Полупробудившись, я узрел из окна на месте привычных сооружений, видимых мною в ежедневном бытовом приземленном обыкновении, и знаменующих собой общественное общебытие, не слишком занятое чем-то уж очень космическим, тонковозвышенноустремленным и многомерно-многомирным, прекрасные по своей издали улавливаемо вибрирующей сути, тонко-изящно-возвышенные верха зданий города души, сущего благостным размеренным праздником духа, венцом торжества лада, созидательности, чуткости и идейной красоты, звенящей перманентной радостью славной счастливой жизни, знающей себя, самое свое и вселенское благословение. То были мозаично гармонирующие друг с другом крыши, башни с острыми, но не слишком, наконечниками, символично изображающими возвышенноустремление, изящные конструкции, сквозь которые было видно дальний горизонт и узоры изгибов строения которых напоминали о благосложнослаженных спиралях и структуре самой проявленной жизни. Я видел все в благом блаженном сладостном зареве рассвета, облаков, в розово-злато-облачном цвете, град стоял будто, отчасти, миражом-силуэтом, как если бы я видел его издали в окутавшем восприятие тАинственном сумраке лунной поры, приводящей духов нашептывать нам сказания времен, миров и наших потаенных закромов собственных душ и их общности. То был мир будущего! Мир, который и будет здесь, когда мы устроим его! Всем тем благим, что есть в нас и что есть мы, и чем мы делимся друг с другом и с миром. И этот мир царства любви уже есть в высших измерениях нашего существования в этом воплощении, он и будет тем, ради чего тоже я буду продолжать свое деепребывание взглядом сознания среди четковидимого и твердоосязаемого в глубокой плотности города, куда я вернулся из чудесной поэтичной грезы превознесенности, после того, как окончательно проснулся.