Фомин Роман Алексеевич
Вендор Пяти Колец. Главы 1-6

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Глава 1. Картина крупными мазками - 1612
    Глава 2. Червяк на осеннем ветру - 1614
    Глава 3. Он улыбался искренне, цинично - 1607
    Глава 4. Стук со дна - 1602
    Глава 5. Приглашенный эксперт
    Глава 6. Деревянный меч - 1600

Вендор Пяти Колец


Содержание:

Глава 1. Картина крупными мазками - 1612
Глава 2. Червяк на осеннем ветру - 1614
Глава 3. Он улыбался искренне, цинично - 1607
Глава 4. Стук со дна - 1602
Глава 5. Приглашенный эксперт
Глава 6. Деревянный меч - 1600

Книга 1. Отрицание

  
В начало

Глава 1. Картина крупными мазками - 1612

Черный ветер гудит над мостами,
Черной гарью покрыта земля.
Незнакомые смотрят волками,
И один из них, может быть, я.
(Аквариум, "Голубой огонек")

  
   Просторный и светлый офис надменно парит над Стейт-стрит, озирая сквозь панорамные окна десятого этажа грязевой поток суетливого туристического многолюдья. Вид на даунтаун Бостона причудлив, как высокотехнологичные ручные часы: тригонометрия плоских и покатых крыш перемежается с представительными импозантными высотками. Заточенным карандашом торчит ново-английская классика - отель Марриот-Вэкейшн Клаб. Рядом с ним, терракотовым кирпичом, испещренным ручейками окон, упирается в землю с баснословной ценой квадратного метра Скотья-бэнк, а неподалеку отбрасывает мрачную тень стеклянный исполин Вэолия-Норт-Америка.
  
   Дэн расслабленно сидит, нога на ногу в чреве пухлого кожаного кресла. На нем пятничный бизнес-кэжуал: джинсы, легкий пиджак и рубашка с эрегирующими углами воротника.
  
   Окружающая Дэна приемная - зависть рекламного плаката. Стены накрыты деревянными панелями с потолка в пол, встроенный в стену книжный шкаф манерно поблескивает книгами в дорогих переплетах. Над массивным, светлого дуба столом, в шахматном порядке висят дипломы и сертификаты.
  
   По натуре Дэн непоседлив до паранойи. Сидеть без движения - мука и зуд, потеря драгоценного времени. Ожидание раздражает его.
  
   Некоторое время взгляд его рисует нервические зигзаги по стенам и стыкам потолочных панелей.
  
   Сам собой из кармана в ладонь выпрыгивает смартфон и загорается OLED-экран. Синопсисы свежих, неотвеченных имейлов угодливо ползут по экрану. На парочку надлежит ответить.
  
   Он сосредотачивается на вводе текста.
  
   - Простите, сэр, - из-за стола раздается низкий, раскатистый голос, словно откашливается проснувшийся медведь или гиппопотам.
  
   Секретарь, он же офис-менеджер доктора Коуэлл, - персона примечательная. Зовут его Саймон, в обычное время он глубоко утоплен за ресепшен столом, за широким монитором, в давнишней стычке с клавиатурой. Добавим тут же, что ростом Саймон на голову выше Дэна, с плечами американского футболиста и кустистыми седыми усами в стиле рестлера Халка Хогана или Пола Тютла из шоу "Американский Чоппер". Возраст Саймона угадывается плохо - Дэн навскидку предложил диапазон между сорока и пятидесятью пятью. Улыбается Саймон широко, крупнозубо; голос его низок и бархатист. На посетителя производит он неизменное впечатление дружелюбнейшего, располагающего к себе метрдотеля. Но когда приходится ему выпростаться из-под грандиозного стола, взвиснуть под потолком в полную стать, гость невольно съеживается, чувствуя себя нашкодившим ребенком.
  
   - Позволю себе напомнить, сэр, что на приеме у доктора Коуэлл запрещается пользоваться телефоном.
  
   Глубокий, чарующий бас Саймона звучит ровно, без крупицы нажима и извинения. Всего лишь благожелательная, неизбежная констатация.
  
   Дэн благоразумно сдерживает самый первый ответ, вертящийся на языке, имея привычку отвечать на каждую брошенную ему фразу. "Телефонное" правило доносилось до него уже трижды, и каждый раз он брал обязательство ему следовать.
  
   Он награждает Саймона недовольным взглядом и послушно гасит смартфон. Желваки его при этом напрягаются.
  
   - Если бы доктор Коуэлл не заставляла пациентов ждать, соблазна бы не было, - миролюбиво ворчит Дэн. - Электронную читалку хотя бы можно?
  
   Саймон улыбается огромными зубами и качает головой. Доносит он рассудительно, спокойно, с выраженным бостонским прононсом.
  
   - Мистер Абрамс, возможно я повторяюсь, но в отдельных случаях, короткое ожидание перед приемом играет роль подушки безопасности. Чтобы человек сбросил с себя рабочий, будничный настрой и сосредоточился на предстоящем сеансе.
  
   - Я прослежу, что это не входит в стоимость услуг доктора Коуэлл, - улыбается Дэн в ответ, - и я плачу только за время, что она проводит со мной.
  
   Усы Саймона загораживают улыбку и он возвращается к плоскому монитору. Вид его меняется на сосредоточенный, по лбу пролегают складки. Он продолжает вводить в компьютер какие-то данные, неторопливо тыча в клавиатуру.
  
   Дэн вздыхает и откидывается на спинку кресла. Черт побери, раздумывает Дэн, если ожидание продлится, он не только не расслабится, а напротив, дойдет до точки кипения! Дел невпроворот, горят проекты, его ждут люди, а он прохлаждается в чужом офисе! Дэн шумно выдыхает и вытягивает скрещенные ноги, на концах которых полосатые носки ныряют в простеганные ботинки оксфорд.
  
   Его третья встреча с доктором психиатрии Терезой Коуэлл.
  

* * *

  
   Дэн долго и дергано выбирал врача-специалиста в Массачусетсе. Звонил, собирал рекомендации, продирался сквозь святую святых - контракт и покрытие медицинской страховки. Провел несколько занимательных часов исследуя разветвленные деревья голосовых меню местных центров психиатрии: "Массачусетс Дженерал", "МакЛин"; протаптывал тропинку к простейшему казалось бы результату - разговору с живым секретарем.
  
   Как зачастую долгое обивание запертых порогов, открывает дверцу с неожиданной стороны, так после серии бесполезных визитов, совет пришел от коллеги по работе. Тот рекомендовал частного психотерапевта Терезу Коуэлл. Она де помогала его супруге с биполярным расстройством и результат оправдал вложения. "Вложения" здесь отнюдь не были фигурой речи - ценник докторов частной практики обещал быть внушительным, практически не покрываясь страховкой.
  
   Гугл услужливо подтвердил, что Тереза Коуэлл в академических кругах была довольно известна. Помимо частной практики, она проводила семинары, писала статьи. Отыскав одну из статей в солидном журнале, Дэн самонадеянно взялся за прочтение, однако запутавшись к концу первой страницы в терминологии, решил довериться редакторам журнала, людям с медицинским образованием. Терять ему было нечего.
  
   Он позвонил по телефону; потом еще несколько недель нервно согласовывал с размеренным Саймоном графики: то Дэн срывался в командировку, то доктор была занята. Разумеется, сразу после того, как Дэн психанул и зарекся разговаривать с монотонно-дружелюбным Саймоном, тот вышел на связь сам и назначил встречу.
  
   На первый сеанс, состоявшийся полтора месяца назад, Дэн едва не опоздал. Примчался прямо из аэропорта, продравшись сквозь послеобеденные бостонские пробки, расчистив пару часов в заполненном под завязку календаре. Бородатый в чалме водитель "Убер" высадил его у подъезда аккуратно за минуту до начала приема, амбициозно подмигнув, мол, успел.
  
   Не то, чтобы Дэн пристально вглядывался, но офис на Стэйт-стрит, на спуске к бостонской набережной, внушал уважение. Отдельно доставляли представительно декорированный холл и консьерж. Да и лифты "Отис", стилизованные под пятидесятые с бесшумным ходом и авторитетными золотыми кнопками этажей, добавляли штрихи к картине фешенебельной роскоши середины двадцатого века. Здесь могла бы, сияя ослепительно-белой шеей в меховом манто, заливаться слезами от несчастной любви Норма Джин Бейкер, она же Мерелин Монро, или Джон Фицджеральд Кеннеди, известный бостонский ловелас, декларировать желание высадить кого-нибудь на Луну.
  
   Все эти мысли пронеслись хороводом в мозгу Дэна, пока он бежал к лифту, волоча за собой вечного спутника - четырехколесный чемодан "Травел Про". Параллельно он еще висел на телефоне, допрашивал беспроводную гарнитуру. В кабинет с искомым номером он влетел запыхавшийся, торопливый, едва не врезавшись в необъятного Саймона. Это был первый случай, когда Дэну сообщили, что телефоном в офисе пользоваться нельзя.
  
   Выглядел Дэн в тот день неважно. Прибывший из другой временной зоны, запыхавшийся, с подрагивающими пальцами и кругами под глазами, разрывающийся между звонками и встречами.
  
   Черт побери, если бы только болезнь, причудливый его недуг не мучил, не грыз Дэна. Без малейшего сожаления он вычеркнул бы из жизни всех хваленых докторов, вместе с медицинскими центрами. Зачем ему, технарю, знать о специализациях психотерапии? Зачем знакомиться с чудными и экзотическими техниками, что испытывали на нем прогрессивные врачи-специалисты: гипнозы, мышечные релаксации и абдоминальное дыхание. Но беда не отступала, напротив, обострялась, точно невидимый цепкий клещ, тянущий из жертвы жизненные соки. И всякий раз во время передышки он надеялся, что болезнь ушла, рассосалась сама по себе. Ровно до следующего кризиса.
  
   Так чертыхался Дэн, угрюмо заполняя предложенные Саймоном бумаги на пластиковом клипборде. Он мог бы делать это с закрытыми глазами - проставлять галочки и отвечать на рутинные, набившие оскомину медицинские вопросы.
  
   Торжественно приняв от Дэна исписанные формы, Саймон раскатисто предложил пройти ко врачу. Дэн неохотно оставил у кресла чемодан, с нанизанным на ручку портфелем для ноутбука. Он давно заразился профессиональной привычкой не упускать из виду двухъярусную пирамидку кэрри-он багажа, непременный атрибут бизнес-командировочного.
  
   Дэн вступил в кабинет знаменитой Терезы Коуэлл, обладательницы MD психиатрии, PhD психологии и еще пачки сложносочиненных профессиональных титулов, многозначительно вывешенных в приемной. Она ожидала Дэна, сидя в бежевом полукруглом кресле.
  
   Ничем неординарно-примечательным, по крайней мере на первый взгляд, Терезе Коуэлл не потрясла Дэна. Стройная, среднего роста особа лет пятидесяти, одетая, как подобало в чопорной Новой Англии в длинную, асфальтового цвета юбку и светлую свободную блузку. Внешности неброской: с прямым носом и тонкими губами, мнимо-растрепанной пепельно-мелированной прической до плеч и внимательными серыми глазами. С первых слов Дэн различил протяжный акцент, и позже она подтвердила догадку, рассказав, что переехала в США из английского Кембриджа много лет назад.
  
   Доктор поднялась и дружелюбно поздоровалась с Дэном. Руки не протянула - после пары лет коронавирусной изоляции такая привычка вышла из обихода. Лицевые маски канули в прошлое однако социальная дистанция в стране, выше всего почитающей личное пространство, прочно прописалась в мозгу.
  
   Тереза предложила ему кресло-реклайнер напротив. Несколько минут были потрачены на вежливость: кто, когда, откуда. Эту часть разговора Дэн отыгрывал на автопилоте, непринужденно, несмотря на измотанность. Обходительность, показное дружелюбие были частью работы.
  
   Самое время упомянуть, каким в глазах доктора Коуэл, в первый свой сеанс, предстал Дэн.
  
   В кабинет к доктору Коуэлл вошел высокий, худощавый мужчина сорока пяти лет, блестяще лысый с выражено выпуклыми теменем и лбом. Голову, как и всю прочую растительность на лице, Дэн последние несколько лет сбривал наголо. Физиономия Дэна была улыбчивой и подвижной, с узкой, восточно-европейской челюстью, нависающими бровями и носом с горбинкой. Выделялись живые голубые глаза, острые, бегающие, выхватывающие малоприметные, незначительные детальки. Прямиком из аэропорта, Дэн прибыл в поношенных кроссовках и мягких джинсах, чего в рабочее время обычно не позволял.
  
   Нрава Дэн был беспокойного. Он не мог сказать с уверенностью, работа ли сделала его таким, или изначально был он суетлив и подозрителен. Результаты психологических школьных тестов держали его между меланхоликом и флегматиком, однако к среднему возрасту он уверенно перешагнул сангвиника, явно тяготея к холерику.
  
   Он оценил тщательно подобранную, умиротворяющую гамму стен, мебели и абстрактных картин. На одной, привлекшей его внимание, отрывались от поверхности воды блестящие разноцветные пузыри. "Для психа, вроде меня, вполне сойдет", - решил он.
  
   Тереза тем временем внимательно разглядывала его белую визитку с множеством адресов и номеров. Губы Дэну вытянулись в усмешку, вспоминая сцену с бизнес-карточками из "Американского психопата".
  
   - Вице-президент по профессиональным сервисам, - она нахмурила брови под пухлой челкой. - Хотела бы я понимать, что это значит.
  
   - Ничего особенного, - ответил Дэн. - Моя компания занимается разработкой и внедрением сложных финансовых IT-систем. Мы не так заметны как "Apple" или "Microsoft", но благодаря нам работают банки, сети супермаркетов, компании производители автомобилей и так далее. Мою должность можете считать некоторой квалификацией в мире IT и внедрения.
  
   Этот вызубренный ответ имел длинную бороду, и неоднократно применялся Дэном в разговорах с собеседниками-профанами в IT.
  
   Вступительная часть несколько затягивалась и Дэн нетерпеливо хрустнул костяшками пальцев. Щелканье суставами было его дурной привычкой. Подсмотренная в детстве, в фильмах с Брюсом Ли, где молниеносный китаец дергал и хрустел суставами шеи, плеч и пальцев, она укрепилась в нем настолько, что он теперь реагировал ею на полярные эмоции: поражение, успех, злорадство, удовлетворение и смущение. Примерно как среднего таланта, сметливый актер превращает единственное выражение лица в визитную карточку.
  
   Вот и сейчас, подгоняя события, Дэн щелкнул пальцами. Тереза не возражала, она изучала Дэна.
  

* * *

  
   Пришла пора Дэну рассказать о причудливой своей проблеме. Делал он это неоднократно, но всякий раз, откуда-то снизу спины взбегала вверх по позвоночнику морозная волна. Он никогда не поверил бы, расскажи ему кто другой. Разве можно страдать от снов, которых не можешь вспомнить, как ни стараешься?
  
   Дэн не мог указать точно, когда впервые почувствовал вязкий, сковывающий озноб. Просто однажды в его жизни стало присутствовать два состояния. Одно - повседневное состояние "шила в заднице", параноидальной неугомонности, которой он "страдал" сколько себя помнил; вытолкавшее его со временем на высокую позицию в международной компании. И второе - необъяснимое, страшное, являющееся к нему во сне. Приходило оно нечасто, однако неотвратимо, превращая обычный, беспокойный сон в шторм, ураган, бушующий в глубине головы. Он ворочался, метался, отшвыривал мятые простыни, мучась от неведомого кошмара. Пугал истошным криком жену. Но только до момента пробуждения. Буря, как сильна она не была во сне, немедленно растворялась, едва он открывал глаза.
  
   Поначалу Дэн считал приступы свои придатком мигрени, вегето-сосудистой дистонии, с которой мучился он в юности. Сосуды головного мозга при мигрени имеют свойство сжиматься, отзываясь продолжительной стреляющей головной болью. Причиной такой дисфункции называют генетическую предрасположенность, гормональные изменения, когда нервная система не успевает за растущим организмом. В случае Дэна мигрень отягчалась поражением зрения - офтальмической аурой. Привычное поле обзора рассекала сбоку косая молния и на глаз наползало черное, слепое пятно, точно луна при затмении. Голова оплывала с виска огарком свечи. На несколько часов череп стягивала горячая подкова с пронизывающими, "видимыми" болевыми разрядами.
  
   После стационара, капельниц и "теплых" инъекций, приступы мигрени стали редкими, ощущения притупились. Врачи обещали, что с возрастом мигрень с аурой практически сойдут на нет, но мало ли, что говорят врачи? Дэн резонно решил, что болезнь лишь сменила форму. Ведь после ночных его истерзанных состояний, точно также возвращался головной зуд и тупое, неповоротливое опустошение.
  
   Дэн высчитывал, анализировал когда впервые проступило то самое ощущение черного паралича, и с какими стрессами могли быть связаны его приливы и отливы. Однозначного ответа не было. Случались месяцы, когда приступов не было совсем, и Дэн расслаблялся, думал, что беда уходит. А порой, напротив, шли две-три безумные ночи подряд. Дэн пытался связывать их со стрессами, с подножками, на которые не скупилась петляющая его судьба. Жизнь не давала скучать, бытовые катастрофы, переезд из России, потери и политические разочарования сменялись взрывами и провалами на работе; он словил тяжелую форма COVID, следом пришла война в Украине. Сколько не копался в прошлом, не сумел он найти времени, когда бы он, как лейтенант Дэн из "Форреста Гампа", мог выпятить грудь и замереть на поверхности лазурного океана, почувствовать вселенское умиротворение.
  
   Вряд ли Дэн страдал кошмарами в первые годы карьеры. Хотя наверняка, начальные приступы он упустил, посчитав атрофированным последствиями дистонии. Дэн однако хорошо помнил время, когда мигрень пропала целиком, ушла на несколько лет. Бессонница и бессознательные кризисы пришли позже, и явно представляли собой нечто новое.
  
   Кроме того, у Дэна сложилось убеждение, что между ночными пароксизмами существует связь. Речь не шла о болевых ощущениях или полном физическом и моральном изнеможении, когда просыпался он измученный на смятой кровати. Было что-то еще: болезненный осадок или состояние после сна, неуловимо одинаковое, спрятанное глубоко внутри, какая-то "психофизическая фрустрация". Термин подсказал ему один из врачей и Дэн не придумал лучше. Застывал он всякий раз с распахнутыми глазами, будто вырванный из глубочайшего эмоционального напряжения, которое никак не мог вспомнить. И подолгу потом не мог сомкнуть глаз, растерянный, изнемогший.
  
   Карьера бесцеремонно волокла его по городам и странам, а он факультативно исследовал, разбирался, что же его мучит. Обращался к специалистам, до которых удавалось дотянуться на перевалочных станциях, куда перемещался он с семьей, в очередном рентованном жилье. Говорил с терапевтами и психологами, но те отделывались посредственными диагнозами и фармакологией.
  
   В определенный момент Дэн начал предсказывать рекомендации еще до того, как их озвучивал очередной эксперт. Даже завел списочек в блокноте. Бессонница, депрессия, дистимическое расстройство, неврастения, "Поменьше работать, побольше отдыхать". Каждый второй, естественно, вспоминал о его мигрени - "дисавтономии" и "вегетативной дисфункции" - ими удобно было прикрывать некомпетентность. Россыпь рецептов, дорогой Дэн Абрамс, специально для вас: гормонотерапия, барбитураты, конские дозы мелатонина, вариации сертралина, палиперидона и прочих опиоидов. А дальше, разумеется, - "абсистентный синдром", как следствие фармакологии.
  
   Годы бежали, менялись декорации, проблема не исчезала. Что же до специалистов, в том числе и нетрадиционщиков, факт оставался фактом - он чувствовал нужные лечебные эффекты, исправно испытывал положенное "очищение", "боли" и "тепло", но на приступы его, кошмары это не влияло.
  
   Дэн анализировал свое наитие об эмоциональной связи между кошмарами. Словно задерживались, застревали в голове осколки погромов и кораблекрушений, некие остаточные впечатления. Зрительные, осязательные, обонятельные. Они плохо идентифицировались, но явно просачивались, нагоняли его через часы или дни после приступа.
  
   Пару раз Дэн просыпался с отчетливым ощущением запаха крови. Да не просто ощущения, а клокочущего, возбужденного состояния смертельной опасности, когда сердце таранит грудь, готовое выскочить из груди. Словно оказался Дэн в эпицентре кровавого сражения, где либо ты, либо тебя; выкупался он в крови в своем зазеркалье, едва избежав гибели. В другой раз, когда изнуренный приходил он в себя после ночного криза, перед Дэном мелькнул серый пейзаж из построек с соломенными крышами, прячущихся в хвое, и дороги сбегающей к озеру. По стоптанному проселку поднимались худые, сгорбленные фигуры, волочащие корзины и вязанки дров.
  
   Две картины возвращались чаще других. Одна из них - смазанное, словно затуманенное женское лицо. Неестественно бледное, выбеленное с темными провалами-глазами, и высокой прической с гребнем. Впечатление было столь реально, что Дэн долго пытался отыскать обладательницу лица в реальной жизни. Второй была зарисовка, графика. Острая ветка, торчащая из пня, с остатками листьев. И птица или зверек, сиротливо сгорбившийся внизу.
  
   Образы проступали словно завершающим аккордом, вехой, пока выпутывался он из слепой пропасти сна.
  
   Так мучился Дэн несколько лет, изредка пугая близких. На профессиональную жизнь болезнь не влияла; приступы приходились на ночное время, чаще всего дома и только пару раз застали его в командировке, в колюче-пустом номере отеля. Насколько мог, Дэн смирился с невидимыми тревогами, приняв их, как неприятную особенность организма, родовую травму. Последствия, в любом случае, неплохо купировались лекарствами.
  
   Ситуация усугубилась в последний год, когда регулярность приступов резко возросла до нескольких раз в месяц. Дэн стал даже побаиваться засыпать, не желая просыпаться с безумными глазами и клокочущим сердцем. Он сосредоточился на работе, но это не помогало. Пару раз Дэна застали энергично спорящим с самим собой; он стал замкнутым и резким. Недавно Дэн переполошил бортпроводницу, очнувшись после короткого сна в самолете, не понимая кто он и где находится.
  
   Проблема выходила из-под контроля, ее стали замечать окружающие. Подчиненные и пиры отмечали его загнанный вид. Тлели в нем не столько страсть и интерес к работе, сколько остаточная, спортивная злость. Стараясь не афишировать болячки, подгоняемый супругой Дэн, предпринял новый виток хождения по врачам. В таком состоянии и набрел он на доктора Терезу Коуэлл.
  

* * *

  
   - Год назад, вы сказали, болезнь обострилась. - вступила доктор Коуэлл. - Это связано с упомянутой вами войной в Украине?
  
   Дэн покивал. Как ни старался он быть аполитичным, для него, иммигранта из России, вторжение в Украину было шоком, за которой последовала затяжная многомесячная депрессия и подавленность. С шизофренической погоней за сводками новостей, попытками раскопать ситуацию, понять что происходит на обратной стороне опускающегося железного занавеса в России. Гнетущие времена с жаркими беспощадными спорами и новым историческим водоразделом между "до" и "после".
  
   - Я хотел бы упомянуть одну важную вещь, пока не забыл, - Дэн сменил малоприятную тему, - Как я говорил, часть кошмаров оставила обрывки воспоминаний. Так вот, я сделал на их основании кое-какие выводы. Я делился ими со специалистами, с которыми раньше встречался.
  
   - Поможет все, чем вы готовы поделиться, - ответила доктор Коуэлл.
  
   - Хорошо. Тогда - Япония. Короткие вспышки, картинки, что остались у меня после пробуждения - это была Япония. Но не современная: поезда, небоскребы, технологии; а старинная, средневековая.
  
   Тереза помолчала.
  
   - Любопытный вывод. Вы интересуетесь средневековой Японией?
  
   Дэн дернул бровями.
  
   - По работе мне приходится быть знакомым с каждой страной, где у нас бизнес. Просто, чтобы иметь возможность поддержать разговор с клиентом. С Японией то же самое, но помимо общей информации, у меня к Японии в молодые годы был большой интерес. Знаете, японская анимация: аниме и манга. Потом книги: Юкио Мисима, Кобо Абэ. Увлекался в общем. Не сказать, правда, что именно средневековой Японией.
  
   Тереза внимательно смотрела на него.
  
   - А вот эти "остаточные образы"... Вы уверены, что они имели отношения к ночным приступам?
  
   Дэн уверенно кивнул. То ощущение он не мог ни с чем спутать. Озноб и тяжелые с замиранием удары сердца, словно в середине захватывающего киносеанса внезапно гаснет свет. Сонный паралич, только вместо замороженного, неподатливого тела - пустая память.
  
   Далее Дэн перескочил часть, касающуюся лекарств, что прописывали ему предыдущие врачи и перешел к процедурам. Методично зачитал из блокнота диагнозы и терапии. Применяли к нему однажды даже технику гипноза. Безрезультатно, впрочем, как и все остальное.
  
   Доктор Коуэлл слушала сосредоточенно. Руки ее, со скрещенными, длинными пальцами с пастельно-перламутровыми ногтями лежали на коленях. Она определенно была профессионалом своего дела: смотрела заинтересованно, но при этом не пристально, делая во взгляде вежливые паузы, всячески подчеркивая при этом, что слушает.
  
   Все эти коммуникационные приемчики были Дэну знакомы. Он и сам ими владел, когда по долгу работы требовалось увлечено слушать или убедительно, с сердцем объяснять банальные, прописные истины возбужденному клиенту. Дэн говорил, а сам украдкой следил за Терезой, искал в глазах ее отклик, ответ на еще незаданный вопрос.
  
   Доктор Коуэлл взяла слово. Лицо ее излучало спокойствие. За профессиональной маской, Дэн разглядел идею, может быть не совсем еще сформулированную, но что-то было у нее на уме.
  
   - История ваша весьма любопытна, мистер Абрамс. Я вижу, что вы сильно раздражены своим не очень успешным предыдущим опытом работы со специалистами психотерапевтами; и фактом, что вам раз за разом требуется отвечать на одинаковые, стандартные вопросы.
  
   Дэну нравилась ее речь - английский акцент с вытянутыми гласными.
  
   - Поэтому, хотя с точки зрения процедуры это шаг обязательный, мы пока отложим разговор о вашей биографии - как вы росли, родители и так далее. Вы упомянули, что к вам применяли технику внушения, гипноза. Можете рассказать подробнее?
  
   - Да, мы жили тогда в Сиэтле. У меня там тоже случилось несколько подряд бессонных ночей. Я обратился по страховке к местному доктору-психотерапевту, Филиппу Галланту... - Дэн споткнулся. - Помимо стандартных лекарств, он попытался лечить меня гипнозом. Практиковал, как я помню, регрессивную гипнотерапию.
  
   - У вас хорошая память на имена.
  
   - Не жалуюсь. Так вот, по-моему доктору Галланту просто не повезло с пациентом. Я по роду деятельности человек, скажем так, сложившихся убеждений, недоверчивый, не легко поддаюсь влиянию. - Дэн задержал на Терезе взгляд, но ее лицо оставалось неподвижно, - Поэтому процесс гипнотизирования меня получился... э-э... не то чтобы мучительным, но вязким и нервным. Я в определенный момент даже засомневался в квалификации доктора Галланта, - он хмыкнул.
  
   - Разрешите предположение?
  
   - Пожалуйста.
  
   - Вы пришли на сеанс к докутору Галланту такой же как сегодня, торопливый, в промежутках между телефонными звонками?
  
   Дальнейшее умозаключение Дэн произвел сам и тут же ощетинился. Он уже предвидел очередное повторение нудятины о том, что работу надо оставлять за дверью и так далее.
  
   - Прошу прощения, но это моя жизнь и моя работа.
  
   - Нет-нет, вы меня неправильно поняли. Кстати, я, по-моему, знаю доктора Филиппа Галланта. Я только хотела сказать, что на основании вашего представления, поведения, темперамента, мое мнение о вас, Дэн, довольно радикально отличается от вашего собственного описания. Я вижу перед собой весьма эмпатическую личность, открытую к сопереживанию. Человек вы занятой, активный, нацеленный на результат, и конечно мастерски научились скрывать настоящие чувства.
  
   Тереза лучезарно улыбнулась, обнажив белоснежные то ли зубы, то ли виниры. Дэн в ответ поморщился. Доктор Коуэлл напомнила ему университетскую знакомую, студентку с параллельного гуманитарного факультета. Та уверяла, что все вокруг носят маски, и Дэн, конечно, тоже, а под маской якобы скрывается тонкая, ранимая душа. Заслужила себе, в общем, репутацию чудачки. Терезе, впрочем, должность предписывала вбрасывать парадоксальные идеи и наблюдать за реакцией.
  
   - Так вот, - продолжил Дэн, игнорируя заключение Терезы, будто она что-то о нем "нарыла". - Доктору Галанту все-таки удалось меня "усыпить". Дважды. И оба раза сеанс закончился не так, как он ожидал. В первый раз совсем ничего не вышло. Сам я не помню, но судя по записи я сопел и иногда отвечал на вопросы, - Дэн усмехнулся. - Забавно слушать самого себя, спящего. В общем, ничего особенного я не сказал.
  
   Тереза кивнула.
  
   - А во-второй раз, тоже очень затянувшийся, доктор Галлант, похоже, наткнулся на тот самый приступ. Я провалился в сон, начал ворочаться, стонать, бубнить что-то сквозь сомкнутые челюсти. Это все я передаю по рассказу доктора Галланта, вы можете сами с ним связаться. У меня есть аудио-запись. В общем, я стал биться, тяжело дышать, сердце стучало бешено. Он пытался меня будить, пульс у меня ускакал в космос.
  
   Дэн говорил подчеркнуто равнодушно, однако от воспоминаний ему стало не по себе, ладони повлажнели. Ощущения того сеанса повторяли душераздирающую пустоту, с которой вскакивал он посреди ночи.
  
   Тереза поднялась, налила стакан воды из графина и подала Дэну. Он поблагодарил и тремя глотками выпил.
  
   - В общем, кое-как Филипп меня разбудил. Я проорал что-то непотребное, - послушаете потом, если будет желание - но пришел в себя. Состояние у меня было точь в точь после кошмара: мокрый как мышь, язык с трудом ворочается, пугаюсь каждого шороха. В общем, нарвался доктор Галлант прямехонько на мой приступ. - он скривил рот. - Четверть часа он приводил меня в чувство.
  
   - И что же, больше доктор Галлант, Филипп не пытался повторять опыт?
  
   Дэн тоскливо посмотрел на графин с водой, и Тереза налила ему еще стакан. Он жадно выпил.
  
   - Спасибо. Пытался пару раз, но больше не мог ввести меня в транс. Один раз я отключился, как потом оказалось, просто уснул. Наверное, в самолете не выспался. Выписал он мне в итоге успокоительное, я пришел еще пару раз, порассказывал о тяжелой свое жизни, послушал однообразные, неисполнимые советы: "побольше отдыхать, поменьше работать". На прощанье, прописал еще кое-что... - Дэн почувствовал прилив крови к лицу. - для крепкого сна.
  
   - Вот это как раз объяснимо, - проговорила Тереза медленно. - Учитывая, что вы приходили к доктору Галланту в своем возбужденном, уставшем состоянии, я ожидала именно такой реакции - то есть полного отсутствия отклика.
  

* * *

  
   Время первой встречи подходило к концу, и доктор Коуэлл решила сменить чересчур будоражущую Дэна тему разговора. Она спросила про его работу: чем он занимается, и что же такое, в контексте куцего его пояснения - профессиональные сервисы? Насколько стрессовой является его деятельность?
  
   Внедрение систем управления предприятиями, к тому же международных, было весьма узкоспециализированной областью знаний, и Дэн привык к дилетантским вопросам. Что его раздражало, так это пересказывание своей истории каждому новому врачу, не доказавшему еще своей полезности. Его холеричный, целеустремленный норов брыкался, как необъезженный мустанг, сопротивляясь попыткам сойти с кратчайшей траектории, ведущей к результату. Кратчайшим путем в его понимании выступала некая терапия или лекарство, а под результатом понималось желаемое, здоровое состояние. Многословное описание шагов приближения к цели, или обстоятельные рассуждения о том, почему цели достичь нельзя его не интересовали.
  
   Опыт к сожалению показывал, что в психотерапии продуктивный подход, где быстрый ум и напор ломают сопротивление и нерешительность, не работал. Здесь требовалось долгое, ну или по крайней мере осторожное утаптывание почвы, перед тем как применять конкретные методики. Так Дэну объясняли доктора. С этим можно было спорить, но нельзя было изменить. Поэтому Дэн покорно растолковывал доктору Коуэлл чем занимается, какими процессами руководит, и почему проводит пятьдесят процентов своего времени на звонках, еще пятьдесят на встречах с клиентами, следующие пятьдесят в электронной почте и еще пятьдесят съедает корпоративная текучка: юристы, кадры, финансы. Где-то между таились подготовка презентаций, отчетность и участие в технологических исследованиях. "Сорок рабочих часов в неделю? Нет, не слышал."
  
   Он саркастически фыркнул, что вместо многократно повторенного рассказа о своей работе в следующий раз выдаст доктору ворох записок, дневниковых заметок, что набрасывал иногда, отмечая отдельные рабочие моменты: перелеты, авралы, ночи без сна. Сэкономит таким образом время сеанса. Тереза учтиво выслушивала его остроумные замечания.
  
   Говоря о работе, Дэн испытывал легкое чувство превосходства. Все-таки он был профессионалом своего дела - управлял огромной международной организацией, проживал ее проблемы и кризисы. Один только COVID вспомнить, когда мир вдруг замер и замер бизнес. А война, когда проекты в Украине и России замерли, схлопнулись офисы и в одночасье уволилось несколько сотен сотрудников. Компания споткнулась, но поднялась, собралась и двинулась дальше, еще агрессивнее, чем прежде. Продавать и внедрять. Продавать и внедрять. На счету Дэна были десятки проектов и бизнес-трансформаций в корпорациях по всему миру.
  
   Закончив рассказ, он умолк. Терезе потребовалось время чтобы переварить представленную за десять минут карьеру. Нарисованную крупными, претенциозными мазками, однако Дэн полагал, что имеет на это право. Ведь он целеустремленно строил ее, вкладывался долгие годы, корпел, недосыпал, деприоретизировал прочую свою жизнь. Гордился работой, как основным своим достижением.
  
   - Мистер Абрамс, а среди двухсот пятидесяти процентов вашего времени находится место для чего-то еще? Мы с вами еще поговорим об этом более подробно, но все-таки - семья, друзья, какие-то увлечения?
  
   - Естественно. Что бы вы желали обсудить в оставшиеся четверть часа?
  
   Тереза оценила сарказм, но послушать все-таки хотела. Семья и друзья, пожалуй, были слишком глубокими и вязкими темами, чтобы затевать тектонический сдвиг, поэтому она предложила рассказать о хобби. Ее заинтересовало упоминание Дэном дневниковых записок, что он вел.
  
   Увлечения... Тереза явно ждала ответа вне границ ойкумены, называемой карьерой.
  
   Был обязательный спорт. Без него не выжить при такой работе. Средне-регулярный фитнес, с пропусками на перелеты. Хотя бы раз в неделю мужику надо поднимать тяжелые веса, так рекомендует терапевт.
  
   Что еще? Работу, главное увлечение, пропускаем. Вот еще - книги! Где-то урывками между звонками, встречами и подготовками, в самолете, в туалете, перед сном. Серьезные книги, классика - Манн, Стейнбек, Джойс, Маркес, Тургенев, чтобы мозг тоже получал долю той взбучки, которую дает организму мышечный памп. Например, сейчас - австрийка Эльфрида Элинек, отличный, простреливающий поток сознания. Ее цитата: "Искусство и порядок - враждующие родственники". Дэн сохранял себе хорошие цитаты. Изредка среди них оседали и собственные его короткие записки.
  
   Доктор Коуэлл слушала заинтересованно. Решилась спросить о семье, и Дэн отделался шаблонными эпитетами: верная, следующая за его карьерой семья, любимая супруга, сын-студент. Тереза попыталась копнуть глубже, уточнить, но, почувствовав сопротивление, остановилась. Поняла, что заступает на территорию мозоли, которую пока лучше не бередить. Дэн, изучающий Терезу примерно так же, как она его, оценил деликатность.
  
   Так закончился первый сеанс. В самом конце Дэн подписал еще одну бумагу. О разрешении Терезе ознакомится с его психотерапевтической историей. В США крайне щепетильно относились к любому вопросу связанному с доступом к конфиденциальным данным. Дэн, задумавшись на короткую секунду, поставил росчерк.
  

* * *

  
   Следующий сеанс назначили через пару недель, во время которых Дэн успел слетать в Европу. Откровенного отторжения доктор Коуэл у него не вызвала: не ставила поспешных диагнозов и вопросы задавала разумные.
  
   На этот раз Дэн явился вовремя и при параде - без галстука, но в костюме с длинноносыми лощеными ботинками, - а вот Тереза заставила себя ждать. Четверть часа он сидел без электронной почты и звонков под бдительным оком Саймона, пока доктор, наконец, не соизволила его принять.
  
   Возможности высказать едкое "фи" Дэн однако не получил. Доктор Коуэлл с порога увлекла его рассказом о сведениях, которые о нем собрала. Выглядела она элегантно: свободные брюки и легкий пуловер с собранными гармошкой рукавами на локтях. Времени она не теряла: подняла его медицинскую историю, собрала разрозненные записи врачей, связалась с Филиппом Галлантом. Последний факт насторожил Дэна, однако судя по проходному тону Терезы, ничем особенным Галлант не поделился.
  
   Следовало отдать должное Терезе, новая их встреча вовсе не походила на одну из тех, карикатурных, когда врач пытается вспомнить пациента. Тереза знала о Дэне практически все, что когда-либо выдавал он докторам. Где, в каком возрасте жил, семья, родители, когда переехал в США, чем болел. Больше того, словно опытный переговорщик-продажник, она поинтересовалась здоровьем его мамы, сиблингов, где больше нравится жить его семье, в общем всей пустой мишурой, имитирующей устоявшееся знакомство.
  
   Дэн относился к этому с пониманием. Он давно привык, что такое демонстративное дружелюбие - необходимая часть работы успешных, состоявшихся людей. В том, что Тереза Коуэлл принадлежит к последним, сомневаться не приходилось, взглянув хотя бы на ее ценник.
  
   Он чеканил ответы и ловил себя на мысли, что делает свою ежедневную работу, поддерживает непринужденную светскую беседу с клиентом. Отличие состояло лишь в том, что его не интересовали подробности личной жизни Терезы. Там где с заказчиком требовалось улыбаться, любопытствовать о партнере и планах на отпуск, он делился лишь типовыми ответами о себе. И как обычно, рисовал чуть более приукрашенную жизнь, чем реальная. Бравировал искусственным оптимизмом, на манер хвастливо-насмешливых комментариев в соцсетях.
  
   Тереза сама прервала разговор. Скрестила у подбородка длинные пальцы. Дэн догадался, что колея по которой текла беседа ее не устраивала. По правде сказать, не устраивала она и его. Почти бессознательно, вместо открытого, доверительного диалога, Дэн выстраивал непроницаемую стену профессионального лже-участия.
  
   Доктор Коуэлл вздохнула и заговорила:
  
   - Сегодня, Дэн, я бы хотела попробовать вернуться к гипнотерапии. У меня есть на ваш счет наметки, предположения, но я пока воздержусь их озвучивать. Может быть к концу сеанса или в следующий раз. Скажу вам только, что при вашей работе и навыках мне очень важно вывести вас из "комфортной" зоны стандартной легкой беседы, "смолл-ток". Не сделать ее некомфортной, упаси бог. Просто хотелось бы поговорить с Дэном Абрамсом, а не с вице-президентом по профессиональным сервисам.
  
   Дэн без улыбки ответил:
  
   - Возможно, это один и тот же человек.
  
   Тереза посмотрела на него пристально.
  
   - Возможно. - пауза, - Расскажите немного о том, что вас успокаивает, помогает прийти в себя после напряженной работы? Как вы отдыхаете?
  
   Похожую тему они обсуждали в прошлый раз, только тогда она называлась "увлечения". Что ж, можно обсудить и отдых.
  
   - Есть одно "но", Дэн. Раскрою карты, - это вопрос с секретом, "психологический прием". Расскажите о занятиях, которые вас расслабляют, но также объясните, что в данном занятии не дает вам полностью "освободить голову"? Попробуете? Про работу опять ни слова.
  
   Дэн задумчиво выпятил подбородок, прежде чем приступить.
  
   Почему бы не начать с уличных прогулок? Не то, чтобы Дэн много гулял, но иногда устраивал себе разминочную, проветривающую ходьбу. Банально, но действенно. А помехи?.. В реальности, даже во время ходьбы, едва выдавалась у него свободная минутка, начинал он немедленно копать, анализировать, перепроверять и скатывался к вечному телефону с интернетом и электронной почтой.
  
   - Такая "дихотомия" подойдет?
  
   Терезе одобрительно задрала вверх большой палец.
  
   Тогда вот еще - тяжелые пешие маршруты в горах, например Уайт-Моунтинс в Нью-Хэмпшире, на которые он иногда выбирается. Они безусловно, приводили его в чувство, перезаряжали батарейку. Но в то же время требовали внутреннего состязания, достижения, покорения - следующий перевал, водопад, вершина, более сложный маршрут.
  
   Дальше пошло легче. Чтение, художественная литература, конечно. Полное переключение фокуса. Но порой... эффект достигался прямо противоположный. Если книга была хорошая, сюжет и персонажи привлекательны, то чтение затягивало его, взвинчивало - он соболезновал выдуманным страданиям. Чтение натурально, щеткой с жестким ворсом, соскребало налет будней. Вот только совсем не успокаивало.
  
   По выражению лица Терезы он видел, что двигается в верном направлении.
  
   Новости, безумный скролл роликов в инстаграммах, и упоминать нечего. Ничего спокойного в них не было.
  
   Семья, дом, жена? Тут все было весьма стандартно - "семейные ценности", "мой дом - моя крепость", "тихая, спокойная гавань". А что мешает?.. В последнее время он был так загружен, что даже с родными оставался закрыт и необщителен. Вряд ли такое можно было проассоциировать с глаголом "расслабляться".
  
   Сон, пожалуй, последний бастион. Дэна всегда хорошо восстанавливал сон. В первую очередь тот, который не заканчивается утренним авралом или полночным такси в аэропорт. Но нынешние сны пугали его. Из-за снов он находился в кресле кабинета доктора Терезы Коуэлл.
  
   Повисло молчание, подводящее черту под куцым списком Дэна. Тереза как ни странно очень воодушевилась его развернутым ответом. Видимо на этот раз разглядела НЕ вице-президента.
  
   Она помогла Дэну расправить кресло-реклайнер. Средней мягкости вельветовое кресло угодливо выдвинуло вперед поддержку для ног, отклонило назад спинку и приподняло под затылком подушку. Окна и двери в кабинете Терезы были добротные: снаружи не доносилось ни звука.
  
   В тот день, доктор Коуэлл применила к Дэну базовую гипнотерапию без стрессов и запретов. Она использовала метод Барнса - раскачивала перед глазами Дэна блестящий шарик на тонкой нити.
  
   После напряженных утренних часов с пристальным разглядыванием экрана ноутбука, уставшие глаза Дэна поначалу прилично отставали от блестящей сферы. Предательски закололо в виске. Однако размеренный, монотонный голос Терезы, успокаивающие слова, странным образом действовали. Вот уже тело стало тяжелым, появилась сонливость. Глаза прилипли к переливающемуся шарику, однообразно мотающемуся из стороны в сторону. Дэн перестал слышать, что говорит врач. За годы жизни в США, он приучился не только говорить, но и думать по-английски, однако в моменты сильной усталости или полного расслабления, понимание отступало, и он слышал только голос. Остался только тембр Терезы. Без смысла, негромкий, успокаивающий, усыпляющий.
  
   Дальше была огненная вспышка и пробуждение. Дэн очнулся, широко распахнув глаза, с гаснущим в утробе криком. Несколько секунд потребовалось ему, чтобы прийти в себя. Ощущения походили на ночные, но были мягче, притупленнее что ли. Потерянность, непонимание где находится - да, но сдавливающего обруча и дикого ужаса, как дома или с Галлантом - не было.
  
   Над ним, ошеломленные и взволнованные, склонялись худенькая доктор Коуэлл на фоне необъятного, загородившего потолок Саймона.
  
   Позже Тереза рассказала, что гипнотический сон его начался спокойно. Она спрашивала о недавних событиях и Дэн послушно отвечал; пока доктор не приблизилась к эпизоду последнего болезненного приступа. Тут вдруг Дэн стал задыхаться, биться, в точности, как у доктора Галланта, не реагировал на стандартные средства и якоря для выхода из транса. Ей пришлось вызвать Саймона, и вдвоем они кое-как расшевелили, разбудили его.
  
   Восстановился Дэн на удивление быстро. Обычно дрожь била его до получаса, он сильно потел, каждый звук и вспышка света пугали его, оставляли в сознании медленно зарубцовывающийся шрам, с затухающим пульсом головной боли. Теперь же он только попросил еще воды, да еще Тереза дала что-то успокаивающее. Довольно скоро Дэн был вполне способен продолжить сеанс.
  
   В оставшееся время Дэн, замедленный и расслабленный, имел с Терезой неожиданно легкий, откровенный разговор. Она спрашивала, когда в последний раз он по-настоящему радостно смеялся, а он пытался припомнить подходящий случай. Наверное, какое-то старое кино, "Тупой и еще тупее" с Джимом Керри? Может быть, смешной ролик в интернете? Нет, не то, это все какая-то имитация развлечения, глотающая время. С женой, он ведь смеялся с женой! Да, скорее всего с ней, когда вспоминали о забавных случаях с ребенком или советы суеверной бабушки. Но это было давно, а в последний раз? Его словно заразила предыдущая задачка Терезы, где требовалось дать ответ, чтобы тут же его опровергнуть. Едва Дэн выбирал пример, он тут же превращался в неподходящий и невеселый.
  
   Вспомнилась сказка "Тим Талер, или Проданный смех" Джеймса Крюса. Почти про него. И цитата оттуда: "Из всех взрывов, я признаю только взрывы смеха". Мир теперь, как впрочем и всегда, умилялся совсем другим взрывам. Он поделился своим мрачным рассуждением с Терезой. Она с интересом слушала. Ее участие, пусть и хорошо оплаченное, было приятно.
  
   Перед уходом, провожая его в приемной, Тереза сказала:
  
   - Дэн, перед следующей встречей у меня будет к вам просьба. Сегодняшний сеанс подтвердил мою догадку, что терапия работает только с "настоящим" Дэном Абрамсом, НЕ с озабоченным "Вице-президентом". Вы упомянули, что ведете или вели нерегулярный дневник. Не могли бы вы в следующий раз принести с собой записи?
  
   Дэн посмотрел на нее вопросительно. Она продолжила:
  
   - Это пока только моя теория. Я вижу явную связь между вашим эмоциональным состоянием - постоянным "ожиданием атаки", и успешностью терапии. Ваша работа, профессиональный опыт, превратили вас в этакого универсального переговорщика за пуленепробиваемым стеклом. Вы умеете поговорить обо всем и не о чем, до нужной степени очаровать, но не сказать лишнего, не подпустить близко, не выдать тайны. А мне, да и вам самому, как раз надо пробиться к этой тайне. Поэтому нам потребуются якоря, крючки, которые будут вынимать вас из этой наросшей, крепкой брони. Я попыталась сегодня сделать это в разговоре, но у меня не вышло. Давайте попробуем через ваши собственные узелки, которыми вы цепляли себя к эпизодам своей жизни и профессиональной карьеры. Дневниковые записи должны помочь. Принесете?
  
   Настала очередь Дэна задуматься. Он действительно время от времени писал короткие эмоциональные записки. Они были разные: на абзац, на страницу; и хранились где попало: в телефоне, в ноутбуке. Происходило его бумаготворчество само собой, изредка и нерегулярно, когда слишком он распалялся, или наоборот безумно уставал. Дэн забыть забыл, когда делал последнюю запись. Наверное с год назад, еще до войны. Он и упомянул-то о дневнике случайно, в контексте частых, одинаковых вопросов о работе.
  
   Дверь наружу уже была отворена. Тереза провожала его, сидя на краю необъятного саймоновского стола. Великан, занятый бессрочной своей рутиной в компьютере, время от времени одаривал Дэна таинственной улыбкой из-под усищ, точь в точь крупный американский бульдог, который неясно, то ли восторгается, то ли хочет откусить тебе голову. Из коридора, со светлых стен, на Дэна смотрели монохромные виды Бостона в рамках с белым паспарту.
  
   - Но я пишу их обычно на родном языке, не на английском, - ответил он.
  
   - Давайте попробуем как есть. Возможно вам потребуется частично перевести для меня смысл. Мне важнее ваше эмоциональное состояние; содержание - второй приоритет.
  

* * *

  
   Итак - третий прием. К просьбе Терезы Дэн отнесся ответственно, хотя не стал пока формировать "сборник". Вполне достаточно тех записок, что "пылятся" неизвестно сколько лет в стандартном приложении смартфона.
  
   История дневника Дэна уходила корнями во времена его студенчества. Еще тогда начал он записывать некоторые свои впечатления. Обходился короткими зарисовками в несколько абзацев, были даже пара рассказов. Потом забыл, забросил. Вспомнил, неожиданно для самого себя, через несколько лет, когда паровоз карьеры пыхтя и брызгая обжигающими искрами, поволок его в другой город. Просто закипело внутри и не нашлось другого способа попрощаться с удаляющимся "терновым кустом".
  
   Он сохранял заметки где придется, периодически терял, меняя ноутбуки и телефоны. Однажды озадачился, захотел упихнуть хотя бы в один текстовый файл, но настолько это была низко-приоритетная задача, что Дэн рутинно, из года в год "отпинывал ее вправо по оси времени". А потом и вовсе забыл.
  
   Забавно. Профессионально-деформированный, он даже размышляет теперь казенным языком проектного менеджмента.
  
   Доктор Коуэлл, наконец, приглашает его, и Дэн входит в знакомый кабинет, всем своим видом показывая, что такие десяти-пятнадцати-минутные задержки приводят его в состояние весьма отличное от умиротворения и "нужной кондиции".
  
   Тереза в деловом бежевом платье миди, с широким воротом излучает собранность и спокойствие. Она провожает Дэна к окну с видом на городские крыши и заводит разговор о погоде, о непредсказуемых бостонских осадках и особенной, запаздывающей смене сезонов. На улице стоит прохладный май, солнце поливает равнодушным светом зеркальные небоскребы и заковыристый "крышный" ландшафт: вентиляционные трубы, башенки в оцинкованных подолах и боксы кондиционеров. Внизу, в тени высоток, прячется игрушечное здание Старого Капитолия.
  
   Взвинченность Дэна отступает. Тереза безусловно умеет вести непринужденную беседу, гасить возбужденное, нервное состояние. Дэн больше не ощущает стеснения от общения с новым, незнакомым человеком. Да и кабинет не вызывает скованности, свойственной "приемной врача".
  
   Они возвращаются к креслу-реклайнеру. Тереза предлагает Дэна сесть.
   - Вы принесли дневник? - спрашивает она.
  
   Дэн утвердительно кивает и откидывается на упругий вельвет, несомненный призер теста Мартиндейла по износостойкости тканей под давлением неблагополучных ягодиц. Он повторяет, что записки его крайне разрозненны и хранятся черт знает где. Но начать можно с тех, что переезжают с резервной копией на каждый новый его телефон.
  
   Тереза просит взглянуть, пусть и не на английском. Дэн кивает и протягивает ей яркий экран с открытым текстовым приложением.
  
   Наблюдая, как Тереза изучающе смотрит в текст, неторопливо скроллит, перелистывает странички, Дэн чувствует вдруг скребущее неудобство. Никому раньше он не давал откровенных своих записей, разве только жене читал. Будто выставил на общее обозрение неприглядную наготу. Сердце стукнулось внутри неуверенно, но ощутимо. Он нервничает, хрустит костяшками пальцев. Не помогает даже понимание, что Тереза не знает языка и смотрит всего лишь на набор незнакомых закорючек. А вдруг? Он вытягивает шею, пытаясь подсмотреть, какую заметку она изучает столь пристально.
  
   - Вот эту, - Тереза возвращает ему телефон. - Прочитайте мне целиком, пожалуйста.
  
   - Хорошо, - хрипло отвечает он.
  
   Дэн скользит глазами по тексту и отметке даты. Двенадцать лет. Как дико бежит время! И тему-то какую выбрала, как будто понимает язык.
  
   - Готовы? - и получив в ответ уверенный кивок, он приступает к чтению:
  

O O O O O

   "Каково это - уволить человека? Не "пожаловаться начальству" о том, что подчиненный работает вполсилы, и не "перемыть коллеге кости" за обедом. Речь о настоящем увольнении, когда ты лично выбираешь кандидата и исполняешь приговор.
  
   Зубодробительный этический момент.
  
   Особенно, когда за решением нет неприязни, нет даже строгой уверенности, что заслужил человек быть уволенным. Есть только статистическая выкладка - цифры, сухой расчет, на основании которого по бизнес-методу Джека Уэлча делается вывод и принимается решение о терминации: "Каждый год вымывать пятнадцать процентов наиболее слабых сотрудников, наименее эффективных по критерию цена-качество."
  
   Существует изящный ход - отдать все на откуп велеречивому отделу кадров, чтобы они шаблонно, речитативом зачитали нужные слова о том, что неосязаемый "бизнес принял решение". Является ли такой маневр хитростью, трусостью, или просто экономией возбужденного нерва?
  
   Нет, правильнее пережить самому, лично исполнить вердикт. Как лорд Эддард "Нэд" Старк из "Игры Престолов", который казнил собственноручно. Не ради удовольствия, а ради того, чтобы не терять связи с реальностью, с жизнью людей, с их карьерами, которые немедленно ломаются после твоего арифметического решения. Самому произнести нужные слова и первым принять реакцию.
  
   Одного ты нанимал сам. Вкладывался в человека, растил его, курировал прогресс. Случались подъемы и спады, успехи и неудачи. Год за годом тянул его за собой. К тебе он прибегал с вопросами, личными и профессиональными. Был частью твоей команды, твоей карьеры. Но лишь до момента, когда оказался недостаточно эффективен. "Хороший парень - это не профессия".
  
   Другого тебе придали, перевели в подчинение, работающего в компании давным-давно, эксперта в старых, проверенных технологиях. Неизбежно устаревающих, но все еще востребованных. Ты обнадеживал его, подтягивал, наблюдая, как шаг за шагом он отстает от тебя, молодого, агрессивного локомотива; однако же он верил тебе, приходил за советом и заразительно смеялся над остротами.
  
   В каком случае уволить легче, в первом или во втором? Какое мелодичное, невинное слово - "уволить". А если обоих, одного за другим. В одну неделю, в один день. Уволить их, не ожидающих подвоха.
  
   Нет, нельзя так думать! Все все ожидают. Каждый чувствует, должен чувствовать, когда наступает его момент, когда телефон молчит и неудовлетворенный голос, и нет новых задач.
  
   Итак, звонок. Держу перед глазами стандартный сухой текст со вписанным именем того, с кем несколько недель назад шутил и спрашивал о семье и отпуске. Нельзя сорваться с железобетонных строчек скрипта, тщательно выверенного отделом кадров: "Бизнес принял непростое решение, Стивен. Сегодня твой последний день в компании..."
  

O O O O O

   У Дэна вспыхивает внутри, проступает давно-забытое, горчащее чувство. Он работал тогда в компании года четыре - начальные его шаги на поле корпоративного менеджмента. Опыт построения и управления командой у него был, но вот с бездушным отсечением людей, математическим подбиванием баланса - столкнулся впервые. Несколько первых, исполненных им увольнений оставили рытвину на душе.
  
   Доктор Коуэлл наливает из графина воды и протягивает ему стакан. Он делает пару глотков. Потом медленно, подбирая слова, пересказывает Терезе текст, подглядывая в оригинал.
  
   Она выслушивает, не перебивая.
  
   - Стивен - это настоящее имя уволенного?
  
   Дэн утвердительно мотает головой.
  
   Подумать только, какие беззубые были времена. Увольнение казалось личной катастрофой, сейсмо-шоком, ломающим привычный мир. Теперь, во времена войны, разрушенных городов, разделенных семей и переездов с парой сумок в соседнюю страну, это кажется мелким, пренебрежительно ничтожным. Как сравнить ссадину с ампутацией. Он говорит вслух.
  
   - Я разделяю вашу горечь, Дэн. Но для терапии нам сейчас важно зафиксировать ваше состояние и переживание тех лет.
  
   Тереза приводит кресле-реклайнер в положении полулежа. Пока с приятным жужжанием выезжают вельветовые опоры для ног и головы, Дэн глядит в потолок. Едкое ощущение висит, выступило как изображение на фотобумаге в проявителе. Стивен... Он никогда не интересовался его дальнейшей судьбой. Да и не должен был. Как говорит Доминик, его босс, копируя Морфея из "Матрицы": "добро пожаловать в реальный мир".
  
   Снова покачивающийся блестящий маятник и монотонная речь Терезы. На границе осознания Дэна всплывает фраза: "Хороший парень - это не профессия". Дальше он ничего не анализирует и, словно горячий нож в масло, проваливается в сон.
  

O O O O O

   Он стоял, стискивая рукоять меча, отведя лезвие вниз. Отчетливо чувствовалось напряжение - кулаков, сжимающих меч, желвак на скулах, бровей и сосредоточенного взгляда.
  
   Взор его был прикован к черноволосой голове сидящего перед ним на коленях человека. Челка неизвестного был раздвоена, тугой узел на темени собирал волосы с висков и затылка в хвост. На нем была плотная, запашная куртка со свободными рукавами, заправленная в просторные, складчатые штаны. Спину он держал прямой, чуть наклонив голову вперед.
  
   Перед сидящим, едва касаясь коленей, расстилалась по земле плотная, плетеная холщевина белого цвета, на манер циновки. На полотне лежал короткий меч, с длинной, перетянутой скрученным шнуром рукоятью и золотым набалдашником. Сталь лезвия отливала на солнце слепящей белизной.
  
   Сидящий повернул голову и поднял глаза. Их взгляды встретились.
  
   Дэн почувствовал смятение, горечь, предательский ком в горле. Обращенный на него взор, напротив - был умиротворен, будто два спокойных, темных озера. В нем застыли уверенность и восторженный трепет, связанные с предстоящим действом. Он уже не смотрел на Дэна, провалился сквозь него, вдаль, в небо над зеленым, пологим склоном. Губы его тронула едва заметная улыбка.
  
   В мозгу Дэна вспышкой, ожогом пронеслось воспоминание, сказанная фраза: "Это тебе не молодежь палками гонять, Такедзо." Дэн вдруг осознал, что словами этими давным-давно обращался к нему сидящий. И вслед за фразой, словно за ниточку, потянулись образы, осознание. Это он, Дэн, был сейчас Такедзо. Он, Такедзо, исполняет роль кайсяку, помощника при совершении ритуального самоубийства сэппуку - вспарывания живота.
  
   Его накрыла волна чужих, спутанных чувств. Возбуждение прошедшего поединка мешалось с неуверенностью, а ускользающая гордость победы с пронизывающим страхом. Ощущения отзывались дрожью в крепких запястьях, выступающих из рукавов дымчатой рубахи кимоно. В новом свете увидел он себя, стоящего чуть наклонившись вперед, с отставленным в сторону длинным мечом. Сердце колотилось в груди; он чувствовал одновременно горечь предстоящей потери и гордость за оказанную честь, ответственность, которой нельзя пренебречь.
  
   Еще Дэн заметил гарду, искусную четырехлистную гарду меча, такую же, как у короткого клинка вакидзаси на полотне. Мечи составляли пару и Дэн не сомневался, что принадлежит она совершающему сэппуку самураю.
  
   Черты лица Такедзо торжественно окаменели. Заблестевшие глаза впились в лицо сидящего с намерением помочь, оправдать высочайшее доверие. "Я готов, Ганрю!" - пронеслось внутри.
  
   Сидящий Ганрю будто услышал, отвернул голову к холщевине. Он зашевелился, завозился в куртке, словно в тесном коконе, повел плечами и высвободил из широких рукавов одну за другой узловатые запястья и кисти, после чего откинул куртку с плеч, оставшись в легкой, нижней рубахе с узкими рукавами. Куртка развалилась у него за спиной тяжелым, жестким покрывалом. Ганрю подхватил один за другим длинные рукава, правый заткнул за пояс, а левый вытянул на коленях.
  
   Вот он подтянул нижнюю рубашку-косодэ, оголил живот. Протянул руки к мечу, церемонно поднял перед собой. Свободным длинным рукавом куртки обернул лезвие.
  
   Время точно остановилось. Тишина стала осязаемой, слышной. В воздухе медленно двигались точки - мельчайшие частицы земли и воды. Сердце Такедзо сжалось от непередаваемого очарования яркого, солнечного пейзажа с живым, переливающимся океаном. Аристократы в Киото называют это чувство "моно-но аварэ" - мимолетная, зыбкая красота. В моменты сильного эмоционального напряжения в голову Такедзо всегда лезли образы из сказок и легенд, которыми пичкали его дядя Доринбо и монах Фугай. Остров Фуна, на котором совершал сэппуку Ганрю, получил свое название благодаря форме лодки. Был ли он, как другие японские острова, отпрыском юных божеств Идзанами и Идзанаги, мужского и женского начал? Задумывался ли таковым, или пал случайной каплей с кончика их драгоценного копья? Как же осуждающе смотрит с небес величественная Аматерасу-солнце.
  
   За Такедзо и Дэн залюбовался сочными красками. Поросший густой травой пригорок сбегал к спокойной воде, несколько деревец изогнулись над нею, словно робкие купальщицы, пробующие ногой воду. Домики на сваях на обратной стороне залива и вязь холмов на горизонте больше не были незнакомыми: деревня принадлежала клану Хосокава, а на пологих вершинах Казаси и Яхазу стояли пагоды и кумирни, в которых Такедзо бывал. К берегу спускался пышный весенний лес.
  
   Тот, кого Такедзо называл Ганрю взялся за завернутое в рукав лезвие и направил острие в левый бок живота. В его узловатых пальцах Такедзо уловил едва заметную дрожь.
  
   "Вот сейчас", - думал Такедзо, медля, не поднимая меча. - "Сейчас он вспорет себе живот и тогда я сделаю, выполню...".
  
   Он был неподвижен, но внутри него, точно рыба в сети, бились конфликт и смятение. Его окружала яркая, изумительная красота. Так пишет картину восторженный художник Фугай: взмахивает кистью, оставляя на полотне точеные линии. Но то лишь картина, безобидная картина. А здесь через мгновенье погибнет его близкий, лучший друг. Погибнет по настоящему, смертью, в которой нет нужды, которую можно избежать.
  
   Естество Такедзо негодовало, смысл происходящего ускользал. Этикет воинского сословия буси предписывал ему достойно исполнить долг, сопроводить Ганрю в последний путь. Должен ли он с этим смириться? Такедзо будто снова оказался на первой своей войне. Сердце стучало, жилы вздулись на лбу, задрожали руки. Стиснув зубы до противного скрежета, он взвил над головой длинный меч Ганрю "Сушильный шест".
  
   - А-ы-ых, - едва слышно прохрипел Ганрю, вгоняя в брюшину лезвие, до кулаков.
  
   Он дернулся и наклонился вперед, кривя спину. Руки его, сжимающие завернутое в ткань лезвие, запятнались кровью и задрожали.
  
   Мысли Дэна мешались, путались, он словно бы отождествлял себя с тем, кто носил имя Такедзо, но был лишь чутким слушателем - ощущений, мыслей, мышечного напряжения. Пропускал через себя каждое движение, как свое собственное, но не мог повлиять.
  
   Лицо Ганрю сделалось высеченным из камня. Боль, сильнейшее усилие воли не отражалось на нем, лишь глаза раскрылись чуточку шире. Он едва слышно захрипел и потащил лезвие направо, вспарывая брюшину. У Такедзо руки задергались так, что чужой меч готов был выскочить из них. Словно впервые видел он смерть, словно впервые был ее причиной. За нереальным, эфемерным пейзажем проступала настоящая, уходящая жизнь.
  
   Левая рука Ганрю уже соскальзывала с лезвия, но правой он удерживал меч там, где положено, доведя глубокий разрез до конца. Рубашку его, юбку-хакаму покрывали брызги крови. На куске ткани, предназначенном для меча-вакидзаси росла темная, вязкая лужа. Ганрю покачнулся, невероятным усилием удерживаясь, чтобы не упасть.
  
   В воздухе, спокойном и прозрачном, двигались, перемещались пылинки. Едва видимые глазу частички, пушинки, кровавые точки, на фоне прекрасной солнечной лужайки, предназначенные для кисти художника или поэта.
  
   Меч со свистом вспорол эту визжащую, непередаваемую красоту и широким диагональным ударом отсек Ганрю голову, у затылка, под вспученным черным хвостом. Темноволосая голова упала на ритуальную холщевину. Ганрю, до того державшийся прямо, размякшим кулем повалился вперед. Из-под воротника рубахи косодэ вырвалась на ткань пульсирующая струйка.
  
