Аннотация: В жизни каждого человека есть место тайне. Иногда она присутствует с самого рождения, иногда появляется неожиданно. В жизнь Джованни Франческо тайна вошла вследствие удара по голове.
Однажды зимней ночью в Абреччио случилось вот что: деревенская дурочка Франческа (которую в деревне ласково звали "мала путта") перелезла через забор владений сеньора Чезаре, пробралась в хлев к овцам и там родила. До этого никто в Абреччио и не подозревал, что Франческа была на сносях. Винили гарибальдийцев, отряд которых проходил как раз появлялся в округе прошлой весной. А может и кого-то другого. Называли мельника из Сан-Турпентино, о котором ходили слухи, что с крестьянок он берёт плату не только деньгами. Злые языки же задавались вопросом, почему дурочка полезла именно к сеньору Чезаре, у которого как раз взрослый сын, не женатый, но при этом тоже всем известный охотник до женского полу. Сторонники разных версий бились с жаром, который нашёл бы достойное применение на поле боя (но не нашёл). Одним словом, мала путта снова всех перессорила.
Франческе это было все равно, потому что она той же ночью умерла.
Родившегося ублюжонка сначала хотели по местному обычаю отнести в лес, там между скал было одно местечко. Внезапно сжалилась бабка Лукреция (тогда она ещё не была бабкой, но уже успела овдоветь) и согласилась дать ребёнку кров и пищу. Его крестили под именем Джованни Франческо в церкви святого Петра, причём ребёнок не дёргался и не кричал, даже, когда отец Фабиан принялся его окунать. Это сочли хорошим знаком, знать, парень вырастет сильный.
Сильным он не вырос.
Мала путта оставила сыну несколько подарочков. В два года Джованни не заговорил. Не заговорил он и в три, и в четыре. Он вообще не научился говорить. На звуки тоже не реагировал, хотя много раз пытались и громко стучать за его спиной, и со всей силы хлопать дверью. Джованни был глухой и немой, к тому же дурак, как и мама. По губам умел кое-что понимать, сам изъяснялся жестами, и на этом всё.
Вдобавок у него оказалась падучая.
Его пытались лечить, водили к батюшке Фабиану на отчитку, батюшка долго бормотал, бормотал, шевелил пальцами, но не помогало. Очень уж сильный бес засел в Джованни. Да и батюшка был слабым, откровенно не тянул. Он и дождь толком не умел призвать, куда ему с бесами тягаться. Бабка Лукреция (тогда уже почти бабка, но не совсем) собралась с духом и повела Джованни на гору, где в одинокой хижине жила Карга. О Карге говорили, что она знает тайный язык ведьм, и что в молодости она летала на шабаш на Фучинском озере, куда явился сам дьявол. О ней и говорить-то боялись, а когда она спускалась со своих гор, в ужасе прятались по домам, запирались на все засовы и сидели, дрожа, пока на улице раздавался зловещий стук палки Карги. Карга ещё любила время от времени этой палкой начать колотить в чью-то дверь со всей силы. Тем, кому выпала такая неудача, оставалось только мужественно испытывать ужас и делать вид, что их нет дома.
Вот к этой самой Карге бабка Лукреция Джованни и отвела.
Что случилось у Карги, бабка (тогда ещё не совсем) никому не рассказывала, но первые три дня постоянно крестилась и вздрагивала от любого шороха. Видать, средство было применено серьёзное.
Как бы то ни было, ни слуху Джованни, ни его припадкам это не помогло.
Когда Джованни подрос, ему поручили ответственную и важную работу: пасти овец. От него требовалось утром гнать овец на выгон, вечером собрать овец и гнать в деревню, а днём смотреть на овец внимательно. Работа была непростой: овец всё тянуло куда-то в сторону леса, в сторону предгорий. Иногда они, повинуясь зову своей овечьей души, этой загадки, обёрнутой в тайну и помещённой в овечью шкуру, отбивались от отары. Тогда их приходилось искать.
