые в закрытой библиотеке Синода не сыскать. А сыщутся, на руки не выдадут. Заклинаниями владеет, коими не всяких учат и не всякие учить берутся. С наставниками беда. Где же деревенская сопля такого учителя сыскала? В шинке под лавкой? В хате за печкой? У колодца встретила? Убеждала, в леску, у простой ведьмовки училась. У древней карги. Вот тебе и Магда-Меририд. Перо где-то намутила. Где? С птицы не то, что пера, пуха или говна получить, увидеть пернатую сложно, а с нами щедро им расплатилась. Знать бы что в монастыре ценного, туда соваться. Ценней пера Алконоста получается. Можешь предположить? Я лично не могу. Не к тому клоню, чтобы вернуться. Возвращаться не будем. Сама найдет, соскучится.
  Мянтуз взбил пыль копытом, предупреждая время на подходе.
  - Наказывала, уколоть пальчик до крови и пустить перышко по ветру. Ничего сложного. Раз и полетит в нужную нам сторону. Только вот..., - Кокур поднес перо к глазам. Лучше различать, один прикрыл. - Сдается мне, макнули очин* в желчь гуля. Живого. Знаешь, как делают? Я тебе вроде рассказывал? Нет? Тогда слушай. Ловят тварь в склепе, разрезают брюхо и протыкают желчный пузырь. Наговор читают. Все дрянь из твари в стержень пера втягивается, писать год можно, а сам гуль подыхает с пересоху. Вроде меня сегодня. Но не надейся не сдохну. Как только кольнешься, зараза попадет в вены и жить останется до захода солнца.
  Жеребец фыркнул напомнить, прпротивился связываться с бабами, поскольку они подряд и навечно ведьмы. Так в умных книгах и пишут. Читают ли дураки умные книги? Их и умные не читают. Они и так умные. Без книг. А руки после сортира не моют.
  - Об умниках в другой раз поговорим, - пообещал Кокур. - Как из этой жопы выберемся. Нынче сосредоточимся на нашем чудесном пере. Без крови ищущего оно не сработает. Не полетит никуда. Потому...
  Меченый извлек из ножен баллок и ткнул себя в ладонь. Наклонил скатиться капле и поймал её на кончик очина. Розовый сполох пробежал по стержню, растекся по опахалу. Перо легко подхватилось с ладони вверх на полсажени над человеком. Полетело не подчиняясь ни ветру, ни теплым вихрям от разогретой земли. Выбрало направление на восток.
  - Шагу, родной, - ткнули пятки кокуровских сапог в бока бахмата....
  ... С закатом уставший всадник въехал в Сажин. Светлый день в седле вымотал и седока и лошадь. Дорога покрыла пылью в палец толщиной. Жажда высушила до скрипа. Семьдесят верст это семьдесят верст. Не отставать за летучим проводником. Солнце зашло и гон кончился. Сейчас одна мечта, добраться до первой попавшейся корчмы, глотку промочить как следует, пожрать на скорую руку и завалиться спать, не забыв сбитый зад гусиным жиром смазать.
  До постоялого двора Кокур не добрался. Центральная улица начиналась с жилища войта. На притихшем подворье оставлены боевые фари (жеребцы). Драконы не кони! Сам войт вывешен в воротах. Босой, в исподнем, искровавленный побоями и плетью. С ним вместе его семейство. Но мертвые меченому не интересны и самоуправство он принял безразлично. Провинциальная обыденность. Интересны Кокуру гости войта, поступившие с хозяином и его домочадцами столь сурово. Не по закону, а по прихоти.
  Внимательно оглядел ухоженных животных. Одной масти. Седла куршские. С побережья. В гривах три косицы с железными кольцами. Он уверено мог сказать, что именно на кольцах вытравлено. "Hailagōną (Благословение)". Снаружи, внутри. На некоторых упрятано в рифление.
  - Эти курвы меньше десятка не выезжают. А тут одиннадцать. Как думаешь, счастливое число?
  
  
  Комментарии.
  
  Строки отмеченные ** взяты из книги "Белый ворон", за авторством Rekwaz.
  Стихи автору не принадлежат. В большинстве случаев белорусский фольклор.
  Таратута - вареная свекла смешанная с солеными огурцами, хреном, луком, постным маслом и огуречным рассолом
  Дядько - глава небольшой ватаги. Атаман.
  Громничная свеча - свеча зажженная в церкви на Сретенье Господне.
  Капшчина - плата за право держать корчму и продавать алкоголь.
  Санегирейя - ведьма. Одна из особенностей побуждать к онанизму и насылать нечистые сны.
  Лесавка - миф. обитательница леса.
  Фарас - миф. животное. Лев+олень+ змея.
  Флигас - миф. животное. Лев с крыльями орла.
  Саман - госпожа. Титул высшей ведьмы.
  Тхаги - убийцы культа Кали.
  Блеммы - миф. Безголовые люди. Глаза, рот, нос расположены на груди.
  Божатка - миф. банник.
  Пишач - кровожадные твари питающиеся мясом и кровь человека.
  Веталы - миф. злобные вампиры живущие на кладбищах. Вселялись в мертвецов.
  Эстри - миф. вампир. Истинный облик волчья морда, тело человека, крылья летучей мыши. Очин - перо состоит из очина - острый кончик стержня, сам стержень и опахало.
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"