   На несколько секунд после удара Такедзо застыл, вытянув руки, переходящие в обращенное в землю лезвие. Лишь чуть повернулись стопы, и вес тела привычно переместился на выставленную вперед ногу. Прозрачный воздух, стыдливые девушки-деревья, выведенные кистью холмы на горизонте и красная вязкая лужа внизу. Как же обжигающе мрачно смотрит с небес солнцеликая Аматерасу.
  
   В голову полезли мифические истории о сотворении земли. Каким он был, остров Оногородзима, на котором боги Идзанаги и Идзанами создавали первых божеств-ками? Может быть таким же прекрасным как остров Фуна, с сочной травой и деревьями. И так же как капли с божественного копья падали в морскую пучину, рождая земную твердь, летели сейчас в зеленую траву капли крови с длинного меча Ганрю.
  
   Неужели он сделал это, помог Ганрю убить себя? Еще вчера это казалось нелепой шуткой. Таков итог его похода за славой непобедимого бойца? Не об этом ли предупреждала Юки? В памяти промелькнуло девичье лицо с точеными подбородком и задумчивыми, черными глазами. Окровавленный "Сушильный шест" выпал из рук Такедзо.
  
   В глаза бросились тщательно подвязанные штанины юбки-хакамы над щиколотками Ганрю. Такие же завязки были на свободных рукавах его куртки, чтобы не цеплялись за меч во время поединка. Ганрю всегда прилежно относился к одежде и этикету.
  
   Такедзо упал на колени, и беззвучно зарыдал, прижимаясь головой к складчатому кулю из куртки кимоно Ганрю.
  

O O O O O

   Эмоциональная вспышка выталкивает Дэна из сна резким рывком. Он распахивает глаза и выброшенной на берег рыбой заглатывает воздух.
  
   Перед ним проступает женское лицо окруженное светящимся нимбом. Выражение смазано, только вехи, отдельные черты, взмахи кисти. Глаза слепит яркий, фонтанирующий свет. Стены комнаты куполом смыкаются к потолку. Дэна стискивает и растягивает; он словно оптическая иллюзия с фрески Гаули в римской церкви Иль-Джезу. Пузыри с настенных картин растут, увеличиваются в размерах, зажимают и вдавливают его в пол.
  
   - Дэн, как вы себя чувствуете? Вы узнаете меня? Это я - доктор Тереза Коуэлл.
  
   Тембр голоса как нить Ариадны. Спокойный и знакомый. Свет пульсирует и отступает, искрящимся змеиным языком утягивается в окно. Женское лицо - Тереза, окружающий ее нимб - бежевое полукружье кресла. Пузырики занимают место в положенных им картинах.
  
   Руки перестают дрожать и Дэн выхватывает у Терезы стакан воды. Потом сидит и тяжело дышит. Голова, как после карусели, вестибулярный аппарат качается в невесомости.
  
   Лицо Терезы Коуэлл выражает заботливую заинтересованность.
  
   Дэн подводит баланс, сухой остаток. Нет боли, сковывающего страха и беспомощного состояния. Есть внутренние качели, сбои в координации. Еще есть остаточное чувство пустоты, потери, пронизывающего горя. Но на этот раз Дэн знает его причину, помнит мельчайшие подробности: сплетение ткани на рукавах кимоно, шелковую перевязь на рукояти длинного меча. Помнит Ганрю, рослого, крепкого, к которому испытывал чувства сродни братским. Помнит краткое видение девушки, похожей и одновременно не похожей на ту бледную, что являлась ему раньше.
  
   Он готовится, собирает складки на переносице, перед тем как рассказать все доктору Коуэлл. Слова путаются, он проваливается в ворох информации, частностей, о которых он и думать не думал во сне. Воздух, замеревший словно в замедленной съемке, с движущимися точками; склоненные над водой деревца; берег за полосой воды с вздыбленными холмами и горсткой домов; обрывки легенд.
  
   Доктор Коуэлл слушает его неровный рассказ внимательно, не комментируя. Затем, пока Дэн переводит дух, описывает, как вел себя Дэн под гипнозом.
  
   Он пробыл в трансе всего несколько минут. Сначала отвечал на вопросы, но внезапно осекся и ушел в глубокий сон, будто споткнулся и провалился в подвал в трухлявом доме. Изредка шептал неразборчиво себе под нос. Конвульсий, напряжения или учащенного сердцебиения Тереза не отметила. На обращения Дэн не реагировал и Тереза решила дать ему несколько минут сна, перед тем как вывести из забытья.
  
   Дожидаться он не стал и проснулся сам.
  
   Дневниковые записи сыграли роль ключика, отирающего дверку подсознания, точь в точь калитка, скрывающая вид на цветущий сад, в которую никак не может протиснуться Алиса из "Страны чудес". Другой подходящей метафорой Дэн предлагает скальпель, вскрывающий нарыв, из которого тут же брызжет нечто неприглядное. Он усмехается, и тут же ловит себя на том, что смаргивает вынырнувший образ беленого женского лица. У линии скулы как будто темнеет кровоподтек.
  
   Дэн спохватывается, хвалит Терезу за догадку. У него нет сомнений, что за ночными приступами стоят те же самые видения. Послевкусие, исключая страх и тянущую головную боль, - идентично. Остается вопрос: какой в этом всем смысл? Какое отношение сны имеют к жизни Дэна и почему не дают ему покоя. Терезе нашла способ добраться до глубин его подсознания, до "дна, из под которого остервянело стучали", но решает ли это проблему, помимо подтверждения догадок о Японии? Сомнения коварными тонкими трещинами бегут по стене начального воодушевления.
  
   - Нельзя не отметить что, мы теперь знаем и видим о вашей болезни больше, чем знали и видели вчера. - радушно говорит доктор Коуэлл.
  
   Главным достижением она называет брешь, найденную в наросшей, многолетней броне Дэна - эмоциональные якоря его прошлого, дневниковые записи.
  
   - Теперь мы имеем доступ к вашим снам-видениям, причинам ночных приступов. Мы можем вынимать их, копировать в вашу память, извиняюсь за свою небогатую терминологию компьютерщика, и анализировать.
  
   Следующим шагом станет попытка объяснить, почему Дэна посещают такие сны, установить их связь с эмоциями. И напоследок, определить, как разорвать эту связь, избавить его от навязчивых видений и вернуть к нормальной жизни.
  
   В общем, рисует Тереза Коуэлл крупными мазками радужную картину с многообещающим результатом, без указания сроков исполнения. Именно такую, в которую Дэн, в силу профессии, не верит. Он слушает ее, воодушевленную, чувствуя как нарастает скепсис. Дэн делает скидку на специфику; понимает, что трудно ожидать конкретики от погружения в текучее и непредсказуемое человеческое подсознание. Но, с другой стороны, профессиональный опыт его кричит и "машет красным флагом", что двигаясь вслепую, на ощупь, невозможно достигнуть цели.
  
   Повседневная работа Дэна состоит в критической оценке намалеванных на скорую руку оптимистичных, "санни-дэй" сценариев и планов. Такие широко используются в крупных продажах, когда нужно произвести впечатление, показать насколько опытен ты в индустрии, как умеешь на основании известных десяти процентов сделать прогноз на оставшиеся девяносто. Знающие люди воспринимают подобные картины скептически, понимая, что каждый из неучтенных факторов это мина замедленного действия, подложенная под оптимистичный план, готовая удлинить его в разы, а то и вовсе уничтожить. Тереза предлагает ему точно такой же "санни-дэй" сценарий, в котором выздоровление придет само, стоит только вытащить наружу побольше спрятанных снов.
  
   Компетенция в "управлении проектами" пустила токсичные метастазы не только в словарный запас, но и в образ мышления Дэна.
  
   - Я вижу, что вы настроены недоверчиво, Дэн, - говорит Тереза, - но, согласитесь, что мы достигли хорошего, заметного результата и проложили дорожку для дальнейшего исследования.
  
   "Небогатой" компетенции "компьютерщика" Терезы явно недостаточно, чтобы понять скепсис Дэна. Пожалуй, благоразумнее держать при себе критические мысли.
  
   Они договариваются о регулярных встречах по пятницам после обеда. К этому времени Дэн обычно возвращается в Бостон из командировок, да и сам по себе день перед выходными менее нагружен.
  
   - Дневниковые записи - наш ключевой ресурс. - рассуждает Тереза, - Но нужна эмоция, яркое воспоминание. Сегодня нам повезло, я ткнула пальцем в небо и угадала. К следующему сеансу, Дэн, пожалуйста сделайте выборку подходящих историй или зарисовок.
   Уже выступая в ковролиновый коридор, Дэн оборачивается. Тереза Коуэлл провожает его в дубовой приемной, улыбаясь шаблонной улыбкой дорогостоящего, заботливого врача. А может вовсе не шаблонной, а участливой? В ее глазах задумчивость, размышление. Рядом с ней сутулой горой, уткнувшись в плоский монитор, возвышается Саймон.
  

В начало

Глава 2. Червяк на осеннем ветру - 1614

Погружение...
Были и нет, Пузырики вверх,
Длинный след, Счастливый билет,
Все ниже, смелей.
Постепенно...
В культурный слой, Через перегной,
Чернозем, Мел и мезозой,
Сверху до низов.
С ускорением...
(Oxxxymiron, "Погружение")

  
   Рабочая пятница Дэна затягивается до позднего вечера. На часах полдевятого. В голове толчется Тереза с дневниковыми записками, а пальцы тем временем скачут между окнами рабочего чата и почты. Рутинная суета, ограниченный набор тем и слов, вытягивающийся в бесконечную конвейерную ленту. Дэн исполняет роль не просто отлаженной, смазанной шестерни, а батарейки этого механизма.
  
   Ряда писем он лишь брезгливо касается глазами, тут же отмечая как "прочитанное", на другие отвечает стремительно, односложно: "Согласен", "Зачем?", "В письмах не решим, делайте встречу".
  
   Длинных писем Дэн не любит. Ни читать, ни писать. Для кого пишутся эти "тома", у кого есть время на эпистолярный жанр? Дэн чертыхается, когда заказчик начинает играть в игру-корреспонденцию "объясните мне, формально...", где письменный ответ превращается в минное поле, по которому нужно прогарцевать изящной, невесомой танцовщицей в узеньких пуантах, не задев ни одну из предложенных заказчиком растяжек-мин. Не дать клиенту превратить свою претензию в дополнительные расходы.
  
   Пятницу Дэн заканчивает в домашнем кабинете. Он живет рядом с Бостоном, в респектабельном пригороде, сразу за опоясывающим город шоссе I-95. Респектабельность определяется проживающим контингентом, то есть средним уровнем дохода на дом, качеством школ и, как следствие, запредельной стоимостью жилья. Имущественная сегрегация, устраивающая того, кто может ее себе позволить.
  
   Он допечатывает тщательно сформулированный ответ, пробегает глазами по тексту и кликает "Отправить". С чистой совестью можно считать письмо последним на сегодня. Поток рабочей почты не останавливается, натекает струйкой запросов со всех концов мира. Остановить его обработку можно только волюнтаристски. Дэн роняет затылок на высокую спинку стула. Прочь, прочь из головы!
  
   Кабинет Дэна - его личная "берлога". Основным предметом мебели в нем выступает тяжелый, Г-образный стол. Сколько за ним просижено месяцев и офисных стульев, особенно в COVID-ной изоляции; просмотрено красными, усталыми глазами в монитор. Лак деревянного пола под колесиками офисного стула протерт. На столешнице чуть заметные следы от бесчисленных чашек кофе, словно кто-то лечил его банками. Дэн вытягивает ноги и расслабленно съезжает по спинке кресла вниз.
  
   Тереза Коуэлл, доктор психиатрии, этакая тихая Мисс Марпл из романов Агаты Кристи или, скорее, сериальный лейтенант Коломбо, бомбардирующий пациента нелепыми вопросами. Всё, чтобы отыскать лазейку и выстроить гипотезу. Дэн не может сказать, что полностью удовлетворен результатами ее работы, однако "бурит" она в нужном направлении. И тут, развивая метафору, возникает резонный вопрос: как глубоко Дэн готов дать ей "добурить". Ведь в процессе бурения, обкладывания скважины, путь бура отмечают не только полезные углеводородные жилы.
  
   "С исследованием Терезы разбираться будем по мере поступления проблем". - думает Дэн. Он пока не убежден, нужно ли делиться некоторыми фармакологическими и прочими подробностями своего состояния. Ясно одно: с кандидатурой врача вопрос предварительно закрыт.
  
   Перед Дэном стоит непростая задача - "прошерстить" старые носители данных: винчестеры, флешки и телефоны, отыскать дневниковые записки и выбрать из них подходящие. Ключевое слово здесь - "подходящие", ведь нет цели собрать полную коллекцию или хотя бы последовательную историю. "Бессердечному" терапевтическому методу доктора Коуэлл не интересны его изящнословие, проницательность или чувство юмора. Значение имеют лишь записки-якоря, завязанные на эмпатическое воспоминание.
  
   В комнату заглядывает Элис. Жена Дэна - худощавая шатенка. Пятничным вечером она в шортах и домашней майке с принтом желтой рожицы "Нирвана". Взгляд серых глаз - непроницаемый. Волосы собраны в узел на голове - нехороший знак.
   - Не получается выбраться сегодня? Мы с Максом уже кино досматриваем.
  
   В пальцах Элис покачивается круглобокий винный бокал на тонкой ножке. "Пино Нуар", ее любимое вино.
   - Фух, только с письмами закончил. - Дэн выкарабкивается из-под стола.
  
   Днем он перекинулся с Элис парой слов по результатам визита к врачу.
   - Я вот, что подумал: хорошо бы мне сегодня разобраться с записками для психотерапевта. Иначе отложу и умотаю в Сиэтл в воскресенье. Там уж точно будет не до этого, снова "аврал-пожар".
   - Ясно. Да, это важно.
  
   Ее укоризненный тон говорит об обратном.
   - Алиса, ну ты же все знаешь. Только-только разобрался с работой. Но болячка-то моя - наконец-то сдвиг с мертвой точки. Не зря Коуэлл M.D. такие деньжищи берет. Нашла ключик, доктор-детектив. Теперь надо собрать для нее материалы, чтобы следующая неделя не пропала.
   - Конечно, Денис. План понятный: ты ляжешь в три ночи и проснешься завтра к обеду - вот и нет субботы. А в воскресенье утром улетишь в свой Сиэтл.
  
   Элис и Дэн. Алиса и Денис. Они переехали из России около десяти лет назад.
   Переезд не был увеселительной прогулкой, даже без учета того, что уезжали они из страны всего с тремя сумками. Ровно в то время российские "вежливые человечки" бесцеремонно входили в украинские Крым и Донбасс, деликатно игнорируя крики и протесты общественности. Курс доллара к рублю, "буревесником" Максима Горького, рванул вверх. Перевод накоплений из России в США превратился в безумный бег с препятствиями, когда непредсказуемо растут длина трека, число барьеров и высота планки. Семья Абрамовых покорила эту спринтерско-стайерскую дистанцию, пришла к финишу "ноздря в ноздрю" с "обстоятельствами непреодолимой силы". Они стали иммигрантами на обетованной земле иммигрантов, которая, парадоксально, на протяжении всей своей истории борется с иммиграцией.
  
   Алиса и Денис сменили имена и фамилия на американский манер сразу по переезду. Денис Абрамов превратился в Дэна Абрамса, Алиса стала Элис, а сын Максим... остался Максом. Новая жизнь - новые имена, разве не разумно? На практике, еще и удобно: одинаково произносить и записывать фамилию для всех членов семьи, независимо от пола. Абрамсы - весьма распространенная фамилия в США. Ее носили художники, певцы, политики и даже танк. Алиса и Денис не скучали по старым именам, стоически приняв ноту протеста от родителей из России.
  
   Из-за плеча Элис показывается кудрявая шевелюра Макса.
   - Привет, пап. Мы с мамой поспорили, появишься ли ты за ужином. Я сделал ставку, что нет. Так что, получается, выиграл.
   - Ты еще не добавляй, - угрюмо отзывается Элис.
   - Прости, родная, - кричит Дэн в закрывающуюся дверь.
  

* * *

   Он мрачно и нескладно взбирается на кресло, как хищный гриф на сухую ветку. Минута уходит на булькающий внутренний конфликт - догонять Элис или нет. Чертыхнувшись, Дэн решает, что сегодня он ничего не исправит, и надо сосредоточиться на деле.
  
   Поиски начинаются с "низко висящего фрукта", то есть с приложения для заметок на телефоне. Его он показывал Терезе.
  
   Открывает, бежит глазами по строчкам.
   Несколько разрозненных текстов разной величины с дырами-пробелами между. Взгляд цепляется за короткую зарисовку:
  
   "Ночной Хитроу - особый шик. По законам жанра аэропорт не спит, в нем кипит жизнь. Откуда ни возьмись вываливают приезжие из тридевятого царства, для которых ночь по Гринвичу это день или утро. Группки щебечущих пассажиров, как привидения Хогвартса, проносятся в мутных границах слипающихся глаз и исчезают.
  
   Лунатический сюр. Громкая тишина. Суетливое спокойствие. Оксюморон.
   Спящая лента эскалатора оживает под ногами. Эхо уволакивает в темноту жужжание чемоданных колес. Полусонными вспышками всплывают тесные кресла у пустых гейтов, темные коридоры и закрытые магазины. Стекла, взлетающие на высоту пятого этажа, металлические рамы. Аэропорт дремлет, клюет носом.
  
   Устраиваешься в неудобном узком кресле в котором идиот-конструктор устроил разделительные подлокотники, не позволяющие улечься. Еще четыре часа, всего четыре часа. Голова опрокидывается назад, вперед, ищешь удобное положение, коряво уперевшись в чемодан и рюкзак. Бесконечные четыре часа до вылета."
  
   Воспоминание присутствует. Смертельная усталость, желание растянуться и припасть к взбитой, человеческой подушке. Но вот эмоции - нет. Никакой. Не годится.
  

* * *

  
   Тяга к "описыванию" появилась у Дэна рано. В пубертатной юности, на волне запойного чтения, он писал вещи покрупнее коротких заметок, пытался составлять рассказы. Посмотреть на них из сегодняшнего "прекрасного далека" и выстроится школьная картинка "Марш эволюции Хомо Сапиенса" - скачкообразная трансформация Дэна из обезъяноподобного школьника в затюканного студента-австралопитека, сжимающего в руке палку-шариковую ручку и, далее, в прямоходящего инженера. Позже, устроившись на работу, проглотившую все его свободное время, эти словесные извержения сами по себе стали скуднеть, ссыхаться. Он продолжал еще записывать, но опусы его сжимались, делались краткими, как рабочие письма.
  
   Дэн морщит выпуклый лоб. Тереза Коуэлл сказала бы: прежний Дэн, тревожный и чуткий постепенно зарастал толстой кожей. Чушь, конечно. Она ведь, по сути, ничего о нем не знает. Так, тыкает наугад по списку известных методик, авось повезет. Неизвестно, взялась бы доктор Коуэлл вообще за его случай, выложи он перед ней все начистоту?
  
   Да, увлечение текстами отступало под натиском работы. Долгое время Дэн совсем не писал, сосредоточившись на карьере. Навык его, впрочем, не пропал. Вырывался в виде коротких текстов-впечатлений на пару абзацев или страничку.
  
   Среди записей, что болтаются на телефоне, большинство довольно однообразны. Короткие зарисовки с изрядной долей напускной мрачности: аэропорты, полночные такси, трехдневная презентация на ногах, до рези в лодыжках. Исключение составляют две-три заметки, одну из которых выхватила Тереза.
  
   На следующем шаге Дэн последовательно выписывает все источники, где могут храниться записи. Второй список - локации, где эти источники, носители данных, могут находиться. Поделить зону поиска на сектора и обработать один за другим. Инженерный мозг Дэна работает так же, как отработал бы "мозг" робота-пылесоса.
  
   Картина вырисовывается средняя.
  
   Приличную часть не восстановить, сгинула на старых смартфонах и дисковых винчестерах.
  
   Многое, однако, не потеряно. Есть телефон, пара старых HDD-дисков, несколько текстовых файлов он в свое время скидывал на USB-флэшки. Предстоит перелопатить эту "пыльную сокровищницу", собранную по ящикам шкафов и картонным коробкам, "йо-хо-хо, сундук мертвеца". Подходящий момент сделать то, до чего никак не доберутся руки - собрать сборничек.
  
   Как только покончено с ящиками и шкафами, Дэн приступает к главному - однообразному, тупому копированию. Мозга требуется самую малость: для управления руками, порхающими между носителем, USB-портом и мышкой, и глазами - прочесть пару первых строчек текста. Внутриголовной "робот-пылесос" Дэна почти бессознательно систематизирует, раскладывает записи по вымышленным категориям.
  
   Первая, самая обширная группа текстов - повседневная рутина, вроде только что прочитанной. Такие случались-писались регулярно, всплывали, как "барашки-облака", и так же бесследно исчезали-забывались. Дэн делился ими время от времени в соц-сетях, собирая лайки от виртуальных друзей и угодливых подчиненных.
  
   Тексты второй категории - "переживания" - попадаются реже, и гораздо более ценны. Объемом в пару страниц они передают сильную эмоцию. Такие выбрызгивались на бумагу сами, клокоча внутри закипающим бульоном. Как, например, про увольнение, что вытащила Тереза, точно фокусник из карточной колоды. Дэн обладает богатым опытом похожих кейсов, когда бизнес в слепой целесообразности перемалывает людей, избавляется от них за ненужностью. Пока не заматерел, они саднили внутри едким, лопнувшим пузырем. Строчки текста смягчали горечь, играли роль анальгетика.
  
   Третья, самая куцая категория, состоит всего-то из трех записей. Не мудрствуя лукаво, Дэн назвал ее - "встречи". Вроде бы вполне обычные ситуации и люди. Настроением или парадоксальным выводом, но эпизод запоминался Дэну. Он переваривал его несколько недель, месяцев, а порой и лет. Потом садился и записывал.
  
   Следуя указаниям доктора Коуэлл, Дэн старается не задерживаться на содержимом. Ему полагается с "детской непосредственностью" прочесть текст в кабинете доктора, кокетливо изумиться, и немедленно придти в состояние, готовое к виртуальной трепанации. Дэн в "успехе мероприятия" не уверен, но раз уж договорились, надо выполнять свою часть контракта.
  
   Ведь говоря начистоту, пропускать содержимое совсем не просто. Хочешь не хочешь, отдельные фразы просачиваются внутрь и тянут воспоминания. Сердце при этом принимается ухать престарелым филином, и Дэн хрустит костяшками пальцев. "Запись будет подходящей для доктора Коуэлл." - так полагается ему думать. Вместо этого Дэн вспоминает о пластиковом боксе с таблетками, спрятанном во внутреннем кармане портфеля.
  
   Готово. Дэн сохраняет файл. Остается выбрать и распечатать историю к сеансу, но это не горит. Пора спать.
  
   Он встает из-за стола и потягивается. Офисное кресло с высокой спинкой лениво отворачивает от него седушку. Точь в точь зазнавшаяся "избушка на курьих ножках".
  
   Его тревожит предстоящая ночь. Оказываются, старые тексты умеют саднить, как зарубцевавшиеся шрамы. А в отдельном, боковом отсеке пластикового бокса его дожидается славная розовая пилюлька. Как раз на такой случай.
  
   Нет, сегодня без химии.
  
   Как и предсказывала Элис, спать он отправляется глубоко за полночь, в половине третьего ночи.
  

* * *

  
   На тумбочке вибрирует телефон. Экран вспыхивает синим, и противный, прерывистый сигнал будильника разрывает ночную тишину. Режущий, дробящий звук будит Дэна мгновенно. Натыкаясь на углы тумбочки он добирается до экрана и нажимает кнопку. Четыре двадцать утра - время вставать. Через сорок минут такси в аэропорт.
  
   Светает. Небо за окном отливает градиентом цинка. В глазах песок. Дэн плетется в ванную.
  
   Дальше скомканный завтрак, громыхающая посуда и наскоро скроенный сэндвич, который упорно не желают перемалывать зубы. Дэн "тенью отца Гамлета" перемещается по дому, щелкает выключателями. Годы командировок выдрессировали его, Дэн собирается в поездку как отлаженный автомат, с погрешностью на недосып. Четырехколесный чемодан "Травел Про", размером ровно таким, чтобы уместиться в ручную кладь, стоит, упакованный с вечера. Кожаный портфель, с благородно-затемненными углами, нанизан на выдвинутую ручку чемодана. Подушка для сна в самолете, средней мягкости, с крупнозерновым наполнителем заправлена за ремень. Из одежды: мягкие джинсы, кроссовки и легкий дорожный пиджак. В костюме Дэн летает только если сразу из аэропорта нужно к клиенту. В любом другом случае - максимально удобная одежда, не стесняющая в полете.
  
   Командировка воскресным утром. Нормальным людям в это время полагается спать или приходить в себя после субботней вечеринки. У Дэна в качестве вечеринки - сон до полудня и пара рабочих звонков после обеда.
  
   Взгляд в зеркало. Мешки под глазами. Норма, с погрешностью на недосып. Взгляд на часы. Десять минут до такси. Дэн вливает в себя остатки кофе и ковыляет к входной двери. Отворяет, стараясь не шуметь. Ритуал, повторяющийся почти каждую неделю.
  
   Утренняя улица дышит влажной, пасторальной тишиной. Свет редких фонарей растворяется в светлеющем небосводе. Деревья, трава, дом напротив - все словно играют в детскую игры "Замри". Покой, от которого подташнивает и закладывает уши. Просится наружу оглушительное, трикстерское: "Отомри!"
  
   Раздается отдаленное фырчание. Минута, и блуждающий свет фар полосует в одну сторону, в другую, после чего вытянутым пятном бежит по дороге к съезду перед домом. Все как всегда.
  
   Дэн приглушенно затворяет дверь и поднимается в спальню. На дальней стороне кровати спит Элис. Темнота скрадывает ее черты, однако сумрак утра и свет, под немыслимым углом проникающий из коридора, вычерчивает профиль ее головы, плеча и бедра. Он подходит ближе и целует ее в лоб. Элис ворочается.
  
   - Полетел?
   - Да.
   - Хорошего полета.
  
   Дэн стоит над ней секунду. Глаза ее закрыты.
  
   Желтое тулово такси, вывернув с подъездной дорожки, выезжает на темную улицу. Фары выхватывают из утреннего сумрака сгорбленные, насупленные деревья, почтовые ящики и дорожные знаки - бессменных и безропотных провожатых Дэна. Как в фильме "День сурка" он переживает одинаковые состояния и ощущения. Ночной дом, слепящий свет в заспанных глазах, хлопок багажника и полупустое ночное шоссе. Впечатления чуть-чуть отличаются, но зубодробительно похожи. Словно кто-то "наксерокопировал" Дэну одинаковых дней и аккуратно разложил их в недели, месяцы и годы.
  
   Бостонский аэропорт "Логан" встречает Дэна гулким эхом. Не много народу путешествует воскресным утром. Огороженные ремнями дорожки пропускают его к регистрации, потом к пирамиде пластиковых контейнеров ленты секьюрити. С непокидающим ощущением дежавю, Дэн выкладывает на ленту досмотра ботинки, ремень, ноутбук. Как в виденном десятки раз кино, принимает свой скарб на обратной стороне, обувается, шагает к гейту. Добирается до своего места в самолете, опрокидывает голову на подковообразную подушку и...
  

* * *

  
   Дэн просыпается в премиальном, носовом сегменте самолета. Со статусом "частого путешественника" его переводят в "бизнес" через раз. "Бизнес" на внутренних рейсах, понятие условное, отличается от эконома только шириной спинки и расстоянием между соседями. Главная ценность "бизнеса" - вход в в самолет в первых рядах и, как следствие, отсутствие "конкурентной борьбы" за место на багажной полке.
  
   Он знает до оскомины все перелеты в США. Давно стало привычкой досыпать, догонять упущенные часы в полете. До Атланты - три часа, до Далласа - четыре, в Сиэтл - шесть. В середине полета он как обычно очнется, поднимет створку иллюминатора, чтобы увидеть внизу облачную равнину, извилины гор или блестящие нитки рек. Походя вспоминая, куда же летит сегодня
  
   Сегодня за окном - Фата Моргана - далекие, многоярусные нагромождения облаков над кругами и квадратами распаханных сельскохозяйственных полей. Дэн бросает под ноги подушку и достает из портфеля ноутбук. Из подлокотника выскакивает шаткий раскладной столик. Дэн водружает на него лэптоп, который словно ловкий канатоходец Тибул из "Трех Толстяков" раскачивается из стороны в сторону.
  
   Висок прорезает головная боль. Дэн морщится: недосып дает о себе знать, да и вообще чувствует он себя в последние дни паршиво. Бывалого командировочного Дэна выручит старый друг. Ибопрофенчик тут как тут, в кармашке портфеля.
   Он открывает драгоценный файл с дневниковыми заметками. Документ получился приличный - аж на тридцать страниц. На Дэне все еще висит долг - выбрать заметку к следующему сеансу. Он хмурится и сосредотачивается на строчках.
  
   Тексты бегут друг за другом, разделенные пустыми строками. Большая часть без названий и дат, пара крупных на две-три страницы. Много однообразных, особенно из первой категории, зарисовки, которые он не узнает, фразы вырванные из контекста. Другие, в несколько коротких словосочетаний, о том, что он начал описывать и отложил. Такие оставляют двоякое тянущее чувство.
  
   Зона турбулентности. Самолет трясет и Дэн терпеливо пережидает дрожь стальной трубы на высоте тридцати тысяч футов. Ноутбук, "канатоходец Тибул" вырывается из рук, борется с "бессердечной" гравитацией.
  
   Дэн думает о текстах, на первый взгляд подходящих, на самом деле неполных и рваных. Они нуждаются в пояснении, развертывании, чтобы показать, подчеркнуть нужное впечатление. Их требуется дописать. Идея отзывается топотком муражек. В последний раз он прикасался к дневнику больше года назад. Он надеется, что еще "не утратил бывшей у него способности описывать что-нибудь". Откуда цитата? Ну разумеется, заезженная классика, булгаковская "Мастер и Маргарита". Тупая головная боль проваливается глубже, разливается тяжестью в затылке. Надо постараться еще поспать.
  

* * *

  
   К часу, залитый кофе до самого горлышка, как свежезаваренный кофейник, Дэн сидит в гостиничном конференц-зале. Вместе с коллегами, локальными менеджерами, готовит на понедельник развернутую презентацию.
  
   Компания Дэна "Уэст Уинд" ведет в Сиэтле многолетний проект, с несколькими участниками, поставщиками-вендорами. Благодатная почва для тыканья друг в друга пальцами, как только появится проблема. А проблема, исходя из обширного опыта, ждать себя не заставляет. В этой борьбе наиболее быстрая и хваткая рыбина может отщипнуть неплохой кусок бизнеса у соседа-конкурента.
  
   Неприятный вопрос, который гонит от себя Дэн, - может ли встреча в понедельник обойтись без него? Презентация окружена флером срочности и важности, горячо подчеркиваемой самим Дэном, но прямой ответ - конечно, да. Встреча может и должна была обойтись без Дэна.
  
   Есть другая, более лицеприятная форма того же вопроса. Будет ли присутствие Дэна лишним? Разумеется, нет. Присутствие Дэна придаст встрече стратегический оттенок, "ваш звонок очень важен для нас", так как прилетел сам вице-президент из штаб-квартиры компании-вендора.
  
   Морщась от наплывающей головной боли, от которой не спасают ибупрофен с тайленолом, Дэн выслушивает и поправляет мессаджи для клиента на презентационных слайдах. Он и сам отчасти верит, что перелетел через всю страну, чтобы помочь бизнесу. Но в мессенджере телефона с самой посадки висит долгожданный ответ: "Сегодня в семь в кофейне у Паблик-маркета".
  
   Дэн чрезвычайно ждет этой встречи. В его пластиковом боксе осталось всего две розовые пилюльки. А такие не продаются в обычной аптеке даже по рецепту.
  
   Воскресный рабочий день заканчивается за шесть вечера по тихоокеанской временной зоне. На предложение совместно поужинать в ресторане Дэн отвечает великодушным реверансом. Справедливость требует вернуть коллег в воскресный вечер в распоряжение семей, да и ему не мешает выспаться, все-таки на ногах с четырех утра. Базовый навык: произвести впечатление чуткого, учтивого руководителя, заботясь в действительности исключительно о собственных планах.
  
   Таблетку он принимает в такси на обратном пути в отель. Предварительно мусолит во рту в кокетливом предвкушении. Затянутая в гладкую желатиновую капсулку, она игриво прокатывается по небу, ныряет под язык, и, когда оболочка готова вот-вот размягчиться, Дэн глотает ее.
  
   Над сумеречными высотками закат золотит пышные, тяжелые облака. Темнеющее небо выглядывает из-за туч, расчерченное золотисто-рыжими полосами. Дэн разглядывает улицы в окно такси. Вдоль тротуаров, в изгибах строений, у тяжелых крылец, за колоннами сидят и лежат люди, бездомные. Одиночки в развесистых хламидах идут толкая старые детские коляски и магазинные тележки. Новая часть "дружелюбного и толерантного" сиэтловского городского пейзажа.
  
   Эффект приходит к Дэну минут через пятнадцать, столько же, столько же занимает дорога от "Паблик-маркета"
  
   Перед тем, как пройти в автоматические двери гостиницы, Дэн на пару минут задерживается снаружи. Стоит и глубоко дышит под высаженными на тротуаре кленами. Чувствует сладковатый приход, разливающуюся в теле щекотящую расслабленность. Розовый просвет неба в контурах строений, сбегающих к океану становится мягким, пушистым. Мокрый асфальт отражает свет ночного города, рисуя дружелюбный калейдоскоп из полупогашенных окон высоток, моргающих желтым светофоров и красных фонарей машин. Бомжей в районе отеля не наблюдается, они толкутся ближе к набережной, где водится заработок или благотворительные миссии. Впрочем Дэн в нынешнем состоянии готов приголубить самого укуренного и грязного бродягу.
  
   Все ради него, ради легкого, свободного чувства, которое ослабляет стягивающие голову болты, отпускает невидимые скобы. Он ведь не очень часто это делает. Может быть раз в пару недель. Когда совсем припирает, и не помогает ни обезболивающее, ни книга, ни сон, ничего, и тревожность с тремором словно раздуваются, наполняют грудь свинцовой тяжестью. Да и не наркотик это вовсе, а анастезирующее лекарство, с хорошим, быстрым эффектом.
  
   Головная боль послушно отступает. Появляется тонкий, приятый флер эйфории, но не отупляющей, а воздушной. Мысли летят невесомыми, тонкими танцовщицами Суок из "Трех Толстяков".
  
   Дэн вспоминает, что когда-то из-за того же клиента "Юнити Лоджистик", он прожил в Сиэтле целых два года. Жили они с Элис в пригороде, но даутнаун Сиэтла, где располагался один из клиентских офисов, он изучил как свои пять пальцев. Вечный накрапывающий дождь, ветра, дующие с залива Эллиот, и, парящая где-то между небом и землей, гора Рейнир. Штрихом к портрету, необъятный палаточный городок бомжей, за шоссе I-5, с громким названием "Джунгли". Сейчас эти мысли отзываются ностальгической улыбкой, а в прошлом был чудовищный стресс. Кроме того в Сиэтле он познакомился с доктором Галантом. "Гипнотизер недоделанный" - Дэн смеется в голос. Ценен Галлант совсем не этим. Черт, забыл позвонить Элис!
  
   Прихватив на ресепшене охапку пластиковых бутылок с водой он поднимается в номер. В лифте заливает в себя одну целиком.
  
   В номере он надолго зависает над телефоном, сочиняя сообщение жене.
   - Подсказать? - слышит он знакомый голос и улыбка непроизвольно расползается по его лицу.
   - Здарова, Руст. Валяй, подсказывай.
  

O O O O O

   - Ну почему, почему всегда крайность, почему нужно доводить до абсурда любую, самую здравую идею?
   - Давай-ка с примерами, Дэн, а то бредятина у нас получается, а не разговор. Мы же не психи, какие-нибудь, обдолбанные.
  
   - Примеры, Руст, примеры... У меня миллиард примеров. Все настолько очевидно, что язык заплетается, выбирая, каким бы примером тебя "одухотворить".
   - Э, нет, Дэн. Язык у тебя заплетается не поэтому.
  
   - Подожди, не сбивай. Пока не будем трогать нашу любимую политику, начнем с кого-нибудь пушистого и беззубого примера. М-м... возьмем, скажем, Зеленых, защитников природы.
   - Глаголь уже, Склифософский.
  
   - Сама по себе ведь прекрасная идея - любить и защищать природу. Собирать средства на сохранение редких видов, продвигать природоохранные зоны. Но этого в определенный момент становится недостаточно, нужно больше, глубже, жестче.
   - Ты все еще про "любовь к природе"?
  
   - Тьфу на тебя. Начинаются поджоги медицинских исследовательских центров, люди бросаются под океанские танкеры, и девочки, вроде Гретты Тунберг, ходят с плакатами вокруг парламентов и призывают остановить промышленность и отменить углеводороды. Ну вот как это?
   - Не хочется тебя разочаровывать, но еще "Пушкин - наше все" предложил очень простое объяснение. Помнишь: "Не хочу быть царицею, хочу быть владычицей морскою"? Человечку никогда не бывает достаточно, любит, понимаешь, человечек, раздвигать фронтиры. И это не только карты мира касается. Доброе христианство тоже не сразу бросилось жечь еретиков. Вспоминай: "никто не ожидал испанской инквизиции".
  
   - Да, но нет. Думаю дело тут кое в чем еще, помимо неуемной жадности и ревности. Что-то, связанное с информационным полем, с возможностью быть услышанным.
   - Ох и глубоко копаешь, Дэн. Настолько глубоко, что меня ты, похоже, уже потерял.
  
   - Нет-нет, послушай. Человек сегодня, сейчас я подберу подходящее сравнение... каждый из нас лежит на дне океана, прижатый к нему колоссальным давлением информации, течениями информационных потоков. Мы не можем следить за всем что происходит, поэтому выбираем то, что ближе, что имеет к нам отношение, чем-то нам интересно. Следишь за мыслью?
   - Стараюсь как могу, но, боюсь, соскользну с этого "скакуна" в любую минуту.
  
   - Но любой человек всегда обратит внимание на всплеск, мини-взрыв, задевающий несколько новостных течений одновременно. Иначе новость просто не заметят, ее унесет могучим потоком больших и малых новостей.
  
   Возвращаемся к нашим экстремальным Зеленым. Все знают, что они где-то там делают доброе дело, берегут леса, занимаются проблемами загрязнения атмосферы. Их дело давно не инфо-повод, это тихая ежедневная рутина.
  
   Но как только атакуется какой-нибудь медицинский центр с белыми мышками или Гретта Тунберг стучит ботинком по трибуне ООН - это генерирует импульс! Потоки колышутся, все вспоминают, что есть Зеленые, и они занимаются защитой экологии.
   - Ну, положим, про ботинок ты стащил у товарища Хрущева...
  
   - Признаю, стащил. Использовал для красного словца. Но мысль ты мою улавливаешь? То есть движение маргинализуется просто для того, чтобы напомнить о себе, быть услышанным.
   Их действительно слышат, только возникает одно "но" - обратный эффект. Экстравагантный поступок подхватывается, раскручивается не только сторонниками, но и противниками. Начинается противодействие. Поднимается волна уязвленных и оскорбленных. Тех, кто обвиняет движение в цивилизационном невежестве, и вот уже начинается консервативный бунт, откат, что надо вообще запретить эту "безумную террористическую организацию", мол "дорогу прогрессу". Разрешать добывать больше! Добывать там, где вчера было запрещено! Вернуться к добыче какого-нибудь допотопного угля. Таким образом желание быть услышанным превращается в антагонизм и противостояние крайностей.
  
   Больше нет среднего положения, где нормальный, умеренных взглядов человек может "прилуниться", согласиться с "безусловно положительным" тезисом, что природу нужно защищать. Есть только брызжущие слюной экстремалы с обеих сторон, высмеивающие и поливающие друг друга грязью, не ищущие компромисса. Ведь компромисс не приносит очков в терминах возмущения инфо-поля.
   - Угу, Дэн. Шокирующее наблюдение. Ну и что?
  
   - А то, что тебе нечего возразить, Руст-пересмешник! Теперь давай это перенесем на политику.
   - О-о, это серьезное дело. Тут нужен Влад. Иначе мы с тобой "избрызжем" друг друга слюной и утонем, "прижатые потоками к дну". А на дне, как на твоих рабочих митингах, не обойтись без адекватного модератора.
  
   - О, да, "когда мы достигли дна, снизу постучали". Где-то я недавно уже говорил такое. Влад всегда приветствуется. Но сначала дослушай мою мысль.
  
   Про Россию, наш вечный камень преткновения, сегодня не заикаемся. Понятно, что там, в споре государственников и либералов, первые давно победили, и теперь стремительно эволюционируют в "новых черностотенцев", со своим любимым лозунгом: "человек тёмен и страшен, но мир человечен и тёпел". Они озабочены "русским миром" и государством. Отдельный человек - это винтик, пыль, "душонка, обремененная трупом", его надо наставлять, направлять и бдительно контролировать, чтобы не дай бог не возомнил о себе чего лишнего.
   - Так вот, что мы называем "про Россию не заикаемся" и "заплетающийся язык"? Стою тут с ног до головы оплеванный твоим потоком сознания! Но я сейчас отвечу, стервец, обстоятельно по каждому пункту!..
  
   - Подожди-подожди! Про Россию я не собирался говорить, само вырвалось. Затыкаюсь-затыкаюсь!..
   - Но все ж таки воткнул свои желчные либеральные мыслишки. Кинжалом в спину. А начинал-то как красиво: Зеленые, экология.
  
   - Каюсь, Руст, честное слово. "Прости меня, Васенька, дуру грешную", помнишь как в кино "Ширли-мырли"?
   - Все помню, но, разумеется, не прощаю. На Россию рот не разевать!
  
   - Не разеваю. Виноват. Максимально сужаем предмет разговора. Возвращаемся к моим примерам. На этот раз, не про Зеленых, а про политику. Про американскую. Очень простой и очевидный пример, что называется, из-под носа. Берем демократов и республиканцев, синих и красных. В историю не лезу, говорю исключительно про "сегодня".
  
   Итак, вполне понятная, простая разница во взглядах. Демократы - хотят больше помогать тем, кто не может себе помочь сам. Это означает больше ресурсов в руках у государства, чтобы оно могло больше давать гражданам. Отсюда более высокие налоги.
  
   Вторые - республиканцы. У них каждый сам решает, как тратить деньги, государство вмешивается минимально. Поэтому человек сам платит, за что считаем нужным. Налоги, соответственно, ниже.
   И те, и другие более менее адекватны. Демократы тоже поддерживают невмешательство государства в экономику, да и республиканцы - не людоеды, отнимающие у немощного кусок хлеба. Все разумны.
   - Скучно, Дэн, в чем соль?
  
   - Да дай же ты мне закончить. Соль в том, что пришел современный мир - ведьминский булькающий котел из новостей. Включается эффект маргинализации и скандализации.
  
   Вот уже демократы, левые ультра-либералы топят за то, о чем ты вчера не мог подумать. Толерантность становится предельной. Каждое меньшинство уникально, его нужно оберегать и защищать, как бы при этом ни страдали права большинства. Все, когда-то обиженные, могут требовать компенсации на много поколений вперед. Пол ребенку выбирают в школе, не ставя в известность родителей. Мальчики, считающие себя девочками, ходят в девчачьи туалеты и вправе побеждать девочек в спорте, несмотря на биологическую разницу. Все унижены и оскорблены за древних предков, всюду обязательные квоты на меньшинств, компенсирующая сегрегация. В бизнесе, в кино нужно нанимать не наиболее подходящих на роль, а по квоте на уязвленное меньшинство. В магазинах квоты на воровство, полиция боится сделать лишний шаг, чтобы не дай бог не обидеть бродягу или преступника. Экстремальная толерантность. От которой волосы дыбом.
   - Добро пожаловать в "дивный новый мир".
  
   - Ах, если бы так просто было спустить всех собак на либералов.
   Правые, республиканцы-консерваторы не отстают от левых в маргинализации. У них свои экстремумы, инфо-вбросы и теории заговора. Иммигранты - преступники, растлители и заговорщики. Иммигрантов специально "выращивают" демократы, чтобы они тех в необозримом будущем перевыбирали. Америка для американцев. Закрыть границы, вернуть бизнесы, как бы они ни были убыточны и архаичны, на территорию США. Отменить природоохранные зоны, разрешать добывать все, что можно, везде где возможно. Главный закон - слово божье и традиционные ценности. Женщина не вправе распоряжаться своим телом и не вправе прерывать беременность. Продавать оружие без ограничений. Большие корпорации - двигатель экономики, им максимальные поблажки по налогам и минимальная регуляция. Все международные договоренности - побоку. Все программы помощи - закрыть. Конвейерный генератор бомжей. На первом месте сиюминутная выгода.
   - Дэн, по-прежнему, ничего смешнее, чем "О дивный новый мир", не приходит в голову. Так в чем соль?
  
   - Да нету у меня соли, Руст. Делюсь накипевшим, своим "плачем Ярославны". Не понимаю пока, как в этом информационном бульоне, среди галопирующей маргинализации ради куска новостной повестки, определить для себя какие-то ориентиры. "Куда податься бедному крестьянину", помнишь, как в кино?
   - Ах, какие мы нежные. Крестьянин, он же фермер, прекрасно знает куда ему податься. У него в голове сложившаяся картина мира с апостольским престолом наверху, винтовкой в руках и вражинами-либералами-иммигрантами по кустам. О себе ты печешься. Как в анекдоте про Льва, который попросил зверей разбиться на красивых и умных. И обезьяна в центре: "что мне, разорваться что ли?"
  
   - Конечно, о себе, Руст. Потому, что в этом паноптикуме нет разумной середины. Есть крайности, а между ними пропасть, пустота. Притом что мне, да я уверен не только мне, как раз комфортно посредине, взять лучшее от обеих сторон, отбросив нежизнеспособный экстрим, единственная цель которого - привлечения внимания.
  
   Но центра, центриста не увидят, он скучен, он не вызывает возмущения инфо-поля и никогда не будет привлекателен. Те, кто сеет разумное, вечное - не выбиваются из болота информационных потоков. Слышны только агрессивные и громкие буллеры, популисты, насмешники и стращатели. Их слышат.
  
   Еще крайнее, левее или правее! Скоро боюсь снова выстрелит нацизм, как экстремально правый инфо-повод.
  
   Десять лет назад казалось, что Докинз, Дафмонд, Харари довольно четко обрисовали модель человечества и мира. Но такого хаотичного бульона информации они не предвидели. На фоне яркой картинки, яркой лжи, исчезает правда, стирается норма.
   - Я, судя по всему, сегодня - твоя успокоительная жилетка, Дэн. Поэтому скажу простую вещь как инженер инженеру. Предварительно, разумеется, "взберусь на табуреточку", импозантно нацеплю на себя судейский парик-алонж и квадратную академическую шапочку.
  
   Движение вперед возможно только через колебания. Мы все - колебания. Математически, колеблющийся маятник между экстремумами всегда проходит через центр. А чтобы возвратиться к крайней точке, в которой уже был - проходит через центр дважды. То есть вероятностно, центра всегда больше, чем крайностей. Так продолжается движение. Без колебаний, движения нет. Поэтому раскачивание - право-лево, красно-сине - это нормально.
   Утроит тебя такой ответ от безбашенного друга?
  

O O O O O

   День презентации укладывается в типовое дэновское "дежавю".
  
   Утро. Лобби отеля. Кофе "Старбакс" в закрытых стаканах "Венчи". Нудное выписывание пропусков на входе в клиентский небоскреб. Офис на тридцать втором этаже, стеклянная комната для конференций и долгая, нервная возня с телевизионным экраном, пока не отыскался местный сисадмин. Затем два часа напряженной интерактивной презентации.
  
   Опыт, которому не учат в книгах. Улыбки, сердечные приветствия, смолл-токи, профессиональные чит-чаты. Шутки как средство снять напряжение. Особое внимание "главному покупателю" в комнате и его ближайшим протеже. "Мы - партнеры, мы здесь чтобы помочь. Наше предложение состоит в следующем..."
  
   Следов вчерашней эйфории Дэн не чувствует. В этом прелесть розовых пилюлек - сложной смеси опиоидого анальгетика, легкого транквилизатора "бензоса" и популярного алкалоида. Быстрый эффект, период действия до двенадцати часов и отсутствие неприятных ощущений после. Одна "побочка", все таки есть. Зависимость. Дэн все еще разбирается, какая - физическая или психологическая. Убеждает себя, что возвращается к "розовеньким" исключительно из-за страха ночных кошмаров.
  
   Голова легкая, пожалуй, чересчур легкая. Почти не ощущается докучающего однообразия клиентских встреч.
  
   Вместо разбора ошибок и "посыпания головы пеплом", "Уэст Уинд" презентует радикальное, уникальное решение - расширение зоны своей ответственности. Сопровождение не только своей, но и партнерских систем. Причем с весьма привлекательной гарантией. Ничего впрочем такого, что "Уэст Уинд" не делал раньше, вот вам примеры со всего света: из Европы, Азии и Южной Америки. Да, разумеется, есть опыт в США, но имя корпорации, вашего прямого конкурента, мы предпочитаем не называть.
  
   Встреча требует предельной концентрации. Быть везде и всем, стать частью аудитории, стен и телевизионного экрана, докладчика и слушателей; обозревать присутствующих, отмечать оживление, недоверие, потерю внимания. Сегодня этому способствует состояние Дэна: повышенная чувствительность и цепкость, с которой он впивается в лица, кожей чувствует чужие реакции, "гвоздем по стеклу" слышит неудачные формулировки. Дэн не выступает, он высококлассный модератор, фасилитатор - взбадривает аудиторию, упрощает пояснения, вкрапляет примеры. В голове поддувает ветер, прохладный, бодрящий, с крапом океанского бриза. "Ветер - это мы: он собирает, хранит наши голоса, а затем спустя какое-то время, играет ими, посылая их сквозь листья и луговые травы." Цитата из Трумена Капоте, невесть когда прочитанного. Так, сосредоточиться! Продавать и внедрять, ничего больше!
  
   Дэна хорошо знают на стороне "Лоджистик Юнити". "Главный покупатель", в лице седовласого, низко-голосого вице-президента, время от времени поглядывает на него. Дэн, насколько может, поддерживает улыбчивый немой диалог.
  
   Встреча заканчивается, толпа шумит и подается к выходу. Дэн прилипает к ключевой фигуре - седому вице-президенту. Тот пеняет, что редко часто видит бойкого Дэна, после его переезда в Бостон. У Дэна на сей счет заготовленная шутка: он, как Мэри Поппинс, спешит туда, где нужнее. Обещает заглядывать и лично присматривать за местной командой. Обе стороны понимают условность такого обязательства. Ну правда, клиенту ведь не принято говорить, что он превращается в "болото", а настоящий вулканирующий бизнес находится где-то еще, среди динамично-растущих международных финансовых групп. У бизнеса нет равновесного состояния. Если не растет - схлопывается. Ничего личного.
  
   Вице-президент с почетом удаляется. Следом, как консервные банки за машиной молодоженов, щебеча и подскакивая, увлекается свита.
  
   Пока команда "Уэст Уинд" собирается, Дэн отходит к окну. Бытовая хэппи-хэппи встреча, одна из многих. Становится все труднее обосновывать, какого рожна Дэну нужно в Сиэтле.
  
   Он зарывается в телефон, бежит по заголовкам электронных писем, как вдруг замирает, пораженный видом из окна. Над расчерченной клеткой даунтауна, за вздыбленными гвоздями-небоскребами открывается вид на залив: живой, синий. За ним, в туманной дали поднимается противоположный берег изрезанный фьордами и устьями рек, со смазанным контуром холмов. Вид этот - лесистых взгорий над переливающимся водоразделом - безошибочно напоминает картину из японского сна.
  
   Тут же наваливаются ощущения. Время замедляется, исчезают звуки; Дэн различает за матовым стеклом замеревшие пылинки, чувствует ладонью шершавую рукоять меча. Он будто снова становится Такедзо, напряженным, сосредоточенным, чувствующим с невыразимой, болезненной остротой. Он вздрагивает, наваждение дергается и отступает тихой волной. Остается осадок, словно прикоснулся к чему-то холодному, чужеродному.
  
   Дэн затравленно оборачивается, проверяя, не привлек ли к себе нежелательного внимания. Команда занята своими делами, переговариваются, упаковывают лэптопы с проводами в сумки. Он опасливо поворачивается к окну. Перед ним изумительная панорама залива Эллиот, открывающаяся с тридцать второго этажа.
  
   Выжидательно подрагивает сердце. Тот еще саспенс, ни дать ни взять фильм "Челюсти". Не хватает только музыки: та-та, та-та, та-та, та-та... Словно нечто зловещее кроется в переваливающейся бриллиантами воде, за пирсами с белоснежным колесом обозрения. Острый акулий плавник над рябым и непрозрачным омутом бессознательного. Дэн презрительно фыркает, отступает от стекла, поворачивается и идет к выходу.
  

* * *

  
   Последующие дни пролетают ворохом старых, многократно просмотренных фотографий.
  
   Дэн ведет сепаратные переговоры с командой на аккаунте "Лоджистик Юнити". Играет роль Терезы Коуэлл - слушает, уточняет, если требуется, "подставляет жилетку". Будничный рабочий цикл. Сердечная маска на лице и холодный расчет в голове.
  
   Шаткое, нетвердое состояние понедельника пропало, словно принудительно "ребутнули" систему или сменили батарейку. Скука и раздражительность, частые его спутники последнего времени, отступили. Ненадолго, Дэн знал это. Но пока просто наслаждался легкостью и свободой.
  
   Дэн гордится собой - виртуозным и ответственным управленцем. Сиэтл - его место силы, здесь он прошел финальную инициацию. Он участливо собирает фидбак и со своих, и с чужих. Он великодушен, строг, проницателен и хитер. Работа по высоких позициях - это всегда про продажу, редко про откровенность. Откровенность - лишь средство достижения результата, одно из многих, полезное или вредное, в зависимости от цели. Не каждый готов услышать правду, что только отдача, текущая и будущая прибыль имеют значение. Все остальное - тонкие душевные струны, сказанные и несказанные слова, - интересны исключительно в контексте влияния на главнейший приоритет. Впрочем нет, не совсем уж оголтелый капитализм. Слишком циничная, арифметическая оценка может повлечь за собой кадровые и юридические последствия, что грозит куда большими потерями. Поэтому каждое, даже наиболее прагматичное решение требуется искусно обернуть в фантик бизнес-необходимости и деликатного пояснения. То есть, продать.
  
   Вечера летят на автопилоте: отель, лифт, психоделический гостиничный коридор со световой дорожкой плафонов и нумерованными дверями. Одна из них - его. Не засиживаясь в номере, Дэн отправляется в спортзал, где монотонно, как Форест Гамп, отсчитывает мили на беговой дорожке. Это его ритуал, растрясывающий мысли и разгоняющий кровь, прежде чем вернуться к работе. Также электронная читалка, обязательная порция отвлеченной истории перед сном. Де-жа-вю.
  
   К концу недели - выгул проектной команды в ресторане. Еще один паттерн управления - "кормить и дожимать". Разговоры, шутки, подбадривающие слова ответственным работягам. Про "высокую честь и ответственность" быть на сайте клиента", в действительности - забытой богом "корпоративной камчатке". Непременные обещания "улучшить, углубить и поспособствовать". Опытных внедренцев такие разговоры не трогают, но на бойких, молодых инженеров неизменно производят впечатление.
  
   Мысль о странных, чужеродных ощущениях в клиентском офисе периодически возвращается к нему, однако Дэн считает ее воспоминанием из сна, не более. Страх притупился, да и не страх это был вовсе в сравнении с ночными кошмарами. Так, дежавю.
  
   В четверг он остается в офисе последним. Его "красноглазый", ночной самолет в Бостон отправляется в одиннадцать вечера. После семи свет в офисе выключается автоматически, реагируя на отсутствие сигнала с датчиков движения. Дэн регулярно машет над головой руками, чтобы не погрузиться во тьму. Ему вторит проступающее отражение в панорамном окне во всю стену. Лысый, двоящийся мужик в рубашке с закатанными рукавами и осунувшимся лицом.
  
   "В такой компании горы можно свернуть", усмехается Дэн, стуча по клавиатуре.
  
   Дальше - ночная трасса I-405 в аэропорт Сиэтл-Такома. Глухое сопение двигателя и марево фар за окном. С окружающих склонов тянутся кудлатые ветки деревьев, яичная скошенная луна то исчезает, то появляется меж кронами. Он описывал такое однажды, в одной из "усталых" своих заметок.
  
   Восточное побережье США опережает западное на три часа, значит Элис давно спит. Дэн снова забыл позвонить, вообще за командировку отметился лишь дважды. Обстоятельство, явно не помогающее его подмороженным отношениям с супругой. Он отправляет запоздалое сообщение: "Спокойной ночи. Вылетаю".
  
   Покачивание автомобиля убаюкивает. С понедельника по четверг организм не успевает перестроиться на тихоокеанский часовой пояс, а по возвращении Дэн страдает, бодрствуя до глубокой ночи. Водитель будит его у стеклянных дверей, под неестественно-бодро светящимся баннером авиакомпании. Со слипающимися глазами Дэн входит в вытянутое подковой здание аэропорта. Звоном в ушах несется жужжание чемоданных колес и галдеж в ярко освещенном холле.
  
   За плечами - победа. Во-первых, отстимулированный клиент и команда, во-вторых, гранд-приз - забитый розовыми пилюльками пластиковый бокс для медикаментов. Про Сиэтл теперь можно забыть на полгода. Хотя... месяца на четыре точно.
  
   Пользуясь привилегией "частого путешественника", сонный Дэн обходит длинную очередь. На автопилоте спускается к курсирующему между терминалами поезду. Самолет. Правильного размера чемодан "Травел Про" послушно запрыгивает на верхнюю полку. Дэн проваливается в кресло, запахивает створку окна и поглубже втискивает голову в крупно-зерновую подушку. Остаются только проблески неудобного сидячего сна с непропадающим ощущением дежавю.
  

* * *

  
   Пятница, вторая половина дня. Дэн на на Стейт-стрит, у подъезда офисы Терезы Коуэлл.
  
   Голова Дэна забита рабочими проблемами. В Европе увольняется ключевой человек, оставляя без присмотра важнейший филиал международной группы. Приземлившись в шесть утра, Дэн с восьми висел на телефоне, обсуждал варианты удержания и замены.
  
   Тяжелая дверь решительно отсекает его от уличной толкотни. Дэн снова принудительно туннелирован в прошлое, где блестящий как самовар консьерж в костюме с золотыми пуговицами приглашает его подняться по мраморным ступеням.
  
   Серебристая кабина лифта из шестидесятых тащит его на десятый этаж. Рядом прозрачная тень солидного, высокого мужчины в пиджаке таксидо, с ухоженными хищными усиками и лакированным зачесом. С мужчиной стройная, напомаженная женщина с лазурными глазами и волнистыми волосами, в открытом коктейльном платье. В тонких пальцах - длинный мундштук. Культовая голливудская чета Кларк Гейбл и Кэрол Ломбард посещает Бостон во время своей яркой, но недолгой любви.
  
   Лифт звякает колокольчиком и отворяется. Дэн выходит, оставляя призраков за спиной.
  
   Ковролин глотает звук шагов, на стенах коридора монохромные картины-провалы в Бостон начала двадцатого века.
  
   Неестественно тихо, Дэна окатывает озноб. Возникает ощущение ловушки, спертого, замкнутого пространства. Только клаустрофобии ему не хватает! Такими сбоями внутреннего гироскопа заявляет о себе недосып, и еще окончание действия заряда волшебной, розовой пилюльки. Дэн приклеивает взгляд к полу, к мелькающим носкам ботинок, мечтая поскорее досеменить до офиса Терезы.
  
   Он едва успевает войти, как на него налетает Саймон. В льняном пиджаке цвета сена, великан кажется еще крупнее обычного. Он приветливо, чувствительно хлопает Дэна по плечу. В первую встречу тот проболтался, что много летает и усач азартно и гулко интересуется, где он побывал и куда собирается.
  
   Неприличная, по восточно-европейским меркам, громкость американцев первое время стесняла Дэна. Сейчас он уже знает, что дополнительные децибелы - это одна из популярных местных форм выражения эмоций. Но даже обладая недюжинным опытом, громоподобный низкочастотный Саймон спускает внутри невидимую пружину.
  
   Встряска, дань вежливости, как ни странно, действует живительно. Смятение отступает. Улица из окна подмигивает ласковым отблеском майского неба. Дэн отвечает, улыбается шутке Саймона, и даже делится своими наблюдениями о Сиэтле. В его "рукаве" водятся истории о самых разных местах, что уж говорить про город, где он прожил маленькую жизнь.
  
   Дэн получает обязательные к заполнению бланки. Саймон шумно упаковывается за дубовый стол.
  
   Мысли возвращаются к сеансу.
  
   Прежде всего дневник. После тщательной прополки осталось семь или восемь относительно цельных текстов. Он все еще сомневается в эмоциональной составляющей; нужно обсудить с Терезой.
  
   Во-вторых, его свербит мысль, что доктор знает не все. Будет ли в этом случае успешной ее методика? Вспыхивает сварливый внутренний диалог, мол, дополнительные обстоятельства не являются ключевыми. Ведь у нее есть доступ к его медицинской истории, к выписанным лекарствам. Те же барбитураты и анальгетики. Но все-таки не все. Однажды неизбежно придется признаться, надо только выбрать подходящий момент. "Я подумаю об этом завтра", как сказала бы Скарлетт О'Харра из "Унесенных ветром".
  
   Доктор Коуэлл не задерживается. В заданное время отворяет дверь и приглашает Дэна. Сегодня доктор в туфлях на низком каблуке, брюках со стрелками и бежевом, шерстяном кардигане. Он послушно входит, смотрит по сторонам. В который раз отмечает, насколько демократично и уютно обставлен кабинет Терезы в отличие от приемной, выдержанной в стиле "Колониал", современно старины.
  
   Вельветовое кресло-реклайнер приятно обволакивает его. Тереза с Дэном болтают о том о сем.
  
   - Итак, Дэн, - говорит доктор, немного погодя, - Мы договорились, что не будем вести "банальных" психотерапевтических бесед, пока вы сами не захотите. Поэтому давайте перейдем к вопросу, на котором закончили предыдущую встречу. Дневник - важный ключ нашей терапии. Вы собирались найти и собрать вместе все сохранившиеся записи. Вам удалось?
  
   Дэн кивает и обстоятельно отчитывается о проделанной работе. На этот раз он куда более подготовлен. Принес не только телефон, но и распечатки, сопроводив дневниковые истории дайджестом от ChatGPT на английском. Он предлагает их Терезе на выбор.
  
   Доктор Коуэлл берет пачку листов. Медленно листает страницы. Возвращает.
  
   - Я подумала вот о чем, - говорит она. - Мы обсуждали, что эмоции, которые вы "воспроизводите" через чтение текстов, служат ключом к вашему подсознанию, проникают сквозь психологические заслоны. Следующий шаг на этом пути - разобраться в природе этой "отмычки". Установить - есть ли связь между конкретным эмоциональным состоянием, подтолкнувшим вас в свое время сесть и написать текст, и вашим сновидением. В прошлый раз мне повезло: я ткнула "пальцем в небо" и угадала. Я следила за вашей реакцией на мой острый интерес к той или иной заметке. Как только увидела отклик - выбрала. Но теперь, когда моя теория частично подтвердилась, я хочу поступить иначе. Вы сами, Дэн, выберете текст, в котором скрывается "душевный порыв", и за эту ниточку мы попробуем вытянуть связанный с нею сон. Или не связанный - такое тоже может быть.
  
   Тереза объясняет размеренно, вдумчиво, точно разжевывает нерадивому школьнику.
  
   Просьба ее вполне логична: кто лучше Дэна знает, насколько острой является та или иная дневниковая запись.
  
   Два неприятных откровения. Во-первых, что эмоции и выражения лица, которые, по его мнению, он умеет искусно скрывать и имитировать, без труда считываются Терезой. Во-вторых, сюрприз-сюрприз, заметку предстоит выбирать самому.
  
   Колет под ложечкой, он чувствует неуверенность - сумеет ли выбрать правильную, "подходящую" историю.
  
   Дэн рассеянно листает распечатки. Которая? Можно взять такую, чтоб наверняка. Например, о первой встрече с Домиником, исполнительным директором. После того рандеву, Дэн долго собирал воедино мысли, думал над полученными "инсайтами". Пожалуй, не сегодня, в следующий раз. Начать надо с чего-нибудь попроще.
  
   Словно слыша его мысли, Тереза подает голос:
  
   - Не обязательно сразу браться за самую яркую историю. Давайте потренируем ваше подсознание, если применимо здесь такое слово. Какое-нибудь "среднее" впечатление, может быть что-то воодушевляющее.
  
   Воодушевляющее. Он снова перелистывает страницу.
  
   - Между прочим, Тереза, что вы скажете по поводу недописанных заметок? В некоторых, например, просто не хватает информации, чтобы четко вспомнить и восстановить эмоцию.
  