Кроме того, поскольку Джованни не мог кричать, ему выдали специальную палку, чтобы отгонять волков, если таковые найдутся. Волков не было, хотя один раз Джованни показалось, что он одного увидел вдали за деревьями. А может и не увидел. Может, то был не волк.
А вообще пасти овец было интересно. Джованни обычно сидел на пригорке, на плоском камне, наблюдая за тем, как овцы ходят, время от времени останавливаясь и наклоняя головы. Ходили они непонятно. Но любопытно. Их ноги двигались в каком-то неведомом Джованни порядке, и если смотреть сбоку, образовывали переплетающийся, постоянно меняющийся узор. Как перемещались овцы? Почему они не путались в своих ногах? Это было предметом размышлений Джованни на протяжении многих дней. Ещё он думал о том, что хочет есть, но, в основном, об овцах.
А потом у него случился приступ.
Вот он сидит ровно, и вдруг чувствует, что его тело не слушается, его мышцы не отзываются, его взор уплывает куда-то вверх, к небу, и он сам уплывает, исчезает, тает. Всё поглотила темнота. Джованни очнулся лёжа. Его голова примостилась на камне. Он выпрямился и тут же почувствовал головокружение. Боль была неимоверной, череп гудел. Камень покрывала кровь, уже засохшая; та же кровь была на его волосах.
Джованни пошёл к ручью и умылся. Затем он выпрямился, взглянул на своё отражение, и тут увидел их.
Они были рядом, и их было семеро.
Он отпрянул. Его голова будто лопнула, он будто ещё раз ударился со всего размаху о камень. Он не мог их разглядеть, и то же время видел ясно, как солнце. Это был невидимый свет. Ничего вокруг, ручей, пастбище, овцы, но вот же они. Джованни решил, что сошёл с ума. Джованни решил, что ему явился Бог. Но Бога было три, а их было Семеро. Бог, но не бог, это означало сатану.
Ночью Джованни усердно молился (как умел и как мог, не имея дара речи). То же он делал в последующие ночи. Днём не молился, потому что некогда: надо было следить за овцами. А именно на выгоне-то они его и подстерегали.
Во всяком случае, если это был сатана, то какой-то неправильный, потому что Семеро не мучали Джованни. И, что гораздо важнее, не мучали овец. Кажется, им нравились овцы. Или, может быть, не нравились, но они не подавали виду. Собственно, они вообще ничего не делали, просто находились. Всегда поблизости, но в то же время нигде конкретно.
То же касалось всех остальных их качеств.
Как они выглядели? Джованни не мог сказать, потому что никогда их не видел. А между тем, если взять очень хорошую, очень острую бритву, достаточно тонкую, чтобы срезать ей поверхность ручья, не трогая сам ручей, срезать поверхность с каждого волоса в овечьей шерсти, не срезая сам волос, срезать поверхность облака одним движением так, чтобы то не расплылось, если сделать что-то из этого, получившееся наиболее точно передало бы их облик.
Сначала они казались Джованни одинаковыми. Со временем он понял, что каждый из семерых по своему индивидуален. У них присутствовал определённый порядок, и они вышагивали строго согласно своему рангу (хотя они не вышагивали и вообще не двигались). Сначала шёл Первый, сразу за ним Второй, потом Третий и так далее. После Седьмого обязательно шёл снова Первый, а в случае обратного хода Первому предшествовал Седьмой. Это был другой Первый, но в то же время тот же самый, изначальный. Никакого другого Первого кроме самого Первого не существовало. Джованни этого долго не мог понять, но потом вспомнил, как деревенские девки ходят хоровод, и ему всё стало ясно.
Неясно было то, что их было Семеро, но когда они следовали мимо Джованни (в любую сторону), от Первого до Первого они менялись только шесть раз. Присмотревшись, Джованни осознал, что третий - не столько Третий, сколько Второй с Половиной. То же касалось и Пятого. Впрочем, не обязательно их. Семёрка всегда распадалась на Пятёрку обычных и Пару приспособленцев, норовивших как-то притереться, вжаться в других. И этими приспособленцами мог оказаться любой из Семерых.
