Федосеев Филипп Анатольевич
Книга: Рассказки Цикл: Гусиное перо

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Создай обложку книги бесплатно
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    юмор, ирония, притча, дзен


 САПОГИ И ПИРОГИ.
 
 Очень просто слыть обжорой, пожирая пироги!
 Очень сложно быть обжорой, поедая сапоги!
 
 
 ТОГДА УЖ, НЕ ОБЕССУДЬТЕ!
 
 Писать смешно очень легко например, когда знаешь как.
 Я вот, не знаю. Но всё одно - узнаю. Не знаю правда, как.
 Но ежели узнаю "как", тогда уж - держитесь!
 Тогда уж - не знаю я прямо как!
 Тогда уж, не обессудьте!
 
 
 СТЕРЛЯДКИ.
 
 Рыбари, они стерлядку ложечкой помешивают, когда ушицу на костерке варят.
 Ложкари, те - из сухоньких древесин - ложечки режут быстро.
 Нарежут ложечек и идут себе к рыбарям.
 А стерлядка, что стерлядка? Её дело - в сетях запутаться.
 Её дело маленькое. Как и наше с тобой.
 
 
 ВЕНЗЕЛЯ.
 
 Вензеля имеют вид красивый. Я бы даже сказал - геральдический.
 Их обычно оттискивают, соблюдая при этом - осторожную вниманию.
 А печати да штампы, вида, как правило неказистого.
 Их обычно шлёпают, подышав али поплевав сверху для верности.
 Не соблюдая при этом никакого приличия. Лишь бы пришлёпнуть покрепче!
 Вот и я говорю: "Кому - абы как. А кому и мерси, мон амур".
 
 
 ОСТАВИМ ВСЁ, КАК ОНО ЕСТЬ.
 
 Творческая не способность к воображению, может привести ваше воображение
 к тому, что способность творчески воображать, может привести вас у.
 Это одно из самых загадочных произведений, которые я - когда-либо...
 Поэтому не станем торопить события и оставим всё, как оно есть.
 
 
 ПОДСОЛНУХИ.
 
 Вот посередине города Козельска, один человек сказал фразу.
 Он говорил её в кулак, свёрнутый трубочкой, чтобы всем - кто слышит.
 Громко вертясь во все стороны:
 "Я - говорил он Мирозданию - добился в жизни".
 Чего он в ней добился, человек не пояснял. Оттого что знал -
 Мироздание, и без того уже в курсе его достижений.
 Человек сажал в огороде подсолнухи, и они у него росли вверх.
 Вот чего добился в жизни человек, посредине города Козельска.
 Не то, чтобы он гордился собою. Нет.
 Просто, хотелось с кем-нибудь поделиться.
 Он не был жаден на достижения подобного рода.
 Ведь он уже добился главного в жизни.
 Они - росли вверх, у него.
 
 
 СТРЕКОЗА.
 
 Стрекоза егоза, пучеглазые глаза!
 Егозила стрекоза крыльями гремя!
 А в глазах её - стоял мир цветной!
 Ночь пришла к стрекозе гася глаза,
 А рассвет прилетел - крыльями гремя!
 
 
 ПИАНОЛА.
 
 В пыльную по палец пианолу залетел большой жук и принялся жужжать там.
 Пока ему это не наскучило. Тогда, он стал ходить своими кривыми лапами
 по струнам, издавая внутри неё разнообразные и гулкие звуки.
 Это, его напугало.
 Тогда он принялся их обкусывать своими ужасными челюстями.
 Они рвались там, со страшным грохотом, и тонко при этом звенели,
 вызывая в нём ужас и замешательство.
 Когда он закончил, то посидел немножко в душной тишине, слушая в щелях ветерок.
 Затем, скребясь, выбрался наружу и тяжело полетел на луг слушать кузнечиков.
 Там он долго потом всё плакал - рыдая, и сморкался в большой платок.
 Пытаясь, обниматься с ними, при помощи ужасных и зазубренных жвал.
 Но они только, стрекоча, от него отлетали всё дальше на стебли.
 
 
 МЕБЕЛЬНЫЕ ЖУЧКИ.
 