   - Если вы хорошо помните эпизод, то вполне можете такую заметку дописать. Важно, чтобы получившийся текст максимально приближал вас к тем самым ощущениям.
  
   В голосе доктора Коуэлл слышится подбадривающее, дружеское участие. Она как будто подталкивает, соблазняет его заняться текстами - погрузиться, дописать. Нужно, разумеется, делать скидку на ее психотерапевтическую роль и отточенное умение звучать доверительно. Однако предложение таинственным образом совпадает с его собственным желанием. Знать бы только, где найти на это время.
  

O O O O O

   Такси съезжает с Ленинградского шоссе на Международное, выскакивая на финишную прямую, к новым терминалам аэропорта Шереметьево. Темно. Федеральная трасса провожает желый болид бетонными отсечками сдвоенных фонарей. Позади осталась промышленная зона, склады и магазины с неоновыми вывесками, плеши пустырей и болот. Москва - город, который никогда не спит, закипает и разгоняется перед новым рабочим днем. В Химках суеты меньше - потрепанные уличные ларьки, многоэтажки только просыпаются, подмигивают, загораются одна за другой. Впрочем у нанизанного на Ленинградское шоссе пригорода нет шансов остаться в стороне от клокочущего котла столицы.
  
   Прерывистые цепочки машин, поднимая облака мокрой, осенней пыли, несутся из Москвы на север. В пять утра гармонь московских пробок еще не схлопнулась, автомобили движутся свободно, пунктиром заполняя дорожное полотно. Отражатели в металлическом заграждении отмеряют путь вспышками пульса.
  
   Кому нужны эти подробности? Я что, чертов писатель? Кого волнуют полотна дорог и провисшие, как намокшие бельевые веревки, черные провода?
  
   Я бывал в Шереметьево много раз. Сначала в прежнем здании: сером, пост-модернистском, иссеченном вертикальными бетонными лезвиями. Будто старые, ободранные кубики, рассыпанные в песочнице. С пугающей красной надписью, как в операционной: "Москва. Шереметьево".
  
   С годами аэропорт менялся. Преображался шаг за шагом в остекленный космический корабль, эпатажный, многоуровневый, со скругленными углами. Меня приводили сюда рабочие поездки, и я боковым, периферическим зрением выхватывал, замечал эти изменения, не отдавая себе отчета, что вместе с аэропортом меняюсь я сам.
  
   Командировки, ставшие в какой-то момент неотъемлемой частью работы. Давным-давно, набивая программный код в первом своем офисе, мог ли я подумать, что жизнь моя превратится в череду непрерывных разъездов. Они накатывали постепенно, не сразу, усиливающимися приливными волнами.
  
   Первой волной были поезда с автобусами.
  
   Поездом я ехал до Москвы, и оттуда, на высоком автобусе с пористыми кисло-пахнущими сиденьями, катился в подмосковные филиалы тогдашнего заказчика. Серпухов, Солнечногорск, Электросталь. Маленькие заброшенные города, летом заросшие, пыльные, примотанные к Москве будто колючей проволокой линиями железных дорог; с покосившимися заборами разорившихся предприятий и сеткой разбитого асфальта. В их малоэтажных зданиях работают усталые, затюканные люди. Неприветливые, мало-улыбчивые. Другие такие же каждое утро стискиваются в электричках и автобусах по дороге в Москву.
  
   Второй волной стала местная авиация.
  
   До Москвы я все еще добирался поездом, но теперь вместо обыкновенных боксов-купе, темных и затхлых, со скрученными, влажными рулонами матрасов, попадались фирменные поезда "с услугами", современные, светлые. В них путешественника встречала скрипучая пластиковая коробка с меланхолично разложенной по секциям едой. К купе прилагалось белье, от которого нельзя было бережливо отказаться, чистота становилась частью сервиса. Чудеса - био-туалеты не запирались на остановках, и в них не выстраивалась очередь, едва поезд трогался от вокзала.
  
   В те времена в Шереметьево меня заносило редко, я летал аэропортами поскромнее: Внуково и Домодедово. Это был расцвет лужковской Москвы, пора ремонтов циклопических московских аэропортов; их серые туши утопали в строительных лесах, окруженные горами мусора, стройматериала и беспорядочно запаркованными машинами. Я отрешенно отбывал гундящую очередь, сдавал в багаж покосившуюся спортивную сумку и получал драгоценный картонный корешок на посадку. Дальше - тесные салоны отечественных ТУ-шек и ЯК-ов с их тесными креслами с худыми и острыми подлокотниками. Там, виновато выглядывая через соседа в оконце-иллюминатор, я с замиранием сердца наблюдал, как разгоняется металлическая птица, отрывается от земли и ухающими скачками взбирается в небо. Сыктывкар, Оренбург, Архангельск. Время словно замерло в этих городах, часы сломались в восьмидесятых. Одинаковые пятиэтажки-хрущевки, утопающая в снегу зима, фырчащие ГАЗы и ЗИЛы с надписью "Хлеб", крошащиеся асфальтированные проспекты, матовые стекла витрин и неуступающие пешеходам водители.
  
   Откуда столько слов? Лишних, бесполезных, ненужных. Сыплются, не останавливаясь, как из дырявого мешка.
  
   Третья моя волна - вертикальный взлет самооценки. Я отправился за границу, в ближнее зарубежье - Украину, Беларусь, Казахстан. Первые мои Боинги и Аирбасы. Большей частью немолодые, видавшие виды, с хлопающими, незапирающимися крышками багажных полок и сломанными кнопками откидных кресел. Очереди в кабины паспортного контроля и... посадка в обыкновенном советском городе. Все понимают по-русски, смотрели одинаковые фильмы, реагируют на те же шутки. Я вправду за рубежом?
  
   Чуть позже добавились Македония, Сербия и... Чехия. Здесь впервые стала крошиться идентичность, пейзаж не умещался в привычные лекала. Застроенные домишками поля и пригорки, территория четко размечена, ухожена. Люди с плохо узнаваемыми чертами лица, смеющиеся громко и невпопад. И совсем другие города, вагоны метро и мощеные тротуары меж старинных, кланяющихся зданий с цветами в окнах. Это все еще была третья волна. Улицы нет-нет блестели кириллицей, чужая речь изобиловала знакомыми словами. Ты вроде бы за границей, но не чувствуешь этого, просто стал чуть длиннее поводок.
  
   Старые впечатления взрываются скачущими, сыплющимися, непрошенными строчками.
  
   Ах да, голос, голос из репродуктора! Когда возвращался я из своих поездок, приземлялся в снежной, мокрой, серой Москве, сходил по гулкому трапу, топал по бетонному полу, съезжал по каракатице эскалатора к лоснящейся чешуе багажных лент, я слышал настойчивый и монотонный женский голос, повторяющий на разных языках: "Объявляется посадка на рейс ... авиакомпании ... до..." Дальше следовали названия городов из параллельного мира - Лондон, Нью-Йорк, Токио... От них веяло тридевятым царством, недоступным и желанным, страной фильмов и книг. Они дергали чувствительную струну, и хотелось, чтобы голос репродуктора на русском или английском приглашал тебя, объявлял твою посадку в недосягаемую даль.
  
   Сегодня первый день четвертой моей волны.
  
   Такси взбирается на мост, и водитель останавливает у тротуара перед стеклянными разъезжающимися дверями терминала F, Шереметьево. Светлеет, полотно туч истончается, горизонт озаряется багрянцем выползающего солнца.
  
   Накинув на плечо рюкзак, я дожидаюсь, пока водитель вынет из багажника мой средних размеров чемодан на силиконовых колесах. Вхожу в здание аэропорта и полупустые циклопические залы с вывесками и экранами подмигивают мне. Мимо плывут закрытые кафе, ряды металлических сидений на скругленных рамах, на которых полусидят-полуспят путешественники.
  
   На размеченной натяжными ремнями дорожке передо мной лишь двое. Сотрудник аэропорта в галстуке, с хмурым, заспанным лицом просит у меня паспорт. Смотрит уныло на мое лицо - каменную маску, повторяющий "мрачнорожие" паспорта. Так принято. Какие бы бури эмоций не бушевали за маской, снаружи - "покерфейс". Кивает и возвращает документ. Я прохожу мимо, подтягивая чемодан, и встаю в очередь на регистрацию.
  
   Передо мной выпрямила спину моложавая, ухоженная .блондинка в пиджачной паре. Взгляд ее целеустремлен вперед, к стойке с номером. Блондинка интересна мне исключительно как персонаж, потенциально следующий моим маршрутом. Какие они, эти люди, путешествующие в тридесятое царство? Внутри меня совершаются сложные процессы, сообщаются сосуды и восторженные эндорфиновые сигналы несутся по цепям спутанных умозаключений. Впереди мой первый перелет в Нью-Йорк!
  

O O O O O

   Дэн завершает чтение. Законченная, развернутая заметка, пожалуй, даже лишнего.
  
   Свое состояние перед первой поездкой в США он помнит ярко. Свежий штамп в паспорте, новенькие "Дюти Фри" и панорамное остекления с потолка в пол свеже-отремонтированного аэропорта. За окном в утреннем сумраке ворочались массивные железные птицы у приветливо вытянутых рукавов-телетрапов. Воодушевление и предвкушение чудесного открытия до того рвались наружу, что он бросился писать едва добежав до гейта.
  
   Тереза внимательно следит за выражением его лица. Пока Дэн читал, она просмотрела выдержку на английском.
  
   Но токсичная горечь присутствует и здесь, расползается, как чернильная клякса в стакане воды. Никуда не деться от войны, жестокой поправки последнего десятилетия. Как легко в тесте отшучивается Дэн о похожести и закономерном русскоязычии стран-бывших республик СССР. А ведь призрак империи с бессменным генсеком во главе уже поднимался в то время над Европой, грозил "газовой дубиной". Так Марк Твен с легким снисхождением описывал чернокожего раба Джима в "Томе Сойере", не подозревая, как взглянут на него потомки. Сравнение с Марком Твеном лестно и выдавливает у Дэна кривую улыбку.
  
   - Вы снова задумались о войне? - угадывает Тереза.
  
   - Да. Все те же риторические мысли. О наивности и невинности благополучного времени, когда кажется, что политика не имеет ни малейшего отношения к твоей жизни.
  
   Она с пониманием качает головой.
  
   - А что скажете о своей дневниковой записи? Простите, что я возвращаю вас к более мелким и приземленным вещам. Мне показалось, что я даже в переводе почувствовала... предвкушение.
  
   - ChatGPT знает свое дело, - отшучивается Дэн. - Первый полет на другую сторону земли был для меня большим достижением. Восторгом. Хорошо помню ощущение новизны, раздвинутых горизонтов. Не то, что сегодня, когда командировки превратились в монотонный конвейер.
  
   Тереза смотрит в перевод.
  
   - Я могу рассказать подробнее. Все таки "мрачнорожие" паспорта, это такая очень российская особенность, - предлагает Дэн.
  
   Они встречаются взглядами. Глаза у Терезы серые, с изумрудной зрачковой каймой, четкой, как планетарная туманность Кольцо со снимка телескопа Джеймс Уэбб. Таким же сине-зеленым, павлиньим цветом полыхало в утренние часы остекление китового туловища аэропорта Шереметьево.
  
   - Не нужно. Приступим к терапии, - говорит Тереза.
  
   Дэн откидывает голову и расслабляется под монотонную речь и покачивание серебристого маятника. Как и прежде, глаза его слипаются, слова исчезают, превращаясь в нераздражающий белый шум. Спутанные мысли гаснут одна за другой. Почему у белого шума отрицательная репутация? Вспоминается определение белого шума из студенческих курсов. Белый шум искажает сигнал по всему диапазону частот и является поэтому неисключаемым, неотсекаемым. Голос Терезы такой же: постоянный, обволакивающий, успокаивающий. Отблеск маятника метрономом отстукивает в мозгу, в голове проступают картины московского пригорода, аэропорта, заволоченного облаками неба.
  

O O O O O

   Замок Тоетоми в Осаке возвышался многоэтажной неприступной твердыней. Возведенный на искусственной насыпи, отороченный рукавами реки Йодо и цепью горных хребтов, он вырастал из облаков трепещущей зелени, словно парящий над землей чертог солнечной богини Аматерасу. Военный правитель Тоетоми Хидееси возводил его, копируя цитадель своего предшественника Оды Нобунага. И откровенно превзошел его во всем.
  
   Над массивным крепостным валом, укрепленным обтесанными каменными глыбами, поднимались белые дозорные башни, отмечая пролеты крепостных стен. За ними, за лабиринтом крыш, стен и хвои, будто призрачная горная вершина, реяла главная башня-тэнсю. Из каменного основания вырастали пять величественных ярусов с задранными подолами крыш, украшенные фигурами карпов с головой дракона, символов стойкости и упорства. Четыре этажа белоснежные, с золоченным орнаментом и решетчатыми ставнями-бойницами. Над ними венчающий пятый, черный, опоясанный резным балконом, с золотыми тиграми и журавлями на стенах. Три цокольных этажа скрывались в мощном основании, выложенном самым сложным типом кладки - кирикомихаги, - подогнанным тесанным камнем.
  
   Но не одна искусность постройки обеспечивала неприступность замка Тоетоми. Цитадель строилась по новейшим лекалам военной хитрости. Крепость раскинулась на возвышенности, опоясанной искусственными, заполненными водой рвами. С обзорных башен-ягура с удобными окнами-бойницами окружающая территория просматривалась на несколько ри вокруг. Внутри крепости ни одна дорога не вела к замку напрямую, петляя меж поместий приближенных вассалов, конюшен, казарм, стен и съемных мостов через водяные преграды. Все ворота тщательно охранялись и отворялись только по особой грамоте.
  
   Такедзо не уставал восхищаться красотой и мощью осакской крепости. Глядя на беленные стены и изгибы крыш, Такедзо пытался представить, как из рубленных гранитных плит поднималась платформа, крепостной вал; росли каркасы стен, стропила, стойки и прогоны, постепенно накрываемые черепицей, выкапывались рвы. Начальный замысел и стратегия, прошли долгий путь, прежде чем вдохнуть содержание в груду строительного материала. В этом состояло настоящее мастерство. Последнюю мысль Такедзо подсказал его давний друг Коэцу, мастер каллиграфии и ценитель всего прекрасного.
  
   В тот визит, Такедзо рассеянно бродил по улицам Осаки, заглядывал в заведения ремесленников и торговцев. Смотрел, впитывал, всклокоченный, в засаленном, старом кимоно, с заткнутым за пояс мечом. Местные самураи не обращали на него внимания - странствующие воины сюгиося не были редкостью. Такедзо искал новые источники вдохновения. Наблюдал за чайной церемонией, узнавал мягкость каллиграфии, изучал работу зодчих.
  
   Любуясь крепостью Тоетоми его внимание привлекла выпорхнувшая из-за массивной стены стайка голубей. В ту же миг в голове его возник образ, навсегда закрепившийся за осакской башней-тэнсю. Расцветшего бутона сливы, белого, трепещущего, слетевшего с ветки и осевшего на траве. Будто дрожит неприступная башня нежными лепестками на ветру, готовая в любой момент сорваться и упорхнуть. А над ней в синеве неба рассыпаются голуби.
  
   Он посчитал тогда, что видение вызвано восхищением зодческим мастерством и зыбкостью всего прекрасного - моно-но аварэ. Вот только вместо умиротворения или легкой печали, бутон сливы всколыхнул в Такедзо смятение. Вспомнилось, что голуби - вестники бога войны Хатимана.
  

* * *

  
   Перед глазами Такедзо восстают туманные картины величественной осакской цитадели. Сколько же их, воспоминаний, в бездонной путевой суме Такедзо, которую не в силах он ни отбросить, ни опустошить?
  
   Такедзо сидит на подушке, в просторной, убранной комнате и задумчиво смотрит перед собой. На нем чистое кимоно с накидкой хаори, мытые волосы стянуты на затылке в хвост. Из-за пояса-оби торчит рукоять короткого меча. Гарду-цубу меча Такедзо ковал и вытачивал сам, в мастерской своего давнего приятеля, полировщика мечей Коэцу.
  
   Брови Такедзо сдвинуты, глаза смотрят и не видят. За сдвижными дверьми седзи, у внешней решетчатой веранды аудиенции с ним дожидаются двое. Такедзо не думает о них, он отрешен. Равно как опытный зодчий выбирает стратегию, строя величественную, надежную цитадель, так и Такедзо испытывает собственный замысел и план. Как и его воспоминания, план строится вокруг Осакского замка, трепещущего бутона сливы.
  

* * *

   Три десятилетия назад полководец Тоетоми Хидееси объединил и полностью подчинил себе Японию, сделался регентом-кампаку императора. Впервые за долгое время страна выдохнула - войны ушли с территории японских островов. Воинственные вассалы Хидееси отправились покорять Корею. Крестьяне вернулись на землю. Подняла голову торговля, стали развиваться города.
  
   А потом Тоетоми Хидееси скончался. Заботу о его беспомощном, малолетнем сыне Хидеери взял на себя опекунский совет го-тайро - пять влиятельнейших вассалов Тоетоми. Назначение у совета было одно: обеспечить беспрепятственную передачу власти подрастающему наследнику.
  
   Пробил час нового лидера, амбициозного полководца и по совместительству главы опекунского совета - Токугавы Иэясу. Как в древней китайской пословице: сидя на берегу реки, он дождался своего часа. Отказавшись подчиниться старому правительству Тоетоми, он обвинил его в предательстве наследника. Интригами и хитростями расколол го-тайро и страну надвое - западную и восточную коалицию. Конфликт закончился масштабной битвой при Сэкигахара, блистательно и вероломно выигранной Иэясу. Узурпировав за собой единоличное право решать судьбу наследника Хидеери, Иэясу получил от слабого император высочайший военный титул - сейи-тай сегун.
  
   Шли годы. Четырнадцать лет минуло с далекой, знаковой битвы. За это время случилось немало, однако не случилось самого страшного - войны. Хитрость и осторожность Токугава Иэясу позволила ему избежать прямого столкновения с преданными вассалами Хидеери. Благодаря политике, унаследованной от Тоетоми Хидееси, страна развивалась и процветала. Ушли в прошлое столкновения и набеги, принудительное рекрутство, разлуки и смерти. Иясу действовал медленно, скрытно, но неотвратимо. Так точит камень капля воды, и паук опутывает слоями паутины добычу, с которой не справиться в одиночку. Кропотливо, Иэясу связывал династическими браками крупнейшие военные дома с кланом Токугава. Он усердно развивал собственную столицу в Эдо, тянул к ней торговые тракты.
  
   Но сын Тоетоми - Хидеери, по-прежнему рос в Осаке, в замке Тоетоми, прекрасном бутоне сливы. И как ни скоротечна людская память, многие считали Хидеери законным наследником Тоетоми Хидееси, объединителя Японии. Подобно капле крови, сбежавшей по склоненному лезвию меча и повисшей нетерпеливо на кончике, в стране висело ожидание: как поступит Иэясу, исполнит ли волю бывшего сюзерена? Сорвавшаяся капля грозила взорваться брызгами новой гражданской войны.
  

* * *

  
   Многослойный занавес мыслей Такедзо расходится.
  
   Он сосредоточенно размышляет, понимая при этом, что заставляет посетителей ждать. Частично это является уловкой, чтобы потянуть время и вывести соперника из равновесия. В то же время ему нужно выстроить, уложить в голове мысли. Напряжение, с которым взгляд Такедзо ползет по стене, оклеенной непроницаемой бумагой васи, передается Дэну. Он слышит, ощущает сомнения ронина. Видит его глазами.
  
   Неопытным, амбициозным юнцом Такедзо довелось поучаствовать в битве при Сэкигахара. Его клан выступал на стороне правительства Тоетоми, против коалиции Токугавы Иэясу. В этом не было осознанного выбора - только место рождения и клан определяли к какой армии присоединится низший воинский чин. Молодого Такедзо в меньшей степени интересовали разногласия влиятельных князей-дайме. Гораздо важнее ему было испытать сноровку и мастерство бойца в настоящем бою. Как и для всей страны, битва при Сэкигахаре стала поворотной точкой в жизни Такедзо. Благодаря ей он познакомился с Ганрю, Фугаем и Юки.
  
   Воспоминания и мысли Такедзо проносятся перед Дэном в виде образов и теней. Имена, что вызывают замирание, вздрагивание ронина, Дэн пытается сопоставить с тем что видел и слышал раньше. Ганрю? Тот самый, который... которому Такедзо отрубил голову?..
  
   Сколько ошибочных постулатов и убеждений, изношенных скорлупок цикады сбросил с себя Такедзо за прошедшие четырнадцать лет. Он здорово изменился в сравнении с отчаянным и дерзким подростком, пригнанным в составе ополченцев асигару к деревне Сэкигахара.
  
   Остались позади грязное, затвердевшее от пота кимоно, ночевки в случайных местах: под кустом у дороги, в расселине у ручья. Он многое повидал, заматерел. Имя его стало авторитетным среди популярнейших школ поединка. Среди знакомых Такедзо водились теперь главы кланов и приближенные к сегуну дайме. Одно убеждение осталось неизменным - он не служит никому кроме себя.
  
   С легкой ностальгией вспоминает ронин изнурительные практики с палкой-мечём на покатых горных склонах, в густых лесах, у шипучего быстрого ручья. Случайные прохожие пугались его, косматого и грязного, принимая за лесное чудовище-тэнгу. Он пересек Японию из конца в конец, видел суровые берега северного моря и ласковые пляжи Хизена. Подолгу размышлял, засиживался в медитации с единственной целью: стать еще более искусным, совершенным бойцом. Едва заслышав о мастере, он снаряжался бросать вызов, и, словно отвечая неуемной его жажде, Япония подавала ему искуснейших, знаменитых бойцов: монахов, ронинов, самураев, основателей боевых школ и даже пару уездных князей. Теперь "охота" Такедзо осталась в прошлом.
  
   Такедзо вспоминает Ганрю. Смерть друга многое поменяла, заставила его по-новому взглянуть на путь меча. Как ранит владельца остро заточенное лезвие, так и мастерство Такедзо обернулось потерей близкого человека. Он думает о Юки, мысли о ней не оставляют его. Даже во время медитаций или сосредоточенных занятий с мечом, она встает перед глазами, как в последнюю их встречу. Почему-то от него ускользает ее лицо. Лишь линии тонкого стана либо рассыпавшиеся волосы, открывающие шею. Но Такедзо убежден, знает наверняка, в преддверии войны она находится в Осаке, неподалеку от замка Тоетоми.
  
   Тревожное предчувствие, связанное с осакским замком, не представляет для него тайны. Искорка, тлеющий уголек неопределенности обратился заревом ревущего пожара, готового разразиться над распустившимся бутоном сливы. Соседствующие с Осакой Киото и Нара нахохлились, замерли в ожидании. Голубь, посланник бога донес весть: война, о которой почти забыла страна, снова была на пороге.
  

* * *

  
   Такедзо шумно вздыхает, и Дэн снова видит комнату. Мысли ронина вынырнули из далекого прошлого и скользят теперь по поверхности. Такедзо оценивает свое нынешнее положение.
  
   Вот уже третью неделю он гостит в поместье у своего хорошего приятеля, дайме Огасавары Хидемасы. Когда-то мастерство Такедзо произвело неизгладимое впечатление на Хидемасу и его сыновей. Верный себе ронин отказался от предложения устроиться на постоянную службу, однако охотно провел несколько занятий с самураями-вассалами рода Огасавара.
  
   В этот раз Такедзо прибыл в Эдо с другой целью, как только стало понятно, что война неизбежна и сегунат собирает армию. Он желал принять участие в кампании и считал войско Огасавары, верного вассала Токугава, наиболее подходящим для этого.
  
   Сложность состояла в весьма запутанных отношениях между Такедзо и правительством Токугавы. Два года назад ронин недвусмысленно отказался от сотрудничества с тайной полицией мэцукэ сегуната. Это произошло после смерти Ганрю, когда Такедзо решил для себя, что не желает больше участвовать в противостоянии между знатными родами, выступать пешкой в чужой игре. Теперь, однако, обстоятельства поменялись, ему во что бы то ни стало было нужно принять участие в военной кампании.
  
   Почему Такедзо выступал на стороне Токугавы Иэясу? В нем говорили исключительно расчет и здравый смысл. В Японии не было силы, способной противостоять мощи окрепшего, заматеревшего сегуната. Не имея личных претензий к мятежному принцу Хидеери, Такедзо не желал уходить в подполье и прятаться, как после Сэкигахары.
  
   Огасавара Хидемаса, князь-дайме префектуры Харима, охотно согласился с предложением Такедзо принять его в свое войско в качестве опытного инструктора и командира отряда самураев. Такедзо не собирался навсегда становиться вассалом Огасавара, но на время кампании готов был принести клятву, что будет отстаивать честь клана ценой собственной жизни.
  
   Однако, ввиду прошлого сотрудничества Такедзо с тайной полицией мэцукэ, о наеме на службу надлежало уведомить правительственное ведомство. Здесь также помог князь Огасавара, персона, приближенная к правительству. Он ходатайствовал за Такедзо лично, и руководство мэцукэ обещало прислать официальный ответ.
  
   Ответ прибыл в виде двух посланников, которые сначала долго говорили с Хидемасой, а теперь ожидали аудиенции с Такедзо.
  

* * *

  
   Перед глазами Такедзо вновь поднимается многоэтажная громада трепещущего бутона сливы, окруженного неприступными стенами. Над ними стайка голубей, вестников бога войны Хатимана.
  
   Он, наконец, решается и зовет ожидающих за порогом гостей. Такедзо принимает посланцев в малом приемном зале поместья Огасавара.
  
   Слуги отворяют раздвижные створки седзи, на пороге появляются два самурая в одинаковых мышастый костюмах-тройках райфуку - рубашка-кимоно, юбка-штаны хакама и накидка хаори. Соломенные сандалии варадзи они оставили внизу, у веранды. Гости входят. Такедзо обменивается с ними поклонами и приветствиями. У посетителей только короткие мечи-вакидзаси, длинные - катана - они по этикету оставили при входе в имение. Оправив юбку-штаны, садятся на уложенные в отведенных местах подушки. Один возраста Такедзо, второй постарше. Ничем они не примечательны, эти двое, не носят отличительных знаков кланов и оружие обыкновенное. Они не привлекут взгляда на улицах Эдо, где фланируют десятки и сотни самураев из сопровождения приезжих дайме и охраны замка сегуна. Такими и должны быть сотрудники тайной полиции.
  
   Слуга осведомляется об угощении, но гости отказываются. Слуга исчезает.
  
   Двери-седзи сдвигаются и Такедзо остается наедине с прибывшими. Самураи Огасавары, дежурят снаружи. Гости здороваются и представляются: Сато Итиро и Фукукита Кэйтаси. Имена ничего не говорят Такедзо, хотя от него не ускользают их повадки, движения и крепкие запястья, выдающие бывалых бойцов.
  
   Итиро поясняет, что оба служат в мэцукэ, в отделении внутренней охраны тайоку-кэйко, и работали вместе с Хаттори Масанари, имя которого должно быть Такедзо известно.
  
   Такедзо подтверждает. Во времена его работы на тайную полицию Хаттори Масанари, наряду с особо приближенными военными министрами, возглавлял организацию мэцукэ и лично занимался подбором людей. Масанари находился на вершине пищевой цепи невидимой службы: отвечал за охрану замка и службу сопровождения сегуна.
  
   Закончив с любезностями, гости переходят к делу. Такедзо не ожидает другого от людей Хаттори.
  
   - Князь Хидемаса-сама, верный вассал сэйи-тай сёгуна, хлопочет за вас. Хочет взять вас командиром отряда самураев в свое войско. Однако два года назад вы покинули ряды тайной полиции. Какой у вас интерес в предстоящей кампании?
  
   Такедзо отвечает заготовленной речью:
  
   - Я - странствующий воин сюгиося. Мой путь - путь меча. Свои поединки я провел во многих провинциях. При этом я служу лишь своему пути, не поступаю на службу. Изредка задерживаюсь то тут, то там, даю уроки. Крупная битва, война - один из важных шагов в развитии моей стратегии. Одновременно школа и экзамен. Поэтому я решил не оставаться в стороне. Огасавара-сама - мой давний, хороший друг. Некоторое время назад я обучал его и его самураев. Поэтому к нему я обратился. Собираюсь присягнуть ему на верность на весь срок войны, а после отправиться своей дорогой.
  
   Сато Итиро внимательно следит за ним.
  
   - Однако вы разорвали отношения с правительством, решительно отказались работать с мэцукэ после поединка с Сасаки Кодзиро. Что изменилось теперь?
  
   Вопрос звучит ровно, эмоции не трогают лица самурая. Такедзо не удивляется, что они осведомлены и умеют сопоставлять факты. Вне сомнений, Сато Итиро вовсе не простой гонец и самурай службы охраны. Второй, Кэйтаси, молчит; в отрешенном выражении его лица, читается напряжение. Он не столь хладнокровен, как Итиро, но готов ко всему.
  
   - Ничего. Я не собираюсь возвращаться на службу правительства. Участие в войне - это часть моего пути меча. Князь Хидемаса-сама и его войско кажутся мне наиболее подходящими для этого.
  
   Под пластами внешнего спокойствия и уверенности перед Такедзо всплывает мимолетный образ Юки. Легкий, как прикосновение тончайшего шелка и обжигающий, как капля горячего масла. Она там, в Осаке и он готов бросить вызов самому Хатиману, чтобы отыскать ее.
  
   Такедзо почти осязает пронизывающий взгляд Итиро.
  
   - Руководство мэцукэ рассмотрело прошение Огасавара Хидемаса-сама и не находит к этому препятствий. Однако называет обязательные условия. Первое: я и Кэйтаси-сан должны стать самураями в вашем отряде князя Огасавара-сама. Обещаем не разочаровать вас. Мы опытные войны школы Ягю Синкаге-Рю, участвовавшие во многих битвах. И второе: в грядущей военной компании, мэцукэ возможно потребуется привлечь вас для военных операций, отдельных от войска уважаемого Огасавары Хидемаса-сама. Огасавара-сама уже знает и согласился на оба условия.
  

O O O O O

   В короткое мгновенье перед пробуждением, в глазах Дэна вспышкой мелькает картина - пень с острой веткой и фигуркой. Он почти уверен, что видит маленькую, нахохлившуюся птичку.
  
   Дэн выходит из гипноза без рывка, словно отрывает глаза после глубокого сна. Дневной свет чуть коробит его, но без сворачивания поля зрения в мост Энштейна-Розена, как в прошлый раз. Дэн чувствует съезжающую с головы подкову, шевеление наэлектризованных волос на темени, точно они у него есть.
  
   Он полностью упустил момент засыпания - окунулся, точно поплавок в легкий наркоз, утонул на миг в речитативе Терезы, и тут же всплыл.
  
   Его рассеянный, блуждающий взгляд, с сжавшимся на свету зрачком, полосует комнату, пока не упирается в угол письменного стола со стопкой бумаг и соломенным конусом светильника.
  
   Доктор Коуэлл сидит в кресле напротив. Наблюдает за Дэном чуть наклонив голову. Он ловит ее взгляд, задерживается на лице, спускается на шерстяную кофту. Накидка. Накидка хаори! Из небытия вываливаются образы и ощущения. Отчетливое чувство другого тела, рубахи-кимоно, заткнутого за пояс меча. Замок Хидееси, бутон белой сливы, скачущие всполохи солнца на створках сдвижных дверей.
  
   Точно пудовые кандалы, воспоминания обездвиживают Дэна. Вязкие, тяжелые словно мокрые тряпки, он видит их, осязает, но с большим трудом осознает. Предчувствия о неминуемой войне, хрупкость белостенной башни под изгибами крыш, за неприступной каменной кладкой. Многолетние распри японских кланов. Волны чужой, перепутанной информации.
  
   Тереза протягивает наполненный водой стакан. Дэн благодарно принимает его и жадно пьет. Пришла пора пересказать, что видел.
  
   Доктор Коуэлл слушает чутко, дает Дэну время подобрать подходящие слова из незнакомого вокабуляра. Будто нарочно, во сне раскрывается история, практически несовместимая с его бытовой жизнью и речью. Он чертыхается, путается. Одно он знает точно, главным героем снова выступает Такедзо, тот же самый, что в предыдущем сне.
  
   Отдельным челленджем является само, свернутое в ленту Мебиуса сновидение, в котором Такедзо то ностальгирует по прошлому, то возвращается к проблеме в настоящем, к реальности. Дэн морщится, всеми силами пытается размотать этот клубок, вытянуть нитку истории. Реальность Дэна мешается с реальностью и чувствами Такездо. Как в нолановском фильме "Начало", понятие "реальность" теряет края, обретает мучительную вложенность, и Дэн сам уже не всегда понимает, на каком уровне находится, о чем рассказывает. Он спотыкается, замирает, не находя ответа, застревает в описаниях особенно ярких картин, как, например, замковая стена с голубями.
  
   Заканчивает Дэн с виноватым видом неудачливого студента, который все выучил, но с треском провалился при ответе на экзаменационный билет. Он вывалил все, что помнил, но рассказ получился вязким и запутанным, как клубок старой проволоки. Дэн не скрывает разочарования.
  
   Тереза отвечает не сразу.
   - Признаться, Дэн, вы для меня - весьма уникальный опыт. Я практикую больше двадцати лет, много имела дела со скрытыми страхами, детскими травмами и подавленными воспоминаниями. Однако ваш случай - уникален. Здесь не страх и не травма; пока совсем не прослеживается связь с личным опытом.
  
   Она делает паузу.
   - Звучит парадоксально с точки зрения психиатрии, но мы словно просматриваем кусочки чьей-то истории или жизни, поддеваем их крючком ваших эмоций из дневниковых записей. - Тереза задумчиво качает головой. - К этому пока мало что можно добавить, связь зыбкая, неясно, последовательная ли. Поэтому наш с вами план на ближайшие встречи - повторять гипнотерапию и собирать информацию.
  
   - Я прямо как Чжуан Цзы, - усмехается Дэн.
   - Что, простите?
  
   - Был такой философ в Древнем Китае. Однажды ему приснилось, что он - бабочка, и он задался вопросом: философ ли он, которому снится бабочка, или наоборот - бабочка, которой снится философ.
  
   - Да, сравнение забавное, - отвечает Тереза неопределенно.
  
   - Знаете, когда я нахожусь во сне, я как будто участвую в очень реалистичном кино или "реалити-шоу", с ощущениями, переживаниями. Но участвую пассивно, события происходят сами по себе, я не влияю на них, только наблюдаю.
  
   - Это важное замечание. А с восточной философией вы тоже познакомились в юности?
  
   Дэн кивает. Доктор Коуэлл по-видимому все еще пытается найти в его биографии связь с видениями.
  
   - То самое юношеское увлечение, о котором я говорил. Все эти загадки китайских мудрецов, коаны дзен-буддизма казались в свое время очень продвинутыми и привлекательными. Например, абстрактные японские стихи-хайку. Я даже помню одно, поэта Мацуо Басе. Могу попытаться перевести на английский:
   "Бабочкой никогда
   Он уж не станет... Напрасно дрожит
   Червяк на осеннем ветру".
   Он чувствует неприятный укол в виске и морщится. Возвращается головная боль.
  
   - Забавно. В голове полная каша, не могу два слова связать, а воспоминания двадцатилетней давности тут как тут.
  
   - Бабочки - это не так уж и плохо. Это про красоту, возрождение, трансформацию, - задумчиво говорит Тереза.
  
   Дэну в голову приходят "бабочки внизу живота", но это шутка для разговора с Рустом, не с доктором Коуэлл.
  
   Они согласовывают время следующей встречи. Дэн честно предупреждает Терезу, что запланированная командировка в Европу с большой вероятностью поломает их планы. В приемной Дэн тепло прощается с Саймоном, рядом с которым он, подтянутый и худощавый, как всегда чувствует себя хилым эльфом, встретившим великана-огра. Саймон протягивает широкую ладонь.
   На пути вниз в бесшумной кабине лифта Дэн тщетно пытается переключиться, настроиться на рабочий лад. Больше нет признаков и фантазий бостонского прошлого. Есть несколько потерянных рабочих часов, которые предстоит нагнать. И мысли, тягучие и неповоротливые, витающие далеко, в вышине, среди облаков хвои, из которых белоснежным бутоном сливы выступают очертания осакского замка.


В начало

Глава 3. Он улыбался искренне, цинично - 1607

Случилось так, что наша совесть и честь
Была записана у нас на кассетах;
Кто-то принес новой музыки
Нам больше нечего было стирать.
(Аквариум, "Пабло")

   Несколько высокопоставленных менеджеров компании "Уэст Уинд" оживленно дебатируют в кабинете CSO, исполнительного директора по продажам - Жозефа Бастьена.
  
   - Что по прибыли, какие у нас цифры? - Жозеф говорит быстро, с выраженным французским акцентом, картавя на "р".
  
   Офис Бастьена обставлен представительно. Напротив входной двери широкий, обтекающий владельца рабочий стол с низким хатчем и широким изогнутым экраном. На стене, над отдельным, вытянутым столиком для совещаний, писчая доска и телевизионный экран для совещаний. На хатче - антресоли письменного стола - наградные кубки и грамоты "Уэст Уинд". Мебель и кресла выдержаны в темно-вишневом цвете. Бесшовный стекло-пакет с видом на парковку и зеленую посадку тянется через всю стену.
  
   В кабинете - четыре человека, еще двое на телефоне. Встречу ведет Жозеф. Он долговяз, худощав, носит густую, разведенную на стороны ореховую шевелюру. Быстрое, подвижное лицо Жозефа обладает феноменальным свойством в секунду меняться с задумчивого на насмешливое и с сочувствующего на осуждающее.
  
   - Напомню, - звучит скрипучий голос, - что мы прогнулись во время подписания контракта, и теперь клиент вправе разорвать соглашение и предъявить неустойку. Это, на будущее, чтобы все понимали, что происходит, когда мы так торопимся продать, что закрываем на все глаза и разрешаем клиенту выкрутить нам руки.
   Доминик Эспозито, холеричный CIO - исполнительный директор по IT - обводит присутствующих быстрым, острым взглядом. За Домиником никогда не заржавеет вклинить быстрый упрек в стиле "я вас предупреждал".
  
   Дэн, участник встречи, саркастически подсчитывает в уме приблизительную стоимость совещания. Сумма, исходя из ориентировочных цифр зарплат, получается внушительная. Дэна распирает остаточная, неестественная бодрость. В выходные он не удержался и снова принял розовую таблетку. Поднывала голова и стойко чувствовалось, что ночью непременно нагрянут кошмары. Теперь его преследует периодически накатывающий мандраж. На работоспособность и цепкость ума не влияет, но делает Дэна неспокойным, болезненно придирчивым. Словно переборщил с кофе. "Паранойя воинствующего перфекциониста", как называет такое состояние... кто же? Руст, конечно.
  
   Жозеф, громкий сангвиник, коротко хохочет и тараторит:
   - Я видел подробный отчет Дэна. Толковые аргументы для игры на опережение. Можем свалить вину на клиента, выпиннем из компании CIO, нанятого под нашу программу. Но ровно по этой причине он один из немногих в "АСИ", кто нас поддерживает. Результат? С вероятностью, близкой к ста процентам, - наш контракт терминирован.
  
   Группа "АСИ" - American Standard International - международная банковская группа и один из крупнейших клиентов "Уэст Уинд". Проблемы уровня таких заказчиков решаются индивидуально и по-аптекарски щепетильно. Типовые решения здесь не работают, вернее, требуют ювелирной огранки.
  
   Дэн думает о чертовом длинном письме, выверенном и точном, над которым он прокорпел половину субботы. Пришлось поднимать почтовые архивы, восстанавливать хронологию событий и созваниваться со знатоками клиента и юридических тонкостей. К вечеру он чувствовал себя отбежавшим дистанцию марафонцем. Причем не поджарым кенийским, состоящим из одних сухожилий, собранным и методичным, а новичком, переоценившим силы, переползающим финишную черту на четвереньках.
  
   Кстати о марафонах. Густо накрашенная Соня Фостер, марафонец-любитель и по совместительству финансовый директор поднимает голову. Она сидит в стороне, с ноутбуком на коленях нога на ногу и сосредоточенно смотрит в экран. Обычно бойкая и даже агрессивная, сегодня, в присутствии более энергичных коллег она исполняет исключительно справочную функцию. Ссутулившись над экраном на манер вихрастого студента-программиста она зачитывает цифры. Сервисы, доходы, издержки. В разрезе юбки ее делового костюма видна голень с узкой лодыжкой и упругой икроножной мышцей бегуньи. Дэн заставляет себя сконцентрироваться на цели митинга.
  
   Жозеф удовлетворенно кивает.
  
   - На "АСИ" мы зарабатываем не на внедрении, а на эксплуатации. Резерв у нас есть. Но нужен лидер, который потащит коммуникацию по исполнению контракта. Вопросы продаж и юристов я закрою.
  
   Эту хитрую игру в "горячую картошку" Дэн хорошо знает. С Домиником они обсудили заранее, что в текущей ситуации ничего лучшего кроме "возглавить, очаровать и отползти" придумать нельзя. В Дэне привычно вспыхивает внутренний протест, против лицемерной попытки Жозефа подменить одну проблему другой: контрактное фиаско отсутствием на аккаунте "лидера", то есть лично Дэна. Но тут же гаснет. Бросаются в глаза подрагивающие, полные губы Жозефа, растянутые в принужденной улыбке словно у пожилого клоуна. С разгулявшимся воображением сегодня следует быть осторожнее.
  
   - Бери на себя, Дэн, - зачитывает Доминик заготовленный "аутодафе". - Это единственный сейчас вариант как вылезать из ямы. Вице-президент Дэн Абрамс лично подключается и на ближайший месяц берет на себя "Эмерикэн Стэндэрд". Иначе придется приносить в жертву локальную команду.
  
   - Программа в наших интересах. - подхватывает Бастьен, - Мы находимся в бизнесе, где принести и положить красивый софт на полку бессмысленно и неприбыльно. Надо контролировать заказчика, толкать, заставлять делать свою работу!..
  
   Жозеф - мастер декларировать прописные истины с выражением лица одухотворенного пророка. Разговор тут же перехватывает стремительный Доминик:
  
   - Мы сегодня соберем варианты и рекомендации. Из очевидных: усиление руководства и аугментация наших людей в IT клиента. По первому предложению мы представим Дэна, но потребуются расширенные полномочия на стороне "Бэлл", пауэр плэй.
  
   - Кстати, Дэн, ты будешь мне нужен в Далласе в среду. - снова Жозеф.
  
   Пауза. У Дэна забронирован полет во Франкфурт на неделе. В области селезенки отчаянно вертятся ледяные шестеренки - реакция на внезапную смену планов.
  
   - Димитр, ты на связи? - скрипуче кричит в телефонную базу Доминик.
   - Да, я тут, - зычно отзывается голос из динамика.
  
   Болгарин Димитр физически находится в Софии, где у "Уэст Уинд" крупный офис и ресурсный хаб. Он присутствует на совещании с самого начала, но до сего момента в разговор не вступал. Развинченная фантазия тут же рисует Дэну бочкообразного, бородатого "Карабаса-Барабаса" Димитра над экраном телеконференции.
  
   - Димитр, тогда Германия и группа "Миранда Электроникс" на тебе. Дэн закрывает "АСИ".
  

***

  
   Перед тем, как вернуться к себе, Дэн заходит к Доминику.
  
   Кабинеты высшего менеджмента, уровня исполнительных директоров С-уровня - размещаются на отдельном этаже офисного здания, которое "Уэст Уинд" арендует целиком. Коридоры здесь широкие, кабинеты просторные. Этаж выполняет представительскую функцию, служит для встреч с клиентами и партнерами.
  
   За автоматически разъезжающимися стеклянными входными дверями возвышается изогнутой формы стойка ресепшена с сине-красной, васильково-кумачовой символикой "Уэст Уинд". За ней в рабочие часы постоянно дежурят две миловидные барышни-секретаря с приклеенными белозубыми улыбками. Овальный зал ожидания расширен округлыми полукомнатами с мягкими диванами и полированными столиками. Над ними плоские мониторы крутят беззвучную рекламу последних достижений компании. Зона ожидания задумывалась в форме выпуклого облака, но Дэну она больше напоминает ушастую голову мультипликационного героя Чебурашки. На этом же этаже находится ветвистая, как коммунальная квартира, секция для презентаций и демонстраций. В ней мини-музей достижений "Уэст Уинд": стенды с наградами и кубками, портреты рукопожатий и подписей важнейших клиентов. Тут же главный "вау-эффект" офиса - многоэкранная демонстрационная комната-капсула, с пульсирующими цветовыми табло, графиками и индикаторами состояний, футуристическая, похожая на рубку капитана Кирка из сериала "Звездный путь". Сюда новых и существующих клиентов ведут в первую очередь. Хотя истинное сокровище прячется неподалеку, в малоприметном углу - лучшая эспрессо-машина офиса.
  
   Кабинет Доминика поменьше чем у Жозефа. Но дело тут не в субординации. Жозеф и Доминик - пиры, то есть находятся на одном уровне иерархии в компании. Жозеф, как человек, занимающийся продажами, нередко принимает у себя гостей, партнеров и заказчиков. Поэтому размер и обстановка его кабинета соответствуют назначению. Комната Доминика взамен обладает лучшей звукоизоляцией. Он реже встречает посетителей, предпочитая наведываться с неожиданным визитом сам, зато часто нещадно костерит, читай "коучит", подчиненных по удаленной связи. Таким образом, все в "Уэст Уинд" отвечает базовым принципам целесообразности.
  
   Комната Доминика также имеет два стола: размашистый, письменный, с монитором на пьедестале, и малый совещательный под писчей доской на стене.
  
   - Садись, - бросает Доминик и порывисто подхватывает высокую чашку с водой. - Эту битву мы проиграли.
  
   Битва, война. "Война никогда не меняется..." - недавно Дэн слышал эту фразу.
  
   Тонкие пальцы Доминика нервно бегают по поверхности стола. Подбородок и губы по собачьи вытягиваются, что означает сильное возбуждение.
  
   Доминика в компании называют Дом. Вернее, так его называют те, кто близко знает, ведь он мало походит на мускулистого шофера Доминика Торетто из сериала "Форсаж". Для всех остальных он - Доминик Эспозито, агрессивный, предельно умный, бессменный руководитель IT-организации в "Уэст Уинд" последние двадцать лет.
  
   Что до внешности, то выглядит Дом скорее как укороченный Лев Троцкий: невысокий, лихорадочно подвижный, с высоким лбом, залысинами и острыми глазками в круглых очках.
  
   - Какие могут быть претензии к Жозефу и продажникам? - кипятится Дом, - У них одна забота - собрать цифры к концу квартала. Но наши-то люди на местах, где были? Полный провал и абсолютно неквалифицированные менеджеры!
  
   Подобные головомойки являются частью работы, но сегодня оценка важности обстоятельств и обоснованности претензий Дэна дают сбой. Срочность смазывается, расплывается. В голову лезут неуместные мысли о нелепых масках, что носят Доминик и Жозеф. Вытянутая морда беспристрастного египетского Анубиса и смеющейся зубастый клоун из "Оно" Стивена Кинга. Чертовы пилюли!
  
   Дэн собирает волю в кулак. Молчать нельзя. Молчание означает признание вины, независимо от ее наличия. Только атака, аргументированная и взвешенная.
  
   - Дом, дьявол в деталях. Давай пойдем по порядку. Посмотри сколько у "АСИ" филиалов и какая очередность покрытия...
  
   Память услужливо предоставляет все детальки, что запротоколировал Дэн в субботнем письме. Но информация - это далеко не все. Ее нужно уметь подать, профессионально, порциями правильного веса, удобного к перевариванию, дорисовывая, где требуется, красочные штрихи. Доминик, принимающая сторона, в свою очередь, прекрасно владеет информацией и сам, однако интерпретирует по-своему, наиболее пессимистичным образом. Эта манера Дома - отыскивать слабые места и бросать в лицо самым колким способом - в компании хорошо известна. Она приносит компании деньги и удерживает Дома на позиции CIO.
  
   Далее Дэн вместе с Домиником в течении часа рисуют на доске план помощи "АСИ". Положение "Уэст Уинд" хрупкое, но о реальной заморозке или терминации масштабной программы внедрения речь пока не идет. Сыплющие звонки Доминик отбивает.
  
   Перед тем, как отправиться к себе, Дэн останавливается в дверях:
  
   - Дом, мы же одинаково понимаем, что Димитр ничем не поможет с "Мирандой"? Так, постоит у стены, дырку позагораживает. "Миранда" вернется через пару недель и пожар будет похлеще "АСИ".
  
   - С проблемами разбираемся по мере поступления, - глубокомысленно изрекает Доминик, задирая указательный палец.
  
   Перекусив на скорую руку, Дэн запирается в офисе.
  
   Интенсивный брейн-сторм с Домиником открывает внутри секретный клапан, и работает он теперь с утроенной силой. Развалившись за безбрежным офисным столом с парой мониторов, Дэн одновременно отвечает на письма, кого-то набирает и принимает звонки, отправляет короткие команды в мессенджере. Точь в точь многорукий дед-паук Камадзи из оскароносного аниме "Унесенные призраками". Периодически в дверь кабинета робко стучатся, но Дэн занят и шугает посетителей.
  
   На стене кабинета Дэна - глянцевые постеры стандартных бизнес-процессов управления предприятиями. К ним обращаются, когда требуется пустить пыль в глаза и лишний раз подчеркнуть, что все, что делает "Уэст Уинд" для своих клиентов, делается в полном соответствии с международными стандартами. "Сутры и мантры крупного бизнеса". Кто это сказал? Вряд ли Руст.
  
   За спиной, в окне под потолок, разворачиваются зеленые пасторали Новой Англии: поросшие травкой пригорки, дубовые посадки и ухоженные дорожки кампуса Берлингтонского университета.
  
   Письма, сообщения, переговоры.
  
   Дэн до того разгоняется, что время как будто отступает и замедляется. Точно несется внутри черепной коробки по кругу железнодорожный состав. С нарастающей скоростью.
  
   В определенный момент, склонившись над телефоном, Дэн ловит себя на мысли, что почти орет на подчиненного. Делает он это крайне редко; обычно не повышает голоса, умеет отчитывать так, что кричать не требуется. На другой стороне линии подчиненный поддакивает и извиняется, пока Дэн один за другим "забивает гвозди" обвинений и ошибок.
  
   Дэн прерывает звонок и отправляется к кулеру с водой. Вид ли его с горящими глазами, выражение лица или холеричный, целеустремленный шаг заставляют встречных расступаться и отводить взгляд. Внутренний паровоз обдает жаром тех, кто случайно оказывается на пути. Когда заливает в себя воду, Дэну кажется, что внутри шипит пар от перегретого двигателя.
  
   Вернувшись к себе, Дэн падает в кресло и дает себе продышаться. Зависает, глядя остекленело в одну точку. Как все похоже, до безумия одинаково. Вязким клейстером, вспучивающимся, переливающимся через край, в нем кипит чувство предопределенности его действий и реакций. Отдавать команды, разрешать или запрещать, порицать, саркастические допрашивать. Монотонно, однообразно. Мимо грохочет тяжелый локомотив бизнеса и мелькают в окнах лица просителей и клиентов. Дэн вздрагивает, просыпаясь. Пора возвращаться в вагон. В ухе тонко и назойливо, точно невидимый комар, жужжит офисная лампа.
  

O O O O O

   - Мира без войны не бывает! По крайней мере на нашем веку такого не было, а в прошлые века - тем более. Раскройте глаза! "Война никогда не меняется..." помнишь цитатку из игры "Фаллоут"? Империи расширяются, накрывают слабых, зазевавшихся. Крупная рыба проглатывает мелкую, а та в свою очередь тоже какую-нибудь... водомерку.
  
   - А стащи-ка Руст с себя эту маску напускного цинизма. Там война, тут война. Но это согласись, не нормальное состояние жизни. По крайней мере на нашем цивилизационном витке. Мы выросли в мирное время и того же хотим для своих детей.
  
   - Ура! Сегодня нас трое с Владом - другое ж дело! Обойдемся без оголтелого "набрасывания на вентилятор".
  
   - Между прочим, ты уже начал, Руст! Подбоченился, нацепил беретик Николло Макиавелли и давай присыпать фразочками: "интересы империи", "политическая целесообразность", "война никогда не меняется...", вот это все. Этим "пинг-понгом" можно заниматься бесконечно. Сунь Цзы например, сказал: "лучшая победа достигается без сражения".
  
   - Вдвоем на одного набросились, ребята. Очень либеральненько, Дэн. Прямо "воук" движение, немедленно массово затоптать выражающего "иную" точку зрения.
  
   - Ну нет, Руст, не перегибай, никто тебя не затаптывает. Говорим серьезно. Все понимают что Война - это плохо. Войну категорически нельзя желать другому человеку. И я тут широко обозначаю "другого человека". Это не только родственник, знакомый или земляк, а вообще любой человек. С этим я думаю мы все согласимся.
  
   - Влад у нас сегодня сегодня не просто голос разума, он, натурально, старец Зосима из "Братьев Карамазовых". Полный глубокой любви ко всякой божьей твари. Постулат принимается.
  
   - Отлично, Руст. Только напомню, что старец Зосима, по книге в молодости был офицером Зиновием, "существом диким, жестоким и нелепым". Так что не расслабляйся: я если и Зосима, то явно до просветления.
  
   - Подождите острить, Руст, Влад. Мы сейчас опять съедем в сторону. Давайте закончим мысль о войне, как неизбежности.
  
   Человеческая цивилизация неравномерна, это факт. Где-то общество уже достигло мирного цивилизационного витка с упором на прогресс, самореализацию, человеческое достоинство. В другом месте люди по-прежнему выживают пользуясь базовыми инстинктами: "кто сильнее тот и прав", примитивная сигнальная система "свой-чужой". "Своих" идентифицируют по родству, по месту проживания, по вере, по убеждениям, да по чему угодно. "Чужие", соответственно, те, кто не соответствует лекалам. Помирить продвинутых мирных с отстающими агрессивными - сложная задача, и она действительно часто сваливается в войну.
  
   - О, "познавательные странички" от Дэна!
   - Вот сейчас будут странички. Куча примеров в истории, как менее развитое общество - варвары - не просто нападало, а сносило продвинутые, просвещенные государства - Древнюю Грецию, Древний Рим. Монгольская империя, варварская по большому счету, с легкостью смыла кучу государств Европы и Азии, включая Китай с его тысячелетней культурой.
  
   - Поздравляю, Дэн, мы с тобой в одном лагере. С этого я начал, только убрал перегородки между "доразвитыми" и "недоразвитыми" обществами. Описанный тобой конфликт наблюдается даже внутри одного, самого развитого общества.
  
   - Справедливо: "Тяжелые времена производят сильных людей. Сильные люди производят мирные, легкие времена. Легкие времена производят слабых людей. Слабые люди расслабляются и происходят тяжелые времена." Эта ротация существует все время.
  
   - Именно. "Война никогда не меняется...".
   - Дэн, я ценю твой "экивок" в поддержку нашего "затюканного" Руста. Но давайте вернемся в современность. Все приняли постулат, что Война - это плохо. Теперь попытаемся понять, почему война все-таки происходит в современном мире. Да еще между обществами, которые находятся на одном цивилизационном витке?
  
   - Хочется хлопать в ладоши, когда нас так нежно и настойчиво "модерируют". Отлично, Влад.
   - Я на всякий случай уточню, что современный виток, это после Второй Мировой, после сорок пятого года, так?
  
   - Совершенно верно. Погоди радоваться, Руст. Я сейчас буду подробно разбирать сигнальную систему "свой-чужой", и тебе это может не понравиться.
  
   В первобытном мире, "свой-чужой" - это понятный защитный механизм-инстинкт, выработанный за миллионы лет выживания в агрессивной среде. В лесу саблезубый тигр, за речкой племя рыжих, агрессивных обезьян, то есть врагов. Волей не волей, доверяешь ты "своим" и скалишься на "чужих".
  
   В современном мире этот инстинкт взнуздан и придавлен слоями культуры, но не исчез. Как, скажем, дрейфующая мимо стройная женская попа биологически вызывает в половозрелом мужчине желание повернуть голову, так и система "свой-чужой" работает, булькает всегда. Ее нельзя выключить. Зато можно утилизировать, примерно так же, как интернет утилизирует женские прелести.
  
   В политических целях такая эксплуатация делается повсеместно, даже в самых цивилизованных странах. Ведь у механизма "свой-чужой" есть уникальный бонус: он скучивает, объединяет людей.
  
   Если создать для группы людей образ "чужого", то "свои", держатся вместе. Сравните: люди, плечом к плечу, все как один смотрят неприязненно в направлении потенциальной угрозы. И другой вариант: люди, каждый сам по себе, смотрят друг на друга, указывают на недостатки, да ай-ай-ай не только у соседа, еще и у лидера. Надо примеры приводить?
  
   - Ты бы примеры женских прелестей предложил рассмотреть, я бы оценил. А с этим, я думаю мы все согласны. Са-мо-о-че-вид-но! Если Дэн не возражает.
  
   - Разумеется не возражаю. Ведь крайняя степень консолидации "своих" - это война. Создаем образ "чужого", то есть врага, придумываем историю, расчеловечиваем, вернее снабжаем самыми страшными качествами из коллективной истории. "Фашист", "нацист". И вот уже "враг у ворот", все "свои" смотрят на него презрительно, угрожающе, готовые броситься и разорвать.
  
   - Так-так, из Дэна опять полезло наружу неприглядное. Все норовит направить свои когтистые лапы в сторону дорогой сердцу России.
  
   - Подожди, Руст. Пользуясь кошачьим примером, я вижу, что у тебя шерсть на загривке поднимается. Но отрицать войну, как средство отвлечения внимания от внутренних проблем, невозможно. Создать образ врага, обесчеловечить по заданному признаку, спровоцировать отрицательные чувства, перестать чувствовать к ним сострадание и равенство - понятные ходы, используемые повсюду. В политике сплошь и рядом. Пугать иммигрантами, евреями, геями, а в современном удивительном мире еще и консервативными белыми мужиками.
  
   - Уважаю твою попытку подсластить пилюлю, Влад. Но я этого пройдоху насквозь вижу. Дэн явно на украинскую войну намекает.
  
   - Только в качестве иллюстрации, Руст. Разве "денацификация" - это не образ врага?
   - Ах он красавчик, "весь в белом"! В качестве иллюстрации!
  
   - Подождите. Поругаться мы всегда успеем. Давайте попробуем установить постулаты с которыми все согласятся.
   - Твое миролюбие, Зосима-Влад, я всячески поддерживаю. Но некоторые либеральчики тут не особо стесняются. Валят понимаешь все на "образ врага". А про геополитику, расползающиеся зоны влияния центров силы - не, не слышали.
  
   - А что по-твоему, Руст, такое "геополитика", если не планетарно-раздутая анахроничная система "свой-чужой"?
   - Может и так. Что всего лишь означает, что она, как и война, всегда с нами. Нравится нам это или нет.
  
   - Да, но почему-то другие участники нашего цивилизационного витка не пытаются завоевывать чужие территории? Например, прекрасные, травоядные Швейцария, Австралия или Люксенбург.
   - Ха. Гораздо смешнее, чем я, тебе ответит старый ковбойский анекдот про Неуловимого Джо, которого не могут поймать, потому что он никому на хрен не нужен. Так и с твоим Люксенбургом, ну кому он сдался? Все твои примеры - они не центры силы.
  
   - "Геополитические центры силы"... Алхимия с метафизикой отдыхают.
   - Подождите. Руст, тогда давай иначе. Хорошо, центры силы. Понятно, что страны ищут союзников, пытаются распространить свое влияние.
  
   Хочется верить, что мы, люди, выучили уроки прошлого и перешагнули времена, когда правители водят друг на друга миллионные армии. Грубого, разрушительного бога войны Ареса, заменила мудрая, хитрая Афина, апологет мягкой силы. Она распространяет влияние культурой и экономикой. Так делают, например, западные страны. Почему же твой любимый центр силы - Россия - по прежнему размахивает дубиной? Зачем запугивать и делать врагами тех, кто исторически близок, связан-перевязан культурными связями?
  
   - Не умеем мы по-другому, Влад. Грубые мы, вспыльчивые, резкие. Пробовали - не получается. Так же с детьми - прикрикнуть и шлепнуть всегда быстрее и эффективнее, чем аргументировать и убеждать.
  
   - Не согласен я. Потому что с аргументом "мы - такие" - ничего нельзя поделать. Ни научить, ни повиниться, ни изменить. Не покупаю я твою "сермяжную правду". Люди выехали из страны два-три года назад, встроились в чужое общество и сразу перестали быть "такими".
  
   Давайте-ка с планетарного, геополитического масштаба спустимся на приземленный уровень индивидуальности. Сдается мне, что подменяем мы симптомы и первопричину. Первопричина - в слабой, пластилиновой человеческой сути. Человеку нельзя, противопоказано долго находиться у власти. Власть его меняет, деформирует, трансформирует в некий миф о самом себе, всемогущем "государство - это я". Все травмы, страхи и обиды человека становятся государственной политикой.
  
   Казалось бы простые истины, к которым давно пришла цивилизация: человек должен приходить во власть в результате состязательной конкуренции, срок во власти должен быть ограничен, ветви власти должны быть разделены и неподвластны друг другу.
  
   - Это уже не "познавательные странички", это целый манифест, декрет идеалиста!
   - Пусть будет манифест, но дай мне закончить.
  
   Человек, который приходит во власть через конкуренцию, с определенными обещаниями (пусть и популистскими) и с ограниченным сроком службы, не станет ставить во главу угла загадочного сфинкса-геополитику.
  
   Игра в "свой-чужой" начинается, когда правила выше нарушаются. Когда населению нужно продавать "консолидацию", убеждать "собраться перед общей угрозой", обосновывать потребность "затянуть пояса", что в вольном переводе означает - зацепиться за власть, удержаться во власти. И чем дольше человек во власти, тем сильнее деформация, тем неизбежнее паранойя "государство - это я", тем больше страхов, врагов и геополитики. Что и приводит в определенный момент к войне.
  
   - Ах, "мой критик слепой", где бы отыскать в белом свете такую землю обетованную, чтобы работали твои простые истины.
   - Наверное ты прав, Руст, трудно отыскать страну все это полностью работает. Для начала давай запостулируем, что к правилам "ограничения власти" независимо пришли множество стран нашего цивилизационного витка.
  
   - Сами пришли, или были приведены, вопрос спорный. Но в целом, скрепя сердцем, соглашусь.
   - Влад, да ты сегодня кудесник! Чтобы довести Руста до такой степени согласия - снимаю мушкетерскую шляпу и исполняю реверанс. Руст, а ты заметил, что твоя собственная ссылка на "геополитику и расползающиеся сферы влияния" теперь стала иллюстрацией к тому, что происходит сегодня с Россией? "Свой-чужой", вот это все.
  
   - Протестую, грязные инсинуации! Ясно только, что Россия пока не на том цивилизационном витке, который описал Влад.
   - Тогда давай уже следовать мудрому совету Влада-Зосимы и не обобщать на всю Россию. Я сформулирую так: некоторые, вполне конкретные люди в России задержались на предыдущем витке.
  
   - Прости, Руст, разговор тяжелый и опять нас уносит от общего к частному. Но я предложу последний самоочевидный постулат. Войну в Украине, начатую Россией, долго не забудут. Она останется на десятилетия, как позорное, несмываемое клеймо.
  
   - "И платье с плеч ползет само
   А на плече горит клеймо"
   Соглашусь, что на наше поколение точно хватит.
  

O O O O O

   На улице начинает темнеть, когда Дэн, наконец, расслаблено откидывается в кресле. На сегодня - все. "Работу нельзя закончить, можно только приостановить". Откуда цитата? Что-то из Жванецкого, про ремонт. Судя по его командировочным планам, встреча с Терезой в пятницу не состоится, придется переносить.
  
   За окном ветер едва заметно шевелит макушки деревьев. Звукоизолирующий стеклопакет оставляет ощущение смазанной, рябой телевизионной картинки. День-молния, день-образец. Все что требуется для предстоящей командировки в Даллас подготовлено и выяснено.
  
   Горизонт под опускающимся солнцем светлеет, готовит пышную перину зардевшемуся румянцем светилу.
  
   Плохо то, что Дэна чувствительно потрясывает сегодня, бросает из одной крайности в другую. То работает за десятерых, то впадает чуть не в депрессию. Искуственно-спровоцированная "биполярочка", кротко сталкивающая тебя с Эвереста в Марианскую впадину. С розовыми надо быть поосторожнее, нельзя принимать одну за другой. Есть, правда, положительный момент. Не придется лететь в Европу, не случится смены часовых поясов. Малый, но выигрыш. Дэн хмыкает - такие теперь выигрыши. В Далласе будет жарко во всех смыслах.
  
   В окне, в отражениях потолочных ламп тонут в сумерках парковка, узкая полоска леса и склоны, взбегающие к университетским зданиям. Становится еще темнее, но молодые листья на деревьях продолжают трепетать, бликуют как вода. Кажется в листве копошится птица. Словно соринка попадает в глаз и мутнится обзор, Дэн хмурится, моргает, вглядываясь в окно. Ниточкой тянется воспоминание - стайка голубей над водяным рвом и пышной зеленью. Из сна: громада Осакского замка и щемящее предчувствие беды. Точно накипь, набухают чужие, болезненные образы. Башни крепостных стен, съезжающая перегородки седзи, блестящий набалдашник на рукояти меча. Шершавая ладонь стискивает сердце.
  
