Аннотация: Гипотеза на основе текстовых совпадений
Романы Ф.М. Достоевского "Идиот" и "Бесы" как дилогия
Последние романы Ф.М. Достоевского принято называть "пятикнижием" ввиду их несомненной спаянности темами иррациональности, противоречивости человеческой натуры; опасности как индивидуальной, так и общественной жизни вне религиозно-нравственных основ; особой миссии России в мировой истории и т.п. Однако романы "Идиот" (1867-1869) и "Бесы" (1871-1872), созданные автором в самом зените творчества, обнаруживают столь высокую степень структурно-содержательной близости, что претендуют на название дилогии.
Если обратиться к авторским подготовительным запискам к одному из упомянутых выше романов, то некоторые пассажи, извлечённые из широкого контекста, могут ввести в заблуждение ("С начала романа представить как бы героем романа и идеалом Князя" [5, c. 63]; "Князь <...> сносит пощёчину" [5, c. 133]; "Главный герой романа Князь"[5, c. 135]; "ВЕСЬ ПАФОС РОМАНА В КНЯЗЕ, он герой. Всё остальное движется вокруг него, как калейдоскоп" [5, c. 136]). Напрашивается мысль, что автор разрабатывает замысел романа "Идиот", и речь идёт о князе Мышкине, чаще всего называемом в произведении просто князем. Однако эти цитаты из набросков к роману "Бесы", в которых автор именует Князем будущего Николая Ставрогина. В окончательной версии герой этого титула не имеет, но концепт князь в романе применительно к Ставрогину сохраняется и служит раскрытию сути образа. Особенно ярко это противоречие проявляется в диалоге Николая Всеволодовича и его жены, безумной провидицы Марьи Тимофеевны.
- С чего вы меня князем зовёте и... за кого принимаете? - быстро спросил он.
- Как? разве вы не князь?
- Никогда им не был.
- Так вы сами <...> признаётесь, что вы не князь!
- Говорю, никогда не был. [4, c. 2185]
Ставрогин оказывается "самозванцем" [4, c. 219] в глазах героини, влюблённой в некоего "истинного" князя ("Не таков мой князь!" [4, c. 218], "Я князя моего жена" [4, c. 219]. Достоевский, вероятно, намеренно подчёркивает не-княжескую суть Ставрогина. Поскольку концепт князь в сознании автора и читателя успел связаться с образом Льва Мышкина, можно предположить, что фигура Ставрогина формируется и раскрывается как антипод, антитеза в отношении героя романа "Идиот". Уже этот беглый взгляд обнаруживает взаимодействие романов, но углублённый анализ представляет систему "сцепок" между двумя произведениями на разных уровнях художественного целого.
Исследователи творчества Ф.М. Достоевского уже неоднократно отмечали тесное родство романов "Идиот" и "Бесы" [И.И. Евлампиев, И.И. Смирнов, К.А. Степанян, В.Кантор и др.]. В частности, К.А. Степанян пишет: "Главные герои их, Мышкин и Ставрогин, первоначально развивались как бы из одного корня, причем Мышкин Подготовительных материалов (ПМ) больше был похож на "романного" Ставрогина, а Ставрогин на начальной стадии - на "романного" Мышкина. Это и позволяет мне рассматривать эти два романа как два ответвления одного метасюжета, два пути решения одной проблемы. Проблема эта, главная, на мой взгляд, для Достоевского - постижение тайны человека и его отношений с мирами иными" [19 c. 99-100]. Однако К.А. Степанян сконцентрирован на избранных аспектах содержания произведения, а не на его структуре. Он анализирует духовные пути человечества вообще на примере героев двух романов.
И.И. Смирнов, включает в одну из своих работ обобщение: "третий роман, "Бесы", изобилует автореминисценциями, адресующими читателей к предшествовавшему ему "Идиоту". <...> "Бесы" во многом наследуют "Идиоту"" [15 с. 249]. Автор делает много интересных наблюдений о связи текстов, например, что ""Новые люди", вымогающие деньги у Мышкина, перевоплощаются в "Бесах" в смертоносное, сеющее хаос и разрушение тайное общество" [15, с. 249], или о развитии "орнитологической" ономастики в двух романах (антропонимы: Иволгоин, Птицин, Лебедев, Дроздов, Гаганов, Лебядкин; топоним Скворешники), которая является завуалированной отсылкой к комедии Аристофана "Птицы". Но главным образом исследователь делает акцент на поиск соответствий между книгами Достоевского и библейской традицией.
Н.С. Рубцова [12; 13] обращает внимание на важную роль шедевров европейской живописи в романах "Идиот" и "Бесы", но рассматривает эти тексты отдельно друг от друга.
Встречаются статьи, авторы которых подмечают некий общий пункт двух романов. Так, П.В. Алексеев, последовательно изучающий влияние исламской культуры на творческое сознание Достоевского, указывает, что только в "Идиоте" и "Бесах" "эксплицитно <...> встречаются" [1 с. 127] рефлексии по поводу "кувшина Магомета ". О.Н. Смыслова [16] находит, что для обоих романов существенное влияние оказал образ Базарова и связанный с ним комплекс проблем, но исследователь лишь косвенно, на основе одного текстообразующего компонента подтверждает связь двух книг. Целенаправленный и детальный сопоставительный анализ романов "Идиот" и "Бесы" еще не проводился.