 Когда сидите на мебели, надо смотреть, чтобы там не было древесных жучков.
 Я как-то сидел на мебели, где их было полно. Они сказали мне:
 "Встаньте, пожалуйста. Вы нам тут всё переломаете. Всю нашу архитектуру".
 Я встал и пошёл к реке...
 
 
 КАЛЕНДУЛА.
 
 Календула дула. Лендула ленду.
 Календула - кален, календула - ду.
 Календула - Нела, календула - Лу.
 Календула - Луна, календула нду.
 
 
 ТИХО РАЗВЕЯТЬСЯ.
 
 Сам-то я писатель, поэтому писал постоянно и помногу времени находился
 безвылазно дома. И весь покрылся уже пылью и паутинками, и ходить сам не мог,
 а стоял только и надеялся. Тогда я решил наконец немного развеяться.
 И сказал своему брату Даниле :
 "Брат - сказал я - Мне хочется уже солёного океана и просторного воздуху.
 Отвези ты меня брат развеяться".
 Тогда, брат Данила смахнул тряпочкой с меня всю долгую пыль и паутинки,
 взял себе на руки и мы поехали. А когда доехали, то поплыли с ним
 на Белом Лайнере.
 
 И однажды, когда солнце золотило собой океан и тот был тих и спокоен,
 словно память, брат вынес меня на своих руках на палубу Белого Лайнера.
 И подойдя к бортам, и открыв на них заграждения, он отвернул с латунной
 и, как оказалось, довольно увесистой урны крышку - наклонив её над водою.
 И плавно махнув своею рукой развеял мой прах над океаном, который был Тихим.
 А потом, вспомнил вдруг, что я-то всегда хотел над "Атлантическим".
 Где ураганы вечно метутся, над мысом "Горн".
 "Это ничего, брат" - говорю я ему, смешиваясь с волнами и уплывая,
 в тихую Даль. "Тихий - говорю я ему - Он всё равно достигнет собой "Атлантического".
 Потому, на планете - всего один Океан, Брат.
 И мы с тобой, наверняка это знаем".
 
 
 РОССИЯ ВСПРЯНЕТ ОТО СНА.
 
 Александр Сергеевич, имел фамилию Пушкин.
 Но тульским пушкарям и оружейникам, никем не приходился.
 Он приходился - поэтом в своём Отечестве. Бывало, напишет очередную в стихах
 и громогласно читает её в Отечестве. Отечество у него, пришлось обширное.
 До самых, до окраин.
 С одной окраины - там где Европа жила, шла язва да мор, да война постоянно.
 И всё было в копоти. А с другой окраины, оно тихо омывало свои ноги в океане.
 В отечестве ещё был верх, где лёд стоял. А в самом низу, цвела шелковица в садах.
 И падала ночью на дорогу. Поэтому легко вообразить, где у Отечества нашего голова,
 а где его тихие ноги.
 Левая рука у него - холодная да бледная, а правая - тёмная вся и липкая от шелковицы.
 Поэтому, Александр Сергеевич имел фамилию Пушкин, но оружейникам - не приходился.
 Он приходился поэтом в своём веками лежащем навзничь Отечестве.
 И громогласно ему в тугие уши декламировал, дирижируя свободной рукой:
 
 "Мороз и солнце - день чудесный!
 Ещё ты дремлешь друг прелестный.
 Пора красавица, проснись!
 Открой, сомкнуты негой взоры,
 Навстречу утренней Авроры -
 Звездою Севера явись!"
 
 Александра Сергеевича застрелили потом, из пистолета.
 Жаль.
 Что он тульским оружейникам никем не приходился.
 Тульская пушка, супротив хранцузскаго пистоля,
 тут - даже прицеливаться нет необходимости.
 
 
 "БОЛДИНО".
 
 Наше - всё, гуляло в высоком цилиндре, расходящимся кверху, по "Невскому",
 опираясь для франтоватости на трость с круглым и ухватистым набалдашником.
 Приблизившись ко мне на расстояние, наше - всё выглядело уже, как Пушкин
 Александр Сергеевич, собственной персоной. Оно ждало Вдохновения у парапета.
 Улыбалось и громко скрежетало там зубами от нетерпения, скребя кончиком трости
 по булыжнику. Звук, исходящий от зубов и тросточки поэта, отпугивал нежное Вдохновение,
 и оно витало вокруг, не смея приблизиться к столь отталкивающим звукосочетаниям.
 Тогда Александр Сергеевич сломал трость об коленку и, две её половинки, булькнув,
 скрылись под зеленоватой гладью Невы.
 
