Фонд А.
Конторщица-2

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
Оценка: 7.55*63  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Попаданка во времена брежневского застоя месяц спустя. Лидия Горшкова адаптировалась к производственной жизни депо "Монорельс", заполучила первые активы, и даже набросала стратегию личного развития. Так, может, пора бы уже разобраться с ячейкой общества и переходить к строительству коммунизма? А тут еще и Олимпиада.

Конторщица-2


 
  Попаданка во времена брежневского застоя месяц спустя. Лидия Горшкова адаптировалась к производственной жизни депо "Монорельс", заполучила первые активы, и даже набросала стратегию личного развития. Так, может, пора бы уже разобраться с ячейкой общества и переходить к строительству коммунизма? А тут еще и Олимпиада.
 
 

Из-за чего все и началось...


 
  Я глянула по сторонам, не видит ли кто, и перепрыгнула черную жирную лужу, правда едва не уронив папку с актами. Как хорошо, что я послушалась Римму Марковну и приобрела обычные туфли фабрики "Скороход". С виду фу, зато не жалко. Тем более ремонтный цех находился в самом конце депо, пока дойдешь - сто раз в мазут вляпаешься.
  Иваныча я нашла быстро, помахала ему листком, дождалась, пока он вытер руки куском ветоши, и ткнула, куда ставить подпись, - огромный агрегат издавал такой лязг, что не было слышно почти ничего. Теперь осталось найти Севу и мой цеховой вояж на сегодня окончен.
  В коридоре конторы, возле бухгалтерии, притормозила - на стенде вывесили свежий номер нашей газеты. На последней странице заметка о шампунях для волос была сокращена на два предложения, зато хоть фото улыбающейся модели с густой копной локонов вставили, как я и советовала. Я вчиталась в свой текст - ну, ничего страшного, убрали лишь названия шампуней, а так вроде все осталось без изменений...
  От чтения меня отвлек Василий Егоров: я не расписалась в журнале по охране труда, и он напоминал мне уже второй раз. Но я опять отмахнулась - было некогда, да и устала я что-то - легла спать в три ночи, ведь сейчас активно готовлюсь поступать в институт, приходится историю учить заново, в духе настоящего времени, вспоминать математику, да и в русском языке за сорок лет кое-что изменилось. Поэтому днем работаю, а по вечерам штудирую учебники, и это "по вечерам" частенько растягивается за полночь.
  Глянула на часы и побежала наверх. Возле кабинета с номером 21 витало облачко импортных духов "Опиум", резко диссонируя с впитавшимися в мою одежду запахами жженой резины и едкой гари. За стеной разговаривали. По голосам, вроде Иван Аркадьевич и Аллочка.
  Я улыбнулась и вошла в кабинет - запах "Опиума" усилился.
  - ...подразделения... - сказал Иван Аркадьевич Аллочке и кивнул на высокую эффектную брюнетку, которая стрельнула умело подведенными глазами в его сторону, сделала плавное движение, обозначающее то ли полупоклон, то ли разновидность книксена, но как бы то ни было, а ее внушительная грудь при этом колыхнулась и чуть не выпрыгнула из декольте.
  Дверь кабинета закрылась и все обернулись на меня.
  - А вот и Лидия Степановна! Лида, знакомься. Это - Машенька, - благодушно произнес Иван Аркадьевич. - Будет нам теперь помогать...