   В мозгу вспыхивает. Понедельник, он в Бостоне - Элис просила забрать ребенка из спортивной секции!
  
   Дэн вскакивает из-за стола, на ходу захлопывая ноутбук. Чертыхаясь скручивает макароны проводов, спотыкается о корневища шестиколесного стула. Двадцать две минуты. При определенной сноровке может хватить, чтобы доскакать до бассейна сына.
  
   Лифта он не дожидается, припускает по лестнице, перескакивая через две-три ступеньки. Уборщица шарахается от него в холле. Оказавшись на улице, Дэн лихо спрыгивает с крыльца, перемахивает через зеленеющую лужайку и припускает наискосок по парковке.
  
   Джип "Вранглер" отщелкивает дверные замки по его приближении. Дэн бросается за руль, нажимает кнопку зажигания. Автомобиль послушно заводится, лениво разливая свет на далекие деревья. Слишком медленно!
  
   Щелкают ремни безопасности, "Вранглер" басовито катится, выхватывая из темноты линии разметки. Фоном Дэн вспоминает о чужеродных чувствах, страхах у окна. Второй раз за неделю образы и ощущения выбираются из снов, как девочка Садако из телевизора в фильме "Звонок". Только этого не хватает к его таблеткам, приступам и головомойкам. Побочки от гипноза.
  
   Вибрирует и экран автомобиля высвечивает сообщение от Элис: "Забираешь Макса?". Как чувствует! Он чертыхается, выворачивая из-под крыши парковки на темную аллею, усаженную липами. Кое-как набрирает на телефоне: "Да".
  
   Сразу следом звонок Жозефа. Выбора нет, звонки от вторых людей в компании требуется брать в любое время дня и ночи.
  
   Круглые фары упираются в расплывшийся профиль округлого семейного минивена со стикерами на бампере.
  
   Тренировка Макса должна вот-вот закончиться. Черт бы побрал эту однополосную Адамс-стрит, по которой Дэн тащится за неказистым авто, притормаживающим перед каждым поворотцем. Словно нарядившаяся галапогосская слоновья черепаха, украсившая панцирь-карапакс цветными наклейками местных школ, обществ по защите птичек колибри и неведомых спортивных команд. А впереди, перед радетелем скоростного режима, - никого!
  
   Дэн выглядывает в окно. Среди встречного потока намечается окно. Он вдавливает педаль и "Вранглер Рубикон", рыча, рвется вперед. Пересекает желтую сплошную и несется по встречной. Сверкают фары приближающегося встречного автомобиля усиленные звуковым сигналом. По вискам к макушке взбегают раскаленные иголки, но Дэн уже возвращается в свой ряд. Ладони его влажнеют.
  
   Опоздав на пять безумных минут, Дэн с визгом выворачивает на парковку у ангара, котором прячется бассейн. Мчится мимо рядов машин и белой расчески разметки, чертыхаясь на каждом неторопливом пешеходе, которого требуется пропустить.
  
   Макс встречает его у выхода. Не нем длинный утепленный плащ, специальный для пловцов. Худой и широкоплечий он выглядит точно забытая на улице вешалка-стойка с наброшенным дождевиком.
  
   Сын не успевает еще забираться в машину, когда звонит Доминик. Жозеф, очевидно, привел в состояние боевой готовности весь менеджмент компании. Так они и едут до дома - с Домиником на линии, рассуждающим о плане предстоящей встречи в Далласе, и Максом, залипшем в телефон на заднем сиденье, изредка бросающим на Дэна любопытные взгляды. АСИ, Макс, Доминик, Тереза, сны. Мысли рассыпаются как прутья в метле без стяжки.
  
   А дома предстоит нервный, тягучий разговор с Элис. И одинаковый предопределенный сбор треклятого удобного чемодана "Травел Про".
  

***

   Дэн возвращается из Далласа после обеда в пятницу. Забитый под завязку самолет вылетает из циклопического города-аэропорта Даллас Форт-Уэрт. Третьего в мире по пассажиропотоку и первого в США по размерам застройки, обладающего собственным почтовым зип-кодом.
  
   Несмотря на длинную, вьющуюся очередь, Дэна в последний момент апгрейдят. До вылета, в спертом кубическом метре аэропортовского туалета, он успевает переодеться в футболку и джинсы. Кряхтение и шарканье в соседних кабинках, запах, гудящее сопло сушилок для рук. Эти ощущения копируются между командировками наравне с одинаковостью и единообразием его рабочих дней.
  
   Наконец он свободно разваливается в самолетном кресле. Отступает напряжение последних дней. Он и отдыхает-то, по большому счету, только в самолете, по дороге домой.
  
   Дэн закрывает глаза, уперевшись затылком в подушку. Не мешает поспать, восстановить силы после сумасшедшей рабочей недели. Он - чемпион: удержался от приема розовых капсул, хотя во вторник, по прилету в Даллас, головная боль долбила висок, как хороший отбойный молоток. Обошелся обычными средствами. Обычными Дэн называет "конские" дозы ибупрофена и выписываемые строго по рецепту гасители возбуждения и тревожности палиперидон и сертралин. Еще бы принимать их как рекомендуют врачи.
  
   Сон не идет. В голове проступают события последних дней.
  
   Вторник.
   Расшаркивания с клиентом в головном офис "Американ Стандард", хи-хи ха-ха.
  
   После обеда прибыл Жозеф. Вечерняя репетиция с Жозефом, со скрипуче кричащим Домиником на телефоне, затянувшаяся до часа ночи.
  
   Дэн едва помнит, как вернулся в комнату. Было туповатое марево коридорной лампы, вообще в голове после палиперидона - свинцовое облако с проблесками молний. Зато ничего не болит. Он упал на кровать и уснул.
  
   Среда.
   Утро, офис, финальная репетиция. Сразу следом - важная, многолюдная встреча. Вопросы задают юристы и департамент закупок "АСИ". Департамент закупок - испанская инквизиция любой крупной организации, этакие всесильные красносутанники времен великого инквизитора Торквемады, выкручивающие вендорам-поставщикам руки. Но перекрестный допрос - это фасад, "ритуальные приседания". Кульминация состоится вечером - ужин с ЛПР, лицом принимающим решение, - Ноа Томасом, исполнительным директором по технологиям (CTO) "АСИ".
  
   Дэн в тот день чувствовал себя хорошо. С ним так бывало: перед важными мероприятиями мандраж и нервозность отступали, и оставалась прозрачная голова. Даллас сразу преображался в идеальный город со стриженными зелеными лужайками, проспектами шириной в площадь и подпирающими небо стеклянными высотками.
  
   Для ужина Жозеф выбрал Дел Фриско, известный даласский стейкхаус из разряда дорогих. Свисающие с потолка люстры, рояль, кожаные стеганные кресла, со вкусом оформленные боксы для закрытых вечеринок, не разочарующие ни политика, ни техасского скотовода. Цель в данном случае одна - угодить Ноа Томасу, большому любителю статусной техасской классики.
  
   Жозеф не ошибся в характеристике Ноа, второго человека в "АСИ". Бородатый, дородный Ноа явился на ужин в джинсах и остроносых ковбойских ботинках. Он улыбался и неторопливо, вдумчиво говорил, забавно растягивая слова и проглатывая окончания на техасский манер. Глаза его при этом высокоточным сканером выглядывали из-под ежиков-бровей. Почти эталонный, властный руководитель высшего звена.
  
   Ноа привел с собой парочку заместителей. Они задавали вопросы, но видно было, что знакомство их с программой "шапочное". Дэн энергично пояснял под прожигающими взглядами Ноа и Жозефа. Жозеф выступал в любимом амплуа весельчака и фасилитатора: подшучивал и заливисто хохотал, ненавязчиво втаскивал в разговор заскучавших гостей.
  
   По ощущениям Дэна, разговор получился гладким, без запинок и провалов; "Уэст Уинд" показал себя ответственным, знающим свое дело вендором. Хорошо запомнился бурбон, выпить которого пришлось неприлично много - куда больше, чем хотел бы Дэн, да и Жозеф. Но этика продаж не разрешает отставать от клиента, в данном случае весьма вместительного Ноа Томаса. Потому, раз за разом, коньячного цвета цунами омывали прозрачные кубы льда в квадратных бурбонных стаканах и, далее, смывались вниз по пищеводу.
  
   В гостинице в тот вечер, Дэн бросил мутный торжествующий взгляд на чемодан, в котором прятался бокс с таблетками. "Надо будет выпить на ночь два литра воды, чтоб с утра была цела голова...", - как в песне поется. Спортзал в этот день тоже пришлось пропустить.
  
   Пятница.
   Ноа публикует вердикт в виде короткого письма Жозефу: программу внедрения продолжаем, с двумя условиями. Первое: Дэн Абрамс сопровождает ее лично. Второе: все дополнительные расходы покрываются "Уэст Уинд". Ноа ждет ответа до понедельника, устраивает ли такой формат "Уэст Уинд". В противном случае, со следующей недели "АСИ" готов начать процесс терминации контракта. Дополнительных решений по именам и командам не озвучено.
  
   На ближайшие месяцы основной командировочной локацией Дэна становится Техас.
   Потянувшись в самолетном кресле, Дэн лениво зевает. Предсказуемые реакции и резолюции. Чуть перегнешь палку, лишнего "засветишься" и делегирование летит к чертям, клиент не желает работать с твоим подчиненным, предпочитая тебя самого. А недогнуть нельзя - на кону ключевой покупатель.
  

***

  
   Дремота уходит совсем. Наверху щелкает замок багажной полки и Дэн поворачивает голову. Стройная стюардесса со светлыми локонами в белоснежной блузке тянется к багажу. То ли достает, то ли плотнее упаковывает. Взгляд почти бессознательно скользит по ее бедрам, обтянутым юбкой-карандашом. "Биологически-обусловленный поворот головы". Дэн вспоминает об Элис, с которой за неделю он едва обменялся парой слов в мессенджере. Хлопает крышка, и спина бортпроводницы, к которой магнитом прилипает взгляд, плывет мимо рядов кресел.
  
   Работать не хочется. Читать не хочется. Он вынимает из сумки лэптоп. Открывает файл. На экране отображается запись из дневника, заготовленная для Терезы Коуэлл. Отложенный с прошлого сеанса текст о его первой встрече с Домиником.
  
   Готовить текст Дэн начал поздним вечером в четверг. Хотел немного "отрихтовать" его, убрать лишнее, чересчур профессиональное. На деле же занятие превратилось в обратное: делая текст более понятным для Терезы, Дэн разворачивал его и дополнял. Начинал он туговато, но быстро втянулся.
  
   Он перемещает курсор в нужное место и бежит по строчкам. Запятые, синонимы, перестановка слов, рождающая новое звучание предложения. В голову просачиваются эмоции и разложенное на кусочки настроение из текста - хороший знак. Приходит в голову, что он соскучился по такой работе. Несправедливо даже называть ее работой, обязанностью. Скорее подбор гармоничного звучания, как настройка музыкального инструмента. Тереза Коуэлл спрашивала его об увлечениях. Пожалуй это забытое, покрытое пылью увлечение он может назвать. Он чувствует мурашки предвкушения.
  
   "Человек куда сложнее, чем рисуют в романах. Писатели стараются объяснять нам людей до конца - а в жизни мы никогда до конца не узнаем." Чья цитата? Солженицынский "В круге первом". Вот уж вспомнил, так вспомнил! Но подмечено точно. В голове салат "Оливье" - сны, долги и сожаления; а вот увлекаешься чем-то, вспыхивает огонек интереса и все прочее уходит в замыленный фон, как на фотографии. Куда там разобраться, прочитать другого человека, себя самого бы понять и удержать. Только поверхностно, на уровне первичных реакций. Как поворот головы вслед за юбкой-карандашом. Мда, крайне жизнеутверждающая картина: судно после шторма, с обломком рулевого весла, плывет навстречу новому шторму.
  
   От удара шасси о взлетно-посадочную полосу Дэн вздрагивает. В окне иллюминатора блестят огни аэропорта Логан, а вдали, за полосой травы и воды, поднимается даунтаун Бостона. Он не спал, но чувствует себя, будто только что проснулся.
  
   Словно включают много раз отсмотренную передачу по телевизору, начинается привычная череда действий. Протяжный сигнал остановки самолета и следом щелчки отстегиваемых кресельных ремней, отпираемых крышек багажных отсеков. Какофония торопливых, шаркающих шагов по полированному полу. Рокот дрожащего эскалатора и чесоткой отдающееся жужжание чемоданных колес.
  
   "Семнадцать минут ждать Убера? Черта с два!"
   Желтое такси с коверкающим слова, бородатым индусом-сикхом в чалме катится под яркими, брызжущими в лицо фонарями и ныряет в тоннель. Дэн отгораживается от трескучей рации водителя задвижкой из оргстекла. На встроенном экране - беззвучная реклама. Улыбчивые, напомаженные домохозяйки с пышными прическами строгают салаты; усатые ведущие с глянцевыми лысинами слепят белизной зубов. Взрывается беззвучными аплодисментами восторженный зрительный зал. Декорации, лицедеи. Старая, смотренная-пересмотренная передача. Дэн устало прикрывает глаза.
  
   В голове мутно. Выплывает встреча с Ноа, вторым человеком в "АСИ". Еще один лицедей - улыбчивый и серьезный, имеющий в запасе множество историй и лиц.
  
   Дэну нередко приходится общаться с исполнительными директорами такого уровня. Они похожи, люди особого управленческого свойства. Нужен определенный склад характера, навыки и рефлексы, чтобы взбираться на верхушку пирамиды-корпорации, организуя, возглавляя, жертвуя и переступая. Таких трудно провести или "запудрить мозги". Жозеф называет их "острыми" людьми, смотрящими в суть. Лицемерные шахматисты, выбирающие наиболее реалистичные стратегии, рассчитывающие риски. Поэтому дружелюбие и гостеприимные улыбки мало что значат. Решение будет предельно прагматичным. Такими вытесывает людей вершина карьерной лестницы.
  
   Такси мчит по шоссе Массачусетс Турпайк, над пятиметровыми бетонными стенами которого усталыми светлячками горят окна офисов, отелей и жилых домов. Небо черно.
  
   Дэн мало рефлексирует, но в свете последних событий, когда психотерапевт искусственно стимулирует в нем рефлексию, воспоминания и ностальгия просачиваются все чаще. Водитель за заслонкой бубнит в телефон, лысый ведущий строит рожи, а Дэн задумывается о менеджерах, что встречались на его пути, пока карьера элеватором поднимала его к людям уровня Ноа Томаса.
  
   Сколько их было? Первых и управленцами-то назвать нельзя, так местечковые начальники. В свое время каждый казался значительным, куда более компетентным, чем он сам. Весельчаки и балагуры, вдумчивые тихие инженеры, организаторы-говоруны, взрывные эмоциональные командоры. А сколько выпивалось тогда, к месту и не к месту. Дэн хмыкает. Кабаки, гуляния с распахнутыми куртками под холодным ветром и подмигивающими звездами. Теперь, глядя в темнеющее небо он думает о погоде на следующий перелет.
  
   Как Гензель и Гретель из сказки разбрасывали хлебные крошки, отмечая тропу, так и Дэн оставлял прошлых своих начальников-коллег в "городах и весях", по которым петлял его карьерный путь. Он иначе оценивал людей личностно и профессионально до того как превратился в самодостаточный самомотивированный локомотив. И "по-стариковски" кажется, что, двадцать лет назад, когда "трава была зеленее", его непредвзятая максималистская оценка обнаруживала в людях нечто, теперь невидимое, либо навсегда утраченное.
  
   Тьфу, черт бы побрал Терезу с ее "заглядыванием в бездну", которая потом душераздирающе смотрит в ответ! Этак можно и слезу пустить, пожалеть себя любимого. Разве могли ему, "в пубертатной юности" присниться встречи с людьми уровня Ноа Томаса? Дэн-вице-президент подзадоривает сам себя: почему собственно выставил он планкой уровень Ноа? Разве Жозеф или Доминик другие? Разве карьера самого Дэна не движется тем же агрессивным, эффективным путем? Все только закономерно. Он повзрослел, сфокусировался на главном, научился соизмерять цели и усилия по их достижению. Не друзья, а важные знакомые, коучи, ступеньки к следующему карьерному шагу. Молниеносный прямолинейный Дом, велеречивый хохочущий Жозеф. Последний, кстати, посоветовал ему Терезу. Вспомнился еще Густав Локхарт, грузный и мудрый человек-оркестр, давно, впрочем, не работающий в "Уэст Уинд". Человек, учивший его тонкостям международных внедрений.
  
   Такси сворачивает в пригород. Фары выхватывают разлапистые клены, хвою и кувалдообразные, почтовые ящики. Отростки разбегающихся от главной улицы съездов и драйв-уэев проваливаются во тьму, откуда неясно маячат освещенные подъезды особняков и незанавешенные окна.
  
   Дома полутьма. Элис сидит за учебниками на кухне, колено к груди. Она дежурно махает Дэну. Элис получает доп. образование в медицинском колледже и готовится к тесту. Сосредоточенная, она никоим образом не подает виду, что неделю они практически не общались. От декларативного безразличия грудная клетка Дэна наполняется холодом, словно кто-то беспечно открыл форточку.
  
   Возвращается мысль о прошлых менеджерах, исчезнувших, осевших в фирмочках и компаниях кто где. По крайне мере так было до февраля двадцать второго года, когда карточная колода локаций истерически перемешалась. Дэн больше не ностальгирует, размышляет сухо и желчно. Кого-то из них он, помнится, звал за собою, только устроившись в "Уэст Уинд". Что ж, у каждого свой путь. У него - "быстрее, выше, сильнее" - прагматичная, успешная международная карьера.
  

***

  
   Просыпается Дэн с мыслью о сеансе с доктором Коуэлл. Он созванивался с ней на неделе, собирался отменить визит, но Тереза настояла на переносе встречи на субботу. Ее почасовой ценник впрочем таков, что можно смело соглашаться даже на ночные сеансы.
  
   Пропадает субботнее утро, самое подходящее время, чтобы отоспаться, но Дэн не переживает. Напротив, чувствует возбуждение - хочется поделиться заметкой, которую остервенело дописывал с четверга. Кроме того, часть сна он отыграет естественным путем во время сеанса.
  
   Когда спускается сонная Элис, Дэн уже стоит в прихожей, готовый к выходу - в рубашке, джинсах и песочных летних мокасинах. Он успевает прочесть легкое недоумение в ее глазах, прежде чем коротко попрощаться и выйти в гараж. Наверное, она чувствует себя так же, как он вчера. Квиты они теперь? Противно думать об этих эмоциональных разменах, однако "се ля ви".
  
   Утробно кашлянув, заводится "Вранглер". Трещит механизм, опускающий гаражную дверь. Через несколько минут Дэн уже вливается в поток машин, мчащийся вокруг столицы штата Массачусетс.
   Небо волочет пепельное, клочкообразное одеяло туч над вязью дорог, среди жилых и нежилых строений Новой Англии. Без солнца, асфальтово-кирпичные цвета шоссе выглядят неприятно, как побагровевшая, ссохшаяся старая бумага. Город преображается только когда выскакиваешь из бетонной колеи. С полупустых проспектов выпукло предстает его эклектическая архитектура. Чешуйчатые домики с клетчатыми окошками, взвисающие над агрессивными бетонным эстакадами с граффити, и угрюмые протестантские соборы, возрастом за триста лет, любующиеся на свое отражение в стеклах сверкающих высоток.
  
   Желая проветрить голову Дэн дает волю фантазии, - описывает Бостон по мере проникновения. Город разворачивается перед глазами словно газета, которую читаешь с конца. Строчками частных объявлений бегут дорожки жилых коммьюнити с разноцветными домишками. Дорожки вьются и петляют, утыкаясь в пухлые колонки улиц с заправками и скверами. Первые страницы - многополосные статьи-проспекты, что несут буковки-машины мимо урбанистических иллюстраций: горбатых мостов-стегозавров и жутковатых готических церквей - зависть верхолаза Квазимодо. Наконец, передовица даунтауна - решетка улиц и авеню, накрепко цементирующая сноп разновеликих заголовков-небоскребов.
  
   Такую изощренную "бесценную" метафору не мешало бы прицепить к одной из своих историй, думает Дэн, монотонно накручивая круги по спирали паркинга.
  
   В последние дни мая на улице ощутимо ветрит. Дэн торопливо шагает к Стэйт-стрит, огибая группки праздношатающися прохожих. Из головы не идет Алиса. Хорошо бы терапии сработали побыстрее, чтобы поделиться с ней результатами. Тогда и от таблеток можно будет отказаться. И трещины в отношениях исчезнут сами собой. Вот только сколько ждать обещанных сдвижек - недели или месяцы?
  
   Саймон отсутствует на привычном месте и приемная сдувается, теряет колорит. Плоский монитор пожух, как увядший цветок подсолнуха, безмолвная недотрога-клавиатура лежит забытым ковриком. Доктор Коуэлл дожидается его одна.
  
   По опыту Дэна, врачи в США редко работают сверхурочно. В крайнем случае отправят в срочную или экстренную службу. Выходит, чем-то привлек случай Дэна титулованного психиатра.
  
   Процедура не меняется и в отсутствие Саймона: в кабинет к вельветовому креслу-реклайнеру Дэна допускают только после заполнения анкеты. Волнения нет, обстановка привычная, и, если такая характеристика применима к кабинету доктора, - уютная. Дэн правда не уверен, реакция ли это на гипнотерапию или же работает "принцип плацебо", ожидание обещанного облегчения.
  
   Волосы доктора Коуэлл тщательно уложены, глаза подведены невидимой косметикой. На ней молочный шерстяной жакет, брюки со стрелками и туфли на каблуке. Даже в субботу она не позволяет себе одеться попроще, скажем, в джинсы.
  
   - Не было больше кошмаров? - спрашивает Тереза.
  
   Дэн отрицательно мотает головой. С начала сеансов приступы и связанные с ними страхи не появляются. Хотя они и раньше не отличались регулярностью, так что чья это заслуга сказать трудно. Есть впрочем много другого, о чем следует рассказать. Видения, ощущения из снов, объявляющиеся в самых неожиданных местах, фарма... В последний момент он колеблется.
  
   - У меня есть вопрос, - Дэн делает паузу. - На самом деле вопросов много, но я попридержу пока часть своих "безумств". Буду выдавать их порционно.
  
   - Да-да, - отзывается Тереза, - я слушаю.
  
   - Вы наверняка слышали, что у детей бывают порой воображаемые друзья. У меня, в возрасте начальной школы, было целых два. Что вы скажете об этом с профессиональной точки зрения, насколько это "нормально"? - кавычки он показывает сдвоенными пальцами.
  
   Тереза смотрит на него чуть пристальнее, чем ему того хочется.
  
   - В целом, явление это довольно распространенное. В нем нет ничего плохого. У меня нет специальности детского психолога, поэтому я дам общее определение. Воображаемые друзья - это обычно индикатор двух факторов. Во-первых, сильно развитого воображения при недостатке внешних впечатлений. Во-вторых, некоего подавленного тайного желания или страха. А родители знали о невидимых друзьях?
  
   - Если честно, я никогда специально не говорил об этом с родителями. Да там и знать не надо было. Я ходил по улице или сидел дома и громко спорил сам с собой, смеялся. Соседи бывало показывали на меня пальцем, и намекали маме, что я немного "того".
  
   - "Добрые" люди, - улыбается Тереза. - Что это были за друзья? Вы только говорили с ними, или же видели, осязали?
  
   Дэн вертит головой, готовясь.
  
   - Только говорил. - он кашляет, - А во взрослом возрасте бывают воображаемые друзья?
  
   Она мешкает короткую секунду.
  
   - Гораздо реже. Текучесть сознания с возрастом понижается. Однако случаются. Причины, как ни странно, очень похожи на детские. Я не говорю, конечно, о формах шизофрении или сомнительных теориях, вроде Тульпы. Вы ведь тоже не о них?
  
   Она останавливается, предлагая ему продолжить разговор.
  
   Тайное желание, подавленный страх или шизофрения. Здравствуй, Билли Миллиган. Что такое Тульпа, Дэн понятия не имеет. Он чувствует, как проваливается в желудок тяжелый поршень и начинает бешено колотиться сердце. Ладони его потеют.
  
   Тереза наливает воды из графина и протягивает Дэну. Он пьет медленными глотками, постепенно гася внутреннее клокотание. Сопротивление однако, клейкое, как застывающая смола, не пропадает.
  
   - Ничего, если мы продолжим этот разговор на следующем сеансе? - он поднимает глаза. - Извиняюсь, что я как русская игрушка Матрешка, каждый раз открываю перед вами что-то новое.
  
   Тереза отвечает после короткой задумчивости.
  
   - Любопытная тема, которую раньше мы не затрагивали. Скажу так, Дэн: я не ожидаю, с вашим уровнем закрытости, что вы выложите передо мной все за два-три сеанса. Так что не переживайте; продолжим, когда вы будете готовы. - она дружелюбно улыбается, - Вернемся к месту, где мы остановились. Итак, последнюю неделю кошмаров не случилось.
  
   Дэн чувствует облегчение и тут же шутит, что хотя бессонница его не мучила, спать он больше не стал. С последними рабочими авралами, даже наоборот.
  
   - Какую историю вы приготовили сегодня?
  
   - Ту, что отложил в прошлый раз. История личная и со стороны, наверное, плохо понятная, - он спотыкается. - Я создал ее давно, почти сразу после того, как она случилась, но на этой неделе дополнил.
  
   Оригинальная запись - небольшая, страницы на полторы. Ровно столько Дэн записал пятнадцать лет назад, когда впопыхах набивал текст. Отчетливо помнит он, как спотыкался тогда и нервничал. Отмечал коронные фразы Доминика схематично, ключевыми словами. Подробностями история обросла на этой неделе. Появились штрихи и формулировки в прошлом замыленные, но важные.
  
   С согласия Терезы он приступает к чтению.

O O O O O

  
   Я гнал от себя эти мысли, пока ехал в метро, протискивался на пересадке с зеленой ветки на серую и шел по длинному переходу между Новослободской и Менделеевской. Слились в калейдоскоп молекулы люстр, полированные мраморные арки и маячащие меж ними серые и синие вагоны метро.
  
   В компании я отработал полгода и до сих пор привыкал к Москве, ее кровеносной системе метро и угрюмой торопливости обитателей. От самого дома до дверей офиса я передвигаюсь в потоке. Машин, людей, поездов. Обезличенно, меж усталых лиц, курток, рубашек, запахов, сумок, лоснящихся гладких поручней и медленных резиновых перил эскалаторов. На обратной стороне улицы Новослободская поток вносит меня под развесистое здание на толстых колоннах, втягивает во двор, и, протащив мимо длинной, распластанной туши офиса, впихивает в металлические ворота, к пункту охраны. "Тебе повезло, ты не такой как все: ты работаешь в офисе", - так, кажется, поется в песне.
  
   Сегодня - особый день. Петя, мой менеджер, обещал встречу с легендарным Домиником Эспозито, старшим вице-президентом компании по инжинирингу.
  
   Встреча с Домиником - вещь серьезная. В Москву он приезжает редко; обычно находится в штаб-квартире "Уэст Уинд" в Бостоне, либо у клиентов. Согласно корпоративным слухам, Доминик обладает особенным, крайне действенным даром убеждения.
  
   Визиты Доминика всегда расписаны, он встречается с ограниченным кругом лиц российского офиса: Владом - директором R&D, Петей, отвечающим за поддержку продаж, и руководителями внедрения. Ничего лишнего, только задачи и результаты. Иногда захватывает пару интервью с многообещающими кандидатами на работу.
  
   В этот раз Доминик расширил планы. В них добавилась рабочая сессия с перспективными новичками.
  
   Я в компании полгода. Вместе с семью коллегами, меня пригласили на встречу с Домиником. Петя утверждает, что сей факт есть признание компетенции.
  
   Заявление это вызывает внутри скорее раздрай, чем гордость. Шесть месяцев, большая часть которых ушла на внутривидовую борьбу с коллегами, пришедшими до меня. Пара условно-успешных рабочих командировок. Маловато для компетенции. Ах да, был награжден корпоративным смартфоном Blackberry. Теперь я привязан к компании цепью - всегда на связи.
  
   Просторный лифт поднимает меня на четвертый этаж. Сегодня я в офисе один из первых. Выхожу из коридора в просторную зону опенспейс с низкими перегородками, разделяющими рабочие места. Одно из них - мое.
  
   Усаживаюсь, заглядываю в электронную почту. Сортирую письма, отвечаю на срочные. Открываю Excel, где хранится список текущих задач. В одну кучу свалены рабочие назначения и бытовые проблемы, с цветовой подсветкой наползающих сроков. Экран горит, как светофорная развязка: зеленым, желтым и красным.
  
   С Алисой до сих пор воюем с Москвой. Разобрались кое-как с очередью в детсад. Теперь пытаемся наладить контакт с детской поликлиникой. Первый штурм неприступной регистратуры успехом не увенчался. Завтра снимусь с работы пораньше перехватить очередь. Двадцать первый век, чтоб его!
  
   Я рисую слайды с диаграммами. Готовлю презентации по продажам. Ответственно, воодушевленно. Кубики и стрелки, архитектура чего угодно. Того, что уже произведено, что только планируется, и даже того, что не будет произведено никогда. Мысль о предстоящей встрече с Домиником будоражит и мешает.
  
   Письмо от Пети: встреча с Домиником откладывается на четверть часа. Ну еще бы, мы ведь всего лишь новички, факультативная нагрузка, а вовсе не цель его приезда в Москву. Говорят, с Домиником никогда не знаешь, что является основной целью.
  
   Еще одна пятнадцатиминутная задержка. И еще. Ну и как прикажете сосредоточиться на работе?
  
   Наконец, нас вызывают в комнату для совещаний.
  
   Третий этаж офиса - гостевой и административный. Он нанизан на один, широкий коридор, от выхода из лифта до просторной залы ресепшена. Здесь технологический дизайн, плоский ультрамариновый стол в форме волны и симпатичная улыбчивая секретарь Яна. Виноградными гроздьями от коридора разбегаются комнаты для гостей и совещаний, кабинеты администрации и отдел кадров.
  
   У стола Яны пятеро. Взъерошенные, глазеющие друг на друга, нервно хихикающие. Кто-то в "Уэст Уинд" уже пару лет, кто-то, как я, относительно недавно. Критерий отбора неясен.
  
   Яна проводит нас в гостевую совещательную. Большой телевизионный экран на стене с камерой видео-конференции. Ореховые панели на стенах и большой, вишневого цвета стол буквой "П". На столе, над пузатыми офисными креслами разложены блокноты и ручки с логотипами "Уэст Уинд". Совсем не наши рабочие совещалки-клозеты с телефоном и четырьмя стульями. На всякий случай уточняю у Яны: Доминик будет лично или по видеоконференции? Обещал лично. Что ж, скоро увидим.
  
   Проходит пять минут, десять. Ждем настороженно, обмениваясь нервными шутками. Сетую, что не взял ноутбука - мог бы поработать.
  
   Дверь отворяется и врывается Доминик. Роста среднего или чуть ниже, худощавый, лобастый, с залысинами. Нос с горбинкой, подвижные темные глаза. Светлая, васильковая рубашка, брюки-слаксы, узконосые ботинки. Быстро зыркает по сторонам, вижу, что отметил каждого. Движения дерганые, холеричные. Пришел порожний: ни компьютера, ни блокнота, ничего. Значит, просто поговорить. На вид ему лет сорок-сорок пять.
  
   Доминик стремительно проходит к выставленному под матовым телевизионным экраном стулу, садится и заговаривает:
  
   - Всем привет. Сразу отвечу на вопрос: почему я опоздал? Заодно развею несколько иллюзий. Приоритет моих визитов в Москву - это наши внедрения и продажи в регионе. Встречи, такие как эта, - это хороший и полезный опыт, знакомство с новыми людьми, однако, с точки зрения стоимости моего времени, - только второй приоритет.
  
   Говорит он быстро, на ломаном английском. Откидывается на спинку кресла и еще раз, более внимательно, осматривает присутствующих. Взгляд его одновременно колючий и озорной.
  
   Предлагает представиться, что мы неторопливо и делаем. Мой английский оставляет желать лучшего, однако опыт все-таки есть - предыдущая работа плюс полгода в "Уэст Уинд". Кое-кому из остальных тяжелее. Они заикаются, м-мэкают, долго подбирают слова.
  
   Доминик терпеливо дожидается, пока все договорят.
   - Если кто-то не понимает меня из-за сложностей с языком, я рекомендую удалиться. Я говорю много и быстро.
  
   Никто не ушел.
   - Так как у нас здесь небольшая сессия по коучингу, давайте-ка я расскажу вам про наиболее ценный актив компании - ключевых, опорных людей. Для примера возьму кого-нибудь, кого вы хорошо знаете. Скажем, Влада.
  
   Влад Соколов - технический директор московского офиса, долговязый, большеголовый и вечно занятой. Пропадающий в командировках, торчащий в офисе до поздней ночи. Влад меня нанимал, но вижу я его редко, всегда мельком, впопыхах.
  
   - Разберемся для начала, что такое опорный человек, какова его экспертиза? Это специалист управления поставками? Или логистикой? Или бухгалтерией? Или может быть проектный менеджер?
  
   От такого напора за лучшее почитается молчать.
   - Экспертиза ключевого человека - ответственность. Личная ответственность за вверенный проект.
  
   Проект здесь - все, что угодно. Для опорного человека не существует "не моей задачи". Каждая проблема - его. Для каждой задачи нужно найти решение, убедиться, что задача решается и решена, только после этого можно говорить об ответственности.
  
   Отправить email, кинуть сообщение, позвонить, не дозвониться - это не ответственность. Это детский сад и огораживание огородика - "здесь мое, а здесь не мое". Повторю, для ключевого человека фразы "это не моя задача", не существует. И нет ничего, что принимается на веру. Любое решение можно и нужно подвергать вопросам. Почему так, а не иначе? Какие есть варианты? Почему такое количество людей? Почему такие сроки? Почему такая стоимость?
  
   Доминик говорит быстро, уверенно. В его словах словно сквозит насмешка, или же просто такая манера речи. Вещи вроде бы не новые, но важные, которые хочется записывать. В настоящее время однако ничего умнее, чем просто слушать, не приходит мне в голову.
  
   - Повторю еще раз, потому что это самое главное: находить варианты решения. Не перечислять сложности и объяснять, почему "нельзя", а предлагать варианты, чтобы "можно". Находить пути, сквозные, обходные, невзирая на титулы и зоны ответственности. Выполнить задачу. Это и есть опорные люди. Редкие. Если вы работали с Владом, то представляете, о чем я говорю.
  
   Он снова обводит всех быстрым взглядом и перекидывает ногу на ногу. Движения Доминика холеричные, быстрые. Бессознательно отмечаю его неспособность сидеть спокойно. Он крутит головой, скрещивает руки, настукивает пальцами.
  
   - Надеюсь, здесь собрались люди умные, чтобы понимать, что я не призываю вас немедленно бежать и "становиться ответственными", наплевав на менеджеров. Опорность приходит с опытом, который у вас на данный момент, в компании "Уэст Уинд" ограничен, иначе вы не сидели бы на этой встрече. Но нужные качества потенциально видят в вас ваши менеджеры, и это положительная сторона вашего здесь присутствия.
  
   Доминик доносит простые, не совсем очевидные корпоративные истины. Я не уверен, что улавливаю все немедленно, прямо на встрече.
  
   Он делает короткую паузу, после чего просит рассказать, чем каждый сейчас занимается.
  
   Начинает программный директор Павел, устроившийся в "Уэст Уинд" восемь месяцев назад. Он сообщает, что подключился к проекту для российской нефтяной компании, разбирается с планом и структурой команды. Доминик спрашивает про ключевых людей программы, и Павел бойко называет Влада. Как будто беспроигрышный вариант.
  
   По тому, как Доминик прерывает его своим: "Хорошо, спасибо. Следующий", я сомневаюсь в ответе. Не полагалось ли Павлу назвать себя?
  
   Грузный Сергей начинает монотонно рассказывать про программу внедрения в Катаре, которую он ведет в роли менеджера тестирования. Доминик не дослушивает, прерывает. В качестве объяснения: "Катар это надолго. Понятно. Следующий".
  
   Такая бесцеремонность и скорость сбивают с толку. Сергей и его сосед, которому передали слово, не сразу приходят в себя.
  
   - Короткое пояснение, - вставляет Доминик. - Как вы заметили, я человек обладающий дурным характером. Я торопливый, страшно не люблю тратить время, несдержанный, говорю вещи напрямую, а еще занудный и подозрительный. Все эти черты я широко использую в работе - тороплю, давлю, вытаскиваю на поверхность наиболее проблематичные, пессимистичные сценарии развития ситуации, чтобы иметь возможность на них правильно и своевременно отреагировать. Больше того, я считаю это своей ключевой обязанностью. И требую того же от всех опорных людей.
  
   В инжиниринге компании, если вы рассчитываете на меньшее, на ласковое, участливое обращение, вы скорее всего ошиблись компанией и бизнесом. Я доношу жестко и прямо. Причем я ожидаю, что вы воспринимаете такую критику, как величайшее благо. Ведь это - самый эффективный и запоминающийся коучинг. Унизительно? Порой. Давление? Да. Если вы к такому не готовы, если кожа ваша недостаточно толстая, чтобы из критики выносить рациональное зерно и не повторять ошибок, то скорее всего в компании вы не вырастете. Потому что бизнес класса больших международных корпораций ведется именно так. Без обиняков. Для вашей пользы и роста - тренируйте, дубите кожу. Продолжаем знакомство.
  
   Еще двое, друг за другом, рассказывают чем занимаются. Доминик слушает и кивает.
  
   Подходит моя очередь.
   Мои задачи в компании - поддержка продаж. Длинный хвост моего опыта до "Уэст Уинд" никому не интересен. Как можно короче, я стараюсь изложить свои обязанности руководителя небольшого отдела.
  
   - Присейл - отличный пример, чтобы вправить мозги, - подхватывает Доминик. - Многие считают, что для того, чтобы продавать, нужно готовое, разработанное программное решение. Помню имел я с кем-то долгий разговор, где мне рассказывали о рисках продажи того, что еще не произведено.
  
   Внутри меня все сжимается, хотя виду я не подаю, держу "покер-фейс". Разговор этот с Домиником имел я месяцев пять назад, когда только вышел на работу.
  
   - Я повторяю простые, очевидные вещи. Вернее те, которые в случае вашей успешной карьеры в компании должны стать для вас очевидными. Для того, чтобы продавать, не нужен продукт. Нужна экспертиза, знание предметной области, иногда базовые прототипы, которые отвечают на важные технические вопросы. Опыт разработки, внедрения и эксплуатации - это все нужно. Они показывают необходимый уровень профессионализма клиенту, убеждают его, что перед ним не продавец воздуха, а опытный эксперт. Но готовая система, продукт - не обязателен. Его вполне можно создать в процессе внедрения, за деньги заказчика.
  
   Давнишний камень преткновения, о котором спорил я с Петей и Владом, моими руководителями. Важно ли наличие предмета продажи - продукта. Доминик объяснял другую, перевернутую реальность, в которой фокусом бизнеса выступало нечто новое.
  
   Представляется последний из присутствующих.
   Доминик кивает отвлеченно и заглядывает в телефон. Смотрит на время или на заголовки набежавших писем.
  
   - Так, - прерывает он. - Мне пора бежать. Напоследок, давайте-ка я задам вам вопрос. Подскажите мне, пожалуйста, в каком бизнесе находится компания "Уэст Уинд"?
  
   Не несколько секунд воцаряется молчание.
  
   Потом мы начинаем отвечать. Смело, прямо и откровенно неверно. Кто-то называет бизнесом компании "поддержку крупных предприятий", слышится: "разработка программного обеспечения", "внедрение проектов", "бизнес управления производством", "IT бизнес", "Инжиниринг". Доминик сидит нога на ногу, оттопырив острый, насмешливый носок ботинка, барабаня пальцами по колену. Расслабленная поза его, сжатые губы и хитрый взгляд из-под выпуклого лба, все несет в себе вызов. Кончик острого носа чуть поворачивается от одного ответчика к другому, отклоняя наши попытки.
  
   - Хорошо, не буду больше вас мучить. Весьма очевидный ответ, который бывает трудно озвучить. Компания "Уэст Уинд" находится только в одном бизнесе - бизнесе зарабатывания денег. Звучит, разумеется, неромантично, считается, что надо обозначить какую-то другую, красивую миссию: "следующее поколение решений по управлению корпоративными финансами", "развитие индустрии..." и так далее. На самом деле, все крайне прозаично и прагматично - зарабатывание денег. Компании, большие и маленькие, которые забывают об этой, основной цели своего бизнеса, - проигрывают. Мы вкладываемся в разработку и маркетинг ровно настолько, чтобы расти в нашем бизнесе. Думаю, все знают правило - бизнес, который не растет - схлопывается. Равновесного положения не существует. Пожалуйста, держите в голове на будущее, что все, что делает компания, должно соизмеряться с главной целью нашего бизнеса. Именно такой, не больше и не меньше, - зарабатывание денег.
  
   Пауза.
  
   - Приятно было познакомиться.
   Доминик поднимается и быстро выходит. Мы сидим, переглядываемся. Где-то между смятением и восторгом, я перевариваю простую истину, которую мне только что предложили.

O O O O O

  
   Текст заканчивается. Дэн сидит молча. В груди постепенно затихают возмущения, вызванные прочтением. Будто и не дописывал заметку только вчера.
  
   Дэн не поручился бы, что запись его полностью правдива. Наверняка часть своих излюбленных истин Доминик доносил позже, в ходе совместной работы. Однако главные откровения, или не откровения, а всего лишь неприкрытая суть функционирования большой корпорации, отпечаталась в голове Дэна с самой первой встречи. Простая и острая, как гвоздь, она вошла глубоко в подкорку, и бесспорно сыграла роль "ускоряющего пинка" его карьеры.
  
   Спохватившись, Дэн возвращается к доктору Коуэлл. Она наблюдает за его реакцией. Вольный перевод Тереза просмотрела, но просит Дэна уточнить подробности. Сбиваясь и переформулируя, Дэн поясняет. Первый разговор с Домиником прокручивается в его голове, как перемотка старой аудиокассеты, сначала в одну, потом в обратную сторону, с русского на английский, и назад. Сначала, чтобы усвоить; потом еще раз, чтобы записать; теперь в обратную сторону, чтобы пересказать.
  
   Дэн запинается на слове "продукт". Тереза ведь понятия не имеет о каком продукте речь, что речь не о сырной нарезке из продуктового "Холл Фудс". Для начала, пожалуй, хватит такого пояснения: "программный продукт", который производит и продает его компания. Например, "бухгалтерская система", "управление поставками", "управление кадрами". Главное не проваливаться в специфику.
  
   Заканчивая рассказ, пытаясь описать свой странный восторг, Дэн опять сбивается. Кажется, что для объяснения ему не хватает вокабуляра, а перевод ChatGPT суховат, не передает остроты и эмоции. Ведь текст его - эксплозия, резонанс нерва-струны, выраженный в словах, диалогах, метафорах. Хочется получить отклик, понять, удалось ли передать настроение в рассказе и письме.
  
   Он всматривается в лицо Терезы, однако мало что видит за вежливой маской психотерапевта. Разумны ли его ожидания? Тереза ведь лишь сенсор, реагирующий на апмплитуду эмоции, глубоководный гидрографический щуп, исследующий поверхности и ущелья Марианской впадины, безразличный к давлению воды и тектоническим сдвигам. Какое ей дело до его давнишнего душевного состояния. Она человек другого опыта, истории, специальности в конце концов.
  
   Словно в ответ на его немой вопрос, доктор Коуэлл отзывается:
   - Ваша карьерная заметка весьма меня заинтересовала, Дэн. Если я правильно ее интерпретирую, она отражает "роль" или "пример для подражания", которые вы для себя выбрали. Однако сейчас я не хотела бы рисковать вашим эмоциональным состоянием. Если не возражаете, я предложила бы перейти к гипнотерапии.
  
   Далее Дэн лежит, откинувшись на мягкую спинку и слушает ее голос. Тереза говорит выверено, мерным, спокойным речитативом отщелкивая слова. Он чувствует, как тонус его снижается. Разверзается черная дыра бессознательного, и в ней, точно камушки в бездонной пропасти, исчезают его мятущиеся мысли.

O O O O O

  
   По небу плывут белые, распластанные облака, из-за которых солнце выглядывает озорной, слепящей искрой. Такедзо-Дэн щурится, глядя на игривые лучи. Однако упорно не отводит взгляда от купола небес, на котором ленивыми осьминогами ворочаются белые хлопья. Воинское сословие тяготеет к буддийским святым: суровому Фудо и милосердной Каннон, но сегодня Такедзо не может избавиться от мысли, что сама солнечная Аматерасу подмигивает ему.
  
   Поместье Окудайры Нобумасы, преданного вассала сегуната Токугава раскинуто поодаль от центральных кварталов столицы. Военная усадьба выстроена недавно, как впрочем почти все в молодом Эдо. В огороженный комплекс построек букэ-дзукури входят традиционный жилой павильон, рукава-казармы хиро-басаси, конюшни и кладовые, а также сторожевая башня ягура у ворот. С нее открывается вид на сад с лужайкой и прудом, площадку для построений додзе, и на соседские крыши.
  
   По приглашению Нобумасы, Такедзо гостит в его столичном поместье. Неприкаянному страннику сюгиося не пристало отказываться от подобных приглашений. Результатом становился как минимум обед, а если повезет, то новая одежда или заработок.
  
   С недавних пор Такедзо стали узнавать в больших городах и такие предложения поступают все чаще. Чего греха таить, они куда приятнее, чем ватаги мальчишек, галдящих и хохочущих по поводу его старого, грязного кимоно, всклокоченных волос, или гудящего роя мух, когда совсем Такедзо дичал, скитаясь по лесам. Обычно его просят преподать пару уроков фехтования или вступить в поединок с каким-нибудь местечковым "непобедимым мастером". Делов-то на пару дней и снова свободен как ветер. Долговременной службы Такедзо избегает, считая, что привязанности мешают его отшельническому пути меча.
  

* * *

   Хозяин усадьбы, почтенный Окудайра Нобумаса - фигура неоднозначная.
  
   Видный сановник, управитель княжества-хана. Тот факт, что несколько лет назад, по сложившейся традиции, он передал титул главы клана сыну, никого не обманывал. Нобумаса оставался полновластным дайме, к нему не иссякала очередь представительных гостей. Что, в общем, закономерно, ведь Нобумаса был зятем военного лидера государства - Токугавы Иэясу.
  
   Две встречи состоялось у Такедзо с Окудайра-сама.
  
   Первый разговор между холеным, наряженным в шелка дайме и всклокоченным Такедзо в потертом крестьянском кимоно был весьма странен. Поддавшись дружественному тону Нобумасы, молодой ронин рассказал о себе. Упомянул о провинции Харима, в которой вырос, и дальнем, через много колен, родстве с кланом Фудзивара, приближенном к императорскому роду. Сказал, что ушел однажды в добровольное отшельничество в поиске непобедимой стратегии бойца. Представительный Окудайра-сама похвалил образованность Такедзо, удивительную для бродяги сюгиося.
  
   Отставной дайме принимал Такедзо в приемом зале. Разговор носил непринужденный характер, но Такедзо чувствовал острый интерес со стороны Нобумасы и его тэмбан - личных телохранителей. География путешествий Такедзо, интересовала старого князя куда больше, чем боевые навыки и стиль, которым пользовался он в фехтовании. Окудайра-сама попросил ронина задержаться-погостить и провести несколько поединков со своими самураями.
  
   Демонстрацию устроили на следующий день, на заднем дворе поместья. Такедзо без особого труда одолел выставленных бойцов, ощущая прежнее пристальное внимание со стороны князя.
  
   После дуэлей состоялась вторая встреча. Нобумаса вызвал Такедзо к себе на вечернюю чашечку сакэ. Самураи тэмбан присутствовали при нем неотступно.
  
   Когда удалились тихие слуги и сомкнулись перегородки седзи, Нобумаса, наконец, объяснился. Являясь верным чиновником и слугой сегуната, он предлагал ронину подработку. Сам того не ведая, Такедзо попал в список соискателей, для которых в ближайшее время в замке Эдо будут оглашать крайне почетное и выгодное предложение о сотрудничестве. Речь, со слов Окудайра-сама, не шла о постоянной службе, скорее о дополнительном заработке, который наверняка пригодится странствующему воину сюгиося. "Встреча в замке Эдо" звучала пугающе, однако объясняла скрытность Нобумасы. Такедзо приходилось слышать о параноидальной подозрительности служб Токугава. Подумав, ронин согласился выслушать предложение.
  

* * *

   Солнце снова игриво слепит Такедзо. На другом конце широкого двора резиденции, выстроившись в шеренги, готовятся к выступлению в замок Эдо два десятка самураев Окудайра. Над ними, полностью снаряженными, колыхаются узкие стяги с гербами клана. Дайме провинции Кано полается большой кортеж, однако отставной Нобумаса может позволить себе упрощенную процессию и по размеру, и по пышности.
  
   На Такедзо - самурайский наряд рэйфуку светло-серого цвета, подарок Нобумасы: рубашка-косодэ, штаны-хакама и просторная куртка хаори. Слуги Нобумасы помогли ему умыться и расчесать волосы, стянув темя в тугой хвост на затылке. В новом облачении Такедзо почти не отличается от вассалов Нобумасы, разве что не имеет знаков клана и носит деревянный меч.
  
   Старое его кимоно, выцветшее, протертое, но все еще крепкое, ждет его в комнате. Такедзо попросил постирать его и собрать в котомку вместе с кое-каким провиантом, на случай, если милость Нобумасы внезапно иссякнет. Жизнь в которой три из пяти дней он ночевал на улице, научила его не упускать случая.
  
   Рядом с Такедзо - трое. Судя по всему, тоже приглашенные на аудиенцию. Удивительно, но за время, проведенное у Нобумасы, ни одного из них он не встречал. Один выглядит в точности как он сам: худой странствующий ронин. Второй - бритый монах-бонза в просторном халате. Последний - неопределенного вида сутулый тип, работяга или крестьянин. Все, наряженные в свежие, чужие платья, молчат, задирают носы.
  
   Расходятся внешние двери и на веранде появляется сияющий отставной дайме Окудайра Нобумаса. Одет он подобающе - в белоснежное кимоно, богато расшитую безрукавку и шапочку высокопоставленного военного. Из-за его пояса торчит пара богатых мечей дайсе, с блестящими, золочеными бляхами. Присутствующие низко кланяются главе клана. Дайме в отставке едва кивает в ответ. Широко расставляя ноги, чтобы не запутаться в широких штанинах, он спускается с подмостков веранды. В лучах утреннего солнца ухоженный военачальник выглядит так, как в фантазии Такедзо должен выглядеть сам сейи-тай-сегун. Даже Дэн, незримый наблюдатель, чувствует трепет.
  
   Нобумаса приближается и все на пути его следования склоняют головы в почтительном поклоне. Окудайра-сама однако не кичится ролью важного дайме. Он с улыбкой здоровается и хвалит опрятный вид гостей. После чего обращается к Такедзо. Спрашивает, как тот выспался.
  
   Такедзо честно отвечает, что спал хорошо. Он вообще порядком восстановил силы за дни, что провел в поместье. Слуги хорошо заботились о нем, являясь по первому зову.
  
   - Я слышал, что ты утром еще упражнялся с мечом.
   - Наслаждался красотой вашего сада, - ответил Такедзо скромно, - Находясь там, словно наливаешься покоем и силой.
  
   Все утреннее время, пока он размахивал мечем в саду, за ним неотступно следили самураи Окудайра с земли и охранной башни.
  
   Набумаса смеется.
   - Ты говоришь как монах или как философствующий аристократ. Умиротворяться, наливаться силой. Я видел тебя с мечом, поэтому не сомневаюсь в том, что ты наполнен силой.
  
   Такедзо вежливо благодарит князя. Остается неясным, выделяет его Нобумаса среди остальных, или только отдает дань уважения мастерству? Больше ни к кому из приглашенных Нобумаса не обращается.
  
   Старшие самураи водружаются на лошадей. Коротконогий Нобумаса от помощи отказывается и ловко карабкается в седло самостоятельно. Большая часть телохранителей остаются пешими, как и Такедзо со спутниками. Ворота отворяются, дергаются стяги - процессия трогается.
  

* * *

  
   Квартал утопает в зелени.
   Шествие спускается к тракту Накасэндо. Мощеная дорога, убегающая в направлении вздымающегося профиля гор притягивает Такедзо. Собранная из лоскутов старых дорог новая магистраль соединяет столицу Эдо с императорским Киото.
  
   Такедзо упускает момент, когда рядом возникает Нобумаса, искусно отгарцевавший к середине кортежа, чтобы оказаться рядом с приглашенными.
  
   Дайме заводит длинный, в восторженных тонах рассказ о том, как мудростью и волей непобедимого военного правителя Токугава Иэясу поднималась новая столица - Эдо. Двадцать лет назад здесь находился уездный, заболоченный форт, а ныне, при великом Токугаве, вырос огромный город. Процесс этот продолжается. Как зацветает мирная страна, так растет и Эдо, ползут по реке Сумида грузовые корабли-кохая с новыми материалом для стройки: камнем, деревом, известкой, черепицей, соломой. Эдо вытягивается и расползается во все стороны. Под бдительным оком опытного лидера оживленный город уверенно догоняет древние столицы Киото и Нара.
  
   Монолог дайме не предполагает встречных реплик. Нобумаса докладывает, как присягнул Токугаве Иэясу, при первой встрече разглядев перед собой будущего объединителя Японии. Вспоминает об опустошительных временах воюющих провинций, закончившихся сокрушительной победой в долине Сэкигахара. Бесстрашный Токугава Иэясу сразил последнего мятежника.
  
   В истории Окудайры-сама не все чисто. Такедзо участвовал в памятной битве и знает о противостоянии Западной и Восточной армий. Кровопролитная эпоха воюющих провинций закончилась гораздо раньше, задолго до битвы у Сэкигахары, и закончил ее вовсе не Иэясу, но Нобумаса намеренно пропускает те времена.
  
   Такедзо слушает, стараясь держаться как можно невозмутимее. Очевидно у Нобумасы имеется цель, помимо развлечения процессии в пути. Недаром так пристально следят его самураи за слушателями, пытаясь уловить колебания, реакцию на "правдивую" историю. Сомнения ронина крепнут. От "сотрудничества" явственно пахнет политикой, к которой Такедзо испытывает стойкую антипатию. Он помнит, как годами скрывался, прятался от вассалов победившей стороны после сражения в Сэкигахара.
   Он размышлял об этом с самого утра, методично взмахивая деревянным мечем в искрящемся от росы саду поместья Окудайра. Стоит ли ему связываться с сегунатом? Решил по крайней мере узнать, в чем состоит предложение. Деньги совсем ему не вредили. В провинции Мино зимой Такедзо едва не замерз на задворках горной деревушки, не имея средств на ночлег.
  

* * *

   Молодой город проплывает мимо.
  
   Всюду ведется строительство: снуют разнорабочие с носилками в легких рубахах, а то и вовсе в набедренных повязках, волы тащат груженые повозки со струганными бревнами и черепицей для крыш. Такедзо разглядывает громких, бойких продавцов, городских женщин, в простых платьях косодэ или побогаче, в пестрых многослойных утикакэ. В нос бьют запахи благовоний, деревянной стружки, вонь пота, кислые, сладкие, протухшие амбре еды. В новом Эдо все вперемешку, бардаком - гостиницы, мастерские, закусочные и жилые дома. Тут же предлагают себя дешевые, белолицые проститутки.
  
   Нобумаса продолжает ораторствовать:
  
   - Смотрите по сторонам! Токугава Иэясу-сама сравнял с землей овраги и холмы, что были здесь, сразу же разглядев стратегическое положение города на берегу Внутреннего моря. Старый замок был смехотворен, так, сторожевая башня с изгородью. А посмотрите на стены и рвы теперь. Поверьте моему слову, Эдо вскоре не уступит императорскому Киото!
  
   Процессия выходит на обширную площадь, открывающую вид на цитадель: белая стена с башнями над каменной подложкой и массивные ворота под двускатной крышей. Мышиного цвета кладка как будто стекает в наполненные водой рвы, опоясывающие замок. Плац запружен порядками самураев со стягами. Вдоль стены шагает длинный караул с флагами Токугава - три листа мальвы в круге. Такие же караулы стоят вдоль мостов с воротами.
  
   У Такедзо четкое ощущение, что стены, крыши и башни, ярусами возвышающиеся друг над другом, копируют цитадель Тоетоми в Осаке.
  
   Отряд Окудайры проходит к мосту и встает в очередь таких же кортежей перед парадными воротами Оте-мон. Конные спешиваются. Гербы рода Окудайра, как и лично Нобумасу, здесь знают, однако, несмотря на знакомство, командир охраны у ворот тщательно проверяет пригласительные грамоты.
  
   По команде, стража расступается, пропуская дайме с несколькими самураями сопровождения Токугава. За внешней крепостной стеной - огороженный пятачок; дорога сворачивает перпендикулярно и ныряет под вторую арку с толстенными створами ворот, обитыми металлическими скобами. Начинается долгий, извилистый переход во внутреннем лабиринте замка Эдо.
  
   У Такедзо рябит в глазах от улочек, строений, насыпей и стен с бойницами, дополнительных площадок, внутренних рвов и ворот. В одной из строящихся зон Нобумаса многословно поясняет, что здесь будут селиться дайме, приглашенные в Эдо лично сегуном.
  
   Любезность, которая не предполагает отказа. "Добровольные заложники". Об этом Такедзо тоже слышал.
  
   Выдвигается и плывет над стеной многоярусная главная башня замка. Недостроенная, она впивается в небо толстыми каркасными бревнами, паря над лабиринтом стен и строек. По традиции цитадель Эдо строится так, чтобы запутать и гостя, и врага. Ни одни из множества охраняемых ворот ни ведут напрямую к резиденции сейи-тай-сегуна.
  
   - Новые ворота, Китаханебаси-мон! - с гордостью, будто сам их построил, объявляет Нобумаса.
  
   Такедзо исподтишка косится на самураев эскорта Токугава. Любопытно взглянуть на удостоившихся чести служить самому сейи-тай-сегуну. Такие получали жалование в несколько десятков коку риса в год - целое состояние! А если отличиться и дорасти до хатамото, личного самурая сегуна, то и того больше. Выделяются два типа самураев: обыкновенные служаки и другие - подозрительные, с бегающими глазами.
  
   Кортеж Нобумасы, наконец, выводят на открытую площадь перед высоким, угловым строением. У широкой веранды с отворенными дверями толпится многочисленный вооруженный отряд с мальвами.
  
   Их выстраивают ровной шеренгой рядом с другими такими же группами с гербами кланов. Справа за спиной неподвижно висит всклокоченная, недостроенная башня-тэнсю. Кажется, что Окудайра-сама знает здесь всех. Он громко здоровается с соседями и хрипло смеется, к неудовольствию самураев эскорта. Такедзо больше интересуется происходящим у входа в здание. Похоже, "предложение о сотрудничестве", которым хвалился Окудайра-сама, имеет довольно широкий охват. Каждый кортеж доставляет людей, выделяющихся от единообразно наряженных самураев кланов. К группам поочередно подходят люди Токугава и отводят в здание. Вассалы с гербами и флагами остаются снаружи.
  
   Очередь отряда Окудайры не заставляет себя ждать. Четверка клановцев Токугава обмениваются короткими фразами с Нобумасой и главой его охраны. Такедзо и его спутников просят оставить оружие и пройти на веранду. Такедзо сдает деревянный меч. Краем глаза видит, что Нобумаса указывает на него одному из самураев эскорта. Или всего лишь эмоционально машет ему вслед.
  

* * *

  
   Группу ведут по длинному коридору до открытых створок седзи. За ними просторная зала, устланная светлыми циновками. На полу, подогнув колени, сидят человек двадцать разношерстного народу. Все мужчины.
  
   Приглашенные входят и рассаживаются. У дальней стены, у опорных балок дожидаются несколько самураев в темных, дымчатых кимоно. Все с гербами-монами Токугава и парой мечей дайсе. Повадками, они больше походят на подозрительных участников эскорта, чем на хладнокровных воинов-буси. Они насуплены, во все глаза наблюдают за гостями. За группой Такедзо створки зала закрываются и повисает выжидательная тишина. Сидящие молча переглядываются.
  
   Компания в зале крайне пестрая. Несколько горожан-разнорабочих; есть крестьяне, монахи, бродячие воины сюгиося. Нет только "нечистой", низшей касты "эта". Оно и понятно, с "эта" большая часть присутствующих не села бы рядом. В любом случае, единственное, что может объединять присутствующих - желание заработать.
  
   Крайний самурай Токугава поднимается, неторопливо выходит на середину залы. Такедзо отмечает кошачью мягкость его походки, которую тот словно бы пытается скрыть. Служивые самураи ходят иначе: чинно, покачивая плечами. Возраст неизвестного Такедзо определяет лет в тридцать-тридцать пять.
  
   Самурай представляется: Хаттори Масанари - капитан охраны замка Эдо и глава службы мэцукэ.
  
   Голос Масанари резкий, со стальными нотками, выдающими несдержанность. Лицо - гладко выбрито от скошенного подбородка до макушки, брови - распахнутые крылья хищной птицы над носом с горбинкой и тонкой линией губ; волосы на висках тщательно зачесаны и намаслены. Он высокомерно озирает присутствующих. В выражении лица, в колючих глазах читается необузданность, свирепость. Опасный противник, думает Такедзо. О мэцукэ он никогда прежде не слышал.
  
   Самурай продолжает говорить, заткнув большие пальцы за пояс. Он напоминает о могуществе правительства и сейи-тай-сегуна Хидэтада - сына вышедшего в отставку великого правителя - Токугава Иэясу. Вспоминает о тяготах гражданской войны, разрушительных временах воюющих провинций.
  
   Масанари не назвать красноречивым оратором. Фразы остаются незаконченными, он перескакивает с темы на тему, однако упрямо топчется на мирных достижениях сегуната. Вступление, очень похожее на рассказ Нобумасы, судя по всему, является обязательным.
  
   Важнейшим в деле поддержания мира, подчеркивает Масанари, есть и будет своевременное упреждение надвигающихся угроз. Любой мятеж и заговор, готовый вовлечь страну в новую пучину войны, нужно уметь предвидеть и пресечь. Подсказкой может выступить что угодно - случайная встреча, услышанный разговор или замеченное скопление войск. На передний план выдвигается бдительность и чуткий контроль за территориями и владениями-ханами. Не менее важна секретность, конфиденциальность. То, что укроется от глаз лояльного вассала, может услышать или заметить случайный прохожий, монах-отшельник или работяга-временщик. Заметить и сообщить властям. Именно этим занимается важнейшая служба тайной полиции мэцукэ. Выявляет и пресекает потенциальные угрозы сегунату, а равно и Японии.
  
   Масанари делает паузу и обводит присутствующих тяжелым взором. Такедзо кажется, что острый взгляд командира мэцукэ задерживается на нем. Одеждой Масанари не выделяется среди остальных самураев Токугава, но, кажется, именно он был с Нобумасой, когда тот указывал на Такедзо.
  
   Хаттори Масанари продолжает: присутствующим предлагается наняться на службу сегунату, стать внештатными сотрудниками тайной службы. Кочевой образ жизни, свободное перемещение по стране позволяют им беспрепятственно, не вызывая подозрений оказываться в самых разных, удаленных местах: в монастырях, городах уездных князей и воинских поместьях. Требуется лишь информировать мэцукэ о потенциальных угрозах, как то: уровень недовольства, вербовка войска, признаки нелояльности. В больших городах и на заставах государственных трактов несут службу агенты мэцукэ - сборщики сведений. Своевременно их оповещая, информаторы получают от правительства плату. Таким образом подписавшийся совмещает личную выгоду с делом укрепления мира в стране.
  
   Он подает знак одному из самураев. Тот поклоном передает Масанари небольшой свиток.
  
   Хаттори поясняет, что в подобных свитках для каждой крупной провинции перечислены заставы и поместья, где находятся надежные союзники сегуната, сборщики информации. Кто-то будет посещать одни и те же адреса. Другой станет отмечаться в разных частях страны. Навыки чтения и письма - весьма полезные умения, однако не обязательные. Сведения можно доносить устно. Работа эта не пожизненная, ее можно прекратить в любое время.
  
   Однако перед тем, как озвучивать дальнейшие детали, Масанари желает освятить оборотную, крайне важную сторону обязанностей осведомителя. Он грозно потрясает перед собой свитком. Присутствующим полагается крепко подумать, готовы ли они к сотрудничеству. Работа на мэцукэ, помимо всего прочего, - это государственная служба. Допускается, что доклады и сведения будут незначительны, даже бесполезны. Но если кто-то будет замечен в подаче ложных сведений, либо вступит в сговор с враждебными силами и выдаст сотрудников мэцукэ в удаленных уделах, тут Хаттори делает паузу, - он будет предан мучительной смерти, как изменник.
  