Гипотезой нашего исследования является идея о том, что в случае "Идиота" и "Бесов" Достоевский применяет уникальную стратегию создания одного произведения как альтернативы, варианта другого. Как в образном плане, так и на уровне событий, мотивов, концептов, тем и идей можно выявить корреляции, которые, впрочем, не являются для автора самоцелью. Сблизив элементы двух своих романов, Достоевский тут же создаёт антитетические отношения между ними за счёт контекста или иных факторов. Так формируется сложная система взаимосвязей двух книг, которые едва ли могу быть вполне поняты при изолированной прочтении.
Сопоставляя романы "Идиот" и "Бесы", в первую очередь следует отметить, что Достоевский намеренно сокращает временную дистанцию между романами, практически синхронизирует их. Л.И. Сараскина утверждает, что события "Бесов" происходят осенью 1869 г.. Именно в этом году Достоевский дописывает последние станицы "Идиота". Действие более раннего произведения можно отнести к 1867-1868 гг. Сараскина приурочивает именно к этому периоду жизненный кризис Ставрогина, максимум его морального падения и вступление в революционное общество, кроме того "в конце 1868 года он (Ставрогин) меняет гражданство и тайно покупает дом в кантоне Ури" [14, с. 17].
Кроме того, у романов есть переклички и географически. Швейцарский топоним Ури становится одним из лейтмотивов романа "Бесы" и звучит на его последней странице, при описании самоубийства героя: "Гражданин кантона Ури висел тут же за дверцей" [4, с. 516]. Но первое упоминание места, где Николай Всеволодович изначально рассчитывал доживать свой век, встречается в первой главе "Идиота", когда князь Мышкин осматривает кабинет генерала Епанчина и замечает: "Вот этот пейзаж я знаю <...> это место я видел: это в кантоне Ури..." [6, c. 25]. Автор не даёт точных сведений, где именно находилась деревня, в которой пациент доктора Шнейдера прожил "почти всё время" [6, c. 50], однако исключить Ури нельзя. Гипотетически главные герои двух романов сближены на уровне хронотопа. В финалах их положения относительно заграничного топоса оказывается прямо противоположным, равно как их душевные состояния: Мышкин , поражённый безумием, возвращается в Швейцарию; Ставрогин кончает с собой в родном доме, и повествователь подчёркивает: "Наши медики по вскрытии трупа совершенно и настойчиво отвергали помешательство" [4, c. 515]. Называя самоубийцу "гражданином кантона Ури", он, видимо, подразумевает окончательный его отрыв от России.
На примере Мышкина и Ставрогина особенно явна диалектика совпадений и расхождений между персонажами. В целом герой "Бесов" изображается как антипод героя "Идиота", однако автор последовательно скрепляет их рядом дублирующих положений и деталей. Помимо того, что оба высказываются об особой миссии русского народа, тот и другой получают пощёчину от персонажа статусно более низкого (Мышкин - от Гани Иволгина, Ставрогин - от Шатова) и оба прощают оскорбление. В том и другом подчёркивается, что на них обрывается сословно-родовая череда: "князей Мышкиных теперь и совсем нет, кроме меня; мне кажется, я последний" [6, c. 8]; "последним баричем" [4, с. 202] называет Ставрогина Шатов.
Можно предположить, что поверхностные сходства героев подчёркивают их различия, но Достоевский выходит за рамки этого простого объяснения, он создаёт двусмысленные ситуации, особенно это касается полярности целомудрие-разврат. Женившись на полупомешанной Хромоножке, Ставрогин не прикасается к ней: "Марья Тимофеевна девица" [4, с. 194]. До брака Марья Лебядкина "кормилась как птица небесная <...> в углах помогала и за нужду прислуживала" [4, с. 149]. Обратившись к прошлому князя Мышкина, мы находим историю его отношений с девушкой по имени Мари, которая "ходила по домам в тяжёлую работу нанималась подённо - полы мыла, бельё, дворы обметала", хотя была "слабая и худенькая" [6, с. 58]. Обе Марии имели в себе черты юродства, и отношения героев к ним было резко противопоставлено по сравнению с остальными людьми, в чьих глазах и та, и другая - "последнее существо, калека, покрытая вечным позором " [4, с. 150]. "Николай Всеволодович <...> стал обращаться к mademoiselle Лебядкиной с неожиданным уважением" [4, с. 149]. Князь Мышкин поцеловал Мари, не имея никаких "нехороших намерений" [6, с. 60], ему было её только "очень жаль" [6, с. 60].
Хотя образ князя Мышкина с лёгкой руки самого Достоевского воспринимается как образец "положительно-прекрасного человека", герой "Идиота" имеет свою мрачную сторону - он видит насквозь каждого человека и вынужден делать над собой усилия, чтоб не осуждать людей, не "произносить <...> приговоры" [6, c. 190]. Автор описывает эту особенность князя в пятой главе второй части роман и называет "демоном" [6, c. 191], борясь с которым Лев Николаевич обличает себя: "Не преступление, не низость ли с моей стороны так цинически-откровенно сделать такое предположение!" [6, c. 190]; "Нет, не "русская душа потёмки", а у него самого на душе потёмки, если он мог вообразить такой ужас" [6, c. 192]; "Я подл иногда, потому что веру теряю" [6, c. 458].