 Я приподнял было уже картуз, желая представиться, как:
 "Начинающий давно уже литератор", но Вдохновение, опередив меня,
 окутало Александра Сергеевича и ласково спросило:
 - Тебе чего, родимый?
 Я тогда шморкнулся, с двух ноздрей со смущения на брусчатку, и принялся было
 обтирать себе палец об штаны, как вдруг! Наше - всё, расцеловало меня в обе
 бородатые щеки и, придерживая уже на вытянутых руках за плечи, глядело в глаза.
 - В Болдино! Едем сей же час, в "Болдино"! - заявил Александр Сергеевич,
 махая проезжающему мимо извозчику.
 Подтолкнув меня в пыльную спину, он ловко вскарабкался следом в экипаж и принялся
 насвистывать там, словно птичка. Пребывая в прекрасном расположении духа и желая
 ткнуть извозчика тростью в спину, звонко крикнув при этом: "Пшёл!" - Александр Сергеевич,
 не рассчитав свою память, и будучи уже без трости, провалился в Невский проспект головой,
 свалившись затем на дно брички. Извозчик, обернувшись назад и не наблюдая Александра
 Сергеевича в экипаже, заявил громогласно следующее:
 - Пшёл вон, свиное рыло! - замахнувшись на меня вожжами.
 
 Я быстро схватил тогда котомочку и побежал петляя вдоль набережной, в сторону
 Адмиралтейства. Александр Сергеевич, придя наконец в себя от столь нелепого
 конфуза на дне экипажа, выскочил следом за мною и нёсся словно гончая по пятам,
 видя мою спину. Возле Адмиралтейства, он, одним гигантским прыжком настиг меня
 и повалил на булыжник. Мимо нас громко проскакал экипаж, высекая искры из мостовой.
 Он всё кричал, и никак не мог остановиться:
 - В Болдино то хотели, барин. В Болдино!
 
 Крепко увязав меня вожжами, вдвоём уложили наконец на дно коляски
 и придерживали там для верности ногою. Кучер шморкнулся тогда
 с двух ноздрей на брусчатку и оттёр рукавом пот со лба.
 - Вона оно как - заявил он, глядя на Александра Сергеевича глазами -
 Без возжей-то, как теперь в Болдино ехать?
 - Верхом поскачем! - ответил Александр, выводя гарцующего скакуна из оглобель,
 и поглаживая лайковой перчаткой по вороной морде коня.
 Меня переложили - поперёк - на холку жеребца, и Александр Сергеевич, расплатившись -
 вскочил на рысака и умчался сыпля искрами - прочь от Адмиралтейства!
 
 Я болтался на ходу головою вниз, видя только его тупоносые ботинки
 и полосатые англицкие штаны на бретельках с костяными пуговицами.
 - А экипаж-то! Экипаж теперь куда, барин? - крикнул вдогонку кучер, пересчитывая
 и слюнявя ассигнации.
 - Да себе оставь, балда! - крикнул в ответ Пушкин, несясь уже по неширокому
 земляному тракту, среди бегущих по сторонам тополей, в сторону деревеньки "Болдино".
 Он похлопал меня лайковой перчаткою по спине и прокричал:
 - Глаза мне твои, сразу понравились! Будешь мне печку топить, и рыбалкой ежели
 придётся заниматься! А когда дожди, будешь в углу под иконами смирно сидеть!
 Потерпи брат, немного уже осталось! Вон оно - "Болдино".
 
 
 ЖЁЛУДЬ.
 
 Ах, Александр Сергеевич, дорогой! Осень нынче какая, погоды какие стоят!
 Они шелестят под ногой, опадают. Они ждут перелётных птиц, летя им вслед -
 багряно разноцветными вздохами. Плача по ним, они накрапывают по себе.
 Видя во снах уже - белизну и покрывала. Они ещё текут, остывающими соками
 в стволах, они ещё надеются на весенние половодья, теша себя этой увядающей
 красотою. Они полны до краёв, Болдинского очарованья.
 