   - Каждый из присутствующих рекомендован уважаемым князем-дайме, - повторяет Масанари, - Мы доверяем верным вассалам сейи-тай-сегуна, однако у каждого свой опыт, своя голова на плечах. Это лишь предложение, вы вольны отказаться. Если есть сомнения в желании работать на мэцукэ и помогать сегунату, скажите сейчас и немедленно отправитесь своей дорогой.
  
   Вопрос поставлен хитро. Отказ будто бы подспудно означает признание в нелояльности. Или же Такедзо только кажется, чересчур он подозрителен. Все-таки возможность заработать всего лишь оставив послание, записку о местных нравах, звучит легкой работенкой, не требующей особого вовлечения.
  
   Снова Масанари подает знак одному из самураев. Тот в полу-сидячей позе отшагивает к боковой стене и отодвигает дверь-седзи. Масанари кошачьей походкой плывет к выходу.
  
   - Дальнейшие сведения каждому будут переданы индивидуально, в зависимости от того, куда он направляется в ближайшее время. Проходите по одному.
  

* * *

  
   Раздаются приглушенные голоса. Сдвижная панель на стене, противоположной той, к которой направляется Масанари, отходит в сторону. В помещение один за другим шагают два самурая Токугава с выбритыми макушками. Один из них что-то негромко бросает ближайшему воину, сидевшему у стены. Тот отвечает и кланяется в пол. Следом в залу ступает коренастый, среднего роста вельможа в летах, с тяжелым, волевым лицом, отороченным усами и бородкой. Одет он богато, но не вычурно: в широкого кроя, расшитый шелковый халат цвета ночного неба с вышивкой мальв в круге. Волосы собраны на затылке. На поясе пара отделанных золотом мечей. Походка его, манера держаться и взгляд выдают властную силу.
  
   Присутствующие, все без исключения, опускают макушки к полу. Масанари тоже опускается на колени и касается лбом циновки. Такедзо следует примеру остальных.
  
   За спиной высокопоставленного военного возникает долговязая фигура, на почтительный шаг позади. Такедзо не сразу обращает на него внимание, но едва видит его, тот привлекает его почище первого. Спокойный, расслабленный, но вместе с тем собранный. Узкое, чуть вытянутое лицо с тонкими чертами. От него веет уверенностью опытнейшего бойца, хотя ничем он явно не выделяется, носит простое дымчатое кимоно и два меча, как и остальные воины службы замка.
  
   По ладоням Такедзо бегут иголки, он чувствует легкий зуд. Горячая волна катится с затылка вниз по позвоночнику. В зале присутствует несколько бойцов-мастеров, например хищный, подвижный Масанари. Однако такое ощущение непоколебимой уверенности и мастерства Такедзо испытывал разве что со старым другом Кодзиро.
  
   - Великий огосе Токугава Иэясу-сама, почтенный отец сэйи-тай сегуна Токугава Хидэтада-сама.
  
   Такедзо вздрагивает, мысли о поединке вылетают из головы. Великий сегун, объединитель Японии! Номинально Иэясу передал титул сыну, Хидэтаде, в действительности же правителем страны остается он сам, прославленный полководец эпохи воюющих провинций. У Такедзо перехватывает дух, и Дэн, наблюдающий за происходящим, ощущает сильнейшее волнение. Воздух точно наполняется электричеством.
  
   Такедзо редко встречает людей, способных удивить его.
  
   Он не верит в учителей, считая, что только сам, своим опытом может развивать навыки и путь-дзен. По пальцам может он перечесть тех, у кого заимствовал умения, чтобы тут же дополнить и усовершенствовать. Первым, наверное, был отец, воспоминание о котором всегда отзывается в Такедзо вспышкой гнева. Вторым - дядя-священник, у которого он жил подростком. Кодзиро, Фугай... Каждый из них мастерством своим, чертой характера - упорством, гибкостью, вспыльчивостью или терпением, - демонстрировали ему новый аспект, грань пути.
  
   От Иэясу исходит новая, плохо-объяснимая сила. Такедзо никогда не тяготел к власти или послушанию, привык отвечать только за себя. Но здесь, в приемном зале замка Эдо, перед могущественным военным правителем, он вдруг ощущает желание обладать таким же неодолимым умением подчинять.
  
   Иэясу доброжелательно оглядывает аудиторию и неторопливо, чинно здоровается. Зал, склонившийся к полу с самого представления Иэясу, не поднимает голов.
  
   - Масанари-сан, это твои соискатели на службу в мэцукэ?
   Масанари коротко почтительно подтверждает.
  
   Лицо Иэясу выражает всего лишь приязнь, но взгляд накрывает тяжестью. Повисает пауза, в течении которой действительный правитель Японии скользит глазами меж склоненных фигур.
  
   Такедзо косится исподлобья, оценивая полководца, имя которого при жизни стало легендой. Взгляд шестидесятилетнего огосе не останавливается на нем, просвечивает точно стенки бумажного фонаря-андона. Такедзо чувствует насколько ничтожными, мелкими являются для огосе присутствующие. Словно думы его простираются далеко за пределы залы, замка и всего региона Канто, а окружающий почет и благоговение служат лишь вехами, рябью на поверхности реки, по которой правит он свою тяжелую, боевую галеру. От Иэясу веет кармической, почти осязаемой неизбежностью достижения поставленных целей. Такая уверенность пугает, внушает чувство собственной незначительности и вторичности. Но вера эта, в избранность свою и уникальность, странным образом заражает и влечет.
  
   Паузу, которую выдерживает правитель, никто не осмеливается нарушить.
   - Ваша служба поможет сохранить спокойствие в стране, поддержать ее единство без воин и потрясений, - размеренно говорит Иэясу в абсолютной тишине.
  
   Такедзо ловит взор самурая, возвышающегося за плечом Иэясу. Неясно, чем сам он привлек телохранителя-хатамото, но глаза их встречаются. Скрещение взглядов, как лязгнувшие друг о друга клинки, выталкивает его из-под гнета гипнотического влияния Иэясу. Так часто случается с ним перед схваткой - напряжение, тяжесть пропадают, рассеиваются. Такедзо остается в хрустальной пустоте, замечая мельчайшие, предельно замедлившиеся реакции самураев, их звенящее, нервное напряжение, точно перетянутые струны лютни-бивы. Такедзо поспешно опускает глаза. Бессмысленно провоцировать кого-либо здесь, на официальной встрече. Затянувшийся взгляд может быть воспринят прямым оскорблением, что в свою очередь повлечет за собой весьма короткую схватку со службой охраны замка.
  
   Голос правителя Токугава Иэясу, громкий, возвращает Такедзо в реальность:
   - Император и сегун не забудут вашей помощи. Верных вассалов мы всегда помним и ценим, - слышится больше: "Мы никогда не прощаем наших врагов", - Спасибо. Продолжайте, Масанари-сан.
  
   Иэясу Токугава поворачивается и выходит. Следом выходит высокий самурай.
  
   Когда седзи за великим министром сходятся, в помещении точно светлеет, стены раздвигаются, потолок взлетает под зонт стропил. Присутствующие самураи сдержанно выдыхают, и к Масанари возвращается его прежняя хищная расслабленность. Он обводит присутствующих колючим взглядом из-под сдвинутых бровей, таким легким, после огосе, и повторяет: "Прошу заходить по одному."

O O O O O

  
   Дэн открывает глаза. Силуэты комнаты, углы и очертания мебели неторопливо выплывают из тумана его замедленного восприятия. Словно видеосъемка разбитого стекла, проигранная в обратную сторону: вспученная сетка трещин собирается в аккуратную паутинку, съеживается в точку и пропадает, оставляя прозрачное окно. Голову не стягивает, тяжести нет, есть лишь замедленные мысли и реакции, словно киномеханик неторопливо меняет катушку.
  
   Наконец, взгляд его фокусируется на заинтересованном лице доктора Коуэлл.
  
   Приходит осознание, голову наполняют воспоминания из сна. Последний сон был необычно длинным. Но по-прежнему кристально чистым: память не спотыкалась, не теряла цепи событий, как это случается с настоящими снами. Дэну кажется, что он помнит все: долгую дорогу, спутников, гомон и суету молодого Эдо, строящийся замок и, конечно, молодого и бодрого Такедзо.
  
   После предложенного стакана воды, который Дэн проглатывает с обычной своей алчностью, он приступает к пересказу.
  
   И тут же осекается. Приходит тяжесть, точно надвигается туча. Определенно связанная со сном. Дэн морщит брови, пытаясь отыскать причину. Находит: долгий, задумчивый взгляд сегуна. Взгляд прошивает, смотрит насквозь, то ли в глубину, то ли вширь, за границы приемной залы, решетчатых веранд и каменных стен. Наверно, восприятие играет с Дэном злую шутку, и создает эффект более сильный, чем само происшествие, однако ощущение держится и не пропадает. Так мерный, неизбежный ход каравана перешагивает песчинку. Где-то между унижением и восторгом.
  
   Вот еще, средневековое "садо-мазо". Русту в копилочку, он порадуется. Однако перегляд Такедзо с высоким телохранителем, куда более вызывающий, не оставил такого впечатления. Он сохранился в памяти живым и дерзким.
  
   Тереза терпеливо ждет.
  
   Дэн пересказывает, что видел. Пока говорит, пытается разобраться в ощущениях. Он помнил, осязал и понимал все, что происходило во сне: голоса, запахи, порывы ветра, эмоции; но при этом никак не влиял на происходящее. Язык - еще одна удивительная странность. Во сне у Дэна не возникало никаких проблем с пониманием. Он просто осознавал все, что видел и слышал Такедзо без перевода. Заговори с ним кто сейчас по-японски, он уверен, что ничего бы не понял, кроме анимешных, прописавшиеся в мозгу "Коннитива" и "Аригато".
  
   Он не замечает, как его рассуждения перетекают в разговор с Терезой.
  
   - Если задуматься, есть явная связь между сегодняшним текстом и сном. Встреча с Домиником похожа на знакомство с японским военачальником.
  
   Для полноценного вывода или закономерности, выборка явно не репрезентативна, но схожесть эпизодов невозможно отрицать.
  
   Доктор Коуэлл отзывается с неожиданным предложением:
  
   - Позвольте, я поделюсь мнением. Япония - это очень интересная и глубока тема. Но главный объект нашего исследования все-таки вы, Дэн. Поэтому именно на вас я хотела бы сосредоточиться. Вы в начале встречи принесли очень важный, новый "элемент пазла" - вымышленных друзей. Сегодня, как договорились, мы их не обсуждаем. Однако для меня, как врача, эта информация крайне интересна. Ведь, если рассуждать в терминах гибкости сознания, допускающей сложные, связанные... видения...
  
   Тереза производит здесь неприкрытую субституцию. Подменяет, "увежливает" слово. "Галлюцинации", "глюки", "галюны" - выбирай любое, правильное.
  
   - Так вот, причина у того и другого скорее всего одна. Ее поиском мы и займемся.
  
   Я бы хотела немного структурировать наши встречи, выстроить в логическую цепь, ведущую к результату. Для этого неизбежно придется глубже погрузиться в ваше прошлое. И, как вы понимаете, дневник, наша с вами "путеводная нить", играет здесь важнейшую роль. Кроме того, в ваших записях я вижу много профессионального, связанного с работой, "инсталляцией-внедрением", IT. Я очень далека от этих областей и, конечно, не овладею нужными знаниями в короткий срок. Но нам неизбежно придется подробнее разобрать вашу работу, пройтись по основным ступеньках вашего карьерного пути.
  
   Поэтому я прошу вас попытаться описать важные эпизоды своей "истории-слэш-карьеры". В форме коротких рассказов, как остальные ваши дневниковые заметки. Только не перечень сухих фактов, боже упаси! В идеале - пережитое, эмфатическое впечатление. Своего рода "авто-анамнез". - она кивает, поощряя себя за подобранную формулировку, - Это поможет отыскать событие-корень, причину того, что вас гнетет.
  
   Дэн отстраненно кивает. Звучит разумно. Проблема только со временем, тут ведь не обойдешься существующими записями, нужно садиться и расписывать с чистого листа. Он вспоминает первую неудачную попытку рассказать о себе. Что-то внутри него отчаянно сопротивляется посягательствам.
  
   Тереза продолжает размышлять вслух в приемной, провожая Дэна:
  
   - Япония тоже не дает мне покоя. Но я пока не могу сформулировать к ней правильных вопросов. Может быть и тут самым правильным будет написать о ней. Вот только что? Надо подумать.
  
   Несмотря на призывы Терезы, в голове Дэна надолго застревает японский сон. Как сахар в стакане воды, в нем растворяется незнакомое чувство, оставленное встречей с Иэясу, так поразившее Такедзо во сне. Уверенность в собственном превосходстве, в том, что цели твои и средства - единственно верные.
  
   На пути домой, выруливая по запруженной туристами Конгресс-стрит на девяностое шоссе Дэн продолжает сравнивать. Всепроникающий взгляд старого сегуна мешается с воспоминаниями о стремительном Доминике и переговорами с Ноа Томасом. Схожие манеры и реакций таких разных и одинаковых в своей целеустремленности лиц.
  
   Личные впечатления Дэна и сновидения явно связаны. Почему же Тереза не копает в этом направлении? Или копает, но скрытно, как хитрый стереотипный заключенный в полосатой робе, улыбчиво встречающий надзирателя, а по ночам роющий под унитазом потайной ход ржавой чайной ложкой.
  
   Мимо с ревом проносится спортивный седан, и Дэн вдавливает педаль газа в пол, вливаясь в механический поток девяностого шоссе, пронизывающего США с востока на запад, от Бостона до Сиэтла.


В начало

Глава 4. Стук со дна - 1602

Какой-то случайный прохожий сказал:
'Мы все здесь, вроде, свои.
Пути Господни не отмечены в картах,
на них не бывает ГАИ.
Можно верить обществу,
можно верить судьбе,
Но если ты хочешь узнать Закон,
то ты узнаешь его в себе.'
(Аквариум, 'Генерал Скобелев')

  
   Кофемашина фыркает и тонкие струйки "Эспрессо" бегут на дно чашки. Дэн терпеливо дожидается, когда чашка наполнится, вынимает ее из кармана кофемашины и заправляет вторую.
   Он вернулся из Бостона на десять минут раньше Элис. Она отвозила Макса к Габи.
  
   Последний учебный год внес уйму изменений в жизнь отпрыска семейства Абрамс, а соответственно и его родителей. Макс уверенно приближался к семнадцатилетию, выбрал университет, в который собирался поступать на следующий год, сдал на водительские права. Это однако было полбеды. В январе, едва закончились каникулы, он объявил, что у него появилась девушка.
  
   Не то, чтобы Гэбриэл, или сокращенно Габи, упала с неба в начале января. Габи и Макс вместе перевелись из средней школы в старшую, знали друг друга года четыре, в течении которых вялотекуще переписывались в мессенджере. Как впрочем и еще несколько их однокашников.
  
   Но Абрамсы никак не ожидали от сына отношений. Молчаливый, интровертного склада Макс большую часть времени проводил за компьютером. К общению со сверстниками он относился скорее как к необходимому школьному довеску. Однако слово за слово, начав с безобидных сообщений о домашних заданиях, знакомство с Габи в последний год выросло в тесную дружбу. Макс и сам удивлялся этому обстоятельству.
  
   Довольно трудно предсказать, какими должны быть отношения шестнадцатилетних подростков. Книги услужливо рисуют пугающий диапазон от огненной страсти до тихой доверительной дружбы.
  
   Начитанный Дэн плохо представлял малообщительного сына в роли пылкого Ромео Монтекки. Поэтому его с Элис, как и родителей Габи, вполне устраивала дружба, в которой преобладали гипер-ответственность очень разумной Габи, вкупе с замкнутостью и увлеченностью Макса. Со стороны, по крайней мере, отношения выглядели невинно. Разумеется, ровно настолько, насколько могут об этом судить родители. Макс стал частым гостем в доме Габи, а она засиживалась у Абрамсов. Строго без "слип-оверов".
  
   По пути домой от доктора Коуэлл, Дэн раздумывал о разногласиях с Элис. Он пришел к выводу, что продолжать "холодную войну" или состязание по упрямству в стиле маршаковского детского стишка "Старуха, дверь закрой" стратегия не только бессмысленная, но и вредная. Поэтому, едва Элис вернулась, он предпринял попытку помириться, заготовив в качестве амуниции горячий кофе.
  
   Не столь романтично, как "кофе в постель", но все же едва Элис ступает на кухню, сосредоточенная и торопливая, Дэн миролюбиво протягивает ей "дымящуюся чашку мира".
   Забегая вперед, скажем, что попытка Дэна успехом не увенчалась.
  
   То ли Дэн был чересчур напорист с подробностями сеанса, то ли голова Элис была забита предстоящим в понедельник экзаменом, и она не проявила должного интереса. Рассказ о грозном японском сегуне сбился и заглох. Единственное, чего удалось достичь - Элис взяла кофе.
  
   Теперь Дэн, наедине со своим мыслями, разглядывает в окно кромку подстриженной, зеленой травы, упирающуюся в стену леса. За его спиной Элис, скрестив ноги, сосредоточенно смотрит в ноутбук. Искусственно выращенная ледяная стена мешает подойти и обнять ее, даже просто протянуть руку. Она тоже хмурится, поди разбери, о чем она думает. Может быть об учебе. Специальность ее Дэн понимает довольно поверхностно. Что-то связанное с медициной и биоинженерией.
  
   - Как ты себя сейчас чувствуешь? - обращается она к нему.
   - Да вроде бы неплохо, - с готовностью поворачивается Дэн. - Если не считать полной каши с японскими снами.
   - Лекарства принимаешь?
   - Нерегулярно. Только если голову совсем скрутит. Действовать-действует, но уж больно тупо чувствую себя.
   - Я тоже хотела с тобой поговорить, но никак не могла подобрать подходящий момент. Помнишь, в воскресенье Габи засиделась у нас допоздна?
  
   Он помнит и кивает.
   - Она рассказала Максу историю. Кузен ее отца живет с семьей в Филадельфии. У него сын чуть постарше Макса. Пару лет назад он принимал наркотики. Долго проходил реабилитацию, в общем намучились родители. Так вот, Габи с родителями однажды гостили у них в Филадельфии и она видела его под дозой. Говорит, что зрачки у него были огромные и не менялись.
  
   Внутри у Дэна екает.
   - Габи сказала Максу, что в воскресенье, когда она уезжала от нас домой, и ты вышел их проводить, у тебя были такие же глаза.
  
   Кто-то могучий сжимает внутренности Дэна в охапку. Он сглатывает комок воздуха.
   Прошлое воскресенье, розовая пилюля, глаза. Он действительно выходил на улицу, когда услышал у гаража заведенный двигатель "Короллы" Деби. Даже отпустил вслед какую-то шутку. И на тебе - зрачки.
  
   "Нет, зрачки, только зрачки опасны, и поэтому поставлю себе за правило: вечером с людьми не сталкиваться." Откуда это? Булгаков с его "Записками юного врача."
   - Ты опять стал принимать розовые таблетки от Галланта?
  
   Он отвечает не сразу.
   - Я принимаю их только в крайнем случае, если чувствую, что приступ приближается. Они действуют безотказно, в отличие от всего остального.
   - В воскресенье был такой случай? Ты мне ни слова не сказал. Я думала, что после сеансов у врача, у тебя пропали кошмары.
   - Извини, мы с тобой мало говорили в последнее время. Но это был единичный случай, прихватило к вечеру.
   - Действительно мало. Я ведь была дома, мы оба были, и ничего не знала. А это наркотик, Денис. Настоящий, сильнодействующий. Я помню, какой ты становишься после него.
  
   - Ну, я думаю его скоро легализируют, все идет к тому, - посмотрев на жену он понимает, что дал неправильный ответ. - Послушай, это был единичный случай. Розовые у меня заканчиваются, я стараюсь принимать только те, что получил по рецепту. У меня действительно не было кошмаров с начала сеансов, хотя и неясно пока - почему.
  
   История с Галлантом и розовыми таблетками хорошо известна Элис. В моменты тяжелейших приступов, она сама подавала их Дэну и не сомневалась в их болеутоляющих свойствах. Однако не менее хорошо Элис знакома с оказываемым "розовенькими" эффектом: пьянящим беззаботным умиротворением, расширенными зрачками и звенящей легкостью ума, когда Дэн начинал вдруг декларировать давно забытые школьные стихи или описывать в невообразимых деталях последнюю рабочую встречу. Отлично знает Элис и о "хвосте" розовых пилюлек, "побочке", проявляющейся через день-другой. Резкая смена настроения, вспыльчивость, наплывы вертиго и туповатая височно-затылочная скованность. Хотя бы нет привыкания, думает Элис.
  
   Что пугало Элис, человека медицинской профессии, в розовых пилюльках, которые она упорно называет "наркотиком", так это их "мутное" происхождение. Не было спецификации, лишь вербальное поверхностное описание компонентов с использованием модных словечек "buzz words": новейший опытный образец, современный тип опиоидного анальгетика, безопасный психоактивный транквилизатор; и каноничное обещание, что "препарат поможет". Таблетки распространялись без рецепта, тайно. Дэну приходилось чуть не в угольное ушко пролезть, чтобы получить новую порцию. В общем, следуя стереотипу голливудских криминальных фильмов - название Элис подобрала в точку. Дэн упрямо не соглашался, "со дня на день" ожидая официального признания неофициального препарата.
  
   На завершающей стадии Ковида, когда приступы Дэна стали редкими, они совместно постановили отказаться от розовых пилюль, которые к тому же стоили неприлично дорого, и, при прочих равных, вложиться во врача, а не в "изощренный анальгетик временного действия". До последнего времени Элис считала, что Дэн исправно следует контракту.
   - И часто ты их принимаешь?
  

***

  
   Полдень вторника Дэн встречает в Далласе. Он прилетел до обеда, чтобы вернуться в Бостон поздним вечером в четверг. В похожем графике Дэну предстоит жить ближайшие шесть недель, по договоренности с Домиником и Жозефом.
  
   Дэн задумчиво меряет шагами пол необъятного холла циклопического офисного здания "Американ Стандард". Напротив, за пятиэтажной панорамной стеной висит слепяще-голубой купол неба над зеленой, сочной лужайкой. Все цвета в южных штатах яркие, бьющие в глаза, точно упрекающие тебя в блеклости.
  
   Голова Дэна забита вовсе не проблемами "АСИ", как ему полагается по месту пребывания.
   Утром произошло то, о чем компания кулуарно гудит уже с пару недель. "Миранда", а точнее группа компаний "Миранда Электроникс Америкас", крупнейший производитель электроники, сокращенно "МЕА", владелец сотни предприятий и фабрик по всему миру, выпустила пресс-релиз, в котором заявила об обширной утечке внутрикорпоративных данных в латиноамериканском регионе. Данные всплыли в сети, на популярных форумах утечек данных сети "Дарк-Нет". "МЕА", занимающаяся помимо сборки собственной бюджетной техники, брэндированной электроникой крупнейших японских и европейских производителей, поспешила заявить о глубоком, сквозном аудите всех систем. Речь шла куда о больших проблемах, чем персональные данные физических лиц - телефоны, адреса, паспортные данные. Могли быть замешаны "ноу-хау" крупнейших заказчиков "МЕА", компаний с мировыми именами.
  
   Дэн висит на телефоне, с наушниками-затычками "Apple AirPods Pro" в ушах. Он уже влил в себя половину объемистого "Венти" стакана кофе, дожевывает энергетический батончик, и слушает как Доминик скрипуче допрашивает народ на телефонной конференции. Изредка встревает в разговор с собственными уточняющими вопросами.
  
   Проблемой "Уэст Уинд" в ситуации с "МЕА" выступает факт, что во всех южно-американских филиалах "МЕА" развернута система документооборота "Уэст Уинд". То есть потенциально, держатель той самой утекшей информации. Никаких претензий официально не озвучено. Но это, разумеется, лишь вопрос времени: когда технологический гигант, а, точнее, его высокопоставленные руководители, прикрывающие собственный "подгорающий зад" на шатком кресле, начнут искать виноватого. Их искательный взгляд неизбежно обратится на самого подходящего "козла отпущения" - вендора-поставщика. "Наивность, граничащая с некомпетентностью", как постулировал бы Доминик. За "рабочую гипотезу" принимается, что рекламация к "Уэст Уинд" в настоящее время "дозревает" в недрах юридического департамента корпорации "МЕА".
  
   Дополнительный намек-подсказку оставил бывший сотрудник "Уэст Уинд" по имени Уве. До недавнего времени Уве обслуживал филиал "МЕА" в Германии, работал клиентским партнером, выстроил прекрасные отношения с заказчиком. В общем, большая потеря для компании.
  
   Дэн пытался убедить Уве остаться, но тот, в отличие от своего брюзгливого тезки из романа Бакмана, "тертый калач" корпоративных коммуникаций, вежливо отказался, так и не сознавшись, куда собирается уходить. "Хочу немного отдохнуть", "подыщу что-нибудь, где поменьше стресса", "есть несколько вариантов, не хочу пока называть" - типовые отговорки. Однако, памятуя о плодотворных годах совместной работы и дружеских профессиональных отношениях, предупредил Дэна, что в "Миранде" грядут большие проблемы с секьюрити, и нужно готовиться к затяжной баталии.
  
   Вместо ушедшего Уве, в Германию временно приехал добродушный, тучный Димитр из Болгарии, и пока с задачей развлечения клиента справлялся. Что не отменяло факта, что над горизонтом "МЕА" собирались тучи, грозящая разразиться штормом.
  
   На зеленой, сочной лужайке за окном, сотрудники "АСИ" располагаются на обед. Разваливаются на травке около искусственного ручейка с водопадом, рассаживаются за столики и скамейки, распаковывают бумажные контейнеры со снедью. Пастораль, буколика. Индийского происхождения едок раскрывает оригами-лепестки контейнера, над картонным цветком поднимается ароматный дымок. Дэн морщится, кажется он чувствует запах карри. Хорошо, что стекло не пропускает ароматов. Обеденное время. Где-то среди циклопических коридоров "АСИ" спрятан кафетерий с выходом на соблазнительную лужайку. Не мешало бы и Дэну чего-нибудь "забросить в топку".
  
   В "Миранде" "Уэст Уинд" поспешно запустил всевозможные внутренние проверки, проинспектировал сетевые порты и файрволлы, на всякий случай обновил во всех офисах Латинской Америки пароли и прошивку пропусков доступа в офисы. Доминик собирал менеджеров, работающих с "Мирандой" трижды в неделю, и бомбил, бомбил, бомбил вопросами.
  
   Дэн отключает мьют и спрашивает в наушники:
   - Я правильно понимаю, что основная утечка произошла в Бразилии?
  

***

  
   День завершается условно-положительно, если не считать "Миранды". Присказка "если не считать "Миранды" становится в "Уэст Уинд" новым мемом.
  
   По "АСИ" представлен реалистичный план выхода из кризиса. Клиент ясное дело не доволен, но по крайней мере понимает, что стоит за указанными сроками. В условиях кризиса на первое место выдвигалась прозрачность между сторонами. Показать заказчику, что чувствуешь его боль и проблемы, и в строго очерченных рамках поделиться своими. Сделаться "сочувствующими соучастниками". Тогда названные поставщиком сроки, цены, варианты действий, нужное подчеркнуть, уже не кажутся такими нахальными, несправедливыми, консервативными. И клиент, сам того не ведая, начинает уступать.
  
   Поздним вечером Дэн отбывает обязательную получасовую повинность в гостиничном тренажерном зале. Прорезиненное полотно с установленной скоростью убегает из-под ног, настраивая мысли на методичный, философский лад.
  
   Где-то грохочут новости, тектонические сдвиги, сводки колебаний линии фронта из Украины и Израиля, между ними сочатся территориальные бизнес-интересы "Уэст Уинд", и мелкопоместные личные нужды Дэна: Алиса, таблетки и грозные сегуны. Невидимый шулер тасует, перебрасывает карточную колоду мыслей в голове, запутанный пасьянс нейронных связей. Одна карта в данный момент становится важнее остальных, независимо от масти и достоинства. Сегодня это работа, напряженная, но хорошо детерминированная. В выходные была Элис с таблетками. Новое обещание, глаза в глаза, избегать "розовеньких", держать их на крайний, экстренный случай. А в пятницу будет новая дневниковая история. По-какому правилу выхватывается карта из плохо перемешанной колоды?
  
   Так узкий луч фонарика в полной темноте, освещает ограниченный участок стены. Остальное мылится, исчезает. Даже если каждый отдельный момент - его личный выбор, не игра обстоятельств или изощренного бессознательного, сколько важного и критического он никогда не охватит, не осветит?
  
   Долго эту мысль Дэн не обдумывает. Веет от нее темной глубиной и беспомощностью. Он прибавляет скорость на беговой дорожке и ему становится не до философствований.
  
   Поздно вечером Дэн усаживается за ноутбук. Помимо контракта с женой, у него есть еще один - с доктором Коуэлл. Написать профессиональную автобиографию. Тереза как школьная училка в классе с школярами-олимпиадниками, задает "задачку со звездочкой": просит подать карьеру в виде историй, с одной стороны понятных неспециалисту, а в другой - окрашенных личным опытом.
  
   Насколько вообще возможно область, требующую специального образования, поместить в формат рассказа? Ведь у нее своя терминология, сленг. Общими являются разве что прагматичные, зубастые законы бизнеса. Все находятся в одном бизнесе - зарабатывания денег. Тереза и сама в этом бизнесе, с шикарным кабинетом на Стейт стрит и плечистым Саймоном.
  
   Ладно, а если так: как Дэна изменила карьера? Чем удивила, взволновала или, наоборот, со временем перестала волновать? Откуда взялось то, что сторонний человек назвал бы черствостью или равнодушием.
  
   Имеющиеся дневниковые записи тут вряд ли помогут. Максимум найдется пара набросков.
   В голове как будто проступает план: начало карьеры, как попал он во IT, внедрение бухгалтерских систем, основные карьерные скачки. Все как на работе: шаг 1, шаг 2 - последовательно, понятно, прозрачно. Остается всего лишь, стук-стук по клавиатуре, записать текст по плану, и, вуаля, - он готов к пятничной встрече.
  
   Дэн открывает пустой текстовый документ. Пишет первое предложение: "Я часто спрашиваю себя: с чего вдруг я решил пойти в Информационные Технологии?"
  
   Второе и третье предложение занимают у него полчаса. Он словно продирается сквозь неподатливый, цепкий кустарник, царапаясь, ругаясь и отвлекаясь. Слова не "ложатся на бумагу", капают бессвязными кляксами с виртуального чернильного пера.
  
   Вместо "графоманского онанизма", Дэн с куда большим удовольствием потрепался бы с ветроплюем Рустом. Но для этого сегодня не хватает мотивации. Стимулировать ее искусственно "розовенькими" он не хочет, даже без учета искреннего обещания большим аквамариновым глазам Алисы.
  
   Он встает, ходит по номеру. В голове гулко и прогоркло, как в пустой старой канистре. План, его безотказная палочка-выручалочка, не помогает.
   Дэн спускает в лобби. В гостиничном термосе-диспенсере адский кипяток, от неожиданности Дэн едва не роняет бумажный стаканчик. Чертыхаясь, он цепляет на стакан картонное кольцо, защелкивает пластиковую крышку, и идет на улицу.
  
   Урбан-пейзаж пригорода Далласа не сравнить с шедевром ландшафтного дизайна - внутренним двориком-пасторалью кампуса "АСИ". Перед глазами, освещенная световыми снопами фонарей, разбегается асфальтированная парковка. За ней, за грифельной гребенкой кустарника, поднимается насыпь, над которой гудит и сверкает огнями автомобильное шоссе. На улице ни души.
  
   Летняя жара в Техасе - беспощадна, даже поздним вечером ощущается горячее дыхание дня. Дэн садится на асфальт, облокачивается спиной о теплую колонну бетонной арки для посадки и высадки постояльцев. Рядом опускается бумажная чарка с чаем, из которой до сих пор не отхлебнуть.
  
   После морозного гостиничного кондиционера, ягодицы остро чувствуют тепло. Словно солнце спряталось под землю и пышет оттуда жаром, стреляет из-за горизонта-насыпи огнями машин. Вспоминается первый сон о Японии, ритуал сэппуку. Такедзо тогда думал об божестве Аматерасу-солнце, обжигающей и осуждающей. Тепло, как прикосновение теплых, робких ладоней, ползет снизу вверх к животу и груди. Между прочим, Аматерасу - прекрасная богиня-женщина, тепло в области паха можно интерпретировать весьма фривольно. Мысль, достойная Руста. Руст - безотказный "крайний" для любой, приходящей в голову пошлятины. Как бы то ни было, жар топит хаотичные мысли, упорядочивает карточную колоду в голове.
  
   Дэн замирает, чувствует и слышит текст. Хотя не уверен, что тот отвечает заказу. Просто начало карьерного пути становится менее техническим и индустриальным, а более личным и живым.
   Он бегом возвращается в номер по пожарной лестнице, не дожидаясь медлительного лифта. Тяжело дыша, торопливо набивает первую страницу рассказа. Спохватывается, осаждает сам себя. Изложение выходит пухлым, многословным, и явно не собирается заканчиваться. Текст требует проработки, прореживания... ампутации. А в чем, собственно, состоят требования доктора Коуэлл? Разве не в том как раз, чтобы передать впечатление, эмоцию?
  
   Он возбужденно бежит глазами по тексту. Слова, которые начал он выкладывать на бумагу тянут за собой новые, оставляя внутри возбуждающее тепло, как чесоточный зуд, который усиливается, чем больше чешешь. Пленительный флирт с японской богиней. Тьфу! На часах - час ночи. А в восемь нужно быть в офисе. Спать, спать, спать!
  

***

  
   Если не считать "Миранды", рабочая неделя бежит своим чередом - встречи, звонки и планы. Продавливание упрямой команды "АСИ", привыкшей к устаканившемуся режиму работы. Галетный переключатель в голове перещелкивает задачи. Каждые полчаса новый аврал, нагоняй или интервью.
  
   Типовые, "бородатые" ошибки и отговорки: "На проекте дефицит кадров, но дополнительных людей брать не можем. Каждый новичок - обуза, отвлекает опытных экспертов. Новичка нужно обучать, присматривать за ним. Он и пользу-то начнет приносить через пару месяцев, когда будет уже поздно. Безопаснее терпеть нехватку людей, толкать "неповоротливую тележку" малыми силами, какие есть."
  
   Выслушивая такое, Дэн брезгливо морщится. И не скупится на виртуальные оплеухи. Успех в осведомленности и предсказуемости. Усиливать команду, избавляться от уникальности экспертизы и опыта. За данность принимается "закон Мерфи": сломается все, что может сломаться. Уникальное, узкое, тонкое - риск. Гениальный исходный код, эксклюзивный сервер, выдающийся разработчик - риск. Дублировать, расширять, утолщать, упрощать. Логика "опорного человека".
  
   Чувствует себя Дэн неплохо. После внушения Алисы, каждое утро до старта рабочей шахматки - аккуратный прием правильных, "не розовых" таблеток. Как стеклодув-ювелир, работающий с тончайшим хрусталем, с начала недели Дэн не оступается, пьет мизерные прописанные дозы лекарства по графику. Тонкое податливое кольцо охватывающее затылок подсказывает, что антидепрессанты делают свое дело.
  
   Часы наматывают шаги и калории, пока Дэн разговаривает с наушниками. Он теперь экскурсовод-проводник кампуса "АСИ" с его гигантскими туннелями-коридорами, в которых с легкостью разминутся два разнонаправленных поезда "Синкансэн". В одном корпусе - "Старбакс", в другом кафетерий с выходом на изумительную изумрудную лужайку в стиле лучших флоридских гольф-клубов. В обед Дэн выгуливает директоров "АСИ", поддерживая разговор о местном клубе американского футбола "Даллас Рейнджерс", которую много лет спонсирует группа "АСИ"
  
   Происшествие случается ближе к концу дня. Дэн размеренно вышагивает по длинному людному коридору, одна из стен которого превращена в музей истории "АСИ". За стеклянными рамами на черных бархатных стендах выставлены раритетные газетные вырезки, древние кассовые аппараты и сейфы. Как обычно, Дэн висит на звонке, когда его пронзает буравящий спину пристальный взгляд. Он поспешно оборачивается, чтобы уловить неузнанного знакомого, скрытого в толпе. Как тогда, в бостонском офисе, вслед за стайкой голубей над черепичной крышей несутся перед глазами искаженные лица. Вытянутая морда Доминика, зубасто смеющийся клоун Жозеф и Локхарт, откуда ни возьмись возникший Людвиг Локхарт, в виде жуткого зефирного человека Стэй Пафт из "Охотников за привидениями". Сердце екает, как если слишком сильно дернуть струну. Дэн замирает на полуслове, вперивается в толпу. Число мимолетно-знакомых в тесном мирке международного "Управления предприятиями" исчисляется сотнями. Самым правильным решением будет проглотить неприятный осадок и выбросить из головы. Дэну мерещится, что он видит шевелюру Жозефа над потоком людей.
  
   Откуда ни возьмись навстречу выскакивает Ноа Томас. Дэн ожидал, что Ноа находится в командировке, на восточном побережье США. Оказывается, Ноа вернулся раньше, в среду в обед. С его слов - чтобы проверить исполняет ли "Уэст Уинд" свои обязательства по контракту.
  
   - У "Уэст Уинд" довольно короткий кредит доверия, - шутит Дэн, - с учетом того, что я улетел только в пятницу.
  
   Ноа ведет себя, как спортивный автомобиль "Додж Вайпер Ви-Экс", десятицилиндровый, шестьсот сорок лошадей, который только что свернул со скоростного шоссе в семейное коммьюнити с допустимой скоростью пять миль в час. В нем словно скрежеча затухает движение разгоряченного коленвала, миг назад выдававшего запредельные обороты, и р-раз - водителю настрого запрещают касаться педали акселератора. Ноа спрашивает протяжно, замедленно поворачивает крупную бородатую голову со складками на лбу. В глазах при этом бешено крутится мысль. Бросает острые взгляды на бойко тараторящего Дэна, почти не проявляя интереса. Пять минут, короткий статус, и Ноа ссылаясь на занятость, ретируется. Хлопает Дэна по плечу и благодарит за помощь. Странное послевкусие от встречи и жалящего взгляда перед ней, явно не принадлежащего Ноа. Зато ощущение, что взгляд принадлежал Жозефу чувствительно "резонирует", как будто ключик подходит к замочку.
  
   На запрос к Жозефу в мессенджере, получает ответ: "Извиняюсь, лечу сегодня. Что-то срочное?".
   - Дом, а возможно такое, чтобы Жозеф был сейчас в Далласе? - спрашивает Дэн звонком.
   - Нет, он полетел в Аргентину, в штаб-квартиру "Миранды". - отвечает Доминик.
  
   В тот вечер, вспоминая об эпизоде, Дэн неожиданно для самого себя зовет вслух Руста. Ведь он уже делал так, исправно пил положенные, выписанные лекарства и неизбежно скатывался в колею тревоги и бессонницы. Отель отзывается тишиной, сотканной из шума кондиционера и скрипа лифтовой шахты за стеной.
  

***

  
   Час до отъезда в аэропорт. Нервный, вымотанный Дэн висит на телефонной конференции с ресурсными центрами для усиления команды "Уэст Уинд" в "АСИ". Со вчерашнего дня Дэна накрывают волны тревоги. Затылок налит тяжестью, перед глазами то и дело всплывают картинки из снов.
  
   Звонки "стаффинга" - однообразная процедура, которая всегда проходит непросто. "Уэст Уинд" не держит людей про запас. Решения по персоналу крайне прагматичные. Сотрудникам полагается быть занятыми и находиться в небольшом дефиците, растягиваясь между задачами. В противном случае, если сотрудник не востребован, то он может и должен быть "отпущен". "Отпущен" - удобный корпоративный эвфемизм для неполиткорректного "увольнения". Наем в свою очередь, тоже производится очень расчетливо, только под долговременную потребность.
  
   Хорошо, когда люди оказываются под рукой, освобождаются после выполненной работы. Однако, в общем случае, срочный поиск людей на проект означает "рейдерский захват" специалистов с других проектов. Дальше в игру вступают приоритеты и риски, исходя из сравнительного анализа потенциальных катастроф.
  
   Едва слышно барабаня по крышке стакана, Дэн сосредоточенно смотрит в экран, где показывают список приготовленных кандидатов. Хочется включить функцию перемотки. Всегда один и тот же однообразный "цикл продажи". Людей, опыта, экспертизы. Как на турецком рынке, чтобы докопаться до качества или стоимости нужно довести себя и продавца до "белого каления". В нем клокочет волна постылости. Несильно, умеренно - сертралин делает свое дело.
  
   Монотонно, с характерным акцентом, докладывает региональный менеджер из Бангалора, отвечающий за азиатский ресурсный центр. Дэн живо представляет индийского коллегу, на другом конце провода, объясняющего и забавно покачивающего головой в такт. Или чуть более красочно: он в традиционной индийской юбке-дхути, длинной яркой рубашке-курту и тюрбане. Вот он уже пускается в пляс, запевает и поет песню с волоокой индийской красоткой, звездой "Зиты и Гиты" Хемой Малини. Усталость дает о себе знать, спуская с цепи фантазию.
  
   - А как насчет этой группы? - говорит Дэн, пытаясь сконцентрироваться, водя виртуальной указкой.
   - Дэн, - отвечает тот, - Это - плохой вариант. Вся группа сейчас на внедрении стратегической программы в Малайзии. Там самый активный этап, если начнем снимать людей...
  
   "Стаффинг". Игра в продавца и покупателя. Чтобы добиться желаемого, сторонам приходится приукрашивать, повышать ставки, манипулировать, использовать "игру силы".
   Но сегодня разговор рано сходит с привычной колеи. Дэн не дожидается окончания душещипательной истории, реагируя на "стратегическую программу". В нем вспыхивает огонь, дрезина с визгом соскакивает с езженых-переезженых рельс. Он словно видит собеседников насквозь, местечковых князьков, трясущихся над своими "огороженными участками". Крошечные винтики большого механизма, чей горизонт ограничен ближайшей шестерней, они делают свое маленькое дело, не понимая общей картины, упуская главную цель бизнеса "Уэст Уинд", в которой "АСИ" играет ведущую роль.
  
   - Подожди-ка минутку, - Дэн добавляет децибел, - мы говорим о клиенте у которого последняя маленькая продажа случилась год назад, после пятилетнего перерыва? И сравниваем его приоритет с группой "АСИ", с десятилетним контрактом на полторы тысячи локаций? Я правильно обрисовываю ситуацию?
  
   Он уже громыхает в телефонную трубку. В голове - неопровержимая уверенность, что смотрит он шире и глубже остальных, один понимает нужды компании и впустую тратит время, объясняя бездельникам в удаленных офисах приоритеты. Проще просто отдавать команды.
  
   - Я, я здесь владею приоритетами программ! Если есть сомнения, идеи о стратегических партнерствах, - у меня спрашивайте, я поясню! Планировщики чертовы!
  
   Он чувствует почтительную робость присутствующих и собственную, ослепляющую уверенность. Мурашки острым топотком бегут вверх по вискам к макушке. Как инъекция адреналина по телу разливается чувство собственной непоколебимой правоты и значимости. Восторг! Покорное молчание. Только прикажи! Сколько можно сделать, чего достичь, как высоко подняться!
  
   И вдруг... испуг и откат. Дэн чувствует мягкую подушку сертралина обволакивающую виски и затылок. Перед его глазами замок Эдо. Такедзо склоняется в глубоком поклоне под пронизывающим, властным взглядом старого сегуна. В глазах Иэясу неизбежность, целеустремленность. Она распирает, переполняет Дэна. Он судорожно выдыхает в трубку.
  
   На звонке тихо. Руководители ресурсных центров в Европе, Азии и Латинской Америке помалкивают. Сражаться с приоритетом "АСИ" бессмысленно. Никто однако не ожидал от Дэна такой эмоциональной вспышки. Растеряно молчат даже локальные менеджеры, ради которых он старается.
  
   Восторженная уверенность уже растворяется, проваливается вниз по пищеводу. Дэн отдает себе отчет, насколько необоснована его агрессия. Природа всплеска остается загадкой, как и связь ее с картинкой из сна. Висит неестественно-долгая пауза.
  
   - Перепреритезируйте, - хрипло командует Дэн. - Снимаем половину команды.
  
   Он чувствует, как после перенапряжения его охватывает неестественная расслабленность. С Малайзией ведь тоже все непросто. Он гасит один пожар, разжигая другой, меньшего размера.
   - Мне пора. - и вешает трубку.
  
   Он шагает по коридору хлесткими пощечинами опуская ботинки "Оксфорд" на блестящий пол.
   Эмоции расходятся, остаются сухие, прагматичные выводы. При всех успехах доктора Терезы Коуэлл, гипноза и отсутствия ночных приступов, раньше с Дэном такого не случалось. Чтобы в его реальную жизнь ломились чувства из снов. Как в фильме "Чужой" живучий инопланетный организм вырывается из груди носителя. Тьфу, только изощренных сравнений ему сейчас не хватает! Приоритеты, "стаффинг" - ведь это его работа, то, что он знает лучше всего. Дошел до того, что оступается и ошибается в собственной, до оскомины знакомой профессиональной сфере.
  
   Постепенно Дэн остывает. Сколько там всего намешано, в черепной коробке. Он с усмешкой стучит по лбу костяшками пальцев. Ладно, нужно возвращаться к работе. Нанесенный ущерб не то, чтобы велик. Варианты следующих действий послушно выстраиваются в голове в древовидные цепочки. В первую очередь, "damage control", успокаивать народ, устранять потенциальные риски. Он поднимает трубку.
  
   Не опоздать бы на самолет. Коротко-стриженная служащая охраны за стойкой выдачи пропусков провожает его недоверчивым прищуром. Вахтер - везде вахтер. Голова уже работает как часы. Он замедлился на секунду, отмечая, как четко, структурно бегут мысли. Будто не было всплесков, апатий, лезущих из нутра "чужих". Так, снова полезли живописные метафоры. Работа, Дэн, работа!
  

***

  
   В разгар пятничного трудового дня Дэн снова на Стэйт-стрит. Меж высотками гуляет ветер и карнизы крыш рубят небо на кресты и многоугольники. Улица бьет по ушам хлопаньем дверей и флагов, торопливым цоконьем каблуков по брусчатке, пыхтением машин. Тяжелый подъездный створ отсекает Дэна от галдящего бостонского даунтауна.
  
   По телефону продолжаетс поучающий монолог Доминика о "Миранде", который Дэн беззастенчиво прерывает, сообщив участникам, что у него прием у врача, и вешает трубку. Роскошное фойе дышит в лицо запахами моющих средства и недавней уборки, пока он поднимается по начищенной лестнице, мимо улыбающегося, нарядного консьержа. Все таки, нет, не шестидесятые. Тогда консьержи дорогих отелей после уборки ходили по коридорам с сифоном и грушей-распылителем, опрыскивая этажи духами.
  
   Дожидаясь лифта, "на автопилоте" вынимает из ушей крючки беспроводных наушников и складывает в скругленный бокс зарядки. Телефон ныряет в тугой карман, как меч в ножны. Корпоративную амуницию долой! Пятничный дресс-код: джинсы, легкий пиджак.
  
   Как все-таки удобно загромождать голову и время работой. Так она для этого подходит, прекрасно фрагментируется на независимые блоки-кирпичи, из которых возводятся стены, загораживающие тебя от всего остального. А остальное томится в бесконечных очередях, покорно дожидается или не дожидается своего часа. Как например пугающий факт, что подруга сына считает его наркоманом. Что возможно, недалеко от истины, хотя он честно держится последнюю неделю. Или вот еще: Дэн совершенно не придумал, как рассказывать про "розовенькие" Терезе. Да и про вымышленных друзей. И сегодняшнюю дневниковую запись, совсем не ту, что запрашивала доктор, он толком не перечитал. Фокусник перебирает тонкими, гибкими пальцами карточную колоду его мыслей, выбрасывая вверх уютные, привычные рабочие задачи и распоряжения, ловко пряча все остальное. Хорошо хоть успел распечатать перевод текста.
  
   В офисе Терезы его встречает дружелюбный Саймон. На нем рубашка в лучезарную пурпурную клетку с закатанными под локоть рукавами, обнажающими богатырские кегли-предплечья. Великан выпрастывается из-за стола и, обхватив ладонь Дэна своими тисками, ощутимо трясет. Интересуется - как дела, куда в этот раз затащила Дэна "нелегкая".
  
   Дэн почти не смущается. Ощущение "чрезмерности" расположения Саймона в первую очередь связано с его габаритами, а по сути является актом простой вежливости. Саймон напоминает добродушного пса шарпея. Повадкой, дружелюбием и складчатым лбом, как неуклюже выкорчевывается с рабочего места, и сосредоточенным своим видом перед монитором. Шарпей, размером с лошадь.
  
   Отдавая Саймону дань вежливости, Дэн рассказывает командировочную байку. Техас с Далласом он пока не трогает, а вот Сиэтл - источник неиссякаемый. Например, про гигантскую бадью вьетнамского супа Фо, которую чревоугодник-коллега взялся съесть на спор. История требует художественной коррекции, ведь все, что касается размеров, для Саймона полагается умножать минимум на два. Не стесняясь, Дэн лихо очерчивает руками приблизительный охват среднего унитаза. Соль истории однако не в размере тарелки, а в том, как сотрудник потом осторожно вынимается из-за столика и колыхаясь, мягко, боясь расплескать "сокровище", дефилирует в направлении туалета. Под бурные аплодисменты сотрапезников и официантов. Точь в точь водяной из мультфильма "Летучий корабль". Последнее сравнение специально для Саймона, Дэн придерживает. Ну откуда Саймону знать о водяных.
  
   Саймон громогласно смеется. Загруженный настрой Дэна окончательно сползает с него, как старая змеиная шкура.
   Настенные часы свидетельствуют, что несмотря на расшаркивания с Саймоном, у Дэна остается еще пара минут до начала сеанса. Он разваливается на кожаном диване и заполняет стандартную медицинскую форму. Мореные дубовые панели на стенах не давят, напротив, уютно сочетаются с кушеткой и книжными полками, делая обстановку располагающей. Едва слышно поддувает кондиционер. Карман джинс оттягивает саркофаг телефона, которым нельзя пользоваться.
  
   Он поглядывает на Саймона. Бывший пожарный. Думается о спаянном коллективе подшучивающих друг над другом здоровяков, лихо спрыгивающих один за другим с верхнего этажа по пожарному шесту. Водрузить на пожарный шест Саймона не отваживается самая смелая фантазия, но это мелочи. Небрежно сброшенные несгораемые куртки и блестящие шлемы, которые только украшают следы копоти. Представляется крутонравый Курт Рассел из "Обратной тяги". Красавцы, вытаскивают друг друга из пекла, вместе и на работе, и в жизни.
  
   Реалист, "вице-президент" понижает ожидания. Такая дружба существует только в кино.
   Великан будто слышит. Отвлекается от экрана и отодвигает клавиатуру.
   - Послушайте, Дэн, могу я вас спросить?
   - Конечно.
   - Вы пьете пиво?
   - Редко, но случается. "Гиннес" неплохое, из темного. Или "Саппоро". - в виске кольнуло.
   - Могу показать тут неподалеку отличный ирландский паб.
   - Показать... В смысле, на карте?
  
   - Нет, сходить как-нибудь. Бахнуть пива, - лицо Саймона вспучивается, как облако перед дождем и растягивает в улыбке. - Понимаю, что застаю вас врасплох... Но вы всегда сильно напряженный, сосредоточенный, работы невпроворот. Я уверен, вам было бы полезно немного расслабиться. У меня тоже есть пара отличных баек, поделиться. Разный опыт, одна жизнь, - подводит Саймон неожиданный философский итог.
  
   - Спасибо, Саймон, за "комплимент", - первая реакция Дэна шутливо-настороженная, - По поводу моего измотанного внешнего вида, о котором, сказать по правде, я был лучшего мнения. Здесь, похоже, все читают по мне, как по-писанному.
  
   - Ни в коем случае не навязываюсь, Дэн. Просто если в какой-то момент подумаете об этом - можете на меня рассчитывать. Уверен, нам будет, что порассказать друг другу. Только и всего, - лицо его сделалось серьезным и он снова уткнулся в экран.
  
   Дэн провожает задумчивым взглядом большое лицо Саймона, спрятавшееся до носа за черную изнанку монитора. Что это было? Жалость? Навязчивое дружелюбие? Или неуклюжее предложение помощи? Параноидально-недоверчивый Дэн оценивает положительные стороны любой инициативы только после всесторонней оценки подводных камней и скрытых мотивов. На более спокойный, второй взгляд, ничего дурного в предложении Саймона нет.
  

***

  
   Дверь кабинета отворяется и на пороге появляется Тереза. На ней светлая блузка-туника с рукавами-манжетами и абрикосового цвета косынка на шее. Осветленные волосы как всегда тщательно уложены. Дэн поднимается и чувствует исходящий от нее тонкий аромат сирени. Сирень и крыжовник, что-то о жгучей брюнетке Йеннифер из "Ведьмака" Сапковского. У Терезы явно другой типаж, но пахнет приятно. Приветливо улыбнувшись, она предлагает ему войти.
  
   Доктор ведет себя непринужденно, задает вопросы о работе и доме. Спрашивает, в каких местах он побывал на неделе. Он на автомате отшучивается, что на ближайшие полгода его дом - Даллас, и в нем куча проблем.
  
   Пока усаживается в кресло-реклайнер, к нему друг за другом возвращаются все связанные с сеансом долги. В точности, взятые проектные обязательства, которые он проваливает одно за другим.
  
   Дэн торопливо протягивает Терезе распечатку с переводом:
   - Сегодняшняя история. И перевод.
   Она берет и быстро бежит глазами по тексту. Дэн решается.
   - По поводу нашего разговора, о вымышленных друзьях, Тереза. - он говорит нарочито спокойно.
  
   Доктор Коуэлл поднимает глаза.
   - Как я говорил, в детстве у меня было два вымышленных друга, "перешли" вместе со мной из детского сада в школу, - он старается улыбнуться. - Я не был сильно общительным, видимо компенсировал таким образом. Болтал с ними вслух. Дома и на улице... Потом они... пропали, когда я повзрослел. Довольно стандартный "жизненный цикл" "вымышленного друга", насколько я знаю. Долгое время ничего не было. Очень долгое...
  
   Он спотыкается. Тереза ободряюще кивает.
   - Однако друг появился снова, во взрослом возрасте. Трудно определить точное время, когда... Скорее всего, в один из затяжных кризисов, когда меня болтало между мигренями и бессонницей. Пришел, так сказать, поддержать. - Дэн пытается шутить, чувствуя сопротивление. - Года с семнадцатого наверное, мы уже жили в США. С тех пор, это происходит периодически
  
   В груди нарастает рокот, как в глубоком, длинном тоннеле дрожание рельсов возвещает о приближении поезда раньше звука и света. Дэн торопится.
   - Тот же самый друг из детства. - Дэн сбивается. - Я не преувеличиваю, когда говорю, что эти "встречи" были для меня облегчением. Потому что в жутком состоянии, когда у тебя внутри будто сжимается черная дыра, услышать знакомый голос...
  
   Дэн осекается. Сердце колотится, будто сейчас выскочит. Пальцы дрожат; над немеющими подушечками словно трудится усердный татуировщик - волны болезненных покалываний набегают одна за другой. Тереза рукой показывает ему, что нужно остановиться.
  
   Он тяжело дышит.
   - Не понимаю, почему так происходит, - выдавливает Дэн. - В моменты, когда я начинаю об этом рассказывать, начинает трясти...
  
   - Давайте не будем торопиться, Дэн. У вас внутри, выражаясь образно, варится густой суп, в котором, судя по всему, намешано немало. Будем разбираться постепенно. То, что ваша "нестабильность", назову ее так, проявляется разными симптомами - через сны, через вымышленного друга - это во-первых, не необычно, во-вторых, не хорошо и не плохо. Корень у проблемы скорее всего один. Единственный вопрос, прежде чем перейдем к тексту: приходы вашего друга совпадают с приступами и кошмарами?
  
   Дэн отрицательно мотает головой. Руст, так зовут друга, являлся непредсказуемо и независимо от кошмаров. Сначала, когда Дэн был сильно разбит или измотан. Но чаще, во время расслабляющей фармакологии. Например, при "розовеньких", когда страшные сны полностью купировались. Про "розовенькие", кстати, тоже не мешает рассказать Терезе, и про то, что друг у него не один... Однако выжатый как лимон Дэн уже исчерпал резерв на чистосердечные признания. Последнюю часть мыслепотока Дэн оставляет при себе.
  
   Доктора Коуэлл возвращается к тексту. Она не сразу фокусируется, какое-то время раздумывает. Потом сосредотачивается, завершает чтение перевода. Через минуту, кивает Дэну.
   - Прошу прощения, я не успел подготовить запись о карьере. - говорит Дэн. - Но эта история, одна из моих "встреч", мне кажется будет очень уместна.
  

O O O O O

   "Тот год выдался насыщенным.
   В феврале мы начали большой проект в Калгари, и к октябрю я провел в Канаде с небольшими перерывами пять месяцев.
  
   Калгари. В школьном детстве так называлась неведомая заморская земля, место зимней Олимпиады, представленной набором ярких марок с красочным почтовым блоком. На нем отчаянный горнолыжник в белоснежно-малиновом обтягивающем костюме, пригнувшись, летит с горы.
  
   Страница времени перевернулась и далекая страна выросла перед глазами лесом стеклянных небоскребов, связанных висящими над улицами переходами "Плюс-Пятнадцать". По ним и зимой, в двадцатиградусный мороз можно без верхней одежды пересечь деловой центр, добираясь до нужной высотки. Изогнутая речка Боу, огибающая парк Принс-айленд, в котором летними вечерами студенты читают Шекспира, и болотистый парк Ноуз Хилл, открывающий вид на заросшее плоскогорье, из которого скошенными, блестящими зубьями тянется к небу современный город.
  
   История моя впрочем вовсе не о Калгари. И даже не о Скалистых Горах, суровыми исполинами возвышающимися на западе, снежными или же гладко-выбритыми каменными.
  
   В летние месяцы довелось мне проторчать в Калгари почти три месяца, и на этот срок привез я с собой семью - Алису с Максом. Летнее время не обязывало к школам и детским садам, да и мы всегда были легки на подъем. Нас поселили в просторных двухкомнатных апартаментах и каждые выходные мы имели возможность мотаться по живописным окрестностям.
  
   Длинное выдалось вступление, однако необходимое.
   Случилась в это время интересная встреча, о которой захотелось мне написать.
   С помощью интернета и соцсетей, Алиса наткнулась на родственницу - двоюродную сестру, живущую в Канаде, а точнее в Ванкувере.
  
   Родители Алисы и Марии много лет назад рассорились и не общались, что нисколько не помешало молодым женщинам наладить контакт и сорганизоваться. Очень скоро Маша пригласила нас в гости, в западную канадскую столицу. Возможно, предложение ее было актом простой вежливости, не ожидала она, что взаправду мы приедем. Но нам было интересно, в Ванкувер командировочная жизнь меня еще не забрасывала, поэтому, не долго думая, в ближайшие выходные мы рванули туда. Всего-то тысяча километров по одной из красивейших дорог в мире - Трансканадскому шоссе, пронизывающему Скалистые Горы.
  
   Маша с мужем, шведом Виктором, оказались весьма состоятельными людьми. Просторный дом их с террасой, располагался на горном склоне в Западном Ванкувере, одном из респектабельных районов города. Впридачу они владели парой люксовых авто и океанским катером на причале в даунтауне. Виктор - шестидесятипятилетний бодрячок, много лет работал банкиром, а теперь, "на пенсии" обслуживал несколько старых клиентов в качестве индивидуального финансового советника.
  
   Случилось так, что за летние месяцы мы мотались в Ванкувер дважды. Анализируя эти встречи, я думаю, что может быть Ванкувер так подействовал на меня. Мистический город, тонущий в дожде и тумане, с влажными зелеными лесами, седым, усталым океаном и многоярусными горными речками. По ним упорно ползут на нерест мускулистые лососи. В один из вечеров мы сидели на террасе их дома, когда вдруг туманные клубы разошлись и с высоты горного склона открылся вид на центр города. Ванкувер утопал в лучах заходящего солнца. Раскрыв рты мы смотрели на яркий ночной даунтаун с ворсистым островом Стенли-парк, соединенный с материком ниткой-мостом Лайонс-Гейт. А за ними, на юге, над гладью пролива Джорджии висели над облаками величественные горные вершины.
  
   Тону, тону в описании канадской природы, где к бесконечному небосводу взбегают ступенчатые кряжи. Черт, черт!
   Итак, Виктор. Разгуливая по дому, размерами и обстановкой виденным мною только в кино, я обратил внимание на картины на стенах. Помимо весьма недурственных натюрмортов и пейзажей, набрел я на несколько концептуальных картин, с глубоким что ли смыслом. Молодой, полный сил парень, разглядывающий в зеркале дряхлого старика в дорогом костюме; проститутка в баре, с бокалом мартини и выставленной голой ногой, глядящая на зрителя усталыми, трагичными глазами; официальный прием в холле с панорамными окнами и шикарным видом, с тенями вместо людей. Рассматривая их, я обнаружил, что все они были написаны маслом и подписаны одинаковой размашистой подписью.
  
   Далее мне помог случай, иначе истории этой никогда не возникло бы. Во время второго приезда, воскресным утром в одной из гостевых спален обнаружился неработающий газовый камин. Виктор сначала полез ковыряться сам, после чего попросил меня помочь. Уж не знаю, почему не позвонил он какому-нибудь специалисту, может инженерная моя специальность его подкупила, да только выпал нам первый шанс лично пообщаться. Разобрали мы камин порядочно, и долго по очереди заглядывали в хитросплетения газовых трубок, распределителей и переключателей, подводящих газ под многоуровневую горелку.
  
   Тогда-то и узнал я некоторые подробности его жизни. Как начинал он бедным шведским студентом в Ванкувере, учился и подрабатывал в банке, пока не потащила его карьера вверх и не возглавил он собственное, прибыльное направление. Карьера успешная, для головастого специалиста вполне предсказуемая.
  
   Я спросил его про картины. Оказалось, Виктор рисовал сам с далекой юности, и когда-то подумывал даже стать художником. Ванкувер сподвигал к этому своим статусом культурной столицы и свободолюбивым даунтауном. Довольно долго в молодые годы Виктор пытался совмещать увлечение с работой, но в итоге принял прагматичное решение в пользу денег. До сих пор в тетрадях его сохранились некоторые концептуальные зарисовки тех лет.
  
   Дальше поволокли работа и семья. Тридцать лет пролетели незаметно. Порой не притрагивался он к карандашу с красками годами, иногда вспыхивал, набрасывал что-то в отпусках, в выходные. Относился к этому как к хобби. Изредка дарил знакомым, но по большей части просто убирал в стол, прятал. Требовательная банковская карьера не допускает конкуренции.
  
   Он руководил международным направлением, дорос до позиции "Старшего партнера". Потом с парой коллег-партнеров организовал собственную фирму по управлению инвестиционными активами. Из коротких его зарисовок у меня вырисовался образ прагматичного целеустремленного финансиста, виртуозно перемещающего между карманами огромные денежные суммы, в постоянной конкуренции с такими же акулами.
  
   Проблемой газоподачи оказался всего лишь забытый блокирующий кран, который мы в конце концов отыскали, и камин заполыхал ровным, красно-кобальтовым газовым пламенем.
  
   Дослушивал я историю Виктора уже на террасе, где мы сидели и смотрели на прогалины ночного неба среди темных пушистых облаков в отсветах города. Мы пили восемнадцатилетний виски со льдом из низких, толстостенных стаканов. Я не налегал в преддверии предстоящей обратной дороги в Калгари, а Виктор напротив, усердствовал, вприкуску с кубинской сигарой.
  
   Рассказал он мне, что в определенный, наиболее выгодный для себя момент, решил уйти из собственной компании. Возраст его подходил к шестидесяти, и в эпоху глобализаций и поглощений конкурировать с большими финансовыми корпорациями становилось все труднее. Был еще путь "продаться" какому-нибудь банку, однако Виктор предпочел отступить, захватив с собой несколько наиболее преданных клиентов. Их финансы он и обслуживал теперь, а в свободное время отыскивал в старых разлохматившихся блокнотах наброски и писал картины, большей частью пейзажи.
  
   Этот его решительный поворот коснулся многих областей жизни - он ушел из первой семьи, перестал общаться со старыми друзьями по компании.
   Картины у него и вправду получались выразительные - краски лежали профессионально, образы не смешивались, мысль прослеживалась живая и четкая. Сетовал Виктор только, что не может подступиться к концептуальным своим наброскам, что пылились в старых блокнотах. Они плохо давались ему, словно не желая покидать его мечтательную юность. Виктор впрочем не жалел, представляя художественные свои таланты скорее как приятное дополнение к истинному своему предназначению финансиста.
  
   Было около часа ночи, когда разомлевший Виктор грузно поднялся и попрощался со мной, отправляясь спать. Осталось у меня ощущение некоторой надломленности, печального несоответствия между двумя его "ипостасями". С одной стороны любовь к живописи, регулярные выезды в горы, чтобы подолгу, вдумчиво оставлять мазки на холсте. А с другой - пропагандируемый им образ жизни упорного, успешного эксперта-банкира, этакого драйзеровского Фрэнка Каупервуда.
  