Одержимость злым духом чудится в Ставрогине Даше Шатовой, и она говорит своему тайному возлюбленному: "Да сохранит вас бог от вашего демона" [4, c. 231], он же возражает: "О, какой мой демон! Это просто маленький, гаденький, золотушный бесёнок с насморком, из неудавшихся" [4, c. 231]. В письме той же Даше он говорит о собственной ущербности: "Мои желания слишком несильны <...> моя любовь будет так же мелка, как я сам" [4, c. 514]. Эти исповедальные слова вступают в противоречие с интерпретацией образа, например, Н. Бердяевым, видевшим в Ставрогине "огромную личность", "творческого гениального человека" [3, с. 178], чей потенциал иссяк "от дерзновения на безмерные, бесконечные стремления" [3, с. 179 курсив автора]. Вероятно, Достоевский смотрел на своего героя с меньшим энтузиазмом, включая в полифонию романа немало суждений, дискредитирующих Ставрогина с его поверхностным обаянием. Среди таких вспоминается диалог с Кирилловым после дуэли:
- Я знаю, что я ничтожный характер, но я не лезу и в сильные.
- И не лезьте; вы не сильный человек.
[4, c. 228]
И всё же автор "Идиота" заставил это воплощение душевной деградации повторять вдохновенные слова князя Мышкина. Причину следует поискать в том же романе-предшественнике, в оговорке героя из кульминационной сцены: "Я не имею права выражать мою мысль" [6, c. 457]; "Я всегда боюсь моим смешным видом скомпрометировать мысль и главную идею" <...> Но я думаю минутами, <...> искренность ведь стоит жеста" [6, c. 457].
Наконец оба героя подвергаются осуждению из-за детей. "Правда ли, -допрашивает Шатов Ставрогина, - что вы заманивали и развращали детей?" [4, с. 201], на что тот отвечает: "Я эти слова говорил, но детей не обижал" [4, с. 201]. Мышкин в Швейцарии первое время был мишенью детских насмешек и издевательств, но сумел изменить отношение к себе. Взрослых дружба иностранца с детьми возмущает; их мнение таково, что он "испортил детей" [6, c. 61]. Достоевский намекает, что его герой вёл с детьми разговоры, в общем представлении не совместимые с их "невинностью": "От детей ничего не надо утаивать под предлогом, что маленькие и что и рано знать" [6, c. 58]. Впрочем, тут же даётся предсказание о том, что сама жизнь грозит им "развращением": "они и без того всё узнают, как ни таи от них, и узнают, пожалуй, скверно" [6, c. 61]. "А от меня не скверно узнают" [6, c. 61], - добавляет князь Мышкин.
Проблема детства и взросления в мире Достоевского часто связана с вопросом "скверного" познания, "порчи". Сентенция "Через детей душа лечится" [6, c. 58] опрокинута в "Бесах": попытки излечить душу за счёт ребёнка могут обернуться душевным инфицированием неокрепшей натуры. Вот, как хроникёр повествует о воспитании Николая Ставрогина инфантильным Степаном Трофимовичем: "Он не раз пробуждал своего десяти- или одиннадцатилетнего друга ночью, <...> чтобы излить <...> свои оскорблённые чувства или открыть ему какой-нибудь домашний секрет, не замечая, что это совсем уже непозволительно <...> педагог несколько расстроил нервы своего воспитанника" [4, с. 35]. Аналогично вёл себя герой и с собственным сыном Петрушей, о чём тот расскажет в циничной манере: "когда я был ещё гимназистом, не он ли будил меня по два раза в ночь, обнимал меня и плакал, как баба, и <...> что рассказывал? <...> скоромные анекдоты про мою мать" [6, c. 240].
Персонажи двух романов часто пересекаются идейно - чтоб почти одновременно разойтись в затронутом вопросе. Так кульминацией "Идиота" можно считать спонтанную проповедь Мышкина на великосветском приёме у Епанчиных, когда князь пытается высказать свои самые заветные мысли о духовной жизни Европы и России. Практически то же, по утверждению Ивана Шатова, говорил Ставрогин.