 Они - дубы, и повидали многих на своём веку. Их жалили молнии, в них тяжко
 ударял гром, их трепетно обмахивали бабочки. Их крепкие жёлуди устлали траву
 и мальчишки таскали повсюду в своих карманах.
 Ах, Александр Сергеевич, дорогой! Я хорошо запомнил ваши карманы.
 Я помню руки, пахнущие птичьим пером, и загадочный перстень на вашем пальце.
 И кровь потом, на ладони, когда вы полезли в карман за платком, прикрыть им
 весь мокрый живот. И плеск, возле "Чёрной речки".
 
 И сани, что прыгали, как ваша боль и неслись в кошмаре метели.
 И жарко натопленную комнату, где шелест платья и шёпот кружил, словно
 снег за окном. И вы попросили кислой морошки, когда было уже темно.
 Бледные пальцы безвольно разжались, и я скатился с вашей руки -
 звонкое сердце встало.
 
 И полетел на досчатый пол, и стукнув, подпрыгнул там вверх,
 к самому потолку, где вас ждали Ангелы. Упав, затем, вниз -
 не спеша, закатился в какую-то пыльную щель.
 Ах! Александр Сергеевич, дорогой. Отчего, вы разжали тогда ладонь?
 
 
 ВИЙ.
 
 Забегая наперёд, скажу - Гоголь Николай Васильевич, не был лично знаком
 с нечистою силою, которую так подробно и явно описывал в своих произведениях.
 Особливо в Вие. Обо всех подобных потусторонних ужасах он был лишь наслышан,
 от встреченных им, в бесконечных своих скитаниях по украинам России, мужиков.
 Мужики с украинов России - все изрядно пьющие самогонку были, и рассказывали потом
 Николай Васильевичу разные небылицы, об своём личном опыте с потусторонними силами.
 Те особы примерзкие конечно - все как одна, или же скопом.
 Но образ Вия, нигде более в фольклоре мною не замечен.
 Русалок, чертей да упырей с кикиморами - хоть пруд пруди! А с глазами, чтоб -
 из чистого олова, хоть бы один повстречался. Разве что мужики по утрам,
 с украин России, которые, замечательные потом рассказчики.
 У тех, да - глаза из чистого олова.
 И отдушка прёт изо рта, как у нечистой силы!
 Но все, как один - крещённые православные, и доверять им вполне возможно.
 Но чтоб Вий - где веки сами уже не подымаются, а их надобно оглоблей подпирать?
 Тут, явный перебор на сторону наблюдается.
 
 Хотя самогонки, они ведь разные бывает встречаются. Возможно вполне,
 что бульба ростки уже показала, из которой единожды её прогнали.
 Да и цедили потом, сквозь тряпицы, а не на углях с белою золою,
 как прадеды им завещали православные. Затрудняюсь сказать,
 пока сам не испробую первую прогонку.
 
 Песни зато на украинах - задушевные да щемящие, словно височная боль поутру.
 Когда солнце уже показалось, над широкой Украинской степью...
 
 
 ЛЮТНЯ.
 
 Николай Васильевич Гоголь не любил балалаек.
 Как только он видел на своём пути балалайку - тут же ломал её об скамейку.
 Со всей округи приносили ему мужики балалайки и бились меж собй об заклад -
 какую, он быстрее поломает. Тогда, по бокам от Николая Васильевича, ставили
 две скамейки, и давали ему в каждую руку по балалайке. Старший среди мужиков
 выходил вперёд и, основательно перекрестившись, махал платочком.
 И Николай Васильевич сразу же, принимался за дело!
 
 По всей избе шёл треск и стояли удары, и жалостливо выли балалайки.
 - Вот сами теперь посудите - говорил мужикам, изрядно уже разгорячённый
 Николай Васильевич, держа в руках поломанные инструменты -
 На подобной дряни, разве возможно красиво играть? Звуки, издаваемые
 подобным инструментом - нестерпимо ужасны при исполнении! -
 и для убедительности, напоследок, ударял ими об скамейку, когда те -
 кусками свисали болтаясь на струнах внизу.
 
 Кинув их затем в печку, Николай Васильевич направлялся во двор, сопровождаемый
 толпою мужиков. Где отфыркиваясь, обмывал потную шею и спину из ведра, которое
 лил ему старший. Затем, ему подавали рушник для обтирания, и мужики принимались
 выяснять, стенка на стенку - чья балалайка сдюжила да крепче показалась.
 