   Мы с Алисой выехали из Ванкувера ранним утром следующего дня. Потрепанный после вчерашнего Виктор вышел нас проводить. Он подарил нам на прощание пейзажную зарисовку, сделанную карандашом. На ней из призрачной дымки выступали пролеты моста, связанные длинными цепями.
  
   Съехав по склону респектабельного района Западный Ванкувер, мы погрузились в настоящий туман, плоско разлившийся по берегу залива Беррард. Алиса, вдоволь насплетничавшаяся с сестрой, рассказывала историю ее рваного жизненного пути, в прошлом предпринимателя в России. За окнами автомобиля плыл мутный, спящий город, укрытый полупрозрачным одеялом. Через час, миновав Абботсфорд и Чилливак, мы въехали в ворсистые, кудрявые горы, такие отличные от голых, скалистых отрогов на границе провинции Альберта, у Калгари.
  
   Мистический Ванкувер остался позади со своей разлитой в пространстве, дышащей водяной пылью и сказочными лесами. Трансканадское шоссе тащило нас вверх, в горы, а меня не отпускала история Виктора, его попытки рисовать в промежутках между совещаниями. Перед глазами представал шведский студент в маленькой съемной комнатушке, рисующий украдкой океан и леса провинции Британская Колумбия. Над тетрадями, испещренными графиками и столбцами котировок. Мало понятный родителям своим и коллегам. И мысль, бьющая сердечным ритмом, о том, пронес ли он дар свой через полную перипетий жизнь, чтобы вернуться к нему в преклонном возрасте, или профукал, отпустил талант в наиболее продуктивные его годы, променял на прагматичное успешное будущее финансиста."
  

O O O O O

   Дэн заканчивает читать и замирает. В нем едва угасло волнение от разговора, и он не чувствует, что история как-то по особенному трогает его. Нет эмоции, не спирает воздух, как в прошлый раз. Просто внутри разлилась пустота.
  
   А может быть именно так чувствовал он себя тогда, в машине, возвращаясь из Ванкувера? Сюрреалистическая красота природы, ворсистые холмы в туманных фартуках и что-то еще, эфемерное, ускользающее, спрятанное за самодовольными словами толстосума.
  
   Он поднимает глаза на Терезу.
   - Хотите, я перескажу, - предлагает Дэн, удивляясь хриплости голоса.
  
   Доктор Коуэлл отрицательно качает головой. Она пересматривает концовку текста в переводе. Солнце проникает из-под полуприкрытых жалюзи и тянет полосы света к креслу и книжным полкам, зажигая нижние корешки. Дэн откидывает голову на мягкий подголовник.
  
   - Я думаю, я поняла эту историю. - наконец, отзывается Тереза, - Мне она нравится. Хорошая, в чем-то поучительная. - она улыбается, - Без технических подробностей.
   Дэн кивнул. Почему-то не хотелось шутить. В груди тает послевкусие давно забытого чувства.
   - Приступим?
  

O O O O O

   Солнце мигнуло усталым глазком и скрылось за горной грядой. Потемнело, будто разом погасили все светильники в саду, с той лишь разницей, что вместо сада вокруг простирался заросший жесткой травой склон с гнутыми деревцами и пучками кустарника. Уже не разглядеть красоты сбегающих к далекой речке склонов и тенистых ущелий. Остались только очертания, нагромождение рубленных профилей утопающих в сумерках гор Исидзути, Ниномори, Цуруги.
  
   Оглядываясь кругом, Такедзо шумно вздохнул. На вершину холма он взбежал одним махом, чтобы застать последний солнечный луч, и не совсем еще отдышался. Яркий алый осколок полыхнул напоследок, тронув внутри струну и сбежав муражками по спине. Такедзо снова глубоко вздохнул.
  
   Порывы ветра шевелили траву и листья кустарника, оживляя пустынную вершину. Внизу, в наползающих сумерках, тонул еловый бор. Там в неприметной ложбине скрывался лагерь, что разбили они с Фугаем. Фугай дожидался его в лесу, а он бросил охапку дров и забрался невесть куда, на гребень.
  
   Постояв еще немного, Такедзо с некоторым сожалением двинулся вниз. В горах темнело быстро, а спускаться в темноте было небезопасно.
   Будто в ответ на его тревогу, едва загородился от закатного неба, мгла придвинулась, оставив вокруг лишь призрачные силуэты, порывы ветры и траву, клубящуюся, закипающую точно похлебка в котле. Юноша сделал несколько осторожных шагов, обходя кусты.
  
   Глаза впрочем привыкали быстро. Он разглядел склон, лощину, деревья. Несколько шагов и Такедзо ускорился, переходя на полубег. Ловко перескочил через кочку, через куст.
   Откуда ни возмись, выскочило костлявое дерево и он, еле успев увернуться, покатился по земле. Толстое походное кимоно, порядком потрепанное, защитило его от жесткой травы и веток, да и упал он привычно, кувырком, чтобы не напороться на заткнутый за пояс деревянный меч. Чертыхнувшись, Такедзо поднялся на ноги и потрогал царапину на щеке. Двинулся дальше, внимательно вглядываясь в темноту.
  

***

  
   Вот уже несколько месяцев Такедзо, странствующий воин сюгиося, путешествовал с Фугаем Екуном, буддийским монахом-отшельником. Несмотря на солидную, чуть не в два раза разницу в возрасте, между Фугаем и Такедзо не было отношений учителя и ученика или даже старшего и младшего. Такедзо не считал Фугая наставником. Он вообще не верил в учителей, считая, что научиться можно только самому.
  
   История Фугая, рассказанная им самим, не была особенной. Странствующий буддийский монах, один из многих. Выросший в горной деревне, он с юных лет интересовался учением дзен и последовал за известной школой Сото. Несколько лет Фугай изучал буддизм при храме Сорин-дзи, в провинции Кодзукэ, пока не отправился в бессрочное паломничество. Взял обет пройти священным буддийским путем дзюнрэй, посетить все буддийский храмы и святыни. В дороге и повстречал Такедзо.
  
   Почему Такедзо странствовал с Фугаем? Он не особенно задумывался. Фугай не ограничивал его, не настаивал, ни к чему не понуждал. Монах не возражал, если по пути между пагодами, они сворачивали в поселения, где Такедзо имел возможность бросить вызов какой-нибудь школе боевого искусства или просто другому такому же забияке. Так они и путешествовали, перебиваясь случайными заработками. Среднего роста, коренастый Фугай нараспев читал буддийские сутры и пересказывал за подаяния "деяния древности", долговязый, худой Такедзо сражался деревянным мечом с любым, кто пожелает. Иногда застревали в одном месте на несколько дней - Фугай оставался на многодневный молебен в храме или уединялся на аскезу. В таком случае Такедзо оказывался предоставлен сам себе, бродил по округе, однако неизменно дожидался спутника и они продолжали путь.
  
   Последние недели Фугай с Такедзо обходили район Нанкайдо, на Сикоку. Фугай исполнял обет, вступал в диалоги с местными толкователями дзен, а Такедзо шагал следом. Кое-какие храмы воспитывали монахов-воинов сохэев, которые не прочь были помериться силами.
  
   Война восточной и западной армий нарушила державшееся в стране равновесие - менялись вассалы, перекраивались наделы. Однако в Нанкайдо было относительно спокойно. Ставленники победившей, восточной стороны не торопились менять порядки на Сикоку - дел хватало на большой земле. Пару раз Фугая с Такедзо останавливали местные самураи, интересовались кто они и откуда, однако вольготнее времени для скитаний придумать было нельзя. Особенно для Такедзо, сражавшегося в решающей битве в долине Сэкигахара за проигравшую, западную коалицию.
  

***

  
   Хворост лежал там, где Такедзо его оставил, у самой линии леса. Такедзо как сумел собрал охапку и, растопырившись в разные стороны ветками, точно паук, направился в темноту. Путь ему указывал пляшущий меж деревьями глазок костра. Мгла сгустилась в ложбине, как осадок на дне миски с супом. Совсем не хотелось думать о звуках, раздающихся тут и там, и уж тем более оглядываться.
  
   Вот наконец и место. Такедзо шумно выбрался из темноты с грудой валежника и вывалил его у огня. Потом деловито отряхнулся, вынул из-за пояса меч и уселся. Пригладил сальные, всклокоченные волосы.
  
   Над устроенным, огороженным костром пыхтел невысокий, крепкий монах. Фугай и глазом не повел, когда Такедзо объявился из тьмы. Он возился с шматками риса, подогревая их над костром. Крестьяне называли их тондзики. Рис был проросший, серо-корчневый, однако и такое богатство перепадало на долю путешественников нечасто. Запах стряпни по крайней мере стоял самый соблазнительный.
  
   Бритоголовый Фугай одевался на манер всякого странствующего монаха: просторный халат самуэ, длинный и плотный, в котором можно спать, конопляную нижнюю рубаху и соломенные сандали варадзи. В дождливую погоду Фугай носил на голове глубокую соломенную шляпу, и даже приучил к этой привычке Такедзо. Соломенные полусферы теперь лежали вместе с остальными их куцыми пожитками.
  
   Для удобства кухарских манипуляций, Фугай освободил руки и откинул халат с плеч. Балахон, подвязанный поясом, болтался у него по бокам, как волочащаяся юбка придворного. Бонза странствовал не первый год, халат его был потрепан, имел кучу заплат и еще больше карманов со всякой всячиной. При этом Фугай располагал всем, что требовалось в долгом пути по безлюдным горам и лесам. Имелось теплое одеяло фукусу, и целая армия котомок и мешочков - для провианта и подаяний, для свитков буддийских гимнов и еще для бумаги и туши.
  
   Несмотря на аскетичный образ жизни, характер у Фугая был добродушный, и он любил поболтать. Настоящая кладезь притч и легенд, бонза на все имел мнение, которым без зазрения совести делился. За советы и излишнее любопытство Фугаю нередко попадало в дороге, однако он не обижался, не настаивал, воспринимая жизнь, как погоду, в ее переменчивой простоте. Вольнолюбивому и упрямому Такедзо не пришлось даже приноравливаться к повадкам монаха, он чувствовал себя с ним привольно.
  

***

  
   - Долго же ты ходил за дровами. Мне пришлось самому собирать поблизости, иначе не видать бы нам ужина.
   - Извини. Я собрал и свалил в кучу, а потом захотел забраться на холм, поймать заходящее солнце.
  
   Фугай неопределенно покачал головой, хозяйничая над костром.
   Стало совсем темно и только треск костра, шум ветра над кронами, да еще шуршание многослойных одежд Фугая нарушали тишину.
  
   Такедзо прислушался к шорохам лесной жизни. Местные рассказывали про волков и лис. Юноша не был суеверным, но все-таки глухая темнота действовала удручающе. Стволы сосен, сучковатые и голые снизу, пропадали в темной вышине, будто толстые, корявые ноги лесных чудищ тэнгу. А свисающие еловые ветки вполне могли служить крыльями. Он придвинулся поближе к костру.
  
   Фугай искоса глянул на Такедзо, потом ловко подхватил палочками горячий рисовый комочек и бросил на припасенную деревянную дощечку. Протянул Такедзо.
   - Так ты говорил, мать рассказывала тебе сказки про ночных чудовищ, что подстерегают неосторожного путника.
  
   Такедзо потянулся и послушно подхватил дощечку. В нос ударил теплый запаха разваренного риса. Не евший с самого утра юноша, едва язык не проглотил. Фугай перекинул ему еще один кулек.
   Мать Такедзо - Йосико - действительно рассказывала много сказок. Воспоминания о ней были размыты. Гораздо лучше он запомнил обстановку: тишину, нарушаемую изредка треском половиц, сдвинутые оконные створки, через которые пробивается мягкий, призрачный свет луны, точно заглядывает в спальню небесный мудрец Цукиеми, и ласковый материнский шепот. У него не получалось привязать эти обрывки к определенному возрасту. Когда начал он осознавать возраст, в семье его все поменялось. Это понимание всегда выталкивало его из эйфории детских воспоминаний.
  
   Такедзо нахмурился, сосредоточившись на забрасывании в рот рисовой развалины.
   - Не думаю, что этот лес опасен, - миролюбиво продолжал Фугай, усаживаясь и приступая к трапезе. - Так, разве что пара проказничающих лис-оборотней кицунэ, или енотов-тануки.
  
   Монах громко зачавкал.
   - Ну конечно не станем забывать о духах деревьев кодама. Я слышу наше эхо - это они балуются. Да вот еще, если присмотреться, эти бугристые стволы и ветки напоминают паучьи лапы племени цутигомо, или самой госпожи дзерогомо, соблазнительной женщины-паука. Говорят, она особенно падка на молодых людей, вроде тебя. Не она ли тебя оцарапала?
  
   От внимательного Фугая не укрылась царапина Такедзо. Тот, усмехаясь, пощупал ссадину на щеке. Чуть беспокоит, но ничего страшного. Царапина напомнила ему другую, полученную при забавных обстоятельствах. Дело было к югу от Хакаты, и царапнула его Умеко, любопытная, шустрая девчонка. Недоверчивая, как лесной зверек, с тростинками запястьями, но отчаянная. Или она тогда уже сменила имя на взрослое, пройдя обряд совершеннолетия? Настроение его улучшилось.
  

***

  
   Как последовательный буддист, Фугай не питал привязанностей к вещам, людям и местам. Было однако кое-что в его пожитках, что берег Фугай больше остального. Принадлежности для каллиграфии бокусэки - набор кистей, тушь и стопка рисовой бумаги. Не проходило и дня, чтобы Фугай не проверял свои кисти. Он прятал их поглубже в непогоду и регулярно переупаковывал с особой нежностью. Вот и сейчас плетенные коробчонки аккуратно лежали в стороне, рядом с одеялом, соломенными шляпами и дорожной палкой.
  
   Монах отстаивал убеждение, что каллиграфия помогает поиску "внутренней пустоты", хотя такое утверждение не совсем согласовывалось со строгим каноном школы Сото. Фугая это нисколько не смущало и, наряду с буддийскими практиками и молитвами, он частенько засиживался с кистью. Он вообще имел довольно свободные взгляды на ограничения религиозных школ, удивляя и возмущая служек в святилищах.
  
   Такедзо втихаря восхищался мимолетными зарисовками Фугая: размытой линией гор, трепещущей веткой или замеревшей птицей. Бонза не хранил рисунков подолгу. Дарил случайным ребятишкам либо попросту оставлял в пагодах и кумирнях.
  
   Заметив, что Фугай снова перебирал котомки, Такедзо спросил:
   - Собираешься рисовать завтра на рассвете?
   - Конечно. Пойду на склон, что мы приметили, - бодро ответил монах. - Оттуда должен открываться прекрасный вид, и солнце утром будет светить в спину.
  
   Как раз оттуда спустился Такедзо. Глаз не обманывал Фугая, вершина проваливалась в живописное ущелье, из которого волнообразными ступенями вырастали косматые горные склоны.
   - Я, пожалуй, пойду с тобой. Поупражняюсь с мечом.
  
   Такедзо ежедневно фанатично упражнялся с деревянной катаной - бокуто. Безжалостно обивал стволы молчаливых деревьев. Воображал, как сражается с могучими противниками, превосходящими его в опыте и мастерстве. Ладони его в такие моменты наливались теплом и, казалось, что сила и скорость удваиваются.
  
   Арсенал его движений - колющих и рубящих ударов, пируэтов, которые он сам же выдумывал, - рос. Стиль его фехтования - путь меча - становился все более уникальным, своим. Раньше Такедзо недовольно отмечал, что взмахи или стремительные проходы он копирует с первой своей, отцовской школы Синмэн. Постепенно движения его освобождались от старых рамок. Сказывались собственные исступленные занятия, какой-никакой опыт, и, несомненно, знакомство с Кодзиро. Упругий, порхающий стиль Кодзиро, пируэты, сдвоенные, строенные молниеносные удары заметно повлияли на стиль Такедзо, особенно в части приложения силы.
  
   Но отправиться поутру с Фугаем он хотел не за одними упражнениями. Его завораживало, как Фугай обращается с кистью. В гибкой, подвижной работе запястья и огрубелых, часто чумазых пальцев монаха грезилось ему мастерство, стратегия, которую хотел он постичь, применить к искусству владения мечом.
   - Если желаешь, можем порисовать вместе, - отозвался Фугай.
  
   Фугай давно заметил интерес Такедзо к живописи. В наблюдательности молодого человека, его скоординированности видел Фугэй талант, если бы только Такедзо желал заняться каллиграфией. Юноша сторонился кисти, предпочитал любоваться на расстоянии. Своим он считал только путь меча. Любое другое увлечение, думал он, ослабит его волю и притупит навыки. Не раз Такедзо и Фугай заводили разговоры на эту тему.
  
   - Ты рассказывал, что дядя-священник учил тебя истории, - продолжал Фугай. - Тогда ты знаешь, что искуснейшие войны умели сложить стихи и провести чайную церемонию.
   - Я занимался каллиграфией с дядей в Хариме, но потом бросил.
  
   Дядя Такедзо, священник Доринбо, хвалил его успехи, но ершистый, непокорный Такедзо уже тогда больше интересовался самураями и драками. Полезным навыком письма он, разумеется, овладел, хотя пользовался им нечасто. До встречи с Фугаем он вообще не рассматривал каллиграфию как искусство, как средство постижения Пути. Такедзо вспомнил, как в Хакате намалевал для Умеко свое имя Та-ке-дзо, а она прочитала иероглифы на китайский манер Му-са-си. Вот ведь глазастая заноза, засела в голове!
  
   Для Фугая он подготовил длинный ответ:
   - С детских лет я усвоил один урок. Если хочешь чему-нибудь научиться - надо упражняться, повторять, не распыляться. Даже история этому учит. У меня вот такой пример сидит в голове. В древности, великие императоры Дзимму, Судзин сами шли в бой, возглавляли армию, А потом императорский двор стал чересчур возвышенным, утонченным, увлекся разными искусствами - музыкой, поэзией, рисованием, и со времен войны Минамото и Тайра, больше не управляет войском. Эту обязанность забрали воинственные кланы, далекие от искусств.
  
   Такедзо договорил и, задрав нос, посмотрел на Фугая, ожидая реакции.
   - Хороший пример, - похвалил тот с набитым ртом. - Однако во всем важна мера, - важно продолжил и потянул воду из бурдюка.
   - В сосредоточенности случаются изъяны. Если зацикливаешься на единственной цели, ничего не замечаешь кругом, упускаешь массу возможностей, саму жизнь упускаешь.
  
   Он нахмурился.
   - Знавал я клан, жизнь которого целиком была посвящена мести-адаути. Они жили, дышали и встречали следующий день и год только с этой мыслью - ценой собственной жизни отомстить.
  
   Фугай замолк. Такедзо ждал продолжения, но его не следовало.
   - Ну и что же? Совершили они свою месть?
   - Таяли, умирали один за другим, но от цели своей не оступались. А вокруг сменялись весны, менялась земля, подрастали дети... - проговорил Фугай задумчиво и снова умолк.
  
   Он тщательно дожевал рис, после чего поудобнее уселся на земле, подоткнув под спину халат и одеяло.
   - Давай-ка возьмем другой пример - меня. Я странствующий монах, посвятивший жизнь пути пустоты. Это мой путь, которому буду я следовать до последнего вздоха. Несколько лет я провел в храме Сорин-дзи, где обучался у выдающихся мастеров - Дзизена Ганетсу и Кетсудзана Генза. Чтение священных сутр и долгие, сменяющие одна другую аскезы были единственной моей целью. Однако понимание жизни всегда шире любых огороженных стен. Среди сокровищ храма увидел я удивительные работы, изображающие боддхисатв - Даруму, Хотея, Каннон. Почувствовал, что не одна медитация и чтение сутр ведут к совершенству. Не всегда слово или тишина могут научить пустоте, пониманию сущего, иногда движение кисти, волшебные звуки сякухати и бивы совершенствуют не меньше. Среди сокровищ и святынь дзен-буддизма, текстов, гимнов и книг я отчетливо осознал, что искать очищения, внутренней пустоты можно лишь странствуя, обучаясь у самого безупречного учителя - природы и самой жизни. Я взял обет обойти все пагоды Сото, общаясь с мастерами дзен, и отправился в путь. Каллиграфия, живопись бокусэки - важная часть моего пути.
   Так и ты можешь почувствовать в движении кисти пластику и точность, которую ищешь в пути воина. Как взмах меча, который вовремя нужно остановить, повернуть, так и кисть требует тончайшего умения.
  
   Такедзо покончил с едой и подхватывал палочками оставшиеся на дощечки рисинки.
   - А если я проведу это время оттачивая удары мечом, не больше ли будет пользы?
  
   Фугай полез за пазуху и вынул из-под складок халата нож айкути. Днем он набрал тонких веток, собираясь выстругать себе новые палочки для еды. Неторопливо выбрал подходящие хворостины.
   - Машешь мечом ты каждый день, животного напора тебе не занимать. В нем и сила твоя, и слабость. А вот кисти пока не трогал. Попробуй, может найдешь в пользу и в ней.
  
   Разговор сам собою заглох, что нередко случалось между Такедзо и Фугаем. Такедзо с отсутствующим видом вынул бокуто и стал осматривать в дрожащем свете костра вмятины и трещины. В действительности он наблюдал за монахом, как тот ловко перехватывает нож, безошибочно срезает с ветки лишнее. Этому явно не учили в мирной школе Сото, строго следующей буддийскому канону. Такедзо не знал, как это у него выходит, но всегда чутко улавливал чужое мастерство, видел разницу между праздным, бытовым действием и отточенным навыком. Так было с рисованием Фугая, так было с использованием ножа.
  
   Когда Фугай отправился справлять вечернюю нужду, Такедзо склонился к драгоценным коробчонкам монаха. В нос ударил едкий запах В отдельной секции, обернутые в холщевину лежали кисти. В соседней - смотанные чернильные камни. Несколько скрученных бумаг. Одну из них Такедзо развернул. С бумаги на него взирали выразительные глаза под густыми бровями. На несколько секунд Такедзо вперился в образ, смотрел глаза в глаза. Потом поспешно аккуратно свернул, и убрал свиток на место.
  
   Вскоре вернулся Фугай, и они стали готовиться ко сну. Виду Такедзо не подавал, но разговор взбудоражил его, он долго не мог сомкнуть глаз. Над лесом поддувал ветер и в отблесках затухающего костра косматые ветки выныривали из темноты, точно взмахивали крыльями устраивающиеся на ночлег великаны тэнгу. Засыпая, он видел перед глазами пляшущую женщину-паука дзерогомо с детским припухлым лицом Умеко, держащую в руках кисти для рисования.
  

O O O O O

  
   Дэн чувствует облегчение лишь опустошив два стакана воды. Внутренняя засуха отступает, залитая потоком, который Дэн пропускал почти не глотая. В голове еще раскачиваются качели, словно он только что сошел с "роллер-костера" по изогнутой лемнискате Бернулли, или, иначе, символу бесконечности. Перед глазами двадцать пятым кадром мелькает картина: задумчивое, алебастрово-бледное женское лицо, видимое как бы сквозь мутное стекло. Дэн замечает темную тень на щеке и смазанную краску для губ.
  
   Потом он долго, стараясь не упустить подробностей, пересказывает Терезе все, что видел. Хрупкие паутинки отдельных событий собираются в общую, причудливо сплетенную картину.
  
   Будто распахнулся угол обзора его "аватара" Такедзо. Молодой человек вспоминал мать, приключения с Фугаем, детские сказки. В прошлых снах, Такедзо был куда более "узконаправленным".
  
   С удивлением Дэн отмечает, как точно отложились в голове казалось бы пустячные детали. Названия горных вершин, непростые имена и японские страшилки.
   - Потрясающе, как вы запомнили имена. - комментирует Тереза. - Минамото и Тайра?
  
   Дэн только пожимает плечами. Он и сам поражен.
   - Я отчетливо чувствовал сегодня, что Такедзо молод, это ощущение легкости, юношеской подвижности. Немного позавидовал даже. Во время прошлых снов он был более зрелым.
  
   Доктор Коуэлл кивает.
   - Из этого можно сделать вывод, что мы "подсматриваем" за ним не по-порядку. Сначала я предполагала, что герой ваших снов повторяет ваш возраст. То есть вы видите во сне как бы самого себя в другом окружении. Очевидно, это не так. Зато опровергнув одну теорию, сегодняшний сон подтверждает другую. Он имеет прямое сходство с прочитанной вами историей.
  
   Дэн заканчивает пересказ.
   Тереза усмехается.
   - Поймала себя на том, что рассуждаю не как практикующий врач, а как следователь-детектив. История самурайского юноши безусловно любопытна, но давайте вернемся к вам. Итак, наше с вами главное достижение до сего момента - отсутствие кошмаров в последние недели.
  
   Паутина событий из мира Такедзо расступается, и проступает всегдашний дэновский скептицизм. Изнуряющих снов и вправду нет, но есть выпрыгивающие как "чертик из табакерки" японские видения и эмоциональный "маятник Фуко".
  
   - Вы правы, Тереза. Плюс, мне кажется, у меня возник еще один симптом, побочный эффект от наших сеансов. Иногда словно бы... в мою реальную жизнь пробиваются эмоции или поступки из японских снов, то же, что чувствует Такедзо...
  
   Она смотрит на Дэна внимательно, а он достраивает цепочку умозаключений в голове врача. Подвижная психика, сны из юношеских увлечений, воображаемый друг и, вдобавок, вырывающийся из груди "чужой"... Над метафорической закипающей кастрюлькой его мыслей угрожающе дребезжит крышка.
  
   Тереза замечает его напряжение и говорит поспешно:
   - Дэн, не торопитесь. И не переживайте, что не можете осознать и рассказать всего сразу. Вам самому требуется время, чтобы переварить то, что происходит. Психотерапия и работа с бессознательным не терпят спешки. Как договорились, разматываем клубок постепенно.
  
   Голос ли Терезы воздействует на него или просто откатывается очередная самобразующаяся волна тревоги, но градус стресса замирает. После чего медленно ползет вниз. Дэн вспоминает о сне. Болтливый монах, упрямый своенравный юноша, мамины сказки, каллиграфия. Осталось ощущение, что он пропустил важную деталь, лежащий на поверхности ключик.
  
   - Что если разложить сны в таблицу, в последовательность? Представить, какая складывается история. - говорит он.
  
   Как бы ни было паршиво, голова работает как "робот-пылесос" - дробит информацию на фрагменты -секции. Будь то проектное задание или исторический детектив. Дэн почти видит перед собой электронную таблицу со столбцами и строчками, событиями и хронологией.
  
   - Вы не забыли, в прошлый раз я просила вас написать об основных карьерных вехах? - напоминает Тереза, - Сегодня была хорошая история, но "профессиональный катамнез" не менее важен. Я почти убеждена, что таким образом мы узнаем значительно больше и о вас, и о вашем японском герое.
  
   Смысл ее слов доходит до Дэна с опозданием. Хочется сидеть, глядеть в одну точку и перематывать, раскладывать в голове увиденное.
   - Я начал писать о карьере, - отвечает он после паузы, - Но получилось слишком объемно, абстрактно. Трудно сжать этот "поток сознания" в формат коротких, законченных заметок. Надо резать, "оптимизировать".
  
   - Пожалуйста, ничего не режьте. Если можете, разбивайте на куски, либо выбирайте наиболее яркую, законченную часть. Я уже говорила, что нам с вами, Дэн, важен выплеск эмоции, переживание из прошлого. Если ему требуется больше абзацев и страниц - пусть будет так.
  
   Просьба Терезы служит новым триггером. Аккуратные ячейки с информацией трепещут и дрожат. Бастион сосредоточенности крошится, расползается под могучими ударами таранов-обстоятельств: работа, семья, сеансы с "домашними заданиями". Каждый - придирчивый, взыскательный истец, требующий временного слота. Как же безумно скачут эмоции!
  
   - Не обещаю к следующему разу, - выдыхает он.
   Дэн уже переключается в рабочий режим "управления ожиданиями".
   - Мой нынешний второй дом, Даллас, - довольно загруженное место. Для написания карьерных вех может потребоваться больше времени. Не могу сказать, когда управлюсь.
  
   Доктор Коуэлл радушно кивает.
   - Задержка меня не пугает.
  
   Монументальный Саймон дружески машет Дэну рукой, когда тот пересекает приемную. Пожарный, набивающийся в приятели. Вдвоем они смотрелись бы как Тимон и Пумба из диснеевского "Короля Льва". Среди знакомых Дэна, таких как Саймон точно не водится. Вообще, понятие "знакомый" в мире, где расстояние между людьми сократилось до одного звонка или сообщения, страшно обесценилось. Все - знакомые.
  
   Дэн спускается в старомодном лифте. Расстояния сократились или, наоборот, увеличились? Где они, его старые приятели? Остались далеко за пределами "ойкумены" Дэна, в списках контактов и удаленных чатах. До последнего переписывались, подтрунивали друг над другом; бывало, что остервенело спорили о политике. Водораздел февраля двадцать второго года положил конец колебаниям и этого "маятника Фуко".
  

В начало

Глава 5. Приглашенный эксперт

Наш творец то ли хлопал ушами, то ли толком не шарил
И мы родились не в тот век, в холодной державе, не на том полушарии
Помним каждое слово, знатоки того, за что не светят хрустальные совы
Тут важно учиться терпеть и не ссать - санитарная зона
(Oxxxymiron 'Неваляшка')

  
   Субботним утром Дэн долго не выбирается из кровати. Ночь с пятницы на субботу - главная ночь недели. Ее обязанность - компенсировать долг по недосыпу за предыдущие пять рабочих дней.
  
   Долгое ворочанье в кровати, потом телефон, скролл почты и новостей. Очередные хроники необъявленной войны в Украине, кровопролитные бои за "избушку лесника". Не укладывается в голове и никогда не уложится. Умывание, неспешное сошествие на кухню.
  
   Июнь. Солнце тянет в окно лучистые пальцы. На фоне рифленых сосновых стволов клен шевелит молодой листвой, точно потягивается. Дома - тишина. Элис скорее всего на йоге, а Макс с Габи.
  
   Дэн запускает кофемашину, вдыхает запахи "Арабики". Долго гипнотизирует полки холодильника, стоя перед открытой дверью.
  
   Слышит подозрительный шорох и застывает в позе охотничьего сеттера с куском сыра "Чеддер" в руке. Инстинкт потомка охотника-собирателя не подводит его: в подвале кто-то есть.
  
   Подвалы в массачуссетских домах - обязательная воздушная подушка для холодной зимы. Они бывают страшными, с пустыми бетонными стенами, заброшенными, превращенными в склад для старья. Либо, при должных, вложениях, превращаются в полноценные жилые этажи. Подвал Дэна застрял посредине между обозначенными крайностями. Он отреставрирован, но без излишеств в виде отдельного санузла или кухни. Помимо клозетов для инструментов, в нем две большие комнаты. Одна из них - мини спортзал с беговой дорожкой, гантелями и ковриком для йоги. Вторая - личная комната Макса.
  
   Судя по характеру звуков, в подвале именно Макс.
   С минуту Дэн прислушивается, по-собачьи вертя головой. Присутствие Макса ему на руку. Внутренний колокольчик-напоминалка настойчиво трезвонит с прошлой недели. Ситуация с Габи, которая видела Дэна под действием "розовеньких", требует разрешения.
  
   Сын Дэна и Элис - Макс, по-русски Максим - типичный американский подросток. В прошлом в его воспитании присутствовала российская культура - "Смешарики" и "Фиксики" - но постепенно она замещалась. Американский "тигель", "плавильный котел", как обещали еще в девятнадцатом веке, смешивает и отсекает все торчащее, культурно-обособленное. Иммигранты с конвейерным постоянством превращаются в американцев через одно поколение. Макс не стал исключением: фильмы и книги он давно уже смотрит и читает на английском, хотя семья говорит по-русски.
  
   У семнадцатилетнего Макса в подвале свой мирок, своя "берлога". В просторной нише на тумбе - широкоэкранный телек с игровой приставкой, рядом - верстак с 3D-принтером. Макс печатает на нем концепт-чертежи собственного производства, но чаще "слитые" из интернета. На книжных полках выстроены в ряд готовые модели: корабельные пушки-фальконеты, кубические герои "Майнкрафт" и монстры-убийцы "Аниматроники", которыми он увлекается. Еще больше Макс передарил, плюс в родительской спальне стоит распечатанная, пятидюймовая Венера Милосская. Дэн аргументированно склонил Элис к классической скульптуре в противовес интересам сына. Перспектива обнаружить ночью на комоде робота-зайца с выкатившимися глазами и торчащими проволоками-суставами - спорно привлекательна.
  
   - Как дела? - Дэн не придумывает ничего лучше чтобы начать разговор.
  
   Психологи говорят, что с этой фразы как правило начинаются все провальные разговоры с детьми.
   Макс сгорбившись сидит над ноутбуком в кресле с колесиками. Одет в пижамные отвисшие штаны и футболку. В подвале, особенно в области, где расположился Макс стоит характерный запах растущего подростка, моющегося реже, чем обязывает к тому организм. Справедливости ради, с появлением в жизни Макса Габи, ситуация значительно улучшилась. Однако в дни, когда встречи с девушкой не предполагалось, Макс по привычке откладывает поход в ванную.
  
   - Как с институтом? - разговор двигается по протоптанной дорожке в никуда.
   - Пока никак.
  
   Макс задумал поступать на Механико-инженерный факультет Технологического института. Ему остается еще год старшей школы, но он уже отправил в институт свое "портфолио": академическую успеваемость и главный козырь - модели. С рисованием и проектированием него всегда был полный порядок.
  
   - Моделируешь что-то? Принтер не ломался больше, носик не забивался?
  
   В самом начале у них было много проблем с принтером, пришлось разобрать его пару раз, пока не научились правильно настраивать температурный режим для подачи расходного материала филамента.
  
   Макс неопределенно мотает головой, подразумевая последовательные "да" и "нет".
   - А у Габи как дела? Сегодня вы не встречаетесь?
   - Не встречаемся. Уехала с родителями к родственникам каким-то.
  
   Дэн стоит, скованно крутит головой. Выглядывает за дверь, где в полутьме пылится спортивный инвентарь - беговой и вело- тренажеры, и гантельная стойка. Не мешало бы наведаться. Пропотеть, устать, прогнать по телу застоявшуюся от работы кровь. Он возвращается к Максу.
  
   - Я хотел объяснить тебе ситуацию, когда Габи неверно поняла то, что увидела...
   - Не нужно, - прерывает его Макс, - Я ей все уже объяснил.
   - Объяснил? А что?
   - Ну, ту же историю, что мы обсуждали в "Ковид", когда ты спать не мог. Про биполярное расстройство и про приступы мигрени, которые гасятся специальными лекарствами-транквилизаторами.
  
   Режет ухо слово "транквилизаторы". Насколько Дэн помнит, в оригинальной, придуманной им и Элис истории, такого названия не было.
   - Нормальное объяснение. И что она?
   - Так себе отреагировала. Посочувствовала, - задумчиво отвечает Макс. - А тебе сейчас снова хуже?
   - С чего ты взял? - Дэн автоматически реагирует вопросом на вопрос.
  
   Макс поворачивает на него удивленные глаза.
   - Например с того, что Габи увидела в прошлое воскресенье.
   - Да, очевидно... Трудно сказать. Если честно, я сам не знаю, лучше мне или хуже. Хожу сейчас к доктору, который вроде бы помогает, кое в чем разобрались. Приступы пропали, а вот перемены настроения по-моему усилились.
   - Ясно. - Макс отворачивается к ноутбуку.
  
   Повисла пауза. Слово "ясно" имеет отвратительное свойство заканчивать разговор.
   - Я тут подумал, надо наверное какой-нибудь ужин организовать, с Габи. Реабилитироваться, так сказать.
   - Да, можно. Только надо выбрать день без транквилизаторов. Ты довольно странно выглядел: возбужденный и неестественно веселый.
   - Так. Во-первых, с чего вообще ты взял, что я принимаю "транквилизаторы"? Во-вторых, я разумеется не буду накидываться лекарствами перед семейным ужином.
  
   Макс замолкает, почувствовав лишние децибелы Дэна.
   - Я в ближайшие несколько недель буду в Даллас мотаться, - гораздо спокойнее продолжает Дэн. - Не всегда получается даже выходные целиком дома провести. Как только с расписанием будет ясность, сделаем ужин.
   - Хорошо. - отвечает Макс. - Мама тоже занята и нервничает. Спасибо, что заглянул.
   Общение как будто закончилось. Некую галочку, отметку о том, что контакт состоялся, можно было поставить.
  

O O O O O

  
   "Я часто спрашиваю себя: с чего вдруг я решил пойти в IT - Информационные Технологии? Не знаю, есть ли у меня четкий, причинно-связанный ответ.
  
   Откачусь к самому началу. В детство, натужные годы в России восьмидесятых-девяностых. Я мало чем интересовался тогда. Детские книжки, разве что.
  
   Жизнь была яркой и страшной, как сказки братьев Гримм. Тесной, в ношенной цигейковой шубе, сползающей на глаза шапке, с горлом, крепко обернутым колючим шарфом. Огнедышащей, в летнем детском лагере, в раскаленной песочнице с занозными дощатыми стенками. Раздражающей, во влажном лесу, искусанному с головы до пят облаком мошкары.
  
   Экстремумы, память выхватывает верхние и нижние точки. После комнаты в коммуналке - перекопанный строящийся микрорайон. Невообразимой длины двадцати-подъездные многоэтажки с пирамидами бетонных плит, залежами песка и морщинами свежего асфальта, вспухшего после зимы.
  
   Огромные диплодоки, с головами под потолком - родители. Был ли я общительным или как принято теперь говорить - коммуникабельным? Твердое и однозначное - нет. Калейдоскоп менялся с неимоверной быстротой, картины нагоняли меня гораздо позже событий. Собеседники, если они и были, со свистом проносились мимо.
  
   Новая квартира - обои в цветочек, мебели едва хватило на кухню, лоджия - склад лыж и санок. На тумбочке - выпуклый цветной телевизор "Горизонт", окошко в другой мир, с прилагающейся программой телепередач на ломкой газетной бумаге. Летом - полосатые трупики колорадских жуков с крапчатыми личинками в банке с керосином. Это трофей из поездки в деревенский дом к бабушке, к узким бороздам грязи между зарослями картошки.
  
   "Нет, не то!" Так в известном фильме кричит раздраженный барон Карл Фридрих Иероним фон Мюнхаузен.
   В какой момент их этого паноптикума детской памяти начал прорастать интерес к IT?
  
   Может быть чуть позже, когда появились первые школьные истории: Драгунского, Носова, Долининой? Кинофильмы о несуществующих дружных школах, где учатся веселые Васечкин и Сыроежкин. "Школьные годы - лучшие!" И такая контрастирующая с ними собственная школа: негостеприимная, зубастая. Воспоминание: в последний августовский день, перед третьим классом, я взахлеб реву, не желая, чтобы наступало завтра.
  
   "Не то!" Упрямо повторяет "Тот самый Мюнхаузен" своей возлюбленной Марте.
   Примерно тогда в мою повседневность постучалась математика - прародительница Информационных Технологий. С математикой у меня заладилось сразу. Выражения пересчитывались в уме; скобки послушно раскрывались и неизвестные угодливо перескакивали из одной части уравнения в другую.
  
   Кажется нащупываю тропинку! В пятом классе отец принес домой компьютер-клавиатуру "ZX Spectrum". Он подключался к телевизору, и в давяще-низкой развертке на экране проступала строчка - "1982, Sinclair Research Ltd". К клавиатуре прилагался магнитофон и набор кассет; а на них, в смешных, по нынешним меркам, сорока восьми килобайтах оперативной памяти умещались весьма недурственные компьютерные игры.
  
   "Вот оно!" "Пусть завидуют! У кого еще есть такая женщина!" Вдохновенно и триумфально улыбается барон Мюнхаузен любимой Марте, отправляющей его в последний полет.
   Да, да, все началось с игр! Телевизор, за который в доме велась безжалостная конкуренция, и особый мир послушных пикселей на экране: линии, человечки, машинки. Фигурки дискретно перемещаются, прячутся, проваливаются и достигают заветных дверок и выходов. В этом полностью детерминированном пространстве было уютно, хотелось спрятаться и не высовываться.
  
   Собственно, некуда было высовываться. В колодцы дворы, за скрипучие подъездные двери, на сиротливые, поломанные подъездные скамейки в хулиганские, гопнические "коробки". Лопающаяся по швам страна, сбивающиеся в стаи подростки, в "телагах" и спортивных штаны. Компьютер выступал "не имеющей аналогов" альтернативой.
  
   Сначала - только игры, за ними последовали брошюрки по программированию, универсальные языки "Бейсик" и "Паскаль". Подходящий путь самообразования для тех, кому не хочется много живого общения.
  
   Получился бульон. Густой и малопривлекательный. На водянистой основе из книг, где наравне с "худлитом" плавают раритетные издания Уинна Роша и Питера Нортона, вроде "Библии по IBM PC", и еще куча всего "для чайников". Обильно приправленный математикой, компьютерными играми и дилетантскими попытками программирования. В голову лезет сравнение с братцем Иванушкой из русской народной сказки. Напился он неосмотрительно из козьего копытца и превратился в козленочка. Также варево мое, цветастое как бензиновая капля в луже, стреножило меня и потащило, пугливого пони в молодую область знаний - IT.
  
   Информационные Технологии, мерцающая Фата Моргана, предлагали новую реальность, свою форму "живого общения". "Гикскую", "нердскую", "ботанскую", прорастающую упрямым ростком сквозь грязь российской "эпохи перемен". Редкие слова на непонятном слэнге от вихрастых, стеснительных одиночек, уткнувшихся в мониторы, технические книги и журналы. Точные, меткие, как математическое выражение или изящная строчка кода. IT потащили меня на учебные олимпиады, предложили университет по технической специальности. В противовес улицам, с укоренившимся хамоватым напором и "гоп-стопом", появился другой круг общения - "заучек", завсегдатаев читальных залов, перебегающих от дверей университетов до автобуса, не глядя лишний раз по сторонам. Да что там говорить, даже с Алисой я познакомился через IT - мы встретились в интернет-чате..."
  

O O O O O

  
   - Дэн, если это не все, то давай пожалуйста отложим до другого раза, - чуть замешкавшись, говорит Элис. - Мне надо к завтрашнему тесту подготовиться. Главу выучить, четырнадцать страниц, - она делает паузу. - По поводу, собственно, текста. Написано хорошо и складно, вот только неясно, что ты пытаешься сказать. Доктор просит у тебя историю о карьере, эмоциях, которые ты испытывал. А ты зашел издалека, "разлил" рассказ по огромной площади своего взросления. Я не уверена, что она поймет, особенно с таким количеством отсылок и метафор. - снова пауза. - Извини, если я чересчур требовательна. Я просто очень тороплюсь. Я пойду. - она уходит.
  
   На несколько минут Дэн застывает, обескураженный реакцией, вглядываясь растерянно в текст.
   Когда-то давно, в студенчестве, Дэн давал Элис читать свои рассказы, короткие истории, а она делилась впечатлениями. Только им теперь не двадцать лет, их окружают другие декорации, да и сами они другие.
  
   Запускается внутренний "тяни-толкай", первое правило производства - "нацепить шляпу заказчика", посмотреть на проблему глазами принимающей стороны. Элис можно понять, она торопится. Оценка ее, скорее всего, справедлива. Вычленить из его биографического омута нужные Терезе впечатления непросто. Все-таки до обидного прохладно она отреагировала. Болезненно твердеет внутри.
  
   Люди по-разному реагируют на неожиданную подножку, подставленную на полном ходу. Дэн считает, что давно разучился переживать подолгу. Его род деятельности тесно связан со слабостями человеческого фактора. Личные неприятности, драмы и просьбы, с которыми приходят к Дэну сотрудники, он сортирует, находит нужные слова и выражения лица, но оценивает крайне прагматично, с точки зрения общего результата. Поэтому не размышляет долго, не пускает внутрь душещипательных историй, анализирует, реагирует и идет дальше. Это отражается даже на свойствах памяти: то, что вызывает переживание, он туманит, не концентрируется.
  
   К семейным известиям Дэн относится похожим образом. Нельзя исправить - нечего переживать. Можно - переживать тем более нечего, надо исправлять
   Так звучит теория, а что на практике? "Знать путь и пройти его - не одно и то же", говорит Морфеус в "Матрице".
  
   В арсенале Дэна имеется несколько устоявшихся паттернов-реакций. Самый популярный - посидеть, "потупить" в стену, жалея себя - пропускается автоматически. В последнее время неумолимо растет удельный вес второго способа - балансирующих медикаментов. Дэн однако убежден, что держит ситуацию под контролем; не превращает в "семь бед - один ответ". Третий, безотказный, вариант - отвлечься, а чтоб уж наверняка - нырнуть в работу. Опция не требует усилий, кроме как откликнуться на соблазнительные заголовки электронной почты, которые нервным тиком высвечивает телефон. Этот привлекательный вариант грозит нагнать Дэна и без дополнительного стимулирования. В выходные хочется высвободить мозг. Что касается "почитать" - книга сейчас не полезет в голову.
  
   Последний, диковинный путь, с условным названием "романтический герой Хью Гранта" - догнать Элис и бурно выяснить отношения. Несмотря на солидный семейный и профессиональный стаж, такого Дэн не умеет. Ведь официально они с Элис не ссорились. Вообще, стрелка их отношений всегда находится в некоей "зеленой зоне", не требующей скандалов. Разногласия случаются, но до конфликтов не доходит. Многолетней выдержки "общая лямка" сплачивает их не меньше банального физического влечения.
  
   Остаток субботы проходит, по меркам семейной идиллии, довольно безнадежно. Элис готовится к экзамену. Дэн в кабинете колдует над текстом, перекраивая его так, и эдак. Осваивает вариант "отвлечься". Первая рецензия нередко заставляет автора пересмотреть весь замысел. Дэн критически анализирует свое изложение, пытается выкопать из вороха метафор основную эмоцию для Терезы. Откуда вообще у него столько метафор? Почему они, как сорняки, засоряют его записки. Он словно отважный сантехник, прочищает канализационную трубу, а они вываливаются толчками, комьями черной застарелой слизи. Вот уж сравнение, так сравнение. Помнится, Олеша в "Ни дня без строчки" открыл лавку красивых, необычных метафор. Что ж, тогда, как и теперь, они не были востребованы. Лезут мысли про "розовенькие".
  
   Вечер неожиданно предоставляет Дэну шанс "подкатить" к жене по методу "Хью Гранта". Макс собирает Дэна и Элис на совместный просмотр кино. Умирающая семейная традиция: зажечь камин, вместе выбрать фильм. "Институт выборщиков" в данном случае представлен Максом. Бесполезный камин в июне играет роль скорее символическую, настроенческую.
  
   Фильм оказывается очередным спасением мира от непрерывно юморящих героев "Марвел". Хитросплетения судеб супергероев, которые то гибнут, то воскресают, с блеском выкарабкиваясь из самых безвыходных ситуаций, давно уже утратили логику и превратились в яркий аттракцион. На котором время от времени желает прокатиться Макс.
  
   Элис наливает вина и садится рядом, протянув Дэну глубокий бокал. Его ладонь ложится на ее колено.
   Тут в "план Хью Гранта" вмешивается обстоятельство непреодолимой силы. Дэну звонят из Далласа. Критическая эксплуатационная проблема, и Дэн, чертыхаясь, сбегает.
  
   Возится он минут сорок. Помогает вытаскивать нужных людей на телефонный бридж. Когда возвращается в гостиную, Элис уже нет. Она ушла спать. Кино увлеченно досматривает один Макс.
  
   Дэн вежливо сидит еще пять минут, покачивая в пальцах сферу бокала с красной лужицей на дне.
   - Мне нужно с почтой посидеть, - говорит он виновато. - Не клеится пока в Далласе.
   - Хорошо, - кивает Макс.
  
   Дэн отправляется в кабинет. Вынимает из портфеля бокс с таблетками. Долго смотрит на горстку розовых пилюль. Кладет одну из них на ладонь и подносит к глазам.
  
   Вытянутый эллипсоид без опознавательных знаков. Доктор Галлант перечислял затейливый набор компонент и эффектов, производимых на психику.
   - Давай уже, Дэн, глотай, - знакомый бодрый голос в пустой комнате.
   - А надо?
   - Тебе решать, я то тут так, похохмить.
   - Не пойму, стоит или нет. Чувствую себя отвратно, но не настолько, чтобы закидываться.
   - Хуже не будет точно. Зато появится повод обстоятельно обсудить состав пилюлек.
   - Вечно ты выдаешь себя, Руст! Сказал бы чего-нибудь, что я не знаю, а ты вываливаешь мои собственные мысли.
   - Ну извини. Чай не первый год мы знакомы, чтобы мне прикидываться Тайлером Дерденом.
  
   По лицу Дэна ползет улыбка.
   - Ты один?
   - Вечеринка только началась. Какие тут прогнозы.
  
   На экране монитора прыгают строчки текста. Те что Дэн дописывал и переписывал. Сгустки слизи, вытолкнутые из канализационной трубы. Отличная метафора, между прочим.
   - Ладно уговорил.
  
   Взгляд падает на ладонь, но та уже пуста.
  

O O O O O

  
   - Мы про лекарства собирались поговорить, про состав "розовых". Язык сегодня заплетается...
   - Если заплетается, то надо плести, дружище Дэн! Кружева, оборки, "сарафаны и легкие платья из ситца", как в песне поется.
  
   - Погоди, Руст, не сбивай с мысли. Итак чувствую себя как пьяный канатоходец, выронивший балансир посредине троса. Говорим. Про. Розовые. Пилюли.
   - Мы ведь не врачи, Дэн. Будем притворяться теми, кем не являемся и произносить названия, которых не понимаем? Так делают только узколобые, напористые журналюги.
   - Журналюга журналюге рознь. А иначе, Руст мы как обычно скатимся в политику.
   - Журналюги, вообще говоря, - это уже политика.
   - Изначально предполагалось, друзья, что журналисты, и вообще пресса, будут стоять в сторонке от политики и присматривать за ней.
  
   - Ура, Влад с нами! Погоди. По теме. Как там говорится: "Homo proponit, sed Deus disponit" - человек предполагает, а Бог располагает. Пресса и стала политикой!
   - Вау! Руст на латинском заговорил! "Начиналось то самое, за что он больше всего на свете любил эти сборища. Спор." - это на минуточку Стругацкие в бессмертном "Граде обреченном".
   - Хех, точно. Сегодня я беру инициативу в свои руки. Про прессу я вам сейчас расскажу!..
  
   - Руст, обожди минуту с инициативами. Без структуры все наши инициативы - это каша, бред сумасшедшего. Давайте для начала запостулируем. В демократических или причисляемых себя к таковым государствах есть только три официальных ветви власти. Законодательная, исполнительная и судебная.
   - Влад, опять ты за свое. У меня зуд уже во всех местах от твоих "постуляций". Прессу между прочим называют четвертой властью.
  
   - Нет-нет, Руст, пожалуйста!.. Сначала разберемся с тремя официальными. Важный декларируемый момент, что ветви власти независимы и друг другу не подчиняются. По крайней мере в теории должно быть так. Законодатель изобретает закон, судья - интерпретирует закон, президент или министр - исполняет решение суда. Иллюстрирующий пример - американская конституция.
   Теперь я хочу запостулировать, что независимость ветвей власти - конституция, законодательство и так далее - это не жесткие бетонные стены. Это всего лишь декларация намерений. За исполнением намерений стоят живые люди. И люди определяют независимость и неподвластность. Если они следуют духу закона - все хорошо. Независимость сохраняется. Но люди - существа слабые. На них давят, они продаются, устают, разочаровываются, боятся .
  
   - Я усну сейчас к чертовой матери. Что за уроки политологии, Влад?
   - Ага, до меня кажется дошло, несмотря на мою безграничную благостность, после "розовой".
   - Тогда давай ты, Дэн.
   - Влад поясняет, почему к троице официальных ветвей власти обязательно пристегивается свобода слова или свобода прессы. Журналистика, в теории, это бдительный, назависимый глашатай, который следит, чтобы политики, конкретные люди во власти занимались своим делом. Видят нарушения - орут, как оглашенные.
  
   - Ой как трогательно! Славные, добрые, честные глашатаи. Откуда ж они такие независимые берутся? Специальные куры-несушки что ли их производят независимо от курятника? Когда и где пресса была независимой?
   - До прессы мы еще доберемся, Руст. Но давай сначала закончим про власть. Правительство, любое, самое демократичное, весьма ограниченно умеет себя контролировать само. Оно состоит из людей разной степени устойчивости к соблазнам, и если нет контроля - оно замыкается на себя, оказывает само себе преференции и неизбежно превращается в касту избранных.
  
   - "Урий, Урий, где у него кнопка?" Выключите кто-нибудь уже этого "постулятора"!
   - Руст, а я между прочим слежу за нитью. Хоть и плохо соображаю. Если на тебя смотрит придирчивый, насмешливый контролер, хочешь не хочешь начинаешь "вытягиваться по струнке". У СМИ вполне себе благородная цель - выкапывать и обнажать информацию.
  
   - Мы видимо в разных мирах обитаем, Дэн. Давно не существует "просто информации" в журналистике. Остались только "мнения об информации". Упрекающие, высмеивающие, "отлизывающие". Мнения лагерей, в которых своего не обидят, а вот супостату "отмстят глаголом по лицу". Всадят "информационный кинжал" по самую рукоятку. "Теле-киллеров" помните?
  
   - Если есть лагеря с разными точками зрения, то как минимум присутствует несколько конкурирующих "мнений об информации". Мнения можно выслушать и сформировать свое собственное. Вот она, сила "плюрализьма"! В иных-то странах, страшно сказать, любое мнение, отличное от оголтело-патриотичного, - уголовно-наказуемо. Про "дискредитацию армии", "оскорбление религиозных чувств", слышал наверное краем уха.
  
   - И тут нашел способ свернуть с дорожки, и начать клевать Россию! Протестую! Желчное либералье и "пятая колонна"! Хе-хе.
   - Руст сегодня эквилибрист и жонглер словами. Роняет цитаты на латинском. "Пятую колонну" приплел. Притом, что вообще-то мы с тобой, Руст, в одной лодке, и если я - "пятая колонна", то ты тоже.
  
   - А что вы хотите, "постуляторов" много, а я один. Защищаюсь как могу. В общем, мое мнение "простое, как мычание": независимой прессы нет. Все ходят под кем-то. Покажи мне свободную прессу и я покажу, кто заказывает музыку. "Cui prodest" - кому выгодно! Вот и постулируйте теперь!
  
   - Снова "полезный нарратив" и удобная позиция. Ты говоришь, что вода всегда мутная, ее не очистить. А тех кто пытается ее фильтровать, проводить седиментацию, флотацию, объявляешь еще одним подвидом грязи. Далее расслабляешься. Все врут, улучшить ничего нельзя. "Выученная беспомощность".
  
   - Смотрите, я не против журналистики. Я всего лишь говорю, что она показывает правду под углом, удобным заказчику, высказывает "специальное" мнение. То есть изначально всегда ангажирована и продажна. И нет разницы одно мнение или миллион мнений. Хотя, безусловно, полезна, при некотором навыке "отделять мух от котлет".
  
   - Только вот иногда "миллион мнений" и множество "углов правды" генерируются специально, с целью растворить и обесценить настоящую правду под ворохом версий. Чтобы появилось: "все не так однозначно", "мы всего не знаем" и так далее. Отличный пример... э-э... Чего бы такого взять, чтобы ты, Руст, не бросался на амбразуру? Сбитый над Донбасом "малазийский боинг", с его ветвистыми версиями вокруг одной, доказанной, не будем трогать...
   Возьмем, например Катынь, Катынский расстрел. Казалось бы, официально подтверждено, что был приказ НКВД на расстрел польских военнопленных, установлены исполнители и так далее. Но конспираторы продолжают генерировать "углы правды", "версии" и "мнения"; что это были немцы, что поляки сами, что "эффективный руководитель" Сталин не знал, все это подделки, происки врагов и "пятой колонны", желающей очернить славную историю СССР.
   Громогласных патриотических заявлений столько, что истина и архивные документы стали лишь одной из версий, причем не самой популярной.
  
   - По Катыни и отношении к "усатому", у нас нет разногласий, Дэн. Но здесь нет ничего уникального. Люди повсюду склонны слушать своих любимых крикунов-комментаторов. Журналистов, блогеров, селебрити, стендап-комиков или сторонников теории заговора.
  
   - Не ослышался ли я, Руст? Мы нашли точку согласия!
   - Правда?
   - Ну конечно. Мы все согласны, что СМИ, которые доносят неангажированную, объективную информацию, новости без окраски - полезны. Они подсвечивают болячки общества.
   - "Мы за все хорошее, против всего плохого". Это можно даже не обсуждать Влад. Я заявляю, что таких СМИ не существует.
  
   - Хорошо. Но давай сначала дадим определение такой журналистики. Мы говорим про объективные новости, источники которых проверяются, прежде чем выдаваться в эфир. Если присутствует мнение - оно объявляется, как мнение. Если ошибка - приносятся извинения. Я думаю, мы с этим согласимся.
   - Ой, чую в трясину тянешь меня, "постулятор" Влад. Склоняюсь согласиться.
   - Согласны-согласны. Правильная пресса - "барометр" общества.
  
   - Хорошо. Также верно, что любую новость можно назвать "набрасыванием на вентилятор", но новость должна быть реальной, проверенной, с источником. А не тупая политическая подтасовка, подтверждающая правоту одной, выгодной точки зрения.
  
   - Ну-ну, Влад. Вот только даже правдивыми новостями можно подтверждать конкретную точку зрения. Например, показывать только одну сторону конфликта. Возьми палестино-израильский конфликт. Топи за одних, молчи за других. Вот тебе уже и манипуляция на пустом месте.
  
   - Справедливо. Поэтому должен быть редакторский состав, который пытается, повторю, пытается противостоять использованию информации в политических целях. И все-таки успешные СМИ есть.
   - Вот это уже интересно. Кто же они? "Имя, сестра!"
   - Например Би-би-си, или Эн-пи-ар в Штатах.
   - Ох, консерваторы бы сейчас набросились тебя затаптывать. Сказали бы, что ты "левачье" и "либеральщину" называешь объективной точкой зрения.
  
   - Много кто будет спорить, Руст. Соглашаться с комментатором всегда легче, если твое мнение совпадает, "резонирует" с его. Но объективность измеряется не мнениями, а подтвержденными фактами.
   - Вы опять обзовете меня "нигилистом", но я скажу что теперь и за факты-то невозможно поручиться. Каждый факт может быть сфабрикованным "фэйком", обманом для искусственного ажиотажа и реакции.
   - Поэтому ценность настоящих СМИ, которые проверяют информацию, вырастает еще больше.
  
   - Мне кажется, я отстал от вас корпуса на три, мои красноармейцы и белогвардейцы, но имею сказать следующее. Важны СМИ, которые не прогибаются под политически выверенную повестку, спущенную сверху. Даже если в ответ слышат упреки, насогласие, и недовольство властей.
   Поэтому большой плюс, что названные СМИ, те же Би-би-си, могут это делать в своей стране, не опасаясь преследования за правду. В отдельных странах СМИ, претендовавшие на объективность, были вымараны, заклеймены "иноагентами" и остались только провластные подпевалы, состязающиеся в оголтелом преследования несогласных, либо интенсивности "отлизывания" начальству.
  
   - Вот прямо чувствовал, что не удержится Дэн от нападок на Россию. И как обычно, двое на одного.
   - А я вижу, Руст, что это во всем ищешь подвох и норовишь соскочить с темы.
   - Не надо в углу зажимать Руста. Он один среди вас живет в реальном мире.
   -...
   -... Кто это? Влад, Руст?
   - Одинаково, что в вашей Америке, что в России, в Китае или в Европе. Везде телек бздит, каждый грабастает под себя сколько может. "Кто что охраняет, тот то и имеет". А свобода слова - сказочка для юных, прекраснодушных сердец.
   - ...Кто это говорит?..
  

O O O O O

  
   "Слова, слова, слова. Бред. Где впечатления, эмоции? Ведь леди-мозгоправу нужно именно это!"
  
   Вот так, пожалуй, будет смешнее! Возьмем программиста.
   Предательский русский язык! Что ни слово - то тайный смысл, спрятанная пошлятина. Взять, брать, иметь, класть, входить, кончать... Эх, красота и уродство в глазах смотрящего. "Гусары, отставить!"
  
   Программист. Герой повести "Понедельник начинается в субботу" Стругацких. Пример вопиющий, предложен с легкой руки авторов во времена, когда программисты были сродни единорогу, то есть "многие о них слышали". Тут же добавим, жеманно, что компьютеры времен "Понедельника..." имели размер среднего спортзала и управление ими походило на работу машиниста электропоезда. Итак, программист. Любопытный парень, в чем-то талантливый. Но в придачу нелюдимый, отстраненный чудак.
  
   О чем это я? Ах да, ломаю привлекательность образа. Отталкивающий тип. Прыщав, не мыт, с запашком. Задумчив, стеснителен. Изъясняется на сложносочиненном, птичьем языке. Циклы, списки, структуры. Ссылается на Дейкстру, Кнутта, знает кто таков Денис Ричи.
  
   Мне возразят, что мы говорим о девяностых, когда огромные ЭВМ и перфоленты уже уползли в прошлое. На их место пришли персоналки - светлое будущее! Выпуклый монитор, монолит-системный блок, линейчатая надпись IBM PC. Но не у нашего программиста! У него корпус с вечно откинутой крышкой. Внутри киберпанк - пыльный параллельно-перпендикулярный пейзаж плат, разъемов и микросхем. Коврик мышки сворачивается по краям древним свитком - умора; вечная потная мозоль у основания ладони. И пыль, тихие заросли пыли, колышутся в жужжании вентилятора как водоросли.
  
   Продолжаем малевать нашего IT-шника. Молодого себя, кого мы обманываем. Мысль скачет пилообразно, скатывается по ступеням винтовой лестницы в заросшие паутиной закрома и укутанные ветошью подвалы памяти. Игры, здесь на всех полках компьютерные игры. Величайшее достижение инженерной мысли! Они - неотъемлемая часть программиста. И как колоритно дополняют образ! Переливчатыми стразами поверх растянутой футболки и невыспавшихся, с прожилками глаз.
  
   Так и было! Сначала растровые аркады, загруженные с шепелявого кассетника. Следом поползли пиксельные человечки, преследующие друг друга по платформам и лесенкам. "Болдер даши" и "Лоде раннеры". В тесных комнатах компьютерных клубов с божеством-администратором, допускающим тебя к экранами-иллюминаторам в запретный мир. Красный человечек догоняет зеленого и... родится IT-шник. Дальше - больше, изощреннее. Логические квесты, ролевые сюжеты со сложным выбором. Варево историй и погружений. "Ультима", "Торнмент", "Фоллаут". Кем будешь ты? Выбирай: воином, магом или бардом. Кем угодно, только не собой.
  
   Хожу-брожу по темному подвалу, вдыхаю запах прокисших реминисценций. Шаркаю, распинываю мусор. Что здесь? Стеснительность, неприкаянность... Тьфу, ересь какая. Какая-то груда кирпичей в углу. Ага, это книжки! Но не так, чтобы: "посмотрите как много он читает, ай умничка!" Не-ет, в обратную сторону. Вечно в сюжете, невыспавшийся, затравленный взгляд из-за корешка. Или задумчиво уставился в стену, пространно, рассеянно. С легкостью поговорит о проблеме вселенского выбора, но ничего не видит кругом. В автобусе, в столовке, на лекции. К нему обращаются - не слышит. Споткнулся о поребрик - книжка летит в жижу. Черт! На одежде пятно, носок с выглядывающим в дыру пальцем. Кому это вообще важно? Там же миры и пространства, вселенский разум и искусственный интеллект, описанные в два штриха Саймаком, Азимовым и Симмонсом. Или древние города с башнями и культами, земноморские волшебники, драконы и пустоши пиктов. Говард, Ле Гуин, Маккефри и Толкиен. Почему вообще "ИЛИ"? Коньюнкция, сплошная коньюнкция! Анжелика, преследующая своего Жоффрея. Мушкетеры в бастионе Сен-Жерве. Серое вещество Пуаро. Оцеола, ускользающий от преследователей во флоридских джунглях. Нелепый Паганель на 37-й широте, прообраз C-3PO. Свалка сюжетов, имен и чисел. Липнут как перья к смоле. Ни в коем случае не останавливаться. Не пережевывать впечатление, не чувствовать горчащего послевкусия. Вперед, накрывать вгоняющий в тоску финал следующим сюжетом, следующей игрой, следующей головоломкой или математической задачкой. Мы все еще про нашего программиста. Чудо в перьях!
  
   Вот ты где, математика. Забилась, старушка, под рассохшуюся лавку, а между прочим - важнейшая часть пазла. Ты всегда была благосклонна к нашему герою. Вычисления, дроби и системы уравнений угодливо укладывались в памяти, распределялись по полочкам, ячейкам электронных таблиц, которых не было тогда в помине. Тригонометрия: негаснущей лампочкой в голове - доказательство теоремы Пифагора. Контрольная: "первый вариант решен". "Хорошо, тогда решай второй". Шаткий мостик, по которому солдатам запрещается ходить в ногу, тянется к учителю информатики, дистрофичному долговязому бородачу в свитере грубой вязки. Узкой длинной ладонью с прожилками он протягивает брошюрку по языку программирования "Бэйсик". "Попробуй, посмотри."
  