Князь Мышкин говорит на приёме у Епанчиных Иван Шатов напоминает Ставрогину его собственные слова, сказанные "два года назад" [4, с. 200], "за границей" [4, с. 196]
... католицизм ... искаженного Христа проповедует... Он антихриста проповедует... Римский католицизм верует, что без всемирной государственной власти церковь не устоит на земле [6, с. 450]
католичество римское даже хуже самого атеизма [6, с. 450]
Покажите ему в будущем обновление всего человечества и воскресение его, может быть, одной только русской мыслью, русским богом и Христом... [6, с. 453]
Надо, чтоб воссиял в отпор Западу наш Христос, которого мы сохранили и которого они не знали! [6, с. 451] Рим провозгласил Христа, поддавшегося на третье дьяволово искушение... возвестив всему свету, что Христос без царства земного на земле устоять не может, католичество ... провозгласило антихриста... [4, с. 197]
атеизм всё-таки здоровее римского католичества [4, с. 199]
если не верует, что он один способен и призван всех воскресить и спасти своей истиной, то он <...> перестаёт быть великим народом [4, с. 200]
только единый из народов может иметь бога истинного <...> Единый народ-"богоносец" это русский народ [4, с. 200]
При всей схожести фраз (хотя Достоевский старательно избегает формальных повторов) приходится признать, что в речи Шатова, который цитирует Ставрогина, акцент перенесён с Христа на отвлечённого "своего", народного бога. Здесь, по мнению В. Кантора, начинается другого рода искажение веры - духовный регресс и возврат к дохристианским культам, оправдывающим агрессию против всего чужеродного. О.С. Соина и В.Ш. Сабиров называют "русского бога" в данном контексте "идеей неоязыческого толка" [18, с. 304]. В. Кантор высказывается резче: "Бесы, т.е. племенные боги, - это, для Достоевского, боги раздора. <...> Русский бог, то есть бог места, почвенный, языческий, не христианский бог <...> есть повелитель Верховенского" [10 с. 86]. Действительно, формула "русский бог" чаще всего звучит из уст Петра Верховенского, едва ли не самого одиозного персонажа "Бесов": "Сам русский бог помогает!" [4, с. 295]; "Русский бог уже спасовал перед "дешёвкой"" [4, с. 324]. Пользуется ею и такой сатирический персонаж как Кармазинов: "русский бог, по последним сведениям, весьма неблагонадёжен <...> уж в русского-то бога я совсем не верую" [4, с. 287].
Приведём ещё несколько примеров двойничества героев "Идиота" и "Бесов" с резким расхождением в некоем пункте. Обе генеральши - Епанчина и Ставрогина - наделены властным, несколько взбалмошным характером, но вторая подпадает под влияние "прогрессивной" молодёжи, тогда как первая - сохраняет независимость и обрывает "мальчишек". Две своенравные светские красавицы, претендентки на любовь главного героя - Аглая Епанчина и Лиза Тушина - противопоставлены применимостью/неприменимостью к ним концепта барышня (женского аналога понятия барич) и отношением к светской жизни.
"Я не хочу по их балам ездить, я хочу пользу приносить" [6, с. 356]
"Мне кажется, вы Аглаю Ивановну за барышню или пансионерку какую-то принимаете" [6, с. 466] (слова Ипполита князю) "Если ехать, то в Москву, и там делать визиты и самим принимать - вот мой идеал" [4, c. 399]
"Я барышня, моё сердце в опере воспитывалось [c. 400] Я дурная, капризная <...> я барышня" [4, c. 401]
Самоотверженный Иван Шатов является полной противоположностью эгоистичного Гаврилы Иволгина, но сцена с пощёчиной, данной главному герою, свидетельствует о том, что автор, создавая первого, отталкивался от второго.
Соответствие выстраивается между Настасьей Филипповной и Марьей Тимофеевной, частично списанной со швейцарской девушки Мари. Хромоножка очевидно "сумасшедшая" [4, c. 150], но и о Настасье Филипповне Мышкин повторяет: "Она сумасшедшая! Помешанная!" [6, c. 291]; "Она безумная" [6, c. 362]; "Безумная!" [6, c. 382]. Факт "сумасшествия Настасьи Филипповны" [7, с. 275] мелькает также в авторских планах и набросках к роману. Обеих героинь настигает насильственная смерть от ножа: Настасью Филипповну убивает Рогожин, Марью Лебядкину - Федька Каторжный. Та и другая влюблены в "князя", которого воображают высшим существом. Автор мистерийно-мифологического толкования "Бесов" Вяч. Иванов воспринимает Хромоножку как воплощение "Вечной Женственности в аспекте русской Души" [9, с. 309], а её истинный суженый, по мысли интерпрететора, - "светлый князь - герой-богоносец, в лице которого ждёт юродивая духовидица самого Князя Славы" [9, c. 310]. Но и образ Настасьи Филипповны имеет выходы в мистерийный план. Не только мужчины, но и женщины видят в ней нечто сверхъестественное: "Такая красота - сила, - горячо сказала Аделаида, - с этакой красотой можно мир перевернуть!" [6, c. 69].
Героиня "Идиота" оказывается жертвой порочности мира и ждёт своего избавителя, при этом чувствует вину за своё падение. Cходные переживания знакомы и Марье Тимофеевне. Сопоставление высказываний двух женщин делает вполне наглядным параллелизм образов.