 А Николай Васильевич, сидя в тенёчке под грушей, покусывал подорванную травинку
 и наблюдая за вечеряющей рекой меж холмов.
 "Вот Лютня, хороший инструмент - тихонько думал он - Настолько тонок и изящен,
 что под пальцами лопается, когда неосторожно её взять".
 Он любил пение Лютни. Этот лунный и Венецианский инструмент.
 Да как-то, поиграть всё - не доводилось.
 
 
 СТЕПЬ ЗВЕНЕЛА ЦИКАДАМИ.
 
 Душная степь уже звенела цикадами, когда Николай Васильевич
 подъезжал на закате к хутору, близ Диканьки.
 "Хорошо бы помыться с дороги" - думал он, высунув длинный свой нос сквозь
 поднятый воротник пыльного дорожного плаща, пока бричку расхаживало по ухабам,
 и она, фыркая, не встала наконец возле хаты. Тогда Николай Васильевич
 опустил воротник плаща и спрыгнул на твёрдую землю.
 "Она ещё идёт подо мной" - пробормотал он, озираясь по сторонам.
 По двору бегали куры и степенно переваливался серый гусак.
 
 Всё это вместе взятое, сразу же насторожило мнительного Гоголя.
 Николай Васильевич перекрестился и пройдя по двору зашёл в хату,
 где застал поминки и несколько там человек. Все обернулись
 из-за стола на вошедшего, и принялись тогда жалобно плакать.
 
 Николай Васильевич, со словами: "Свят, свят, свят" - принялся, шибко крестясь,
 пятиться к дверям. Покуда не упёрся спиной во что-то покрытое густой шерстию.
 Открыв свой рот и медленно оборачиваясь - Гоголь обнаружил там мужика -
 с окладистой бородой и лопатою в руках, облепленной - изрядно подсыхающей глиною.
 Мужик, толкнув его окатистым пузом, широко перекрестился на образа в углу
 и зашагал с лопатою к столу, чтобы пить там самогонку.
 Все прекратили плакать и потеряли к Николаю Васильевичу всяческий интерес.
 
 Опрометью выскочив из жаркой избы, Гоголь стремглав
 подбежал к старенькой бричке, с лёту запрыгнул в свой экипаж и -
 резво понесся на нём, покидая деревенские улочки,
 пока украинская степь не поглотила совершенно,
 его белеющий в темноте нос...
 
 
 СВОБОДА ПРШЛА.
 
 - Свобода пришла, смекаешь?
 - А что значит "смекаешь"?
 - А ты часом, братец - русский?
 - Почти. По прабабке ветка.
 - Ветка. Ветвь - так, больше по-русски.
 А, по прадеду?
 - Арап.
 - Арап. Не мавр а арап. Молодец!
 Вишь, наша ветка как проросла.
 Самого-то, как звать?
 - Саша я, Пушкин. Стишки пишу.
 - А я, брат - Державин, слыхал небось?
 Пушкин, живенький такой! Ишь ты, стишки он пишет!
 Ну пиши, пиши. Пиши.
 
 Свобода пришла, смекаешь?
 
 
 ПИЛЕВИН.
 
 Пилевин шёл по лесной тропинке и повстречал там Серафима,
 с котомочкой камушков за спиной. Преподобный старец
 упал лицом вниз и улыбался - от Великого в нём Молчания.
 И Пилевин подошёл к нему пыльными ботинками дорог, и сказал:
 - Благослови меня, Божий человек.
 Тогда Серафим ответил ему:
 - Ложись рядом со мной и улыбайся.
 Пилевин лёг перед ним - лицом к Лику, и принялся широко улыбаться.
 А Преподобный, взглянул ему прямо в глаза и сказал:
 - Благословляю тебя на написание всего, что откроется твоим глазам -
 перекрестил и, поднявшись во весь свой Святой рост, удалился.
 С котомочкой, полной камней.
 
 После этого случая, Пилевин стал носить тёмные очки и перестал улыбаться в камеру папарацци.
 Он интервью не даёт, только всё своё время пишет, сидя за столом на кухне. Всё пишет и пишет...
 Пишет всё, что открывается его глазам -
 скрытым, за тёмными стёклами.
 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"