   По телевизору - кабельный канал с графической заставкой. Огромные буквы падают на дно экрана, съезжаются линии. Как будто ничего сложного. Заглядывая в книжку, записываем строчки кода. Отладка. Отладка. Получилось! Э-э... Станем теперь как "божий одуванчик"-информатик? А хотел как киммериец Конан или, на крайний случай, капитан Немо.
  
   Оценили каламбур про солдат на мосту? Это я про назойливое внимание военкомата!
   Дальше, предсказуемый технический институт. В багаже куцые, разрозненные знания: фантастические истории, увенчанные жестяной стопочкой за победу в мат олимпиаде. Коробка с сюрпризом или ящик Пандоры? Дизъюнкция снова не к месту, ведь речь об одном и том же.
  
   Нелюдимый тревожный программист попадает в ВУЗ. Вокруг, внезапно, барышни. Разве они существуют вне книг? Смотрят, говорят, пахнут. Юбки, волосы, каблуки. Мелькают и чего-то требуют во сне, возятся внизу живота. Тянет на ситком - "Теория большого пубертантного взрыва"! Сворачиваемся в улитку и уходим в себя. Калибруем и балансируем. Сублимируем необщительность и замкнутость в академические успехи.
  
   Вдруг - они! В соломенно-желтых многоярусных картотеках читальных залов! Пасутся, перетаптываются, хлопают ящичками с книжными корешками. Другие айтишники, программисты, люди с похожими интересами. Ты не один такой! "Вы не уникальны, красота снежинки - это не про вас". В переполненном, скрипящем атвобусе-гармошке глаза цепко выхватывают "своего", висящего на поручне, стиснутого соседями. У одного в руках журнал "Компьютерра", у другого - "Улитка на склоне" Стругацких.
  
   Новые измерения, как в теории "супер-струн", скручиваются и переплетаются, выбрасывая на поверхность уникальных "франкенштейнов" - продвинутых девушек-программистов. Такое не выдержать зыбкой душевной организации новоиспеченного айтишника. Посему они, как детские травмы изгоняются из восприятия, провожаемые тоскливыми взглядами и свернутыми головами однокурсников.
  
   "Параллельная реальность" стала общей. Умение выключить внешние сенсоры и схлопнуть угол восприятия в точку - важнейшим скиллом. "Отпусти меня, глубина...". И только тянется манящим следом густая дымовая завеса из игр и книг, в которых я - совсем не я. Получи свою эмоцию!"
  

O O O O O

  
   В семь вечера Дэн садится на рейс до аэропорта "Гуарульюс" в Сан-Паулу, с промежуточной пересадкой в Майами. Перелет заказывают срочно, билетов авиакомпаний, в которых Дэн имеет статус "частого путешественника", не осталось. Лететь приходится на "чем придется" с сопутствующей нервотрепкой, очередями и средним в ряду местом. К тому же самолет авиакомпании "Латам Эирлайнс" наполнен под завязку. Как герой картины "Сеятель", которую писали все кому не лень от Мясоедова до Ван Гога, Дэн раздражается и сыпет, сыпет только не зерном, а обсценной лексикой вперемешку с нервными клетками.
  
   До Майами он добирается сносно. В первую очередь потому, что проваливается в сон, как только падает в свое противное, теплое с предыдущего перелета самолетное кресло. Практически не просыпаясь пропускает к окну грузного соседа. Возится в беспокойном сне в крупнозернистой шейной подушке. Дэн открывает глаза, когда колеса ударяются о посадочную полосу аэропорта в Майами. Сконфуженно обнаруживает, что свешивается над миниатюрной женщиной-соседкой у прохода, неприлично выставив плечо.
  
   Давний клиент "Уэст Уинд", группа предприятий "Миранда", заполыхал еще в пятницу, и вот, в воскресенье утром позвонил Доминик:
   - Надо срочно лететь в Бразилию, - Дом, как обычно, начал без вступлений, - Группа "МЕА" во вторник выпускает официальное заявление по результатам внутренней проверки безопасности. Приглашают всех вендоров. Стрелка подозреваемых будет направлена в нас с вероятностью девяносто девять процентов. Я вчера пытал нашу тамошнюю команду.
   - Ты сам тоже летишь?
  
   У Дэна в голове, между лобной и затылочными костями черепа, сквозняк гонял сухие листья. Остаточные явления субботней "розовенькой".
   - Да. Будут юристы и информационная безопасность. Собираем "дрим-тим" на сайте. На случай, если потребуется принимать срочные решения. У тебя же был опыт с "МЕА"? Выступим опытными "приглашенными экспертами".
   - А что насчет "АСИ" и Ноа Томаса? С Жозефом говорил?
   - Жозеф завтра летит в Буйнос-Айрес по тому же самому вопросу.
  
   Доминик вздохнул, как показалось Дэну, несколько затравленно.
   - Позвони Жозефу. - сказал Дом, - Пусть отыгрывает "АСИ". В "Миранде" потребуются все быстрые мозги, которые соберем.
  
   Группу предприятий "МЕА" трясло. Утечка данных ударила по акциям, в разных точках планеты собирались совещания с партнерами и клиентами. Говорили о появлении в интернете конфиденциальной документации компании, блупринтов выпуска новых изделий. Внутренняя служба безопасности, выявившая утечку в Бразилии, крупнейшем хабе "МИА", агрессивно штудировала офисы, документацию и IT-системы по всей Южной и Центральной Америке.
  
   "Уэст Уинд" связывали с "Мирандой" давнишние, тесные отношения. Конкретно в Бразилии система "Уэст Уинд" по управлению предприятием и документацией, работала больше десяти лет. И уж если "Миранда" собирала на одну конференцию всех без исключения вендоров-поставщиков, традиционно на дух не переносящих друг друга, заявление обещало быть громким.
  
   Ситуация усугублялась кризисом в отношениях Бразилии и США. Политика, которая, как учит академическая классика, не должна вмешиваться в бизнес, в реальности самым неприличным образом влияла на контракты и сделки. Из-за нее закрывались офисы и клеймились компании. Во времена охоты на ведьм, всегда находятся охотники погреть руки у жарких костров. Крупная американская компания работает в Бразилии - отличный "мальчик для битья". И уже не имеет значения, что контракт заключался в дремучем десятом году в южно-американской штаб-квартире "МЕА" в Аргентине. Эту, несколько параноидальную политическую версию предлагал Доминик, и, на сегодняшний день, развитие ситуации полностью ей соответствовало.
  
   Закинув ноги на рабочий стол, развернув на экране монитора письмо со сводкой по "Миранде", Дэн набрал Жозефа. Тот схватил трубку как ошпаренный, практически сразу.
   - Лечу в Буэнос-Айрес, - коротко подтвердил он. - Вчера спорили с Домником по поводу тебя. "АСИ" тоже нельзя оставлять на произвол судьбы. Кому-то нужно закрывать ближайшую неделю.
  
   Пауза, сделанная Жозефом означала одно: он не может расставить приоритеты сам и ждет помощи. Иными словами, проблема забралась выше Жозефа и Доминика. Полет в Сан-Паоло стал неизбежным.
  

* * *

   Очередь на выход из самолета длится вечность. Клейкое кресло неохотно отпускает его, и, разогнувшись заржавелым железным дровосеком, Дэн занимает место среди шорт, шлепанцев, кепок и широкополых шляп, чемоданов, сумок и гитарных чехлов; в череде никуда не спешащих, расслабленных людей. Что еще делать в Майами в июне, как не развлекаться?
  
   В лицо бьет теплый влажный воздух. Подковообразный, хромированный аэропорт Майами хорошо знаком Дэну. Он служил ему перевалочным пунктом, когда Дэн жил во Флориде, только перебравшись в Штаты. Впереди два часа ожидания следующего рейса.
  
   Мимо бегут пассажиры, праздные и торопящиеся: семьи с визгливо сопротивляющимися чадами, крупно-габаритные, потеющие путешественники в майках и шортах, одинокий деловой дядька, натужно орущий в беспроводную гарнитуру. Наверняка, так же по-идиотски выглядит Дэн во время своих конференций. Бесконечно пересмотренный старый фильм, запущенный в цикле.
  
   За окном ночь. Панорамы толстого стекла, отражают внутренние огни аэропорта с сиротливо протянувшимися хоботами телетрапов. Дэн усаживается неподалеку от выхода на посадку. Сюда уже подтягивается народ, нагруженный покупками. Слышится мягкая португальская речь.
  
   Лет шесть лет назад, когда "Миранда" только выбирала поставщика для программы "Титан", Дэн часто мотался в Бразилию. Внедрение системы "Уэст Уинд" было в разгаре, он вдосталь прочувствовал бразильскую специфику: особые отношения с пунктуальностью и мастерскую игру в эмоции и эскалации. Маршрут такси от аэропорта Гуарульюс до офиса "Уэст Уинд" в районе Бруклин, он помнит почти наизусть. Равно и бразильские "пугалки" от местных: не вынимать телефон и кошелек на улице; держать рюкзак с ноутбуком при себе максимально застегнутым. Чушь, конечно, ничего "специального" в бразильской преступности не было. В любой стране надо "держать свое при себе и глядеть в оба". Урок, который в России прививается в раннем детстве.
  
   Новый старый опыт. Вспучивается старое чувство вторичности, Дэн почти чувствует запах нафталина. Срываются в свистящий спин мысли о истоптанных-перетоптанных тропах, виденных-перевиденных картинах. Здравствуйте, пост-эффекты "розовых". Нет-нет, надо отвлечься.
  
   Дэн вынимает ноутбук и открывает файл с дневниковыми записями. Скроллит. Читает.
   Долго изумленно смотрит в экран. Когда он успел написать такое?
   Или... вечером в субботу, когда ретировался от супергеройского фильма Макса в свой кабинет. Был Руст, выскочивший как чертик из табакерки. Определенно была "розовая". Но дальше... Бессвязный сонный стеб, слезливые жалобы о заметке, о таблетках, оголтелые политические споры. Какой-то скомканный мутный финал, перед тем как провалиться в сон.
  
   Неужели их с Рустом творчество?
   Он продолжает читать, чувствуя, как подрагивают пальцы. Дэн не узнает ни слова и этот факт страшно напрягает. Хотя текст о нем, о ком же еще. Игры, книги и IT, вот еще охарактеризовал себя - впечатляющий автопортрет!
  
   Что-то впрочем проступает сквозь примороженное окошко памяти, так расступаются под жарким солнцем ледяные трихиты и дендриты. Дэн вспоминает себя с расширенными зрачками азартно болтающего с самим собой, стучащего в клавиатуру.
  
   Получается, что заметку о своей подноготной, Дэн торопливо и глумливо набивал сам, "не приходя в сознание". Вот только кто, кроме него самого, разберет этот "мыслепоток"? Элис? К ней теперь, как к доктору Коуэлл, требуется записывать на прием, ядовито думает он.
   Дэн сидит с минуту, раздумывая. Потом начинает печатать.
  

O O O O O

  
   Итак, университет по технической специальности.
   Нетрудно догадаться, что душой компании я не был. Я вообще плохо представлял себе "компанию". Собрание равноудаленных, непересекающихся однокашников.
  
   Прикладываю воспоминание.
   На выщербленной черной парте - закрашенные врезанные надписи, стрелки и математические операции. Видны они только под углом, однако легко читаются тактильно, как шрифт Брайля. Я глубоко в задачке, сосредоточенно записываю в тетрадку строчки кода. Обложка тетради из тонкого дерматина липнет к поверхности стола и я периодически отрываю ее от столешницы с причмоком. Рядом, похожая на мою вихрастая голова согнулась над тетрадью знаком вопроса, вытянувшись из кокона зимней куртки. Зимой в аудитории всегда висит запах пота и теплой влажной одежды.
  
   "Не туда копаете!" - раздается над головой.
   Поднимаю мутные глаза. В нимбе потолочной лампы довольное лицо препода. Он забирает у меня ручку и пишет размашисто несколько команд перпендикулярно моим. Его почерк - пересечения мелких подогнутых линий, как вязь иероглифов на японских гравюрах.
  
   "Но это хорошая ошибка, переусложнение условий задачи. Такие я приветствую." - он отступает.
   Я поворачиваю голову и встречаюсь глазами с соседом. На его подбородке оспины, масляные волосы свисают до носа. Машинально смотрим в тетради друг к другу. Наши программы разные, но подход к решению один. Фыркаем синхронно. Затем каждый ныряет назад, в свою тетрадь.
   Уверен, с его стороны, я казался ровно таким же "одичалым".
  
   Из академических успехов и моей относительной начитанности прорастало следующее. Во-первых, в совместных проектах, курсовых и контрольных работах, у меня обнаружился навык разбивания проекта на подзадачки и распределение работ между участниками. Однокашники вдруг начали проситься в мою командочку. Во-вторых, тщательно скрываемое графоманство обернулось умением писать групповые заявления и объяснительные на кафедру и в деканат.
  
   Я все еще говорю о девяностых, времени сложном и ломком. Особенностью той поры была луковичная многослойность. Так и вижу Шрека из одноименного мультфильма, объясняющего Ослику сложность своего характера. Старая, советская жизнь отступала, дряхлела и из-под нее, как ростки из-под потрескавшегося асфальта, пробивалась новые интересы. Пример взрослых, родителей был неубедителен, известные дороги откровенно скучны. Порывы ли ветра на улице или тротуары с кляксами луж, профили многоэтажек и трамвайная трель были неприятным, назойливым фоном, не хотелось иметь с ними дела. Хотелось скрыться, уткнуться в хоженные-перехоженные компьютерные тропы, читанные-перечитанные страницы или же фильмы по кабельному каналу о далеком, другом мире, где оживали после короткого замыкания роботы, где вытянутой каплей летела над океаном летающая тарелка и где ждало тебя другое, дружелюбное будущее Кира Булычева с непобедимой Алисой. Или вдруг почувствовать и упоительно записать собственный текстик, внезапную импрессию, уронить кляксу-плевок в промокашку-вечность.
  
   Программирование мое угодило в ту же нишу. Ведь таковым оно и было, свернутым вовнутрь, как цивилизация Ковчега в "Малыше" Стругацких. Рай для интроверта. Комната в спящей квартире, чашка остывшего чая и бегущие строчки кода на мерцающем мониторе. Думал ли я тогда о будущем, о востребованности и профессии? Разумеется, нет. Скорее ощущал себя Томасом Андерсоном, а-ка Нео, героем фильма "Матрица", отстраненного и потерянного IT-шника в монохромной матрице будней. Коротал время, не имея не малейшего понятия, куда "выведет кривая".
  
   Тут я, как в фильме "Человек с бульвара Капуцинов", сделаю "монтаж" и перескочу на первую свою работу, потому что первой "карьерной" ступенькой стала именно она. Студент из параллельного потока внезапно предложил "шабашку". Тот самый вихрастый, с оспинами.
  
   Подработка прилетела как снег на голову - меня попросили внести поправку в бухгалтерский отчет, написанный в системе "Fox Pro". Далекий от бухгалтерии, я однако неплохо представлял себе устройство баз данных, а с "Fox Pro" имел дело в недавней курсовой работе.
  
   Отправили меня по неизвестному адресу в подвал, где размещался отдел бухгалтерии местного ЖЭУ - жилищно-эксплуатационного управления, ух, ядреная аббревиатура. Помню, долго ходил я вокруг дома с искомым адресом, под придирчивыми взглядами бабушек у подъезда. Потом никак не решался постучать в железное полотнище двери под подвальным козырьком, с единственным опознавательным знаком - скважиной для ключа.
  
   Главным откровением стал для меня результат, когда тридцать минут сосредоточенного корпения над SQL-запросом оценены были неприлично высоко. Коллектив разно-габаритных женщин устроил громкое, праздничное шествие по длинному коридору, по ощущению длиннее самой "хрущевки". Со стен, с необъятной длинны досок почета на меня смотрели одинаковые, строгие лица женщин с прическами-химиями на головах; иногда прерываясь информационными стендами с бесчисленными образцами заполненных форм.
  
   На далекой кухне, за столом с цветастой клеенкой состоялось праздничное чаепитие. В ужасном смущении отвечал я не это незаслуженное внимание, прячась за большой кружкой с ручкой-ухом. Завершилось мероприятие торжественной передачей мне денежных купюр, упакованных в сложенный вдвое лист бумаги.
  
   Сумма оказалась немалой. Дома я некоторое время разглядывал деньги, заработанные за возмутительно короткое время, представляющие собой пяток моих месячных стипендий с отличием.
  
   Новое знакомство оказалось плодотворным. Успех первого поручения открыл дверцу к серии таких же подработок, связанных с миром новых, кустарных информационных систем. Вознаграждения, к сожалению больше не были такими впечатляющими. Потекли быстрые либо, наоборот, долгие и скучные задачи со скромной, нерегулярной оплатой, что впрочем меня, как студента, вполне устраивало.
  
   Признаться, до сих пор не разобрался я в стоимости денег. Иногда сущая безделица приносит здоровый куш. А порой несколько дней тяжелейших усилий финансово практически не вознаграждаются. Здесь как будто отсутствует определенное правило. Разве только - не уходить далеко от денег. Наиболее выгодная сделка та, которая имеет непосредственное касательство к деньгам. Цель у бизнеса всегда одна."
  

O O O O O

  
   Место Дэна в самолете определено. На этот раз он сидит у прохода. Все лучше, чем посредине ряда, особенно учитывая, что перелет ночной. Он едва дожидается взлета, когда разрешают, наконец, пользоваться ноутбуком.
  
   Доктор Коуэлл желает его биографии и карьеры? Она их получит. Останется на месте даже странный кусок, написанный под воздействием "розовеньких".
  
   Заканчивает правку Дэн далеко за полночь, под укоризненными взглядами бортпроводника. Свет давно погашен, соседи спят. Стюард - гладко выбритый мужчина, с блестящей шевелюрой, стянутый в шелковую белую рубашку и брюки с жилеткой с размашистым логотипом авиакомпании. Прогуливается сердито по салону, как воспитательница детского сада во время "тихого часа". Вспоминается стройная стюардесса в облегающей юбке-карандаше. Вот ведь, отложилась в памяти, образовала нейронную связь. Тоже теперь "часть его биографии".
  
   Дэн долго не может заснуть, ворочая головой в подковообразной подушке.
   Далее события бегут одно за другим, меняя скорость. Временами наслаиваются друг на друга, смешиваются, а то вдруг замедляются, кокетливо дефилируют с отчетливой прорисовкой.
  
   Посреди ночи, когда же еще, сосед просит Дэна подняться, хочет выйти в туалет. Дэн в носках стоит, покачиваясь, в тускло освещенном проходе, завернутый в летное одеяльце.
   Снова его будит неугомонный сосед. Дэн чертыхаясь разлепляет глаза и обнаруживает, что проход заполнен людьми с чемоданами. Пассажиры готовятся к выходу.
  
   Волочит чемодан с рюкзаком к паспортному контролю. Обладателю российского паспорта виза в Бразилию не требуется. Дэн привычно предъявляет нужный паспорт в зависимости от страны, в которую летит. В Южную Америку - российский. В Европу - американский.
  
   Дальше дорожка и полки магазина "Дьюти Фри". Хитрый маркетолог придумал прокладывать путь к выходу через магазин. Куча встречающих, циклопический коридор с вывесками на португальском. Английской речи больше нет, ей словно запрещено пересекать линию паспортного контроля. Мягкие шипящие, жестикуляция. Выход на улицу, влажный воздух в лицо, моросящий дождь. Июнь - зима в Сан-Паулу, сезон дождей.
  
   Затем следует изнурительный день обсуждения, рисования схем и месседжей презентации для "Миранды". Во вторник вендорам-поставщикам надлежит дать краткий обзор технических систем, находящихся в эксплуатации в "МЕА" и показать карту-роадмап последних и ближайших релизов-инсталляций. В промежутках между проектором, спорами и батареей кофе - безвкусный привозной обед из традиционной черной фасоли. В перерыв "приглашенные эксперты" Дэн и Дом выходят подышать на улицу: дают пятиминутный променад по скверу. Вроде бы активность, движение, но в тоже время обыденный, привычный бег по кругу. И назад в гостиницу, работать. Местная команда стоически терпит пулеметный напор английского, которым накачанный кофеином Дэн нещадно кромсает проделанную работу. Доминик чаще висит на телефоне, участвует набегами. День заканчивается около полуночи, молчаливым и обессиленным гостиничным ужином.
  
   Во вторник - кульминация - многочасовая демонстрация для представителей промышленной группы "МЕА".
   Встречу проводят в большом презентационном зале, со сценой увешанной полотнищами-постерами "Миранды": молочно-белыми автоматизированными станками, лентами конвейеров и сногсшибательной красоты работницей цеха в морковного цвета каске и жилетке с лого компании. Она, доблестный стахановец, сосредоточенно глядит в планшет, несомненно запуская в производство новейшее изделие "Миранды". Эту почетную обязанность она совмещает с ролью известной бразильской актрисы-модели.
  
   При входе - шведский стол с закусками; туда-обратно шныряют выглаженные пиджаки и деловые платья.
   От "Уэст Уинд" присутствуют девять человек: продажи, информационная безопасность, юрист и профессиональные сервисы. Ряды сидений волнами разбегаются от сцены до задней стены с оконцем проектора. Выделенная секция "Уэст Уинд" - места первого и второго ряда.
  
   Дэн пытается разглядывать других вендоров. Неподалеку большой кортеж - "Экза Диждитал" - облачные вычислительные центры в Латинской Америке. За ними "Свиден Роботикс" - поставщики роботизированных производственных линий, вечно подсовывающие вместе с машинами свои программные системы. Часть логотипов Дэн не распознает, какие-то местные компании. На обратной стороне зала - "Херзлиа Энтерпрайз", куда же без них. Вечный конкурент "Уэст Уинд", с вероятностью пятьдесят процентов имеющий систему управления предприятиями везде, где нет "Уэст Уинд".
  
   Зал заполнен, но голосов почти не слышно. Все ждут главных представителей "МЕА". Половина торчит в телефонах. В полумраке помещения лица подсвечены экранами, как у героев тарантиновского "Криминального чтива", заглядывающих в дипломат с неназванным сокровищем. Дэн усмехается одним ртом. Зачем такой паноптикум требуется для пресс-релиза, остается под вопросом. Доминик смотрит по сторонам остроглазым, недоверчивым сычом.
  
   Секция представителей "Миранды" перед сценой, с другой стороны зала. Заполнена наполовину.
   Появляется Криштиану Баррозо Арайо - COO, операционный исполнительный директор бразильского филиала корпорации. Она немолода, но привлекательна, с яркими чертами лица, пышными иссиня-черными волосами, в лакированных туфлях и приталенном брючном костюме в светлую клетку. Вокруг нее свита из четырех "экзекьютивов" с галстуками. С Криштиану Дэн знаком лично, они вместе работали несколько лет назад, когда "Уэст Уинд" только разворачивался в бразильской "Миранде". Он пытается поймать ее взгляд, поздороваться, но Криштиану озабочена, сосредоточенно перешептывается с соседом, не глядя по сторонам.
  
   Последней подтягивается служба безопасности "Миранды": старший вице-президент Лукас Росадо. С ним двое неизвестных.
   Дэна вдруг окатывает неприятная теплая волна; он чувствует мурашки в ладонях. Такие же горячие болезненные иголки пронзали затылок, когда он мучился мигренью. Он сжимает и разжимает кулаки, ощущает легкое головокружение, глаза его беспомощно бегают, пока не натыкаются на одного из спутников Лукаса Росадо. Плечистый, нахмуренный тип. Чуть мятый пиджак, расстегнутая на верхние пуговицы розовая рубашка, обильная щетина и небрежно зачесанный чуб. Небритый со спутником садятся отдельно, ближе к проходу. Взор незнакомца пересекается с Дэном и... искра! По телу пробегает электричество. Перед глазами вспыхивает картина из сна: встрече в замке Эдо и дерзкий перегляд Такедзо с самураем-телохранителем сегуна.
  
   Дэн опускает голову глубоко дышит, приходя в чувство. Поспешно отворачивает сопротивляющуюся крышку у бутылки воды и пьет. Мурашки и головокружение ослабевают. Дьявол! Он ведь принимал рекомендованные таблетки, как положено. Взгляд тянется к неизвестному с чубом. "Чубака", тут же присваивает имечко Дэн. "Откуда ж ты такой взялся на мою голову?".
  

* * *

   Объявляют начало сессий. Каждому вендору отводится десять минут. В заранее обозначенном порядке компании вскарабкиваются по боковым ступенькам на сцену, на экране вспыхивают слайды.
   Формат установлен. Импровизация дозволяется в строго отведенных рамках. Портфолио, структура компании, службы внедрения и поддержки. Локации, откуда обеспечивается эксплуатация.
  
   Первые - "Экза Диджитал". В их дата центрах размещены системы большей половины поставщиков "Миранды", о чем они, разумеется не умалчивают, торжественно высвечивая логотипы присутствующих вендоров. Понимая, куда дует ветер, вторую половину времени тратят на расписывание всевозможных механизмов контроля безопасности серверов, сетей, локаций. Ход предсказуемый и обоснованный.
  
   За ними "Уэст Уинд", тоже не без изюминки. На экране, на плоской географической проекции Герарда Меркатера вспыхивают синие и зеленые огоньки - страны, где развернуты системы "Управления предприятием" компании. Зеленые - филиалы группы "МЕА" по всему миру; синие - прочие клиенты.
  
   В голове Дэна играет детская песенка "Бременских музыкантов": "Весь мир у нас в руках, Мы звезды континентов, Разбили в пух и прах, Проклятых конкурентов". Это довольно точный подтекст слайдов "Уэст Уинд". "Приглашенные эксперты" Дэн и Дом поглядывают на зрителей, которые как "воды в рот набрали". Впрочем, настоящих зрителей в зале всего несколько - это представители "Миранды" в первом ряду.
  
   Вторая пятиминутка - о безопасности и контроле за конфиденциальными данными, соответствие нормативным требованиям разных стран. У Дэна зудит внутри, хочется вскочить с места и добавить "огоньку" в скучный доклад коллег. Хотя презентация ведется на португальском, все присутствующие наверняка понимают по английски.
  
   Представление "Уэст Уинд" заканчивается, приступает следующая компания. Вопросов из зала практически нет. Присутствующие словно отрабатывают номер, будто бы не собрался в одном месте бомонд "экзекьютивов". "Где физически размещаются сервера?" "Какой процесс получения доступа к окружениям". Все доклады - на португальском, как принято в Бразилии. С английским у местного персонала "Миранды" не очень, чего, разумеется не скажешь о собравшихся.
  
   Дэн с Домиником истуканами досиживают у сцены, занимаясь в основном контролем аудитории. Получается неважно - периодически бьет в глаза освещение и тогда сидящих становится почти не видно. Криштиану ни разу не повернула головы. Лукас Росадо периодически обращается к двоим у дверей. Те интенсивно записывают что-то в блокноты. Проходит шестьдесят минут, девяносто. Гигантская израильская "Херзлиа Энтерпрайз" завершает свой перформанс. В местной "Миранде" она представлена куце. Их презентация похожа на "Уэст Уинд", вот только в Бразилии у них скромные системы "Управление автопарком" и готовится к запуску "Учет платежей". Собрание уверенно двигается к завершению.
  
   Внезапно, не дожидаясь окончания рассказа, на сцену устремляется вице-президент Лукас Росадо. Следом поднимаются с мест чубатый со спутником. Дэну кажется, что за секунду до этого он подал Лукасу сигнал. На удивленный взгляд докладчика, "Чубака" руками показывает ему жест "стоп" в форме буквы "Т". Вообще, если исключить волосатость, он полная противоположность подвывающего здоровяка из "Звездных войн". Глаза глядят исподлобья, угрюмо и вызывающе.
  
   Лукас начинает говорить со сцены в микрофон.
   - Благодарит всех за быструю реакцию, что все собрались и подготовились. - шепотом переводит с португальского коллега из офиса в Сан-Паулу.
  
   Дэн и Дом кивают. Явно приближается кульминация.
   К микрофону подходит "Чубака" и начинает быстро говорить. Секция "Уэст Уинд" рядом со сценой и возникает впечатление, словно докладчик взвисает над ними и обращается непосредственно к ним. Даже прекрасная черноглазая модель в рыжей каске "Миранда" замерла за плечом "Чубаки" в напряжении на гигантском постере.
  
   - Ведется расследование. - смешавшийся переводчик переходит в режим коротких шипящих телефонограмм, - Все материалы презентаций. Предоставить сегодня. Без исключений.
  
   "Чубака" смотрит на Доминика. Повисает пауза, несущая некий скрытый смысл. Доминик включается мгновенно. Встает с места и отвечает по-английски, что все материалы "Уэст Уинд" будут предоставлены после завершения встречи.
   - Уверен, что точно так же поступят все присутствующие поставщики, - заканчивает Дом.
  
   Хитроумный ответ, немедленно рассеивающий ответственность между участниками.
   "Едва раскроем рот, Как все от счастья плачут, И знаем наперед - Не может быть иначе!" - поет песенка в голове Дэна.
   - В электронном и бумажном виде, пожалуйста. - говорит чубатый на ломаном английском. - Эта сессия записана корпорацией "Миранда" на видео. - он указывает на темные окошки в торце зала, - До конца недели сопроводите презентацию подробностями по адресам расположения офисов компаний, работающих с Бразилией, дата центров и центров поддержки. Также вышлите подробную спецификацию аппаратной и программной составляющей всех систем, с версиями.
  
   Он буравит Доминика пламенным взором. Дэну кажется что огненная искра перепадает и ему. Несомненно докладчику приглянулись "приглашенные эксперты" "Уэст Уинд". Дэн чувствует покалывания в ладонях. "Чубака" открывает блокнот и хмуро заглядывает в него.
  
   - Это первый шаг... В течении этой недели мы пришлем полный список необходимой нам информации: имена и фамилии людей с контактными телефонами в офисах, работающих в программе "Титан"; используемые сторонние программные средства и среды разработки, IP-адреса и порты, открытые для управления облачными сервисами и приложениями. По результатам анализа предоставленных материалов, будут дополнительные вопросы.
  
   Дом, который по неизвестной причине выбран основным адресатом и подозреваемым, не моргнув глазом, обещает немедленно приступить к сбору запрошенной информации. "Чубака" смотрит на него недоверчиво.
   - Повторю еще раз: материалы презентации - сегодня! - он не дослушивает.
  
   Глаза его блестят. Лезет в карман и вынимает золотистый щит с гербом - значок федеральной полиции Бразилии.
   - Это государственное расследование, документация должна предоставляться по первому требованию. В соответствии с полномочиями федеральной полиции с сегодняшнего дня все новые проекты программы "Титан" в "Миранде" приостанавливаются до отдельного распоряжения. Мы тесно сотрудничаем с "МЕА Бразилия". Надеемся на полное понимание и поддержку со стороны всех присутствующих поставщиков.
  
   Хотя "Чубака" говорит по-английски, зал отлично понимает его. Он громыхает в полной тишине.
   Вступает несколько пришибленный Лукас Росадо. Он поясняет что с целью всестороннего расследования утечки, которая наносит ущерб экономическим интересам государства, "Миранда" обратилась за помощью в офис Министерства институциональной безопасности Бразилии. В бюро Кибер- и Информационной Безопасности (КИБ) была сформирована рабочая группа по расследованию ситуации. Лейтенант Луис Алмейда, "Чубака", с помощником - представители группы. Расследование идет полным ходом, и полиция уже имеет несколько важных зацепок. Лукас благодарит компании за понимание и просит оказать содействие следствию. Обширная программа "Титан", затрагивающая с десяток стран Латинской Америки приостанавливается. На запланированные критические запуски, влияющие на бизнес "МИА" будет выдаваться отдельное решение КИБ.
  
   Новость шокирует. Закаленные высокопоставленные директора держат "покер-фейс", но второй эшелон встречает известие восклицаниями и вздохами. В массивной программе модернизации "Титан" участвуют все присутствующие вендоры, но сильнее всего пострадает "Уэст Уинд". Ведь именно "Уэст Уинд" выиграл основной тендер и их система "Управления предприятием" является ядром программы в Бразилии. Внедрение программы "Титан" в полном разгаре, недавно прошли важную отметку семидесяти процентов развертывания.
  
   Дэн оборачивается. Поднимается гомон, зрители вертят головами, переговариваются с соседями. В таком состоянии добрые две трети зала. Кое-кто не поворачиваются. Очевидно знали обо всем заранее. Например, Криштиану, COO "МЕА Бразилия", не повернулась.
  
   "Приглашенные эксперты" Дом и Дэн глядят друг на друга. План Доминика не сработал. Быстрых решений не требуется - решение принято до них. Спохватывается сидящая в первом ряду София, бойкий программный директор "Титана" из "Уэст Уинд". Она лихорадочно записывает в блокнот перечень запрошенной информации и Дэн замечает как дрожат ее пальцы.
  
   Собрание сворачивается хаотично. Сумбурно назначаются сессии-продолжения - с юристами, с экспертами по информационной безопасности, с финансистами, готовыми бросаться рассчитывать штрафы и неустойки, связанные с прерванной программой. Совещание, обещавшее быть скучным и типовым, оборачивается зияющим провалом, в которой объявившийся новый игрок задает свои правила. Посреди хаоса собирающихся, торопящихся, совещающихся людей, Дэн пытается анализировать новую реальность. "Чубака" Луис Алмейда с коллегой покидают аудиторию в числе первых. Делегация "Миранды" уходит следом, оставляя полный бесхозный зал напуганных вендоров-поставщиков.
  
   Команда "Уэст Уинд" понуро возвращается в офис. Быстрые разговоры по телефону, письма, письма, письма. Прилетают плохие новости от Жозефа из Буэнос-Айреса. Группа "МЕА" не имеет влияния на бразильские государственные органы. В игру вступили силы, неподвластные бизнесу. Рекомендуется тихонечко кивать, и выдавать запрошенную информацию, как требует того федеральная полиция. Разумеется, консультируясь с юристами и финансистами. Прочие операторы группы "МЕА" пока не реагируют, однако это лишь вопрос времени. Слухи разлетаются быстро. В Сантьяго "МЕА Чили" инициировала детальный внутренний аудит. Туда едет комиссия из головного аргентинского офиса. "Уэст Уинд" вызывают на ковер на следующей неделе.
  
   Все ждут указаний от Дэна и Дома. София в подавленном состоянии, близком к нервическому. Однако четко записала все, что перечислили Лукас и Алмейда. Молодец, правильные инстинкты. Хотя, наверняка сбежала бы домой, если бы не высокий менеджмент.
  
   Ничего лучше, чем распустить народ с указанием назавтра продолжать работу, пока не придумать.
   Офис быстро пустеет. За окнами темнеет небо и проступает притушенный свет в панорамных стеклах офисного здания напротив. Дэн предлагает Доминику по шоту виски в гостиничном баре. Все-таки выступление заезжих "приглашенных экспертов" состоялось, полагается праздновать. "Мы к вам заехали на ча-ас, Привет, Бонжур, Хэллоу. А вы скорей любите на-ас, Вам крупно повезло."
  

O O O O O

  
   "Самым привлекательным в студенческой моей, полурабочей действительности была ее простота.
   Программирование было "коленочным", основанным на "здравом смысле". Не было правил, шаблонов, унифицированного пользовательского интерфейса, вообще документации. Царили оценочные характеристики "адекватный", "разумный", "осмысленный". Зато отсутствовала бюрократия и затяжная приемка. За спиной не стоял контроллер. Можно было, как в детстве, с головой уйти в процесс: быстро сменяемые рабочие экраны, курсор, порхающий между строк, компиляция, отладка, пока не рождалось маленькое достижение. Планомерно осваивались разные базы данных - "Paradox", "Fox Pro", "Access", которыми и в учебе не грех было щегольнуть. Самообразование в IT было частью общей оторванности, словно любознательный Нео исследует Матрицу.
  
   Помню как нудно "пилили" мы пользовательский интерфейс над обширной базой данных учебных заведений по региону. Изобретали на ходу "стандартные" правила для "окон пользователя". Потом носили наше детище в городское отдел народного образования - ГОРОНО, где глядели на наши экраны завороженно начальники с галстуками и потливыми лысинами, тыкали в мониторы пальцами и двигали неумело проводной мышкой.
  
   Меня не покидало ощущение мимолетности, случайности моего участия в этих работах. На демонстрации я больше глазел на антураж и персонажей. Разглядывал свисающие многоярусные люстры, трогал лепнину изогнутых берлинских лестниц с революционных времен. Косился на кукольно-отштукатуренных властных руководительниц в тяжелых, увешанных драгоценными камнями серьгах и кулонах. Я точно был на экскурсии в параллельную реальность больше интересуясь декорациями, чем собственно делом. Эти впечатления, яркие картинки, что копошились броуновски в моей голове, превращались потом в сюжетцы и записки-рассказики. Именно они казались мне настоящими и главными результатами моих похождений.
  
   В договорную часть работы я, разумеется, не лез, организовывал ее отдельный персонаж. Звали его, Руслан Владимирыч, с коротким и звучным никнеймом "Ру". Знакомство наше продлилось недолго, запомнился он мне особенной, аутичной неуклюжестью, не всегда соответствующим моменту выражением лица, и пронзительно острым умом. В знакомцах его по-моему состоял весь город от бухгалтерии МВД до автобусного парка. Голова его с вечным прищуром, работала четко, как часы: оркестрировала параллельно несколько задач, договоров, рабочих студенческих групп.
  
   Отпечаталась такая веха нашего сотрудничества - случайный разговор на литературную тему на зимней, обледеневшей автобусной остановке. Не вспомнить теперь, как соскочили мы с рабочей колеи, да только посоветовал он мне почитать француза Альбера Камю и японца Юкио Мисиму. До сих пор помню, как запойно перечитывал я абзацы и диалоги вывернутой наизнанку, но обоснованной логики "Калигулы" и "Маркизы де Сад". В новом свете заблистал передо мной подергивающийся прищур Ру.
  
   "Шабашил" я таким образом года полтора, параллельно с учебой, мало себе представляя, как выглядит настоящая работа. Витал в облаках, среди литературных сюжетов, игр и технических задачек средней интересности. Заработанные деньги вливались в основном в домашний компьютер, тогдашнюю мою гордость. Пока однажды не притащил меня Руслан Владимирыч на встречу моим ровесником, по совместительству начальником отдела в местной фирмочке "Интел-Финансы". Ох уж эти конкатенации иностранных слов в кириллической транскрипции, страшно популярные в России. Выступая в своем типичном амплуа, Ру продавал егоровской компании одну из своих бесчисленных наработок, на этот раз связанную с учетом бухгалтерских проводок.
  
   Стоит ли здесь рассказать о Егоре? Наверное, рановато. Скажу только, что харизматичный, громкий и хохотливый он первым заронил в меня мысль об IT-шной карьере. О том, что я со своим витающим в облаках пятым курсом плетусь в конце пищевой цепи. От него услышал я незнакомое слово "Управление предприятием", то самое, что прибило меня в дальнейшем гвоздями к индустрии.
  
   Егор предложил мне работу в фирме "Интел-Финансы". Настоящую, с оформлением и регулярной зарплатой. Я виновато отпросился у Ру, а тот нисколько не возражал. В маленьком мирке, которым управлял Руслан Владимирыч, такое обновление кадров производилось регулярно. Раз в два-три года старички уходили, устраиваясь на постоянную работу, и он набирал новых. Зарекомендовавших себя работников, Ру эстафетой передавал клиентам, вручал, как "переходящий приз" большим и малым конторкам. Расширял таким образом охват своих знакомств на будущее.
  
   Мы пожали друг другу руки. Я безуспешно поискал в его лице, в подергивании уголка рта и лодочках-глазах что-нибудь особенное, относящееся ко мне. Он заковылял неуклюже по своим делам, унося с собой мою хаотичную юность. Глаза читателя, в этом месте обязаны слезиться от пафоса.
  
   Егор первым делом попросил меня написать резюме. Так полагалось для порядка, несмотря на то, что в связке с бухгалтерскими проводками Ру меня брали вне конкурса. В ответ я воодушевленно вывалил на Егора путанный синопсис об своих книжных и игровых интересах. Писал я забористо, упражняясь в изящнословии, едва упомянув о рабочем опыте. Ответом на эссе стал первый щелчок по носу - вежливая просьба переписать по приложенному образцу.
  
   Пожалуй, с этого момента я могу считать себя частью промышленного IT, или более конкретно - ERP - Enterprise Resource Planning - "Управление предприятиями". В первый год меня, правда, едва не уволили, за совершеннейшую непригодность к монотонной офисной работе, правилам и распорядкам; да и знаний моих кустарных недоставало для "промышленных систем". Но постепенно дело наладилось.
  
   Офис "Интел-Финансы" занимал несколько комнат в одном из многочисленных зданий академии наук. После распада Союза много таких осталось разбросанно по городу, забытых, полупустых. Свойство офис имел свободное: ни приемной с дрескодом, ни даже официальной зарплаты - раз в месяц мне выдавали конверт с "наличкой". В жизни моей, однако, появилась проходная с вахтером, рабочее место, официальные и неофициальные часы работы, и коллеги во главе с бойким, увлекающимся начальником, который будто бы жил на работе. Позже я узнал, что так оно и было.
  
   Привыкание к новому образу жизни проходило болезненно. То, что еще недавно считал я случайным и кратковременным, засасывало, переваривало меня. Свободное время с ночными вдохновениями и задумчивыми зависаниями, мои важнейшие записки и тексты - отходили, уступали место. В голову лезет метафора о том, как ленточный, фрезерно-пилильный станок превращает сучковатое дерево в ровный, сглаженный брус. Отсекаются сучки, колючки, фонтаном летит стружка. Уютная, слоеная, с уникальным узором кора стачивалась, обнажая нового меня, готового к встраиванию в производственную "матрицу". Эта "матрица" отличалась от той, что в кино, однако держала так же надежно, по-паучьи цепко и безучастно.
   Драматический поклон. Занавес."
  

O O O O O

  
   Со среды неделя начинает раскручиваться в обратную сторону словно спущенная спиральная пружина.
  
   С Домиником они успевают перекинуться парой слов за завтраком в отеле, перед тем, как тот отбывает в аэропорт. Дэн задерживается в Сан-Паулу до четверга. Постановка задачи проста - быть на шаг впереди правительственной службы. Понимать, что будут делать они, и реагировать чуть раньше. Найти брешь, если она существует. При этом важно не "пересуетиться" и не совершить ошибки. Уж больно однозначно Алмейда "Чубака" показывал аудитории на главного подозреваемого.
  
   Дэн проводит день в офисе, висит на звонках.
   Сначала долго мусолят ущерб от остановки "Титана", потом столько же выбирают кандидатов на предстоящий аудита в Чили.
   Далее звонок с "АСИ". Забавно, насколько сдувшимся, в сравнении с "Мирандой", выглядит теперь Ноа Томас. А ведь на прошлой неделе казалось, что нет ничего важнее крупного северо-американского клиента.
  
   На бридже двадцать человек, Ноа громко интересуется, почему ни Дэн, ни Жозеф не в Далласе. Не моргнув глазом, Дэн врет, что на этой неделе приболел и отменил поездку. Но "держит руку на пульсе" и участвует удаленно во всех активностях.
  
   Ответ для Ноа выверен с Жозефом и Домиником. Дэн торжественно обещает быть в Далласе при первой возможности, прекрасно отдавая себе отчет, как кардинально взвился приоритет "МЕА" перед "АСИ". Недостижимые небеса.
  
   "Ну-ка все вместе Уши развесьте" - неотступно отстукивает в голове мотивчик из "Бременских музыкантов. Такие крючки являются прямым следствием медикаментов, притупляющих тревожность и скачки настроения. Взамен, как клейкая ловушка для мух, они привязывают к голове образ или, вот, песенку.
  
   Вечер в гостинице. Голова пухнет от событий и новостей. В попытке снять напряжение и прогнать мысли о "розовых", Дэн долго истязает себя на беговой дорожке. После чего в "свежевыжатом" состоянии пытается закончить кособокий текст для Терезы.
  
   Когда голова обессиленно падает на подушку, то каким бы чертовски сложным не казался день, он становится всего-навсего "еще одним днем очередной командировки". Неотступающее "дежавю".
  
   Перед провалом в сон, ему вдруг вспоминается отец. В детстве Дэна тот тоже мотался в командировки. Дэн помнит ощущение радостного ожидания, как волновалась мама, забирая его из детского сада. Это было давным-давно, еще до развода, до взаимных оскорблений на людях и хлопанья дверьми. Отец привозил подарки, сандалии, игрушки, но намного важнее был само событие, праздник: "Папа приехал!" Теперь Дэн отсутствует сорок недель в году и его возвращение давно не воспринимается праздником. Макс походя говорит: "Привет"; Элис привычно целует в щеку. Словно вернулся знакомый, сосед по коммуналке. Неприятно холодит контраст между радостным "тогда" и равнодушным "сейчас". Кстати, о холоде: надо бы выключить клокочущий кондиционер.
  
   Он встает, вяло тыкает в кнопки на табло кондиционера. Сон растворяется. Ни отец, ни командировки не упоминаются в приготовленном тексте. Вообще, осознанно или нет, Дэн обходит близких стороной. Что бы сказала на это доктор-мозгоправ? Разумеется, присутствует скрытый мотив... Ха! Дэн теперь любое свое действие или бездействие может трактовать в обе стороны, да еще и раскручивать причинно-следственную связь до бесконечности.
  
   Нет, он не сосед по коммуналке. Он - "приглашенный эксперт". Починить принтер или компьютер, свозить автомобиль в сервис, почистить лужайку. До того заигрался на работе, что превратился в "приглашенного эксперта" в семье.
  
   Мысль получалась едкой. К дописанному не хотелось ничего добавлять. Клочкообразная история, чудовище Франкенштейна из абзацев и слов. Такой получился срез и такой Дэн. Его он зачитает в пятницу Терезе. И его же отправит Элис. Тело письма, "копипаст", щелчок мыши. Письмо улетает.
  

* * *

   Четверг - финишная прямая. Прибывает развернутый список требований от "МЕА Бразилии". Взмыленные IT-шники собирают отчеты последних сканов безопасности. Индикатор хаоса - Софиа, бегающая по офису с лицом покрытым красными пятнами. При взгляде на нее, Дэна пробирает смех.
  
   После обеда - дорога на такси в аэропорт Гуарульюс. Два с половиной часа тесная Тойота тащится по запруженным улицам Сан-Паулу. Доминик умнее, выбрал рейс в середине дня, когда город не парализован пробками. За окном поворачивают бока стеклянные высотки, рядом с ними ветхие домишки и трущобы с разрисованными граффити стенами, эстакады мостов и угрюмые, огороженные заборами склады. Где-то среди пальм, эстакад и заборов - знаменитые бразильские фавелы. Можно ли разглядеть фавелу в окно такси? В юности Дэна агрессивной фавелой был каждый огороженный проспектом микрорайон. В голове булькают нюансы и подробности дневниковой записки для Терезы.
  
   Аэропорт. Неизменные очереди к стойкам регистрации, печать в паспорте, и, естественно, принудительный проход сквозь "Дьюти Фри". Мягкая португальская речь, долбящая ушные перепонки. Она тоже может быть назойливой и агрессивной.
  
   В самолете удается заполучить место у окна, правда в самом конце салона. Чемодан "Травел Про" запрыгивает на тесную верхнюю полку, кожаный портфель уходит под ноги, крупнозерновая подушка обволакивает шею. Не несколько часов можно расслабиться, движение происходит само, без усилий со стороны двигающегося. Вызывает вопросы направление: вперед или бесконечный беличий галоп в колесе?
  
   Майами, паспортный контроль, проход по пустым гулким коридорам раннего утра. Черт, ничего не захватил семье из Бразилии. В прошлом Дэн привозил Элис красочные пляжные шлепки хаваянас. В те времена было актуально - они жили во Флориде.
  
   Дзен тихого, просыпающего аэропорта будоражат всплывающие заголовки писем. До менеджеров в разных частях света доходят новости о заморозке "Титана". Так загорались красивые огоньки поверх карты мира, на славных презентационных слайдах "Уэст Уинд". Ломаются планы, повисают в воздухе согласованные переезды людей, кроятся бюджеты.
  
   "Лучше по-хорошему Хлопайте в ладоши нам!" - допевает веселая песенка "приглашенного эксперта".
   Самолет, аэропорт Логан, Бостон.
  

В начало

Глава 6. Деревянный меч - 1600

Погружение...
Луна, я знаю тебя; я знаю твои корабли.
С тобой легко, с тобой не нужно касаться земли:
Все, что я знал; все, чего я хотел -
Растоптанный кокон, когда мотылек взлетел.
Те, кто знают, о чем я - те навсегда одни.
(Аквариум, 'Луна, успокой меня')

  
   Дэн заканчивает медицинские формальности оперативно. Сегодня обходится без флирта с Саймоном - великан вместе с Терезой Коуэлл возятся с компьютером. Обсуждают детали работы с медицинскими страховками. Не то, чтобы наука взаиморасчетов между медицинскими и страховыми компаниями была квантовой физикой, но выжатый мозг Дэна упорно отказывается цепляться за слова, которыми обмениваются Саймон и Тереза тыча в экран. Хватает своих бед.
  
   Закончив с клипбордом, Дэн задумчиво проходит в отворенный кабинет Терезы. Сосредоточенный на предстоящем сеансе он с мрачным весельем соображает, чем сегодня удивить врача. Мерещащимися японскими картинками, ехидным Рустом, пишущим за него тексты или "розовенькими", умалчивать о которых становится категорически бессмысленно.
  
   Он вертит в руках распечатки, сделанные в отеле, и невидяще глядит в окно. С текстом Дэн мудрить не стал. Просто собрал вместе написанные кусочки, те же, что отправил Элис.
  
   За стеклом, под светло-серым небом, лежит монохромная картина - разновысокая поросль многоэтажек. Звуки не проникают внутрь, город неподвижен, как на рамках в коридоре, хотя Дэн прекрасно знает, что внизу бурлит Стэйт-стрит, а вокруг - многолюдный даунтаун. Да и небо представляется серым исключительно благодаря стеклу. В действительности, его цвет - голубой, чистый, и где-то над крышей, вне поля его зрения, прячется солнце. Так оптика восприятия играет с нами шутки.
  
   Доктор Коуэлл входит в кабинет и затворяет дверь.
   - Извиняюсь, что заставила ждать. Уф, - она притворно утирает пот со лба, - Мы на днях обновили систему учета пациентов, и теперь воюем со страховыми компаниями. Обещали, что новая система будет рассматривать заявки от поставщиков мед услуг автоматически, что сильно упростит всем жизнь. Но результаты разительно отличаются от тех, что были раньше. Число отказов возросло, словно система имеет явные преференции в сторону страховых.
  
   Дэну требуется несколько секунд, чтобы переключиться. Он не сразу понимает, что слышит вопрос, с которым регулярно сталкивается по работе.
   - По своему опыту могу сказать, что дело, скорее всего, в примитивном алгоритме. Автоматическая система либо реагирует на ключевые слова в заявке, либо использует Искусственный Интеллект для анализа. Что тоже сводится к ключевым фразам и словам. Надо их знать и система будет давать устойчивый результат в пользу пациента, пока страховые не прибегут и не вернут систему в ручной режим. Погуглите, это довольно распространенная проблема и очень простое решение. Часто применяется в автоматической обработке жалоб клиентов.
  
   Тереза сначала нахмурилась, потом сообразила и улыбнулась.
   - Спасибо за совет. Обратимся к всеведующему Гуглу. Похоже я буду вам должна бесплатный сеанс.
  
   Дэн фыркает про себя. Вряд ли такой подарок можно считать реальной скидкой, ведь окончания их сессиям пока не видно.
   - Хорошо, давайте начнем встречу. Как прошла ваша неделя? Это ваша сегодняшняя история?
  
   Он протягивает распечатку с переводом. Потом тяжело вздыхает, и, как с нырянием в прорубь, перед которым сколько не стой - решимости не прибавится, делает обреченный шаг:
   - Я подумал, Тереза, что последние лет восемь постоянно принимаю какую-то химию. Пичкаю себя антидепрессантами, снотворными и муд-балансерами.
   - Как и остальная, довольно большая часть населения США.
   - В голове от этого ничего не разжижается? Может от этого все мои?.. - он крутит пальцем у виска.
  
   Она ободряюще улыбается.
   - Начнем с того, что вы начали принимать лекарства в ответ на проблему, а не наоборот.
   - Ну вы знаете как бывает. Первая реакция - испуг, диагноз неверный; а потом уже понеслось по накатанной; и навалили симптомов все эти нейро-штуки.
  
   - Я подробно смотрела на ваши рецепты. И не видела каких-то критических доз или взаимовлияния. Также я внимательно слежу за долговременной статистикой по всем разрешенным антидепрессантам и анксиолитикам. Ничего "разжижающего" там нет. Определенный эффект может быть, если принимать лекарства нерегулярно или в нерекомендованных пропорциях. Внезапно начать или бросить, после первого облегчения или неприятного эффекта. Такое может играть злые шутки с эмоциональным состоянием.
  
   За окном проносится монохромная чайка, оживив на миг безмолвный урбанистический пейзаж. Дэн вздрагивает от неожиданности. Он направляется к креслу, медленно, как бы раздумывая над каждым шагом.
   - А если я помимо прописанных средств принимаю что-то еще?
  
   Она садится напротив.
   - Вообще, Массачусетс довольно либеральный штат в отношении того, чем можно себя пичкать. Что, например?
  
   Решимость Дэна куда-то испаряется, он словно прокладывает тропинку в сугробе возрастающей глубины.
   - Алкалоиды, - говорит он неопределенно. - Опиоиды.
   - Кофе, алкоголь, обезболивающее? Мы об этом говорим?
   - Об этом тоже, - Дэн автоматически хватает протянутую соломинку.
   - Сразу вам скажу, что если вы не злоупотребляете, то эффект минимальный.
  
   Разговор продвигается не так, как он планировал. Оказывается, не так просто сознаться, что ты наркоман.
   - Есть еще таблетки. - он решается. - Обезболивающие. Мне предложили их неформально несколько лет назад. Приступы у меня тогда участились, и обычные вещи не помогали. А эти расслабляют и головную боль снимают, и сплю потом как убитый.
  
   Выражение лица Терезы меняется. Впервые с начала их разговора, она задумывается.
   - Вы до сих пор их используете?
  
   Дэн мрачно кивает.
   - Обновляю запас раз в полгода-год. - "амортизирующее вранье!"
   - Как часто принимаете?
   - Нет-нет, ни о каком постоянном приеме нет речи, - мотает он головой. - Принимаю раз в три-четыре недели, - "три-четыре или одну-две?" - когда чувствую себя плохо, какое-то интуитивное предчувствие надвигающегося приступа.
   - Что это за препарат, известно?
   - Очень примерно.
   - Но вы убеждены, что помогает?
   - Приступов после приема не бывает. Есть ощущение легкой эйфории. - "Ну да, легкой!" - Но бывают пост-эффекты. Внутренний дискомфорт, как раз эмоциональные скачки. В последнее время еще ощутимо так припечатывают воспоминания из японских снов.
  
   Тереза хмурится.
   - Поэтому я и подумал, может у меня в голове уже какие-то "несанкционированные" химические реакции идут, - слабая попытка пошутить.
   - Позвольте, Дэн, я просуммирую. Заранее извиняюсь, если буду излишне прямолинейной, но вы сегодня... м-м... немного поменяли клиническую картину. Итак, в течении нескольких последних лет вы принимаете некий сильнодействующий, обезболивающий препарат. Принимали его в том числе в течении последних недель, когда у нас были сеансы, - она вопросительно поднимает глаза.
   - Да. Но не перед сеансами. Чаще всего в начале недели, вечером, в командировке.
  
   Не к месту всплывает цитата: "У всех зрачки сужены, а у него расплылись во весь глаз; какое море огня может видеть он через эти огромные окна". Вот только цитат ему сейчас не хватает! Откуда это? Страшный "Красный смех" Андреева.
   - Параллельно с этим, вас беспокоит "вымышленный друг". Так?
  
   Екнуло сердце. Вот теперь - настоящий псих. К нему возвращается злая ирония.
   - Не то, чтобы беспокоит. Но все верно, - подтверждает он. Стоит признаться, что вымышленных друзей у него несколько? Предательски колет в виске.
  
   Тереза упирается подбородком в сомкнутые пальцы. Взгляд ее уходит вниз.
   - Извиняюсь, Тереза. Продолжаю раскрывать свою "матрешку".
   - Да, сегодня, признаюсь, вы меня озадачили. Я возьму немного времени, чтобы обдумать информацию. Но прежде чем продолжить, задам прямой вопрос. Сюрпризы, такие как этот, могут полностью поменять ход нашего исследования и откатить нас в самое начало. Возможно вам требуется вовсе не моя помощь, а помощь врача-нарколога. Есть что то еще, о чем мне следует знать?
  
   Ничего другого Дэн не ждет. Шаг в бездну уже состоялся и ему теперь, как Алисе в Стране Чудес, остается "наслаждаться" падением.
   - Так, давайте посмотрим, - он медленно выдыхает, - Кошмары - то, с чего мы начали; вымышленные друзья, которых между прочим несколько; несанкционированные розовые таблетки; безумные скачки настроения и "глюки" с японской окраской; отношения в семье ни к черту - "муж и папа выходного дня"; ну и работа 24х7 в режиме цунами... Пожалуй, пока все. Я говорю "пока", потому что надеюсь, что есть что-то еще. Иначе зачем мы здесь?
  
   Дэн фыркает.
   - Я добавлю, доктор Коуэлл, что вам я, пожалуй, рассказал о себе больше, чем кому бы то ни было, и отчаянно прошу помощи. Как там Шерлок Холмс шутил в кино: "я не психопат, а высокоактивный социопат". Я готов и страшно хочу отказаться от всех своих "сюрпризов", и сам давно запутался кто из них причина, а кто следствие. Надеюсь разобраться вместе с вами.
  
   Повисает минута молчания, в течении которой Тереза Коуэлл маятником переводит взгляд с пола на Дэна и обратно.
   - Хорошо, Дэн. Давайте вернемся к сеансу. Одна просьба. Ваше обезболивающее, если вы по-прежнему контактируете с поставщиком, - не могли бы вы выяснить состав, либо предоставить мне таблетку на анализ?
   Он кивает. Мог бы.
  

***

   "...Эта "матрица" отличалась от той, что в кино, однако держала так же надежно, по-паучьи цепко и безучастно.
   Драматический поклон. Занавес."
  
   Дэн заканчивает читать и умолкает. Тереза дочитывает перевод.
   Он уже оправился от токсичного разговора о таблетках. Умение быстро переключиться - важнейшее качество управленца. Проблема полыхает, визжит оглушительным крещендо, длинный выдох, и вот уже отступает, уходит с критического пути. Не исчезает, но повисает в дальнем углу поля внимания. У Терезы, насколько он может судить, такое переключение занимает чуть дольше. Следы задумчивости еще сохраняются на ухоженном лице с едва заметными морщинками, в серых глазах с четким рисунком радужки.
  
   Неожиданно Дэна взволновывает прочитанный текст. Старые, полудетские воспоминания поднимают в груди жгучую волну. Внешне он невозмутим, держит бесстрастную мину. Только чуть слышно хрустит пальцами. Удивительно, ведь совсем недавно писал, просматривал и переводил. А когда приходится прилюдно перечитать, словно сам в себя впрыскивает эмоции. ChatGPT, кстати, подготовил неплохой перевод, со смыслом и даже попыткой скопировать настроение.
  
   Тереза дочитывает до конца и несколько секунд молчит, разглядывая невидимую точку перед собой. О чем она думает - о таблетках или о тексте?
   - Хорошее, емкое изложение. Вы как будто критически и насмешливо себя осматриваете. Полагаю, то, что нам сейчас нужно. Ваши самооценки интересны и важны. Начнем сеанс.
  
   Дэн не возражает.
   Снова серебристый отблеск маятника, в котором Дэн пытается угадать изогнутые изображения окна, светильника, картины на стене. Корешки читальных залов, затертый поручень старого автобуса, углы и щелчки старой клавиатуры "ZX Spectrum". И слова. Мерные, отчетливые, тянущие в сонную глубину.
  

O O O O O

  
   Камень проворно поскакал вниз по тропинке между деревьями. Лес был плотный, но, как во всяком хвойном лесу, ветви и листва, в виде длинных мягких игл, жили наверху. С земли поднимались рифленые стволы с желтыми, красными прожилками и короткими сучками, обрастая порослью постепенно, ближе к солнцу. Заваленные ржавыми иголками плеши и прогалины пересекали костлявые, узловатые корни, присыпанные ветошью. Ветер не спускался сюда, в глубину, гулко пел наверху, гладил колючую шевелюру. Как в древних легендах, дерзкий и непокорный Сусаноо-ветер то стихал, притворяясь усталым или умиротворенным, то вдруг с новым, завывающим порывом обрушивался на подвижные кроны.
  
   Такедзо сидел на большом, поросшем мхом камне, и смотрел, как убегают вниз по склону пущенные камешки. Некоторые уносились далеко, насколько хватало глаз, скрывались меж деревьями, пропадая в хвое. Другие спотыкались рано, отскакивали и замирали, налетев на корень или ствол. Такой же непредсказуемой, полной случайных, фатальных препятствий обещала быть жизнь бродячего воина, о которой он мечтал.
  
   Одет Такедзо был просто, по-крестьянски: потрепанная рубаха-кимоно, подвязанные у щиколоток штаны и соломенные сандалии-варадзи. Он был худощав, высок не по годам и оттого сутул. На лице его, с пробивающейся молодой щетиной, выделялись острые скулы, крючковатый нос и быстрые внимательные глаза. Непослушную копну черных волос он подвязывал на затылке в короткий хвост. За его спиной, опертый о дерево стоял длинный самурайский меч в черных, лакированных ножнах. Меч был великолепен, рукоять-цука переплетена черным шелковым шнуром с блестящей бляхой мэнуки, а ножны охватывала дорогая ярко-желтая перевязь.
  
   Подвывающий над кронами бог ветра - Сусаноо-но микото - привлекал Такедзо. Вольностью, изворотливостью, непредсказуемостью. В отличие от величественной, властной Аматерасу-солнца и мудрого, послушного Цукиеми-луны, только от ветра можно было ждать подвоха, неожиданности - нагнать туч или обрушить шторм. Солнце и луна сменяли друг друга на небосклоне монотонно и скучно.
  
   Очередной камешек ускакал далеко вниз, Такедзо наклонился и поднял одну из двух палок, лежащих у ног. Обе имели форму меча. Собственно, это и были мечи, тренировочные, деревянные боккэны, в процессе изготовления. У того, что взял Такедзо, на "лезвии" темнели пятна невыскобленной коры, торчала пара сучков. Зато материал был правильный - ясень. Крепкий, не переломится от удара, как сосна.
  
   Такедзо привычным движением вынул из-за пазухи короткий нож-кайкэн и принялся строгать.
   Несмотря на шестнадцатилетний возраст, Такедзо здорово поднаторел в изготовлении деревянных мечей. Вытачивал длинные нодати, мечи всадников, точил обыкновенные самурайские катаны, строгал короткие вакидзаси и ножи-танто. Обеспечивал местных задир, да и дома хранил несколько хороших экземпляров. Носить настоящее оружие разрешалось только воинскому сословию, поэтому боккэны пользовались спросом.
  

* * *

   Работал он сосредоточенно, хотя мыслей в голове крутилось немало. В первую очередь: почему опаздывает приятель Кэйсукэ.
  
   Тот вскоре показался, карабкался, отдуваясь, вверх по тропинке.
   Кэйсукэ, коренастый, ниже Такадзо ростом, имел широкое, готовое растянуться в улыбку лицо. Одевался он на манер Такедзо, разве что куртка-кимоно была почище. Из-за пояса Кэйсукэ тоже торчал дубовый меч-боккэн, выточенный в свое время Такедзо.
  
   - Привет, Такедзо. Извини, что опоздал. Матери помогал. Я теперь не всегда могу, как раньше, прибегать по первому зову.
  
   Мать у Кэйсукэ была строгая. От нее и Такедзо попадало во времена, когда бывал он частым гостем в деревне Миямото.
   - Спасибо, Кэйсукэ, что пришел.
  
   Кэйсуке выбрался наконец на ровную плешь, на которой Такедзо строгал мечи, и плюхнулся рядом, тяжело дыша.
   - Все вырезаешь мечи? - спросил Кэйсукэ дружелюбно и присвистнул, увидев настоящую катану за спиной Такедзо, - Ого, какой у тебя меч. Откуда?
  
   Такедзо только отмахнулся:
   - В доме матери взял на время.
   - Взгляну?
  
   Такедзо кивнул и Кэйсукэ почтительно взял оружие в руки. Осмотрел восторженно рукоять и гарду-цубу. Вынул лезвие из ножен на пару ладоней. Сталь, с волнистой линией полировки, поймала солнечный луч и блеснула зайчиком. Кэйсукэ вгляделся придирчиво в ромбы шелковой оплетки-ито, просунул палец меж стежками и пощупал пупырчатую кожу обтяжки. Меч был превосходен.
  