Главное, чтобы их было двое. По какой-то причине все Семь одновременно ни при каких обстоятельствах не могли оказаться полноценными. Почему - Джованни не знал.
Чтобы получить из Первого Второго, следовало бы поделить Второго на восемь равных кусков, и девять из них сложить воедино. Тогда получался Второй. Но если Второй в данный момент времени был приспособленцем, Первого пришлось бы делить на пятнадцать частей и брать шестнадцать из них. У Джованни болела голова, когда он думал о таких вещах. Делить на пятнадцать ему было тяжело ещё и потому, что он вообще не умел считать до пятнадцати. Зато от напряжённых размышлений у него утихала ноющая боль в животе. Точнее, он переставал её замечать. Это было хорошо.
Здорово было бы, если бы он мог разделить выданный ему сыр и хлеб на восемь частей, а затем сложить девять из них. Так было бы гораздо сытнее. Он кинул завистливый взгляд на Семерых, которым всё это было нипочём.
Точнее, на Троих. Остальные стояли поодаль. Джованни это давно заметил. Не все Семеро были равноправны. У них были свои дружбы и противоречия. Некоторые взаимно усиливали друг друга своим присутствием. Некоторые старались никогда не находиться в одной компании. Со временем Джованни понял, что это не настоящая дружба и не настоящая вражда, а временные союзы и распри. Четвёртый мог, например, наскоро объединиться с Седьмым против Третьего. В другой ситуации он же предпочитал избежать Седьмого.
Такого рода открытий происходило много. Джованни узнавал о Семерых кое-что новое каждый день.
Однажды в Абреччио пришёл сумасшедший. У него была доска с дыркой посередине. На доску были натянуты овечьи жилы. Безумец встал посреди деревни и принялся дёргать жилы изо всей мочи. Все деревня собралась на это посмотреть. Пришёл и Джованни. Ему было любопытно посмотреть, как живут другие безумцы (он, очевидно, тоже был безумцем, раз видел Семерых).
Увиденное показалось Джованни забавным. Затем ему почудилось что-то знакомое. Пальцы сумасшедшего двигались так же, как ноги у овец, в определённом порядке, по неким законам. Джованни присмотрелся ещё, и его вдруг как молнией ударило.
В пальцах безумца жили Семеро.
Это было очень странно, потому что пальцев было десять, а не семь. Но это было. Джованни видел те же союзы, которых он много успел увидеть на выгоне. Сам не осознавая, что делает, он принялся повторять движения сумасшедшего. Сначала это получалось нелегко, потом начало получаться гладко. Потом Джованни понял,
что незнакомец знал Семерых не идеально. Он допускал ошибки. В некоторых случаях он делал не то движение пальцами, что следовало. Получалась вражда. Ошибка. Ошибка. Ещё одна ошибка. Джованни пытался их игнорировать, но с каждой ошибкой его будто овца по голове лягала. Он начал исправлять такие места. Стало чуть легче.
А затем Джованни вдруг осознал, что ему не нужен незнакомец. Он знал, какой союз должен последовать за текущим, какой из Семерых должен появиться дальше, и его последовательность была лучше, чем у незнакомца. Он догадался, что каждая пара или тройка Семерых что-то означает. Их последовательность составляла историю. Он мог выложить Семерыми течение ручья. Он мог составить из них любое облако на небе. Он мог рассыпать их звёздами. Один союз следовал за другим, пальцы Джованни двигались всё быстрее. В этот момент он окончательно убедился, что Семеро не были дьяволом, потому что то, чем они были, было красиво. Та последовательность, которую составил Джованни, была красивой, и он не знал почему. Красота объяла его. На миг ему показалось, что он обнял солнце. Слезы брызнули из его глаз.
Этот случай в Абреччио вспоминали пару недель. Давясь от хохота, пересказывали друг другу, как пастушок-дурачок увидел лютню, испугался и зарыдал. Другие добавляли, что наделал, они при этом присутствовали и слышали запах.