Настасья Филипповна говорит князю Мышкину Марья Тимофеевна говорит Ставрогину:
"Разве я сама о тебе не мечтала? <...> давно мечтала <...> пять лет прожила одна-одинёхонька, <...>бывало-то, мечтаешь-мечтаешь, - и вот всё такого, как ты, воображала <...> что вдруг придёт и скажет: "Вы не виноваты, Настасья Филипповна..."" [6, c. 144]. Я все пять лет только и представляла себе, как он войдёт" [4, c. 218]; "Теперь уж одна-одинёшенька. <...> Виновата я, должно быть, перед ним <...> все эти пять лет, я боялась день и ночь, что перед ним в чём-то я виновата" [4, c. 217]
В унисон звучат высказывания ещё двух персонажей "Идиота" и "Бесов" - Ипполита Терентьева и Алексея Кириллова, когда речь заходит о Христе как жертве природы, бессмысленно губящих всё сущее, - о Христе, в воскресение Которого ни тот, ни другой не верит:
Слова Ипполита Слова Кириллова
" (природа) раздробила и проглотила в себя <...> великое и бесценное существо - такое существо, которое одно стоило всей природы и всех законов её, всей земли, которая и создавалась-то, может быть, единственно для одного только появления этого существа" [6, c. 339] "этот человек был высший на всей земле, составлял то, для чего ей жить. Вся планета, со всем, кто не ней, без этого человека - одно сумасшествие. <...> законы природы не пожалели и Этого, даже чудо своё не пожалели" [4, c. 471]
На то, что убеждения Кириллова восходят к мыслям Ипполита, указывает французский исследователь А. Труайя: "Кириллов вновь поднимает старую тему Распятия, которая занимала и Ипполита" [20, с. 303]. Между героями устанавливаются отношения почти классического двойничества. Оба живут в состоянии обречённости на скорую смерть при искренней вере в собственную избранность, в способность открыть человечеству новую истину.
Слова Ипполита Слова Кириллова
Я хотел жить для счастья всех людей, для открытия и возвещения истины. Я <...> думал только четверть часа говорить с людьми и всех, всех убедить [6, c. 247] Я начну и кончу, и дверь отворю. И спасу. Только одно это спасёт всех людей... [4, с. 472]
Сходство, как обычно, оттеняется контрастом. В отличие от больного чахоткой Ипполита, Алексей Нилович сам приговаривает себя к самоубийству. Но если рассматривать героев как эволюцию типа обречённого фанатика, то движение от раннего к позднему будет движением вверх. Ипполит очень юн, неуравновешен до истеричности, эгоистичен и завистлив, его поведение соткано из провокаций; близость смерти даёт ему ощущение вседозволенности. Лучшее, что могут испытывать к нему окружающие, - это снисхождение и жалость. Для брата и сестры Иволгиных он "сплетник и мальчишка" [6, c. 398], "противная злючка" [6, c. 399]. Уважает его только подросток Коля. Кириллов, напротив, отличается твёрдым самообладанием, эмоциональной зрелостью, "великодушием" [4, с. 514]; в почтении ему не отказывают ни хроникёр, ни Ставрогин, приглашающий его в секунданты; Шатов ему сострадает; Пётр Верховенский чувствует свою зависимость от Кириллова. Федька Каторжный ценит Кириллова выше всех, видя в нём "образованный ум" [4, с. 427], "философа", который "истинного бога, творца создателя, многократно объяснял и о сотворении мира, равно как и будущих судеб и преображения всякой твари и всякого зверя из книги Апокалипсиса" [4, с. 428].
Замечаем, что лица из "Идиота" по воле автора частично распадаются в мире "Бесов" на несколько новых лиц. Иными словами, различные герои позднего романа наследуют черты одного общего прототипа. Изначально задуманный как шарж на Трофима Николаевича Грановского (1813-1855), образ Степана Трофимовича также демонстрирует связи с князем Мышкиным его роднит, помимо умения находить общий язык с детьми, отождествление с "Рыцарем бедным" из стихотворения А.С. Пушкина, которое декламирует Аглая Епанчина [См.: 6, c. 209]. Строки из этого текста повторяет Степан Трофимович, объясняясь с Варварой Петровной Ставрогиной: "Полон чистою любовью, // Верен сладостной мечте..." [4, с. 266].
Благоговение перед красотой также сближает С.Т. Верховенского и Мышкина. Тот и другой наделяют красоту экзистенциально-мессианским значением с поправкой, что для князя "Всё было бы спасено!" [6. c. 32] только при слиянии красоты и доброты. Тем не менее, ему приписывается изречение "Мир спасёт "красота"" [6, с. 316; 436], и он не отрицает этого. С.Т. Верховенский же провозглашает прямо: "без одной только красоты невозможно (прожить), ибо совсем нечего будет делать на свете" [4, с. 373]. Но культ красоты скомпрометирован в "Бесах" тягой к ней "мошенника" Петра Верховенского ("Я нигилист, но люблю красоту" [4, с. 323]) и нравственной глухотой Николая Ставрогина ("вы уверяли, что не знаете различия в красоте между какою-нибудь сладострастною, зверскою штукой и каким угодно подвигом" [4, с. 201]).