   Пока приятель разглядывал катану, Такедзо методично обстругивал боккэн. Движения его были ровные, отточенные, узловатые запястья и пальцы двигались как шарниры, поворачивая заготовку и нож. Он поднял деревянный меч и придирчиво посмотрел вдоль лезвия. Потом продолжил строгать.
  
   Вдоволь налюбовавшись, Кэйсукэ прислонил катану к дереву. Некоторое время он сосредоточенно наблюдал за увлеченно работающим Такедзо, ожидая, что тот расскажет, зачем звал.
   - А помнишь, мы по лесам носились вокруг Миямото, пугали торгашей? - заговорил Кэйсукэ, разглядывая боккэн Такедзо.
  
   Тот утвердительно хмыкнул, но не ответил.
   - Глянь-ка теперь на наших старых друзей. Йосихиро помогает матери в харчевне, а Нобуюки отправился с отцом в Киото. Скоро станет купцом, точь в точь таким, каких мы шугали. Про тебя, чертенка гаки дайсе, уж не вспоминают.
  
   "Гаки дайсе" - главным чертенком - в Миямото называли непокорного и отчаянного предводителя местных мальчишек-хулиганов. Репутация держалась за Такедзо по сей день.
  
   Строго говоря, Кэйсукэ, мало чем отличался от повзрослевших участников былой ватаги. Все труднее отрывался он от дел по хозяйству, которыми обильно нагружала его мать.
  
   - Каждый выбирает дорожку по себе, - Такедзо снова оглядел результат своей работы, думая при этом о скачущих меж деревьями камушках. - Кто-то идет проторенным, семейным путем, а кто-то - путем меча.
   - Говоришь теперь как буддийских монах. Вернее, как твой дядя Доринбо, священник. Вот уж правда, с кем поведешься.
  

* * *

   Такедзо провел ладонью вдоль длинного деревянного лезвия, смахивая остатки стружки. Потом протер лезвие ножа и сунул нож за пазуху. Поднялся. Взмахнул деревянным мечом. Боккэн был неровный, с рытвинами, но при этом выглядел законченным, готовым к использованию. Такедзо проверил баланс.
   - По-моему, готов.
  
   Он махнул мечом еще и еще. Боккэн точно дышал, с шумом разрезая воздух.
   - Ты не забыл еще как управляться с боккэном, Кэйсукэ? Испробуем этот?
  
   На широком, подвижном лице Кэйсуке красноречиво проступили чувства; он скривил нос и губы, словно разжевал стрекозу. В былые времена Кэйсукэ частенько бился с Такедзо на деревянных мечах, однако упражнялся все реже. Боккэн носил больше для важности.
   - Ты за этим позвал меня, мечом помахать?
  
   Тем не менее он принялся послушно подвязывать рукава рубахи. Проверил сандалии, штанины. Потом поднялся и вытянул из-за пояса-оби деревянный меч.
   - Только поосторожнее, - проворчал он. - А то как разойдешься, я потом синяки считаю. В прошлый раз ходил целый месяц с распухшим ухом.
  
   Кэйсукэ огляделся по сторонам, отступил на пару шагов назад, к ровной, присыпанной иголками площадке. Встал в стойку, выставив перед собой меч.
   - У тебя самый лучший боккэн, Кэйсукэ, - ответил Такедзо. - Крепкий, дубовый. Хочу посмотреть, на что способен этот. Готов?
  
   Такедзо продолжал вспарывать воздух мечом. Привыкал к весу и заодно встряхивал руку после работы ножом. Ростом Такедзо был на голову выше дружка, а с учетом того, что Кэйсукэ присел в стойке - на все две. Такедзо перехватил рукоять второй рукой.
  
   Они сошлись: худой, долговязый Такедзо и коренастый Кэйсукэ. Без долгих церемоний, Такедзо двинулся на приятеля, сопровождая наступ градом ударов. Сначала аккуратно, медленно, постепенно набирая скорость. Прямой сверху, режущий по диагонали, тычок в грудь, горизонтальный на уровне бедер, и еще, еще. Кэйсукэ методично парировал, отбивал, один, два, три. Он сосредоточился на защите, помышлять об ответной атаке было некогда. Только в таком режиме Кэйсукэ мог сопротивляться напору Такедзо.
  
   Непродолжительное время ему удавалось сдерживать натиск. Со стороны могло показаться, что он копит силы и ждет удобного момента для контратаки. Но на деле было наоборот. Кайсуке хорошо знал дружка и видел, что в глазах Такедзо уже горит недобрый огонь. Долговязый юноша входил в раж, скорость возрастала. Он продолжал наступать, ловко орудуя боккэном.
   - Такедзо! - вскрикнул Кэйсукэ предостерегающе.
  
   Удар пришелся Кэйсукэ по запястью, он вскрикнул, и тут же получил чувствительный тычок в грудь. Такедзо сделал стремительный, длинный подшаг и обухом боккэна поддел Кэйсукэ стопу, под голенью. Потеряв опору, тот полетел на землю. Такедзо занес над головой деревянный меч, грозя обрушить сокрушительный вертикальный удар. Вместо этого, растрепанный юноша сиганул к ближайшей сосне и принялся остервенело дубасить ее мечом. Такедзо не щадил ни дерево, ни меч, сшибая сучки и лупцуя кору. Со стороны можно было подумать, что задира всерьез сражается с деревом - он отскакивал и снова нападал, нанося удар за ударом. В завершении, Такедзо резко выхватил из-за пазухи нож и швырнул в соседний ствол. Крутанувшись в воздухе, кайкэн ударился о дерево плашмя и поскакал по земле, расшвыривая иголки.
  
   Такедзо замер, тяжело дыша. Отлетевший нож отрезвил его. Он поспешно сунул ясеневый меч за пояс, подскочил к Кэйсукэ и помог ему подняться. Они двинулись к пригорку, по пути Такедзо подхватил дубовый боккэн приятеля. Кэйсукэ прихрамывал и держался за ребро. Усадив друга, Такедзо пошел за ножом.
  
   - Извини, Кэйсукэ, увлекся, - голос Такедзо еще дрожал от возбуждения. - Новый меч хотел испытать. Да и на тебя посмотреть, давненько мы не сражались. Сам-то я каждый день упражняюсь.
  
   Он тараторил разгоряченно. Похлопал ясеневый боккэн по рукоятке.
   - Древесина хорошая, поет в руках. Когда я наношу удары - в голову-дзедан, в грудь-тюдан, в ноги-годан, - как будто дядя Доринбо малюет иероглифы в храме Серин-ин. Он учит меня письму, говорит у меня получается, а мне скучно с кистью. Вот когда представляю, что мечом вывожу эти штрихи, тогда нравится, хорошо выходит. Путь меча - вот мой путь.
  
   Такедзо подобрал нож и внимательно осмотрел рукоятку. Бросок разочаровал его, но гораздо сильнее он волновался, что нож мог пострадать.
   - Увлекся!.. - проворчал укоризненно Кэйсукэ, устраиваясь на пригорке. - Вспыльчивость твоя не доведет до добра. Ты остановиться не можешь, а я неделю буду хромать. Не знаю, когда теперь из дома выйду.
  
   - Извини, Кэйсукэ. Думаю быстро заживет, - он сделал долгую паузу, во время которой вернул за пазуху нож. - Между прочим, я отправляюсь на войну. Примкну к войску клана Синмэн.
  

* * *

   Кэйсукэ вытаращил глаза. Нет, новость о войне не удивила его. Стычки меж кланами были неприятной, но неотъемлемой частью жизни. Последние несколько лет выдались мирными и даже тучными, однако слухи о новой баталии разносились быстро. Самураи Миямото уже отправились в войсковую ставку, во главе с главой клана - Синмэн Мунесадой. Кэйсукэ удивился факту, что на войну собрался дерзкий и своенравный шестнадцатилетний Такедзо.
  
   - Вот это новость, ничего себе! Что же ты не пошел с кланом? А твой отец участвует? Он ведь из клана Синмэн.
   - Это все не важно, я примкну как воин-скиталец сюгиося, сам отправлюсь в ставку дайме Укиты Хидэиэ-сама.
  
   Кэйсукэ уважительно покачал головой.
  -- Честно говоря, я не знаю кто с кем воюет. Знаю только что вассалы тайко Тоетоми Хидееси-сама затеяли свару после его смерти. Восточная и Западная армии. И на чьей стороне наш клан Синмэн?
  --
   Такедзо сел рядом.
   - Объясню, как сам понимаю.
   После смерти правителя-тайко Хидееси-сама, наследником стал его маленький сын - Хидеери.
   Правительство тайко в Осаке возглавляет ближайший вассал Хидееси-сама - Исида Мицунари. Он поклялся, что подрастающий сын тайко благополучно вырастет и станет следующим военным правителем Японии. Исида Мицунари стоит во главе Западной армии.
  
   Ему противостоит могущественный полководец - Токугава Иэясу. Иэясу - один из пяти богатейших князей-дайме страны, составляющих опекунский совет го-тайро. Тайко назначил го-тайро перед смертью, чтобы обеспечить мирную передачу власти подрастающему сыну. Иэясу утверждает, что маленькому Хидеери угрожает опасность и поэтому он, действуя по воле тайко, должен обеспечить ему защиту. Но поговаривают, что Иэясу сам хочет стать военным правителем, ведь в прошлом он уже выступал против тайко. Токугава Иэясу ведет Восточную армию.
   Наш клан Синмэн сражается на стороне Исиды Мицунари.
  
   Кэйсукэ почесал в затылке.
   - Ох, как много ты знаешь. Выходит, они за одно и то же воюют.
   - За одно, да не за одно.
   - В моей семье все разговоры только о том, что война принесет разорение. Увеличат поборы. Погонят народ на убой. И дела нет до того, за что воюют и кто победит.
   - Дядя Доринбо совсем про это не говорит. Я пытался его расспрашивать так и эдак, но он все повторяет про погромы да смерти. Говорит, для того и ушел из самураев в священники, чтобы не участвовать в резне. Я это все в доме матери и сестры услышал.
  
   Такедзо жил на несколько домов: у матери или дяди в деревне Хирафуку, а иногда гостил у замужней сестры Огин, в Миямото. Несмотря на скромный достаток, его семья была родовитой и вела происхождение от древних кланов Акамацу.
  
   В отличие от Такедзо, Кэйсукэ вырос в семье землевладельца. Его род Фурукава тоже происходил из воинского сословия, однако еще дед Кэйсукэ отошел от ратных дел, вступив под защиту военного правителя Синмэн. Земельные угодья Фурукава раскинулись на севере Миямото.
  
   - Я слышал, что Токугава Иэясу - большой полководец. Говорят, что он на равных сражался с великим Такедой Сингэном!
   - Да, опытный. Но тайко Тоетоми Хидееси-сама для меня все равно величайший. Родился крестьянином и сам добился всего. Многие смеются над его происхождением, но для меня он пример целеустремленности и отваги. Был бы жив, не допустил такой смуты.
  
   Новая война оставалась пока уделом военных, распрей князей-дайме. Общей, поголовной повинности не объявляли. Однако страх новых, затяжных междоусобиц уже висел над провинциями. Десять спокойных лет правления тайко не стерли из памяти сотню лет непрерывных кровопролитных стычек. О войне шептали повсюду.
   - Не хочешь со мной, Кэйсукэ? Будем сражаться бок о бок, снимать головы врагам. Как легендарные Минамото Есицуно и Бэнкэй, непобедимые друзья.
  
   Кэйсукэ невесело усмехнулся и почесал ссадину на груди:
   - Если я правильно помню, Есицуно был великим воином, его обучали отшельники-ямабуси на горе Курама, а монах Бэнкэй одолел девятьсот девяносто девять воинов, собирая мечи на постройку храма. По-моему, Такедзо, я не гожусь на эти роли. Вот ты, пожалуй, годишься.
  
   Такедзо фыркнул.
   - Ерунда. Главное, побольше упражняться. Месяц назад я поднимался на гору Куроо, ночевал там, сидел, думал, махал мечом. Всю ночь слушал, как в лесу играют духи-тэнгу. Встретил одного отшельника, похожего на ямабуси, но он был чуть живой от голода. Я поделился с ним рисом.
   - А помнишь того вояку, которого ты побил, по объявлению? - Кэйсукэ перевел тему. - Забыл, как его звали.
   - Еще бы не помню. Звали его Арима Кихэй.
   - Проучил ты его на славу. Сколько лет тебе было? Тринадцать? В те времена я мог еще одолеть тебя, чертенок-гаки.
   - Тогда меня еще звали Бэнноскэ, я только прошел обряд "покрытия главы" гэмпуку и получил взрослое имя.
  
   Губы Такедзо вытянулись в улыбку. Он вспомнил, как отчитывал его потом дядя Доринбо. Он здорово отходил палкой залетного бродягу Арима Кихэя. Забияка оскорбил его, и ярость захлестнула Такедзо. Все должны были видеть, что он больше не ребенок. К тому времени Такедзо-Бэнноскэ уже сбежал от отца и жил в деревне Хирафуку, у матери. Он уже выбрал путь, по которому собирался идти. Путь меча.
  
   - Ладно. - Такедзо, наконец, решился, - Я тебя позвал, Кэйсукэ, потому что мне помощь нужна. У меня остался старый долг в Миямото, перед тем как уйти. Хочу бросить вызов самураю из клана Синмэн. Сегодня, встречаюсь с ним в час Петуха. Мне нужен свидетель для поединка.
  

* * *

   Во второй раз Кэйсуке вытянул лицо в изумлении.
   Приятель просил не о безделице. Речь шла о клане Синмэн, чьи вассалы охраняли западную часть провинции Мимасака со времен воюющих провинций. Замок главы клана - Синмэна Мунесады, располагался вверх по реке, в пешей доступности из Миямото. Большинство самураев Синмэн в деревне знали в лицо. Сразиться с кем-то из них означало заслужить серьезное неодобрение клана, вплоть до изгнания из деревни или расправы.
  
   Такедзо подобные трудности не заботили. Он не жил в Миямото с тех самых пор, как сбежал из дома отца в тринадцать. Его знали в деревне, особенно бывшие соседи, дружки и монахи из храма, куда наведывался он с дядей Доринбо; однако никаких обязательств по отношению к Миямото он не испытывал; мог надолго пропасть, а потом сверзиться как гром среди ясного неба, с новой выходкой. С детских лет за Такедзо закрепилась репутация отчаянного сорванца, чертенка "гаки дайсе". Кэйсукэ - другое дело. Богатую семью Фурукава в деревне уважали. Это отношение чувствовал на себе и взрослеющий Кэйсукэ. Поединок, даже по согласию сторон, был делом почти преступным, ставил под удар репутацию фамилии.
  
   Понимал это и Такедзо. Он терпеливо ждал, пока обдумает Кэйсукэ свое решение.
   - А соперник уже согласился? - хмуро спросил Кэйсукэ.
   - Почти. Он предупрежден, но не знает, что сегодня.
  
   Кэйсукэ задумчиво ощупывал набухающий синяк запястье. Снова "гаки дайсе" втягивает его в дурную историю.
  
   Внешне беспристрастный Такедзо исподтишка наблюдал за приятелем. Из прежней мальчишечьей ватаги, что носилась по лесам вокруг деревни Миямото, с ним остался один Кэйсукэ, да и тот весьма условно. Причиной тому был, разумеется, сам Такедзо, его порывистый, увлекающийся нрав, отказывающийся подчиняться и следовать правилам. В определенный момент подрастающие дружки стали отставать от неугомонного Такедзо-Бэнноскэ.
  
   Не сосчитать, сколько раз из-за Такедзо влипали они в историю. Им последовательно влетало от родителей, соседей и самураев Синмэн. Однажды в храме Сиппо-дзи за ночные проказы монахи подстерегли Бэнноске с компанией и хорошенько отстегали бамбуковыми прутьями. Неделю потом сорвиголовы вели стояче-лежачий образ жизни - набитая задница не позволяла присесть.
  
   Последний случай произошел всего несколько месяцев назад. Такедзо уговорил Кэйсукэ отправиться в провинцию Тадзима, на ярмарку, где состязались бойцы с окрестных деревень. Долговязый, подвижный Такедзо бросил тогда вызов местному чемпиону Тадасиме Акияме. Вот кто точно сошел бы за легендарного монаха-силача Бэнкэя. Ростом Акияма не уступал Такедзо, только был в три раза толще.
  
   Акияма был опытен, участвовал во многих драках и отлично владел увесистой дубинкой канабо. Он спокойно сдержал главный атакующий напор Такедзо, а потом методично принялся теснить юношу. Ярость Такедзо налетала на уверенность Акиямы, словно волна на скалистые берега провинции Танго, разбиваясь бесполезными брызгами. Кэйсукэ впервые видел друга обескураженным. Затем Акияма обманно замахнулся и, резко повернувшись, нанес сопернику сокрушительный боковой удар. Вовремя выставленный боккэн лишь частично погасил его мощь и Такедзо получил увесистый удар в плечо, едва не стоивший ему руки. Взвыв от боли, он кубарем полетел на землю.
  
   Земляки бросились поздравлять Акияму, но Такедзо вовсе не сдался. Воспользовавшись заминкой и толкотней, он швырнул в глаза Акияме горсть песка, а следом обрушил на голову противника деревянный меч. Зеваки с криками прыснули в стороны, а Такедзо как обезьяна скакал вокруг Акиямы, остервенело колотя врага. Акияма пытался закрываться руками, что наверняка стоило ему перебитых пальцев, но Такедзо не останавливался, пока окровавленный силач не повалился бездыханно на землю. Кэйсукэ так и не смог взять в толк, откуда нашлись у Такедзо силы для отчаянной атаки. Местные, впрочем, не оценили находчивости молодого бойца. Они набросились на Такедзо и ему, битому, влетело еще. А заодно и Кэйсукэ. Их гнали камнями до самой границы с Харимой. В ссадинах, синяках и рваной одежде они еле унесли ноги.
  
   Поединок с Тадасимой Акиямой Такедзо вспоминал с гордостью. Еще бы, одолеть такого бойца! Он испытывал к Акияме уважение, как к одному из наиболее серьезных своих противников.
  
   Истории, обрывки воспоминаний проносились в сознании Такедзо, пока дожидался он ответа Кэйсукэ, и Дэн улавливал их легкими эмоциональными прикосновениями. Будто бы почувствовал даже тянущую боль здоровенного синяка во все плечо.
  
   Кэйсукэ сомневался и тянул с ответом. Лицо его, как открытая книга, отражало гамму противоречивых чувств. Прежде всего: дернуло ж его сегодня встретиться с Такедзо. И еще одно: кому это собирается Такедзо бросить вызов? Большая часть самураев деревни и замка Синмэн уже ушли с главой клана в ставку дайме Укиты Хидэиэ. Кто же оставался? Кого Такедзо избегает называть?
  
   Видя, что Кэйсукэ склоняется к согласию, Такедзо приоткрыл некоторые подробности. Поединок носил для него личный характер, для этого он позаимствовал из материнского дома настоящий меч-катану. Рукоять с роскошной шелковой оплеткой, сплетенной замысловатым узлом у золоченой торцевой насадки, возвышалась за спиной юноши, и Кэйсукэ невольно взглянул на нее. Самурайский меч работы большого мастера. Мать, конечно, не знала.
  
   - Почему не скажешь мне его имени?
   - Не могу, Кэйсукэ, прости. Сам увидишь. Ты будешь в роли тайного свидетеля, тебе даже показываться не придется.
   - Тогда зачем я нужен?
   - Засвидетельствуешь поединок. Нужен человек, который увидит все своими глазами, скажет, что поединок состоялся.
  
   Кэйсукэ хмурился и колебался. Он то задавал вопросы, то размышлял вслух.
   - Мне даже в голову не приходит, с кем ты мог повздорить в Синмэн. Большая часть самураев уже ушла. Ты уверен, что твой противник еще в Миямото?
   - Уверен, - спокойно сказал Такедзо. - Это дело - очень важное для меня. Оно - единственное, что еще держит меня в Миямото и Хирафуку.
   - Не знаю, Такедзо. Ты давно не живешь в Миямото, о репутации своей не заботишься. А моя семья всегда там жила. Как на меня в деревне посмотрят, если узнают что я ввязался в это дело?
   - Никто не узнает, что ты там был, пока ты сам не расскажешь, - отвечал Такедзо.
   - Как же не узнает? Ты разве нападешь на него исподтишка?
   - Нет, - Такедзо шумно выдохнул, начиная терять терпение, - Это будет честный бой. Я бросил вызов. Если отступится, струсит, то я не буду драться. Это ты тоже засвидетельствуешь. Но он не откажется.
  
   Кэйсукэ сосредоточенно думал, потирая рукоять деревянного меча. Он уже не видел возможности отказаться, только корил себя, что опять ввязался в авантюру Такедзо. Завидовал дружкам из старой компании, которые перестали являться по зову "гаки дайсе".
  
   С Такедзо никогда нельзя было заранее угадать, что он задумал. Он и сам часто не знал, как повернется случай. К примеру, понятие "честного поединка" Такедзо трактовал весьма широко. Он гордился тем, что прочел у дяди трактат "Искусство войны" китайского стратега Сунь Цзы. Оттуда он почерпнул несколько простых истин, которые Кэйсукэ с трудом сопоставлял с самурайским кодексом чести бусидо. Например, "война - путь обмана", "любые средства хороши для победы". Поединок с Тадасимой Акиямой в Тадзиме представлял собой отличную тому иллюстрацию. Кэйсукэ вздыхал и подспудно перебирал в голове немногих самураев Синмэн задержавшихся в деревне.
  
   - Хорошо, пойду с тобой, - наконец сказал Кэйскукэ, - Он один хотя бы будет или с приятелями?
   - Вызов я бросил ему одному. Не должно быть приятелей. - ответил Такедзо. - Спасибо тебе, Кэйсукэ.
  
   Лицо его просветлело, он вскочил на ноги. Как это всегда случалось с Такедзо, воодушевление превращалось в порыв к действию. На лице проступила решимость, даже злость. Глаза сузились, руки стиснули деревянную рукоять. С оглушительным криком он прыгнул далеко вперед, занося над головой деревянный меч. На несчастное дерево обрушился новый град ударов. Полетели куски сосновой коры. Внезапно Такедзо развернулся и выбросил из-за пазухи нож. Кайкэн вращаясь полетел в дальнюю сосну, и, на этот раз, глухо воткнулся в ствол. Едва заметно дрогнула рукоять. Такедзо крякнул удовлетворенно, а Кэйсуке со страхом подумал, что у ножа в предстоящем поединке тоже есть роль. Для Кэйсукэ это означало "исподтишка" - кто поручится за непредсказуемого Такедзо?
  

* * *

   Час спустя приятели спускались по склону перевала Накаяма, к петляющему тракту, разделяющему провинции Мимасака и Харима. Прихрамывающий Кэйсукэ едва поспевал за Такедзо.
  
   Солнце уже повернуло к возвышающимся на западе горным вершинам, но большак не думал пустеть. Волоча заплечные короба, шли крестьяне, волы тащили повозки, шагали монахи, укутанные до сандалий в плотные плащи самуэ, шествовали самураи с мечами и котомками. Деревня Миямото выступала важным перевалочным пунктом транспортной артерии, связующей запад Японии со столицами Киото и Осакой. Путешественники останавливались здесь на отдых, пополняли запасы.
  
   Раскинувшись на обширной плодородной равнине, отороченной горными хребтами, Миямото четко делилась не проезже-развлекательную, сельскохозяйственную и жилую части. Центральный квартал деревни заполняли харчевни и постоялые дворы, к ним притискивались закутки мастеров, умеющих быстро залатать дыру или починить носилки. Особняком стоял буддийский храм Сирин-дзи. В западной части Миямото вертлявую каменистую речушку Йосино плотно обступали рисовые поля. Поодаль, к северу располагался замок Синмэн, военный узел региона.
  
   Такедзо предусмотрительно решил не соваться на центральные улицы Миямото, с заткнутой за пояс катаной и парой деревянных мечей в руках. Репутация его в деревне оставляла желать лучшего, и воинственный и вооруженный до зубов вид непременно вызвал бы вопросы. Спустившись со склона, они с Кэйсукэ пересекли людской поток и снова нырнули в лес, на этот раз лиственный. В окрестностях деревни приятели знали каждый овражек и полянку.
  
   Миновав лесополосу, приятели вышли к жилой окраине и пошли среди деревьев. Время было людное. К останавливающимся на ночлег проезжим подтягивались местные, загорались фонари питейных заведений, рассаживались попрошайки. От открытых харчевень поднимался пар, запахи бульонов и специй долетали до самого леса. У Такедзо сосало под ложечкой и он незаметно от ковыляющего следом Кэйсуке, облизывал губы.
  
   Жилые дома и усадьбы в Миямото тянулись неравномерными сословными волнами-кварталами. Отдельно стояли ветхие, полупустые хижины рудокопов, оставшиеся со времен выработки серебряных копий; ближе к рисовым полям жались друг к другу крестьянские халупы с острыми крышами; район "нечистых" - мясников, и мусорщиков - прятался на южной окраине деревни, подальше от остальных.
  
   Квартал зажиточных землевладельцев и купцов соседствал с усадьбами воинского сословия. Здесь жила семья Кэйсукэ - Фудавара, а также замужняя сестра Такедзо - Огин. Путь приятелей лежал сюда. Леса вокруг тут были густые, широколистные; клены и магнолии вольготно простирали длинные ветки-опахала, цепляясь за одежду, а Такедзо, будто нарочно, выбирал самый забористый путь. Солнце еще не село, но в чаще царила тень, избирательно пропуская искрящиеся полосы Аматерасу-солнца.
  
   Шагая за Такедзо, Кэйсукэ старался гнать от себя тревожные мысли. Он подхихикивал, вспоминая, как шатались они в этих местах в детстве, ловили лисиц, пытаясь отыскать демона-кисумэ. Такедзо поддакивал и фыркал, думая о своем. Время от времени он стискивал рукоять меча и хмурил брови.
  
   Наконец, Такедзо остановился на заросшей травой полянке. Время в аккурат подошло к часу Петуха. Квартал самурайских поместий Синмэн располагался совсем рядом - рукой подать. Долговязый юноша сосредоточенно обошел полянку кругом, прислушиваясь и приглядываясь. Потом уложил в траву деревянные мечи.
   - Здесь, Кэйсукэ. Поединок состоится здесь.
  
   Кэйсукэ огляделся по сторонам. Территориально полянка относилась к деревне, однако пряталась в густом лесу. Зеленая стена плотно обступала плешь, никак не намекая, что неподалеку разбиты жилые кварталы.
   - А что будет, если ты проиграешь?
   - Не думал об этом, если честно, - отмахнулся Такедзо, - Но ты и это засвидетельствуешь.
  
   Такедзо указал Кэйсукэ на низину, скрытую зарослями орешника. Овражек не был глубоким, но его вполне хватало, чтобы укрыться. Ложбина втиснулась между мшистой скалой скала и глиняном склоном, из которого торчали переплетенные корни. Кэйсукэ предлагалось укрыться в рытвине, чтобы остаться незамеченным во время поединка
  
   Вздохнув, Кэйсукэ послушно сполз вниз. Осмотрелся придирчиво по сторонам. Если не обращать внимания на влажный, гниловатый запах, убежище оказалось сносным. Кэйсуке прильнул к узловатым корневищам. Из-под орешника открывался хороший вид на поляну. Такедзо уселся в траву, скрестив ноги, высматривая дружка меж ветвей.
   - План у меня такой, - сказал он, - Ты сидишь здесь и ждешь меня. Я скоро вернусь со своим противником. - он помолчал. - Думаю, он не откажется. Нет, не откажется.
  
   Такедзо явно сомневался, хотя старался не подавать виду.
   Деревянным мечам надлежало дожидаться в траве. Такедзо пока не знал, каким оружием придется сражаться.
   - Когда мы начнем схватку, Кэйсукэ, что бы не происходило, ты не должен вмешиваться. Это только мой поединок, и больше ничей. Ты - свидетель, не более.
  
   Поднявшись и уже собравшись уходить, он напомнил Кэйсукэ, что когда вернется, будет вести себя так, будто его, Кэйсукэ, здесь нет. Тот кивнул из-под расчески веток, хотя лицо его выражало более широкую гамму чувств. У Кэйсукэ ныла лодыжка, он не понимал скрытности, плохо понимал свою роль. В его всклокоченную голову закрадывались подозрения в отношении потенциального соперника Такедзо, и они пугали Кэйсукэ. Он морщил лицо, повторяя про себя, что в последний раз пошел на поводу у отчаянного дружка.
  
   Такедзо решительно шагнул в листву, чувствуя в ладонях дрожь, столь несоответствующую отрешенному воину, следующему путем пустоты
   Несколько шагов, и юноша вышел на кромку леса к тянущейся по склону дороге к поместьям вассалов Синмэн.
  
   Клонящееся солнце в упор освещало ограды самурайских усадеб и выступающих над ними покатых крыш. Лесные звуки - шелест листвы, шорох дикой жизни - здесь уступали место деревенскому шуму. Пахнуло пряным бульоном, Такедзо различил ароматы лапши и сладкого батата. Он жадно сглотнул сухой воздух. Потом присел за развесистым дубом, так, чтобы видеть дорогу, самому оставаясь в тени.
  

* * *

   Тянулся час Петуха. Аматерасу-солнце угрюмо и веско висело над профилями далеких гор. На дороге время от времени появлялись люди: по одному, по двое; однако Такедзо они не интересовали. Бурная вечерняя жизнь кипела на центральных кварталах, где кутили приезжие. Среди жилых домов царил покой.
  
   Наконец, показался тот, кого ждал Такедзо. По тропе неторопливо взбирался немолодой коренастый самурай в воинском облачении: кимоно, хакама, широкая накидка хаори. Лоб самурая был гладко выбрит, оставляя виски и узкую полоску на темени под скрученным пучком волос. Смотрел он исподлобья, недобро. Из-за пояса торчали рукояти мечей - длинной катаны и короткого вакидзаси.
  
   В походке самурая впрочем присутствовал разлад. Будто старается он шагать величавым, уверенным шагом, но не выходит у него: то спотыкается, то нога путается в широкополой штанине хакамы.
  
   Взгляд Такедзо впился в строгие, нахмуренные черты лица. Как он и ожидал, самурай был нетрезв.
   Однако, если изъян и имелся, на наблюдательности самурая он не отразился. Не дойдя несколько шагов до дерева, за которым скрывался Такедзо, он остановился, и порывисто вынул из ножен меч. Не целиком, на несколько ладоней.
   - Выходи, - лающе скомандовал он.
  
   Такедзо фыркнул. Затем поднялся и послушно шагнул на дорогу. Самурай уступал Такедзо в росте, но был куда крепче, кряжистей. В нему чувствовался опыт: правое плечо каноничной дугой, без надломов перетекало в предплечье и кисть, сжимающую рукоять катаны.
   - Кто ты? Назовись! - каркнул он.
   - Такедзо. Из клана Синмэн. Я посылал тебе письмо.
  
   Самурай вскинул брови.
   - Такедзо? Одет как "эта". Дрянной мальчишка, заслуживающий порки! Что ты задумал?
   - Я писал в письме. Бросаю тебе вызов. Хирата Мунисай из клана Синмэн, сразись со мной!
  
   Глаза Мунисая вылезли на лоб.
   - Что?! - взревел он. Сколько Такедзо помнил отца, тот говорил с ним только окриками. - Полоумный чертенок "гаки дайсе"! Я всегда знал, что путного из тебя ничего не выйдет. Ты, похоже, совсем рехнулся! В нижнем круге ада для тебя уготовано особое место! Бросить вызов собственному отцу!
   - Так ты принимаешь мой вызов или струсишь и позорно бежишь?
  
   В груди Такедзо клокотал сложный бульон из эмоций. Гнев, страх, возбуждение, и еще много всего неназванного.
   - Бросаешь вызов мне? - гаркнул Мунисай. - Да я задам тебе трепку, щенок!
   - Если так, то пойдем. Как я написал в письме, мы сразимся честно, один на один. Только не здесь, а неподалеку, в лесу, где нам никто не помешает.
  
   Он сделал шаг в тень леса.
   Мунисай задохнулся в эмоциях, но тут же совладал с собой. Он все-таки был опытным самураем, инструктором, долгие годы обучавшим вассалов клана Синмэн. Мунисай отдавал себе отчет, что нетрезв. Однако сомнений не испытывал - он с легкостью проучит беспутного разбойника-сына.
   - Показывай дорогу! - Мунисай напоказ усмехнулся и шагнул следом.
  
   Такедзо двинулся в заросли, оглядываясь, убеждаясь, что Мунисай идет за ним. Он так долго ждал этой минуты, тело его горело, от затылка к кончикам пальцев сбегали мурашки. Еще несколько шагов, еще. Раскидистая магнолия отступила и Такедзо вышел на приготовленную полянку.
   - Разгильдяй! - неслось со спины. - Где ты стащил настоящий меч? И с каких пор стал причислять себя к самураям клана Синмэн?
  
   Такедзо прошагал в удаленный конец лужайки, и дождался, когда Мунисай, чертыхаясь выберется на свободное место. Юноша сделал несколько глубоких вдохов, стараясь унять готовое выпрыгнуть из груди сердце.
   - Ты можешь выбрать оружие, Мунисай. Настоящий меч или деревянный, - он указал на пару деревянных мечей.
   - Ты совсем рехнулся, Такедзо! - гаркнул Мунисай. - Решил разом нарушить все божьи каноны и совершить страшнейший грех!? Этому учит тебя бездельник Доринбо? Выступить против собственного отца!
   - Настоящий или деревянный меч? - громко повторил Такедзо.
  
   На долгую секунду повисло молчание. Стал слышен щебет птиц и гулкое шкворчание леса.
   Мунисай сверлил сына полным злобы взглядом.
   В Такедзо набирала силу ярость, вытесняя клокочущее возбуждение. Ярость была его давним союзником, делала Такедзо неукротимым. Он не знал, досталась ли она ему по наследству, или приобрел он ее в годы непокорной юности. Однако в нужный момент ярость словно выдавливала из Такедзо лишние, мешающие чувства и мысли, оставляя только цель для атаки. Только недавно он узнал, что ярость может еще и ослеплять, и тогда из союзника превращается в тяжелые кандалы. Так случилось в поединке с Тадасимой Акиямой, и Такедзо запомнил урок.
  

* * *

   - У меня нет отца! - кричал Такедзо. - Я вызываю на поединок того, кто избивал мою мать, от кого мы с сестрой прятались в лесу, когда он возвращался домой пьяным. Кто держал меня взаперти долгие месяцы, чтобы я не сбежал вслед за матерью в Хирафуку. Кто едва не покалечил дядю Доринбо, священника, всего навсего пришедшего поговорить. От кого сам я сбежал, как только выдалась возможность. Тебе, Хирада Мунисай, я бросаю вызов.
  
   Такедзо специально повторял старую фамилию Мунисая, подчеркивая, что к клану Синмэн он примкнул намного позже. Слова его жалили больно, он видел это по потемневшему лицу противника. Раззадорить врага, вывести его из равновесия и заставить совершить ошибку, такой была стратегия Такедзо, вычитанная в "Искусстве войны".
  
   Самурай громко и зло рассмеялся, так, что из зарослей прыснула стайка птиц.
   - Ублюдок, сучье семя! - повторил Мунисай. - Весь в мать, не уважаешь предков и каноны Будды. Придется снова проучить тебя. И на этот раз ты не отделаешься синяками.
   - Настоящий или деревянный меч? - процедил Такедзо.
  
   Недооценивать Мунисая было глупо. В прежние времена тот снискал себе славу одного из лучших бойцов Синмэн. Помимо обращения с катаной, Мунисай практиковал одновременное использование двух мечей, управлялся с метательным оружием, с копьем и шестом. Именно Мунисай начал приучать Такедзо-Бенноске к мечу. В доме их имелось додзе и Такедзо был окружен оружием с самого детства.
  
   Однако дурной нрав и вспыльчивый характер Мунисая низводили на нет его достижения. Довольно рано стал он злоупотреблять спиртным, и продвижение его в клане Синмэн остановилось. Матери Такедзо - Йосико, он не мог простить ее более высокого происхождения от влиятельного рода Акамацу. Часто доходило до рукоприкладства, которое не ускользало от внимания Такедзо с сестрой. Детям тоже доставалось, однако долгое время Йосико терпела - конфуцианские традиции покорности сильны в самурайских семьях.
  
   До поры тихая и уступчивая, она решилась на отчаянный шаг, как только старшая дочь Огин вышла замуж. Йосико съехала в дом отца, в соседнюю провинцию Харима. Ее брат Доринбо пытался урезонить обоих, приходил к Мунисаю, но тот взбешенный, вышвырнул его за дверь. Такедзо и сам вскоре сбежал, после недолгого заточения и побоев, вчистую разругавшись с отцом.
  
   Впоследствии он появлялся у дома Мунисая с дружками, швырял камни и будил домочадцев издевательскими криками. Пару раз его ловили, били бамбуковой палкой, но это не помогало. Такедзо не забывал первого своего долга на пути меча.
  
   Характер Мунисая с возрастом только ухудшался. Он мрачнел, становился все более несдержан на язык и пил. Глава клана Синмэн - Мунесада предпочел оставить его в деревне, не призывать в действующее войско. В вечерние часы Мунисая часто можно было видеть на улицах Миямото, где он в полном самурайском облачении выпивал с местными и приезжими. Таков был расчет Такедзо. Вспыльчивый нрав, сдобренный доброй порцией сакэ, должны помочь спровоцировать Мунисая на драку. А заодно обеспечить преимущество над опытным фехтовальщиком.
  
   Такедзо и Мунисай сверлили друг друга пылающими взглядами.
   - Давай-ка деревянный меч. Много чести убить тебя мечом самурая!
  
   Он приблизился и поднял один из боккэнов. Подержал в руке, прикинул. Свою катану Мунисай аккуратно снял и отложил, так, чтобы подхватить, если что. Вакидзаси, короткий меч, остался при нем.
   Такедзо подобрал второй боккэн, свежий, с рытвинами, тот самый, что строгал днем. Почтительно уложил катану из дома матери, чувствуя как по телу огнем носится возбуждение.
  

* * *

   Противники встали друг напротив друга, выставив деревянные мечи.
   Без предупреждения, Мунисай нанес прямой рубящий удар. Такедзо блокировал, подняв меч, и и ушел в сторону. Самурай тут же продолжил размашистой дугой, сопровождая ее криком, но юноша отскочил за область поражения. Соперник предполагался серьезный. Прежде чем оголтело бросаться в атаку, Такедзо хотел почувствовать скорость его и манеру. Он помнил старые поединки отца и пытался уловить, насколько изменилось фехтование Мунисая.
  
   Мунисай перемещался по дуге, поворачиваясь так, чтобы проникающие сквозь листву солнечные лучи падали противнику на лицо. Такедзо сделал несколько быстрых выпадов, дразня соперника. Снова атаковал Мунисай, по правилам, с длинным подшагом. Рубящий косой удар его, едва опустился на уровень пояса, тут же спружинил прямым колющим тычком в грудь. Этот прием Такедзо помнил, ждал и парировал. Он как мог держал себя в узде, не давал распаляться, держа в голове отцовские навыки да и последний, рискованный бой с Тадасимой. Мунисай начинал потеть и пыхтеть. Опытный самурай профессионально контролировал территорию и перемещения соперника, но Такедзо был быстрее, руки его были длиннее. Он видел, что реакции Мунисая замедлены, свою роль играло сакэ.
  
   Однако Такедзо пока не убедился, что матерый фехтовальщик не играет с ним, не завлекает в ловушку. Вороном-падальщиком он кружил вокруг утомляющегося соперника, и ждал.
   Внезапно Мунисай сделал длинный выпад с прямым проникающим ударом. Левая рука самурая при этом выпустила рукоять боккэна и молниеносно выхватила из ножен короткий, второй меч - вакидзаси. Такедзо парировал укол, но собственный его короткий рубящий удар встретил вакидзаси Мунисая. Скорее чутьем, чем глазами Такедзо ощутил несущееся горизонтальной дугой кончик отцовского боккэна и сиганул в сторону. Деревянный меч прошелестело совсем рядом. И сразу же новый отскок, потому что лезвие короткого меча вспороло воздух у самого его плеча и кажется рассекло ткань рубахи.
  
   Мунисай нашел, чем удивить Такедзо! Сражение двумя клинками требует особого умения, ведь сила удара ограничена единственной рукой. Мунисай владел навыком, и если бы не предельная настороженность и подвижность Такедзо, один из рубящих взмахов настиг бы юношу.
  
   Выставив перед собою два меча, деревянный и короткий стальной, Мунисай мягко, словно хищник двигался за сыном. На взопревшем лице самурая проступила жесткая усмешка.
   Преимущество Такедзо было в скорости. Он не совсем еще понимал, как отражать атаку двух мечей, защищаясь одним. Но ловкость его, быстрые перемещения позволяли маневрировать, ускользать. Отбив вертикальный удар, Такедзо отскочил, избегая прямого укола короткого вакидзаси и сразу же вернулся к противнику с ответным тычком в голову, который Мунисай поспешно блокировал. Мрачная тень промелькнула в глазах самурая. Бешенство или обреченность? Они продолжали кружить по поляне, пыхтя и буравя друг друга взглядами.
  
   Шаг за шагом молодой Такедзо подмечал и запоминал движения мастера: сдвоенные парные удары, короткий укол и следующая за ним широкая дуга с проносом. Это происходило почти бессознательно, Такедзо всегда хорошо улавливал искусный, натренированный навык. Еще два отскока, и он увидел брешь в траектории несущихся друг за другом клинков, зафиксировал в памяти возникающий между ними промежуток. Он отступил, готовясь к атаке.
  
   Мунисай у тому времени ощутимо вымотался. Он больше не преследовал Такедзо, лишь стоял, переводя дыхание, выставив перед собой мечи. Настал момент для Такедзо дать себе волю. Он косо взмахнул боккэном, сметая оба меча соперника, и потом нанес удар в открытую прореху. Тычок пришелся в незащищенный живот, и Мунисай крякнул от неожиданности. Дальше молодой воин действовал почти бессознательно, ярость вырвалась наружу. Тело закружилось в заготовленном смертельном танце, а он лишь отмечал па.
  
   Сначала - серия быстрых ударов сверху, снизу, сбоку, которые самурай стоически отбивал, держась из последних сил. Затем глубокий отскок назад, будто бы отступая. В действительности Такедзо выхватывал из-за пазухи нож-кайкэн, который тут же распахнутым веером полетел в самурая. Тот машинально выставил клинки, отбивая вращающееся лезвие. А следом уже летел Такедзо. Обхватив деревянную рукоять он сделал длинный выпад, вытягивая тупой деревянный наконечник, изрытый ножевыми насечками, врубаясь в грудную клетку врага. Тело Мунисая смялось, точно мешок с рисом, мечи изломано распахнулись в разные стороны, а Такедзо уже опускал вертикальный рубящий удар на блестящий от пота лоб самурая. Еще один, дробя ключицу. И еще, когда Мунисай уже валился на спину.
  

* * *

   Последний удар и конец, победа! Такедзо застыл, задрав деревянный меч над головой.
   Ярость вдруг схлынула, дав увидеть себя со стороны. У Мунисая, судя по всему, были сломаны пара ребер и перебито плечо. Еще одна рана кровоподтеком набухала на голове, съезжающей алой струйкой. Такедзо грозно навис над растерзанным, покалеченным, вмиг постаревшим самураем. Тот не потерял сознания, только хрипел, двигаясь неестественно, дергано, точь в точь жук с оторванными лапками. В носу висел терпкий клубок запахов пота, сакэ и истоптанной зелени.
  
   Такедзо крепко держал над головой боккен. Один удар и жизнь Мунисая оборвется. Свершилось то, к чему он так долго шел - противник пал! Однако вместо удовлетворения, ощущения исполненной справедливости, внутрь предательски заползала холодная, вяжущая пустота.
   - Победил меня, чертенок гаки, - прокаркал Мунисай, едва ворочая языком. - Что теперь, добьешь отца?
  
   Лицо Такедзо все еще выражало гнев - суженные глаза, нахмуренные брови. Внутри при этом шла борьба, с грохотом и искрами сталкивались и расходились мысли. Юноша не привык испытывать жалости - убить врага, снять ему голову почиталось высокой честью еще во времена Гэмпэй, войны Минамото и Тайра. Но неуклюже барахтающийся у его ног вояка перестал быть целью, обернулся беспомощным и жалким. Такедзо повторял себе, что Мунисай - враг, унижавший его мать, сестру и кроткого дядю. Но злость не возвращалась и даже отрешенность, безучастность, пришедшая на смену гневу, не помогала.
  
   Черты лица Такедзо разгладились. Он медленно опустил боккэн. Дыхание его почти восстановилось, и он стоял черным, долговязым изваянием над распростертым врагом. Мунисай был в сознании, с присвистом дышал и пристально, не мигая смотрел на Такедзо из-под кустистых бровей. Лицо его застыло изборожденной рытвинами маской.
  
   Что-то надломилось в Такедзо. Ожидания, что вкладывал он в победу, обманулись. Он всегда посмеивался над святошами, их изощренными религиозными доктринами и обоснованиями. Однако конфуцианское уважение к старшим, к отцу было обязательным, непреложным в воинской семье. Когда детская обида и злость выросли в окончательное желание отомстить, убить, он сам удивился, с какой легкостью перешагнул через обеты и каноны. И вот свершилось - Такедзо заступил за черту, дошел до цели. Словно капля чернил в чашке воды, в нем растворялись горечь и разочарование.
  
   Что же теперь, просто уйти? Мысли мешались и он никак не мог решиться на следующий шаг. Почти неосознанно Такедзо поддел боккэном мечи Мунисая и оттолкнул подальше.
   - Хирада Мунисай, - наконец, проговорил он хрипло. - Я не буду тебя убивать. Ты проиграл. Я исполнил свой долг и расплатился за унижение моей семьи.
  
   Голос придал ему сил. Такедзо развернул боккэн и воткнул за пояс. Он сделал шаг назад, еще один. Мунисай лежал неподвижно. Выражение лица его не менялось, глаза смотрели теперь куда-то в темнеющие небеса. Такедзо неторопливо собрал оружие: сунул за спину нож, подхватил из травы катану из материнского дома.
   Мунисай дернулся, предпринял попытку подняться. Оперся на руку, но закряхтел и снова повалился на спину. Дышал он тяжело, грудь его вздымалась неровно. Солнце больше не проникало сквозь листву и лужайка потеряла привлекательность, сделавшись серой. Словно смятение, сгустившееся в Такедзо, вылилось наружу и заполнило пространство вокруг. Он старался не смотреть на отца.
  
   Такедзо присел у орешника:
   - Уходи, - проговорил он шепотом. - Встретимся у реки, у травяного острова.
  
   Кэйсукэ не сразу понял, что обращаются к нему. Взгляд его прилип к поверженному самураю. Сообразив, что Такедзо говорит с ним, он встрепенулся и вскочил, едва не вскрикнув от боли в стопе. Затем послушно ломанулся сквозь заросли, цепляясь за все дубовым мечом.
  
   Такедзо поднялся и в последний раз обратился к отцу.
   - Учти, не я один в Миямото знаю, что ты проиграл. У меня есть свидетель. Кто он - ты не узнаешь.
  
   Мунисай не реагировал. Он лежал, развалившись на спине и смотрел в пустоту над собой.
   Отцовские мечи Такедзо не тронул. Он также оставил деревянный меч, которым сражался Мунисай. Бросив быстрый взгляд на отца, он шагнул в лес. Его окружали блеклые, чужие деревья.
  

* * *

   Такедзо почти не помнил, как добрался до реки. Не понимал, что чувствует. Внутри было хрупко и липко. Совсем не так должен чувствовать себя отрешенный воин, готовый к смерти, стяжающий пустоту дзен-буддизма.
  
   Он долго вынашивал план. Так долго, что почти потерял надежду на претворение его в жизнь. Однако к бою подошел со всей серьезностью, готовый драться не на жизнь, а на смерть. Такедзо не волновало, что он воспользовался слабостями оппонента - вспыльчивостью и тем, что Мунисай был нетрезв. Сунь Цзы учит, что война - путь обмана и лишь победа имеет значение. Юноша остро ощущал дыру, пустоту в том месте, где еще утром была четкая цель. Чего он хотел добиться поединком - победы, унижении Мунисая, его смерти или мести, неотвратимости наказания?
  
   Потерянный и расхлыстанный, он брел по серым, окружным улицам Миямото, избегая встречных, пока не вышел на дорогу вдоль рисовых полей. Вскоре он опустился на берегу стремнины Йосино. Пейзаж был серым. Время текло вязко, словно плохо смешанные чернила.
  
   Подошел Кэйсукэ и сел рядом. Ни говоря ни слова он уставился на серые, неспокойные речные воды, которые бурлили, клокотали, накатывая на жухлые травяные островки. Кэйсуке тяжело дышал. Ветер ворошил склонившийся над водой кустарник, за спинами молчаливых приятелей раскинулись рисовые поля. Эта часть Миямото находилась в котле между холмами, отчего темнота приходила сюда раньше. По дороге сгорбленными призраками двигались крестьяне с корзинами.
   - Теперь я могу идти на войну, - хрипло сказал Такедзо. - Пойду за кланом Синмэн.
  
   Молчание.
   - То, что ты сделал сегодня, - Кэйсукэ с трудом выдавливал из себя слова. - это большой грех. Я даже представить не мог, кому ты собираешься бросишь вызов. Если бы я знал...
   - Я поэтому и не сказал. Но спасибо что был там, и видел все.
   - Что если самураи Синмэн узнают? Что с тобой будет?
   - Не думаю, что узнают. Мунисай не будет об этом трепаться. Он скорее вспорет себе живот.
  
   Кэйсукэ хорошо помнил, какое место уготовано было отцеубийцам в буддийском аду. Он до сих пор не мог осознать и пережить увиденное.
   - Как мог ты так поступить со мной? - лепетал Кэйсукэ, - Я увидел самый страшный грех и никому не могу рассказать, сообщить.
  
   Кэйсукэ тоже сделался в глазах Такедзо пепельным, размытым. Словно весь мир сегодня обратился последним, безвременным кругом ада. Что с ним? Слезы?
   Он вздрогнул, сбрасывая морок и смаргивая предательскую влагу. Здесь заканчивалась его бесшабашная юность, протоптанная дорожка между Харимой и Мимасакой, по склону Кама, меж ясеней и криптомерий. Пришла пора встать и уйти; навсегда покинуть это место, деревню, друга детства Кэйсукэ, груз неуверенности, вины и старых долгов. Его стезя - путь меча и пустоты-дзен, не нарушаемый привязанностями и шрамами воспоминаний. Он явственно увидел себя на пути в Хариму, взбирающийся по крутому склону, где только он, и меч, и ветер. Сражающийся с деревьями и воображаемыми отшельниками ямабуси. Кто может остановить Сусаноо-ветер?
  
   Черты его лица просветлели и он встал. Выглядел Такедзо по-прежнему долговязым крестьянином, с копной неухоженных волос, подвязанных на темени. Только глаза блестели как звезды. И два меча за поясом - деревянный и настоящий.
   - Кэйсукэ, я зайду еще к дяде Доринбо, в Хирафуку и к матери, верну меч, - сказал он. - Прощай.
  
   Кэйсукэ не отвечал.
   - Не пойму, что делать с этим боккэном, - он вынул из-за пояса деревянный меч, тот самый, которым побил Мунисая. - В дорогу я уже приготовил другой. Хочешь, тебе отдам?
  
   Такедзо не желал этого, но вопрос прозвучал издевкой. Кэйсукэ ожесточенно махнул рукой. Одна только мысль, что у него будет находится меч, которым свершилось злодеяние, вызывала у Кэйсуке суеверное отвращение.
  
   Такедзо внимательно посмотрел на приятеля. Тот сидел, опустив голову, уткнувшись невидящим взглядом в реку. Оставались ли они по-прежнему друзьями? Еще утром в Такедзо теплился уголек надежды, что Кэйсукэ отправится в путешествие вместе с ним. Род Фудавара ведь тоже вышел из воинского сословия. Наравне с Такедзо, Кэйсукэ почитал легендарных воителей прошлого, восхищался их храбростью и самоотверженностью. Теперь, наблюдая за смятением и страхом приятеля, Такедзо понимал бессмысленность своей затеи. Не одними поединками и победами устлан путь меча. Потери и расставания - также неизбежная часть дороги внутренней пустоты.
   - Хорошо. Начну новый свой путь, старое оставлю здесь.
  
   Размахнувшись, он швырнул деревянный меч в реку. Ветер ответил ему резким порывом, взъерошив береговые кусты. Река проглотила ясеневый боккэн, продолжая ворчать и клокотать, огибая бородавки-островки, черные в сумерках. В небе проступали первые звезды.
   Такедзо быстро пошел прочь. Когда он единственный раз оглянулся, Кэйсукэ сидел в той же позе, смотрел в пепельные воды Йосино.
  

O O O O O

  
   Дэн неудачно просыпается посреди долгого вздоха и заходится кашлем. Кружится голова и шаткий пол комнаты скачет в такт его сбитому дыханию. Кое-как совладав с кашлем, Дэн наконец ловит равновесие вцепившись до белых ногтей в вельветовые подлокотники.
  
   Пол наконец твердо упирается в подошвы ботинок, и Дэн отрывает руку от спасительного подлокотника, чтобы принять от Терезы стакан воды. Сухость во рту - обязательный атрибут пробуждения. Дэн опустошает стакан большими глотками. Вода гулко обрушивается в пищевод.
  
   Доктор Коуэлл заговаривает.
   - Судя по вам, Дэн, сон вы уже увидели. Я права? Я не успела закончить текст внушения.
  
   Дэн утвердительно мотает головой, возвращая ей стакан. Время в подсознании течет по-своему: сон, растянувшийся на несколько часов, пролетает за секунду в реальном мире.
   - Сегодня у нас с вами довольно странный сеанс. - говорит Тереза после паузы. - Честно говоря, я все еще думаю о ваших признаниях и "обезболивающих".
  
   К Дэну толчками возвращается чувство реальности. Пятница, конец рабочей недели, "Миранда"...
   - Я сегодня оставлю вам таблетку для анализа, Тереза, - язык плохо ворочается во рту.
   - У вас есть с собой?!
   - Всегда, - кивает Дэн.
   - Хорошо, это поможет. - она задумывается на секунду, - В таком случае, не будем терять времени. О медикаментах мы поговорим отдельно. Давайте вернемся к вашему сну.
  
   Дэн выдыхает, выдыхает еще раз. Сновидение, история Такедзо четко стоит перед глазами, но связки словно отяжелели, не передают звуки и слова. Внутри нарастает барьер, поднимается слоями кладки, заполненный, как кирпичиками тетриса, эмоциями из сна.
   - Если позволите, я немного помогу вам. Исходя из нашего предыдущего опыта, я рискну предположить, что вы увидели вашего героя молодым?
  
   Дэн с запозданием воспринимает вопрос, так шестеренки заржавелого часового механизма не сразу передают вращение после смазки. Вопрос врача явно носит "детективный" окрас, не "терапевтический". Тереза - мисс Марпл проверяет свою теорию о взаимосвязи между прочитанным текстом и сном.
  
   Сарказм Дэна, вместе с ответами, увязает в непролазной внутренней преграде. Вопросы и дознания кажутся неуместными. Во сне Дэн стал свидетелем глубочайшей, сокровенной тайны, на которую не имел ни малейшего права. И еще меньше прав имеет ею делиться. Кирпичики внутреннего барьера - демоны Такедзо: долг, вина, грех, страх и гнев. Ледяными оковами стискивает убеждение, что пересказывать их, распространять нельзя, недопустимо. Табу! На глазах выступают слезы и он жмурится.
  
   Наползает блеклая картина: длинный прут, торчащий из колоды, и одинокая птица, нахохлившаяся, с пухлой грудкой. Воробей?
   Дэн через силу кивает Терезе. Ступор пройдет, должен пройти, не совсем же он выжил из ума. Пятница, конец рабочей недели, "Миранда", Доминик. Дэн терпеливо ждет, когда противоречивые, клокочущие страсти Такедзо, причудливо смешанные с его собственными, улягутся, переварятся. Дышит глубоко и медленно, как после приступа. Предательски дрожат пальцы.
  
   Тереза видит его состояние и не торопит.
   Проходит минута, прежде чем он чувствует облегчение. Драма отступает, уходит в воспоминания. Яркое, болезненное, но только воспоминание. Достаточно остывшее, чтобы делиться с доктором. Табу растворяется. Обжигает напоследок, удаляющимся маячком или блуждающим огнем.
  
   Дэн приступает к рассказу. Доктор Коуэлл слушает не перебивая, лишь однажды подается вперед, будто бы сделала важный вывод, но сдерживается и стойко дожидается окончания истории.
   По завершении, Дэну требуется новый стакан воды.
   - Сегодня у нас с вами непростая встреча. - заговаривает Тереза. - И сон, который вы видели - непростой. Давайте попробуем его разобрать.
  
   Дэн неопределенно мотает головой.
   - В своем тексте вы рассказали о детстве - любимой теме любых психотерапевтических сеансов. - ее лицо серьезно. - Мы обязательно поговорим о вашей самооценке в юном возрасте, это важная часть терапии. У меня начал складываться определенный взгляд на вашу личность, исходя из ваших манер, реакций и опыта. И ваш само-анамнез очень хорошо ложится в картину. Единственная корректировка - ваш сегодняшний "каминг-аут" с медикаментами, который мне нужно переварить.
  
   Она ободряюще улыбается, хотя радоваться казалось бы нечему.
   - Поговорим о вашем сне, о "бессознательном". Он принес немало важных выводов. Во-первых, воспоминание дневниковой записи явно влияет на то, что вы видите во сне. Например, вы читали историю о финансисте - несостоявшемся художнике - и в вашем сне герой тоже разговаривает с монахом о живописи. В прошлый раз была заметка о прямом и жестком руководителе, а потом на сеансе, вы увидели холодного, высокопоставленного чиновника. Сегодня вы описали свою молодость, неуверенность, и мы видим героя вашего юным, порывистым. Связь, конечно, не совсем прямая, сновидения выстраиваются по сложным правилам бессознательного. Однако все-таки связь есть. Ее мы продолжим использовать в наших, терапевтических целях.
  
   Использовать?! Отвязать и забыть! К Дэну возвращается злая ирония. Связь эта режет его на куски как тонкая проволока. Меньше всего он хочет "использовать ее в терапевтических целях". Ведь треклятое "сцепление" работает в обе стороны. Наживка-дневниковая запись действительно влияет на содержимое сна-улова, но помимо сна леса вытягивает назад пугающие артефакты. Откуда, например, возник в Дэне душащий пиетет к средневековым канонам? Явно не одни воспоминания остаются по пробуждении, но и черты характера, и архаичный уклад крючками застревают в сознании. Отвязать и забыть!
  
   История отца Такедзо, выталкивает на поверхность воспоминания о собственном отце Дэна. Лобастый, упрямый. Отношения их не были простыми, особенно в последние годы. Много горького. Споры, политика, разногласия о вторжении России в Грузию и Крым. Его отъезд в США,
  
   - Возвращаясь к вашей дневниковой записи, Дэн, позвольте спросить кое-что, - продолжает Тереза задумчиво, - Вы любите свою работу? Ваши "профессиональные сервисы".
  
   Вопрос звучит неожиданно.
   Тереза сегодня играет в трикстера, бомбит Дэна со всех сторон загадками-выводами, видимо мстит за "матрешку" с вымышленными друзьями и "розовенькими". Дэн упускает "воздушной легкости" переход Терезы от Такедзо с деревянным мечом к его, Дэна, карьере.
   - Моя работа?.. - медленно переспрашивает он. - Не то, чтобы "люблю", но вполне ею доволен.
   - Позвольте, я поясню. И надеюсь на ваш честный комментарий. Не обязательно отвечать сразу, можете взять время на размышление. В тексте вы описываете свою первую настоящую работу, с офисом, как некую тюрьму, "Матрицу". Если бы дневниковая запись была старой, многолетней давности, я бы возможно не обратила внимания. Но вы писали ее на этой неделе. То есть чувствуете так до сих пор.
  
   Вывод доктора Коуэлл как будто справедлив. Он действительно использовал аналогию с "Матрицей". Но он описывал прошлое, другую точку отсчета. Теперь все иначе. Международная карьера - главный актив Дэна.
   Дэн гордится работой, дорожит целями и достижениями, которые давно перестали быть личными, а стали вехами развития огромной корпорации. Он профессионал, молниеносно реагирующий на риски и ловушки большого бизнеса, ловкий манипулятор клиентами и коллегами. Как там поется в песне: "замрите, ангелы, смотрите, я играю".
  
   Тексты и сны отступают. Сама того не подозревая Тереза включает в Дэне режим "вице президента":
   - Я думаю вы нашли в моей истории больше, чем в ней есть на самом деле. Я ведь сравнивал работу со свободным, бесшабашным студенчеством. Поэтому офис казался мне полным ограничений и обязательств.
  
   Тереза качает головой.
   - Разумно. Но вы согласитесь, что это не единственный ваш рассказ, где проскальзывает некая "тоска", если я могу так выразиться. Например, про финансиста, несостоявшегося художника.
  
   - Кхм... Отвечу развернуто. Вы слышали о таком профессоре маркетинга Беркли, теле-ведущем и успешном бизнесмене Скотте Галлоуее? Он сказал довольно циничную, но справедливую вещь: самый худший совет который можно дать студенту - это следовать своей юношескому хобби или страсти. Увлечения безусловно прекрасны: взбираться на горные вершины, покорять глубины океана, писать музыку, рисовать шедевры живописи или сочинять переворачивающие душу романы. Но правда в том, что конкуренция в областях, где находится зона "хобби", "крутых увлечений" - космонавтов, актеров и писателей - чудовищная. До "базового лагеря" - зоны успеха и благополучия - добирается, дай бог, сотая доля процента, остальные - невидимки-аутсайдеры. Типичная "ошибка выжившего". Как там в "Маленьких женщинах" у Луизы Мэй Олкот: "Талант - это не гений, и никакая энергия не сделает его таковым". Если ты не чувствуешь в себе потенциала быть лучшим в "невероятно крутой и притягательной" области, то разумнее вкладываться и развивать более скучную специализацию, где ты успешен, благополучен, и которая всегда будет востребована. Финансисты, IT-шники, управленцы. Поэтому матрица матрицей, увлечения увлечениями, а реальность реальностью.
  
   Доктор Коуэлл внимательно смотрит на него.
   - Я вижу вы уже вели с собой такой диалог, и довольно аргументированно обосновали свой выбор. На данный момент этого достаточно. Я только уточню, что с позиции терапии, мне важно понять, согласно ли с вашими доводами - бессознательное.
  
   Дэн пропускает пассаж про "бессознательное", чрезвычайно удобное, чтобы списывать не него любые капризы и подозрения.
   Он думает о "Матрице". В своих записках "Матрицей" он называл работу. Но теперь работа стала его жизнью, его уютной, личной норкой. Он гораздо охотнее застревает и проводит время в "Матрице", чем где-то еще.
  
   Ведь механизм работы крупной корпорации столь завораживающе прекрасен. Как чудо большого адронного коллайдера. Возникают и гаснут из суперпозиции полей удивительные уникальные частицы, скорости приближаются к световым. Переговоры, манипуляции, сроки и молниеносные реакции, отточенные корпоративные инстинкты. Где-то гремят войны, одну из них затеяла твоя бывшая страна, летят ракеты и дроны, рушатся города и гибнут люди. Ты изнурен, не успеваешь перевести дух от частоты событий, организм сбоит он звонков до глубокой ночи; но лучше профессиональный эскапизм, чем ядовитая, депрессивная реальность, с которой не справляется понятийно-ценностный аппарат, в которой, в отличие от детских сказок и голливудских фильмов, добро не побеждает зла.
  
   Предатель Сайфер в фильме "Матрица" говорит: "Счастье в неведении". Может быть он прав?
   Тереза сворачивает сеанс к окончанию, и они обсуждают следующий визит. Доктор Коуэлл обещает забросить "неопределенное обезболивающее" на анализ в лабораторию госпиталя "Эмерссон" не позднее понедельника.
  
   Дэн согласно кивает: решение в стиле "доктора Хауса". Наркотик, особенно неизвестный, способен объяснить все - галлюцинации, бессонницу, перепады настроения. Ответ может быть куда проще, чем он ожидает найти в копошащемся клубке противоречий, населяющих его голову.
  
   Тереза делится соображением, что помимо стандартной рутины с гипнозом и сном, им потребуется провести обычный психотерапевтический сеанс. Слишком медленно "выдавливается" из Дэна информация через непредсказуемого посредника - японские сновидения. Кое-что она желает обсудить напрямую.
  
   В импозантном винтажном лифте Дэн вызывает "Убер", и чертыхается, обнаружив, что в оживленный пятничный день, водителю требуется всего две минуты, чтобы прибыть на Стэйт-стрит. Дэн не прочь подождать подольше. Мысли скачут, хочется остановиться, задуматься, но голова его словно обширная библиотека, из которой магически исчезли стеллажи, превратив ее в свалку раскрытых на разных страницах книг. Он хватается за одну, за другую, не в силах сосредоточиться, решить, что важнее.
  
   Задумчивость Дэна впрочем продолжается недолго. Ровно до блестящих пуговиц консьержа в фойе. Вибрирует входящий от Доминика, и Дэн послушно ныряет в коллайдер корпоративных решений.
  

В начало

Роман Фомин, 2025

 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"