Джованни мог бы это опровергнуть, если бы пожелал. И если бы он умел слышать и говорить.
Поскольку же он не умел ни того, ни другого, он ни о чём таком и не думал. Всю его мысль заняли новообретённые способности.
Оказывается, значение имели не только сами Семеро (а сколько времени ушло, чтобы в них разобраться), но и последовательность, в которой они менялись. А тут тоже было что изучать. Смены могли быть быстрыми, могли быть медленными. Один из Семерых мог появиться, когда другой ещё не ушел, а мог выждать паузу. После одного промежутка мог последовать другой, в два раза длинней, или в два раза короче. В момент промежутка можно было поменять приспособленцев. Можно было вести две последовательности одновременно, но это было труднее, чем одну: следовало учитывать союзы всех присутствующих, неважно, в какой последовательности они находились.
Впрочем, две - это было легко. Реальные трудности начинались после семи. Однажды Джованни дошёл до пятнадцати последовательностей одновременно. Поскольку он не умел считать до пятнадцати, у него заболела голова, а потом из носа хлынула кровь. Джованни испугался и решил пока пятнадцать одновременно не вести.
Он нашёл себе другую забаву. Сейчас его последовательности были полностью независимы. Что будет, если второй последовательностью, станет не другая, а та же самая, только слегка запоздавшая? Такое случалось в жизни: порой овцы отказывались уходить с луга или задерживались, чтобы дощипать какую-то особенно понравившуюся им траву. Джованни показалось забавным, что Семеро станут в этом отношении похожи на овец. Впрочем, они могли быть похожими на что угодно.
У Джованни получилось пустить последовательность два раза. В этом случае каждый из Семерых вступал в союзы не только с окружающими, но и с самими собой, сдвинутыми во времени. Получалось чрезвычайно весело. Он попробовал пустить одну и ту же последовательность четыре раза. Это тоже удалось. Получилось и пять. Пять последовательностей показались Джованни самыми интересными, он пробовал и шесть, но шестое повторение не привносило ничего нового. Джованни сосредоточился на пяти.
Пока он сосредотачивался, случилось небольшое происшествие, которое Джованни не заметил, поскольку был слишком сильно погружен в самого себя и в Семерых. А именно: волк загрыз одну из овец.
Узнав о случившемся, сеньор Чезаре отвёл Джованни за сарай и там, вдали от ненужных глаз, кратко и доходчиво объяснил Джованни, как он ошибается, полагая, что может подпускать волков к овцам сеньора Чезаре.
Затем сеньор Чезаре по-настоящему разозлился и объяснил все ещё раз.
Джованни сумел сам добраться до бабки Лукреции. У неё на пороге он рухнул, и больше встать уже не смог. Потребовалось четверо мужчин, чтобы перетащить его на чердак. Бабка охала и причитала, несколько раз протёрла Джованни (то, что от него осталось) губкой, заливала ему в рот разные отвары.
Ничего этого Джованни уже не замечал. Он находился в кроваво-красном тумане. Туман раскалялся и сверкал несколько раз в секунду. На каждом биении его сердца, догадался Джованни. Сначала ему было одиноко, но затем он обнаружил, что Семеро присутствуют и здесь. Это было очевидно. Они присутствовали везде. Семеро, как показалось Джованни, избегали его и не хотели играть. Они будто испытывали перед ним какую-то вину. Он сам на них за это обиделся. Семеро это почувствовали, и смилостивились.
Они окружили его. Они обняли его. Они заговорили с ним. Они дали Джованни торжественное обещание, что он станет Восьмым. Джованни засмеялся и не поверил. Он указал им, что Восьмого из Семерых быть не может. После Седьмого должен следовать Первый, а Первому должен обязательно предшествовать Седьмой. Так было и так будет, ничто другое не возможно. Семеро согласились, что это не имело бы смысла. Они продолжили игры.
На четвёртый день бабка Лукреция, в очередной раз забравшись на чердак, обнаружила, что Джованни Франческо умер так же, как и жил - в тишине.