Как ни парадоксально, в Верховенском-младшем также обнаруживаются совпадения с князем Мышкиным, особенно в детстве Петра Степановича, а также в отношении внешности:
О Льве Мышкине О Петре Верховенском
Молодой человек, <...> лет двадцати шести или двадцати семи, роста немного повыше среднего, очень белокур, густоволос <...> и с лёгонькою <...>белою бородкой. [6, c. 6]
... я скоро умру во сне; я думал, что я нынешнюю ночь умру во сне [6, c. 484] Молодой человек лет двадцати семи или около, немного повыше среднего роста, с жидкими белокурыми <...> волосами и с клочковатыми <...> усами и бородкой. [4, c. 143]
Ложась спать, клал земные поклоны и крестил подушку, чтоб ночью не умереть [4, c. 75]
Зачем, рисуя портрет Петра Верховенского, интригана, нигилиста и безбожника, писатель создаёт эффект дежавю, возвращая читателя к образу "князя-Христа"? Личность в антропологии Достоевского обладает принципиальной многомерностью, бесконечным потенциалом, незавершённостью: "Человек никогда не совпадает с самим собой <...> подлинная жизнь личности совершается как бы в точке этого несовпадения, <...> в точке выхода <...> за пределы всего, что он есть как вещное бытие, которое можно <...> определить и предсказать помимо его воли" [2, с. 34]; "Герой Достоевского - бесконечная функция" [2, с. 182]. Сходные мысли высказывал и Вяч. Иванов: "личность для Достоевского антиномична, - не только вследствие противоречивой сложности своего внутреннего состава, но и потому, что она одновременно и отделена от других личностей, и со всеми ими непостижно слита. Её границы неопределимы и таинственны" [9, c. 307].
Романист, главной темой которого стала тайна человека , творит не подобия индивидуумов, субъектов своей биографии, носителей определённого мировоззрения, какими были, например, персонажи Тургенева. Персонаж Достоевского не обязательно замкнут в себе и своём сюжете. Ему доступна эволюция, трансформация в другой истории под новым именем или именами в случае распадения на ипостаси. Так, Николай Ставрогин может быть понят как князь Мышкин, в котором иссякли вера и всякое воодушевление, а Пётр Верховенский - как тот же князь, чей энтузиазм в корне извратился.
Другой тип взаимосвязи персонажей "Идиота" и "Бесов" можно обозначить как полигенетизм. Автор "сгущает" наполнение образа, смешивая в одном лице черты нескольких прототипов.
В первой сцене романа "Идиот" случайно и впервые встречаются три героя: Мышкин, Рогожин и Лебедев. Последний кажется самым приземлённым типом. Он постоянно предаётся самоуничижению, называет себя "низким" [6, c. 241], заискивает, угодничает перед знатью и богачами. Но именно такой человек более всех тянется к святости , чувствует её чуть ли не тоньше и вернее всех. В его молитве за "душу великой грешницы графини Дюбарри" [6, c. 165] выражена дорогая автору всемирность русского сочувствия, истинно братское отношение к другому человеку, свободное от этнических или эпохальных барьеров. На Лебедева, которого многие считают шутом и лицемером, оказывается похож старший Верховенский, "приживальщик" генеральши Ставрогиной, такой же любитель высокопарной фразы, но подчас полу-комичная, карикатурная риторика того и другого содержит протест против утилитарного ориентира современности:
Слова Лебедева: Слова С.Т. Верховенского:
""стук телег, подвозящих хлеб голодному человечеству <...> лучше спокойствия духовного", - отвечает <...> мыслитель... Не верю я, гнусный Лебедев, телегам, подвозящим хлеб человечеству!" [6, с. 312] "Я перестал понимать! <...> Эти телеги, или как там "стук телег, подвозящих хлеб человечеству" полезнее Сикстинской Мадонны, или как у них там..." [4, с. 172]
В то же время покидающий бал с проклятием "оскорблённого отца" [4, с. 373], Степан Трофимович напоминает генерала Иволгина, скандально уходящего из дома.
Увлечение Кириллова, преимущественно продолжающего линию Ипполита Терентьева, "Апокалипсисом" вновь возвращает нас к роману "Идиот", но на этот раз к образу Лебедева, страстного и самобытного толкователя последней библейской книги. А ещё Алексей Нилович нередко подвержен странному, болезненно-экзальтированному состоянию, напоминающему приближение эпилептического припадка, подробно описанному в связи с нездоровьем князя Мышкина и с личным опытом автора.
... в это момент мне как-то становится понятно необычайное слово о том, что времени больше не будет [6, c. 189]
... какое-то высшее спокойствие, полное ясной, гармоничной радости <...> проблески высшего самоощущения <...> и "высшего бытия"[6, c. 188]
... за этот момент можно отдать всю жизнь <...> этот момент сам по себе стоил всей жизни [6, c. 188]
Вероятно, это та же самая секунда, в которую не успел пролиться опрокинувшийся кувшин <...> эпилептика Магомета, успевшего <...> в ту самую секунду обозреть все жилища Аллаховы [6, c. 189] Когда весь человек счастья достигнет, то времени больше не будет [Х, с. 188]
вы вдруг чувствуете присутствие вечной гармонии, совершенно достигнутой. Это не земное <...> <...> так ужасно ясно и такая радость [4, с. 450]
В эти пять секунд я проживаю жизнь и за них отдам всю мою жизнь, потому что стоит [Х, с. 450]
Вспомните Магометов кувшин, не успевший пролиться, пока он облетел на своём коне рай <...> Магомет был эпилептик. [4, с. 451]
Федька Каторжный, о котором уже заходил разговор, в свою очередь кажется продолжением самого стихийного героя "Идиота" - купеческого сына Парфёна Рогожина. Внешне они сходны невысоким ростом и курчавыми чёрными волосами; своеобразна речь того и другого - подчёркнуто простонародная, но не деревенского, а городского типа. Тот и другой сентиментально привязаны к старушке-матери. И оба имеют разбойничью стать, их атрибут - нож, который будет использован для убийства женщины. Но рогожинское начало распространяется ещё в большей степени на центрального героя "Бесов" - Николая Ставрогина. Прозорливая безумица Марья Тимофеевна разоблачает в нём эту тайную, тёмную суть: "Только мой - ясный сокол и князь, а ты сыч и купчишка! <...> не боюсь твоего ножа! <...> у тебя нож в кармане" [4, c. 219].
Итак, Ставрогин предстаёт гибридом князя Мышкина и Парфена Рогожина. Марья Тимофеевна сочетает в себе черты Мари и Настасьи Филипповны. Степан Верховенский гротескно повторяет того же князя, Лукьяна Лебедева и отчасти генерала Иволгина. В Алексее Кириллове сливаются ждущий смерти Ипполит Терентьев, эпилептик Мышкин и Лебедев как знаток Апокалипсиса.
Следует отметить, что Достоевский не скрывал своего недовольства романом "Идиот". Исследователи также замечают некоторую незавершённость или неполноту произведения, например, Б.В. Соколов пишет о нём: ""в финале нет никакого катарсиса" [17 с. 112]. В следующем произведении писатель поднял основные темы в новом, усложнённом контексте, а также вполне реализовал то, что было лишь намечено в раннем сюжете. Например, дуэль, к которой очень серьёзно готовился Лев Николаевич в третьей главе третьей части, состоялась в "Бесах" между Ставрогиным и Гагановым; Хромоножка, в отличие от Настасьи Филипповны, вступает в брак; Кириллов совершает то, что не удалось его прототипу Ипполиту, - застреливается. Функцию катарсиса исполняет предсмертное пророчество Степана Трофимовича: "великая мысль и великая воля осенят её (Россию) свыше, как того безумного и бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость <...> больной исцелится и "сядет у ног Иисусовых"... и будут все глядеть с изумлением" [4, c. 499]. Таким образом, несмотря на множество трагических событий: пожара, убийств и самоубийств - роман "Бесы" выглядит более оптимистичным, нежели текст-предшественник.
Среди персонажей "Идиота" встречаются чересчур противоречивые, морально разбалансированные. Кто такой Лебедев - мудрец или плут? Великодушен или мелочен Ипполит? Жестока или жертвенна Настасья Филипповна? Герои "Бесов" наделены более определёнными характерами, при том, что образы раннего произведения послужили для автора заделом, материалом. Например, всё низменное от Лебедева (подхалимство, паясничание, пьянство) отходит его почти однофамильцу капитану Лебядкину, в котором одновременно многое взято от фанфарона Келлера, а критика цивилизации и мистицизм развиваются в Верховенском-старшем и Кириллове.
По двум произведениям Достоевского циркулируют важные для него идеи, чей путь лежит то вверх, то вниз, а персонаж может экзистенциально и нравственно соответствовать - или не соответствовать тому, о чём он говорит, быть достойным или недостойным взятой темы. "Русский бог" в речах Льва Мышкина - сподвижник Христа; в речах Петра Верховенского - призрак язычества. Иван Шатов получает идею народа-богоносца недовыраженной и охлаждённой равнодушием Ставрогина, который "не дорожит своими убеждениями - он их не выстрадал" [20, с. 298]. Одновременно недоверие "телегам, подвозящим хлеб человечеству" звучит убедительнее, когда его вслед за меркантильным Лебедевым выражает интеллигентный Степан Трофимович, а радикальный мыслитель Кириллов более веско говорит о неизмеримой ценности Христа, чем озлобленный подросток Ипполит Терентьев, и ему же более к лицу изучение Апокалипсиса.
Мотивы, темы и идейные представления, которые лишь мелькает в "Идиоте", в "Бесах" получают большее и усложнённое развитие, но именно ранний роман задаёт вектор движения авторских ассоциации. Примером может послужить развитие темы Америки как с пространства духовных исканий.
В связи с темой народа-"богоносца" в романах возникает метафора-каламбур с сакральным подтекстом, основанная на образе Колумба, чьё имя Христофор переводится с греческого как "несущий Христа". Всё в том же пылком монологе князь Мышкин восклицает, имя в виду духовные искания соотечественников: "Откройте жаждущим и воспалённым Колумбовым спутникам берег Нового Света, откройте русскому человеку русский свет" [6, с. 453]. В "Бесах" с Колумбом ассоциирует себя Пётр Верховенский, но его целью является участие в подготавливаемой смуте Ставрогина, которому он признаётся: "Мне вы, вы надобны <...> Без вас я муха, идея в стеклянке, Колумб без Америки" [4, с. 324] и повторяет: "Да ведь я пока ещё Колумб без Америки; разве Колумб без Америки разумен? <...> Ставрогин, наша Америка?" [4, с. 326]. Концепцию путешественника-"богоносца", открывателя духовного "Нового Света" Верховенский будет использовать и в диалоге с Кирилловым, предлагая тому накануне самоубийства "считать себя теперь за Колумба" [4, с. 465].
Фактическая Америка в "Бесах" присутствует как важная часть предыстории: Шатов и Кириллов два года прожили в Штатах, претерпели унижения, обман, лишения, болезни. Видимо, именно там оба утвердились в своих опасных идеях-маниях, зёрна которых перед самым отъездом заронил в них Ставрогин. [См.: 4, с. 111-112; 197]. Заатлантическое пространство приобретет у Достоевского символику "земли обетованной" , которая оборачивается адом, миром зла и обольщения: "Мы всё хвалили: спиритизм, закон Линча, револьверы, бродяг" [4, с. 112], - горько сознаётся Шатов. В финале романа "Идиот" Америка также оказывается косвенно причастной к катастрофе - труп Настасьи Филипповны Рогожин накрыл "американскою клеёнкой" [6, c. 504].
В результате сравнительного анализа двух хронологически близких текстов удалось выявить пять основных приёмов интертекстуальной зависимости романа "Бесы" в отношении романа "Идиот": 1. корреляция персонажей с сопутствующим контрастом по определённому ряду критериев; 2. распределение атрибутов одного раннего образа на несколько поздних; 3. гибридизация позднего образа, комбинация в нём атрибутов нескольких ранних персонажей.
В плане мотивов по движению от "Идиота" к "Бесам" может наблюдаться двоякая динамика: прогрессивная и регрессивная. Так, мотив Америки набирает силу и обретает богатство коннотаций, а мотив "рыцаря", восходящий к пушкинскому стихотворению о рыцаре бедном, упрощается, снижается. Сходные процессы видны на идейно-тематическом уровне. Например, представление о "русском боге" используется более активно, но омрачено тем, что его эксплуатируют и вышучивают "нигилисты". Представление о природе как о равнодушно-губительной машине в позднем произведении звучит менее резко. Конечно, связи с романом "Идиот" далеко не исчерпывают смыслов романа "Бесы", более многолюдного и богатого типажами, но некоторые новые ключи к его пониманию даёт параллельное прочтение с текстом-предшественником.
1. Алексеев П.В. Ф.М. Достоевский и кувшин Магомета // Имагология и компоративистика. 2017. С. 126-141.
2. Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского, М., 1972.
3. Бердяев Н.А. Философия творчества, культуры и искусства. Т.2., Миросозерцание Достоевского. М.: Искусство, ИЧП "Лига". 1994. 510 с. (Серия "Русские философы ХХ в.")
4. Достоевский Ф.М. Бесы // Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в 30 томах. Ленинград: Издательство "Наука", Т. 10. 1974. 519 с.
5. Достоевский Ф.М. Бесы. Глава "У Тихона". Рукописные редакции. // Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в 30 томах. Ленинград: Издательство "Наука", Т. 11. 1974. 415 с.
6. Достоевский Ф.М. Идиот // Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в 30 томах. Ленинград: Издательство "Наука", Т. 8. 1973. 511 с.
7. Достоевский Ф.М. Идиот. Рукописные редакции. Вечный муж. Наброски 1867-1870 гг. // Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в 30 томах. Ленинград: Издательство "Наука", Т. 9. 1974. 528 с.
8. Евлампиев И.И. Образ Иисуса Христа в философском мировоззрении Ф.М. Достоевского. 2-е изд. СПб.: Изд-во РХГА, 2021. 600 с.
9. Иванов Вяч. И. Родное и вселенское / Сост., вступ. ст. и прим. В.М. Толкачева М.: Республика, 1994, 428 с.
10. Кантор В. "Судить Божью тварь". Пророческий пафос Достоевского: очерки. - М.: Российская политологическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010. - 422 с. - (Российские Пропилеи).
11. Кибальник С. Метафора свободы или аллегория самоубийства? "Америка" в художественном мире Достоевского // Литература двух Америк. Достоевский и Америка. К юбилею Ф.М. Достоевского. 2021, No 11. С. 8-33.
12. Рубцова Н.С. Живописный сюжет в романе Ф.М. Достоевского "Бесы". В двух частях // Вестник Удмуртского университета. Т. 25-26, 2015-2016.
13. Рубцова Н.С. "Оригинальный" живописный сюжет в романе Ф.М. Достоевского "Идиот" // Вестник Удмуртского университета. Т. 24, 2014.
14. Сараскина Л.И. "Бесы": роман-предупреждение. М.: Советский писатель, 1990. - 480 с.
15. Смирнов И. Жертва в "Бесах". Продолжение. // Звезда. No 10, 2023. С. 249-261.
16. Смыслова О.Н. Рецепция образа Евгения Базарова в романах Ф.М. Достоевского "Идиот" и "Бесы" // Филологические науки. Вопросы теории и практики. Тамбов: Грамота. 2019, Т. 12, вып. 11. С. 52-56.
17. Соколов Б.В. Расшифрованный Достоевский. М., Эксмо, 2021. 512 с.
19. Степанян К.А. "Мы на земле существа переходные" (о реализме в высшем смысле) // Достоевский и мировая культура. No12 1999 С. 99-108.
20. Труайя А. Фёдор Достоевский. [пер. с фр. Н. Унаянц]. - СПб.: ЗАО "Торговый издательский дом "Амфора", 2015. - 383 с. - (Серия "Великие россияне").
21. Шишхова Н.М., Капец О.В. Пророк Магомет как уникальное духовное явление в творческом сознании Ф.М. Достоевского // Вестник Адыгейского государственного университета. Серия 2: Филология и искусствоведение, 2019. С. 158-161.