Глава 1


 
  - Ватрушку еще бери! - Римма Марковна подтолкнула ко мне тарелку с источающей ванильные ароматы сдобой и долила чаю. - Совсем ты похудела, Лида.
  - Так это же хорошо, - ответила я, жуя творожную ватрушку вежливо, через силу.
  - Ну, не скажи, - покачала головой соседка, - женщина должна быть в теле, манить, а не костями греметь.
  "Угу, видела бы ты моделей и фитоняшек в моем времени", - поморщилась я, с досадой посмотрела на недоеденную ватрушку и отложила в сторону.
  - Что ты думаешь делать с Валерием? - без обиняков спросила Римма Марковна.
  Вот за что уважаю эту женщину, так это за прямолинейность. После того, как она сперва угодила в богадельню, а затем поселилась у меня, Римма Марковна категорически изменилась: исчезла привычка носить старый изношенный халат поверх нового, пить чай из щербатой чашки (откуда-то она притарабанила прибалтийский фарфоровый сервиз и теперь каждый вечер у нас четко соблюдалась чайная церемония), и даже сигареты стала курить не как раньше обычный "Полет", а "Полет" исключительно какой-то дукатовский (мне без разницы, но вот Римма Марковна утверждала, что именно этот - самый лучший). Но главное, Римма Марковна взяла идеологическое шефство над всеми соседками в нашем подъезде и заодно - надо мной.
  - Так что с Горшковым? - повторила она.
  - Я уже два раза пыталась с ним встретиться, - развела руками я, - прячется, гад.
  - И? - не унималась Римма Марковна.
  - Что-что, - нахмурилась я, - надо искать еще раз. Не смогу договориться - буду решать кардинально.
  - Как это?
  - Убью его, - снисходительно улыбнулась я и отхлебнула чай.
  - Ты не шути так! - нахмурилась Римма Марковна. - Я же серьезно спрашиваю, а ты дурачишься.
  - И я серьезно, - но невольно рот сам растянулся до ушей. - Римма Марковна, я знаю тридцать один способ убийства без следов. Никакая милиция не найдет. Вот слушайте: способ первый - можно подсеять у них на даче цикуту в петрушку. Соотношение семян цикуты и петрушки должно быть...
  - Прекрати! - строго перебила меня Римма Марковна, но не выдержала, рассмеялась.
  - Хотя есть вероятность, что заодно и Элеонора Рудольфовна умрет, очень уж она петрушку в салатах любит, - кровожадно продолжила я, - а чтобы милиция ничего не заподозрила, нужно цикуту еще и по обочинам в сорняках по всей деревне подсеять, типа ареал обитания у нее там такой. Второй способ - поставить в горшковской комнате в вазу большой букет полевых цветов с аконитом, но там, главное, самую начальную стадию цветения надо захватить, и до утра Горшков если и не умрет, то жить будет мало и тяжко. Ключ от комнаты на Механизаторов я знаю, где лежит. Хотя нет, нужно же наверняка. Значит тогда по-другому, делаю огромный букет всяких колокольчиков-дельфиниумов вперемешку с аконитом, приглашаю Горшкова на свидание, мы гуляем по городу, при этом я буду постоянно нагибаться, вроде как поправлять ремешок на туфле, а букет отдам нести ему. У него привычка в волнении грызть ногти, поэтому, к примеру, пообещаю приписать его в эту квартиру при каком-нибудь совершенно дурацком условии. Или же скажу, что узнала, как он в карты на деньги играет и планирую сообщить Элеоноре Рудольфовне. Часовая прогулка, он держит мой букет, волнуется, грызет ногти, потом вернется домой, и утром я - вдова. Главное, не забыть букет забрать.
  - У тебя нет туфлей с ремешками, - промямлила явно впечатленная Римма Марковна.
  - Придется, значит, купить, - согласилась я, - заодно пополню свою коллекцию от фабрики "Скороход".
  - Но ты ведь тоже будешь держать букет и, значит, тоже отравишься, - не сдавалась Римма Марковна.
  - Ой, делов-то! - легкомысленно отмахнулась я, - можно надеть перчатки, можно взять носовой платок, можно намазать ладони клеем. Слушайте лучше дальше. Итак, способ третий - разбить штук восемь градусников и аккуратно вытряхнуть ртуть на пол и немного под плинтус, повозить ее веником по всему полу комнаты, чтобы площадь испарения стала максимальной. Про ключ от комнаты я уже говорила. Четвертый способ еще легче - берешь обычный шприц и...
  Закончить мне помешал звонок в дверь.
  Римма Марковна сидела красная от возмущения и сдерживаемого смеха, пришлось идти открывать мне.
  На пороге стоял Иван Тимофеевич. Поздоровавшись, он осторожно поинтересовался, дома ли сейчас Римма Марковна. Получив утвердительный ответ, он вздохнул:
  - Понимаете, Лидия Степановна, я хотел с вами обсудить упаковку к мылу, она уже готова.
  - Так давайте обсуждать, - согласилась я и радушно добавила. - Проходите, пожалуйста.
  - Да нет, - покачал головой сосед и тихо добавил, - давайте лучше поступим таким образом: загляните завтра, часов, скажем, к семи вечера ко мне. На работу. Я покажу отпечатанные образцы, и мы выберем. Хорошо?
  Я согласно кивнула.
  - Кроме того, в редакцию вам пришло много писем от читательниц, - лукаво улыбнулся Иван Трофимович, - заодно и заберете. Нужно же всем ответить.
  Я поблагодарила и пообещала зайти. Иван Трофимович напомнил о сроках сдачи заметки об уходе за лицом в летний период и вдруг замялся:
  - И еще... тут такое дело...
  - Говорите, - подбодрила соседа я.
  - Понимаете, Лидия Степановна, как бы это сказать... не все наши корреспонденты, так сказать, благосклонно отнеслись к вашему творчеству...
  - И что? - не поняла я.
  - В общем, вам нужно быть готовой к некоторым... эммм... критическим замечаниям с их стороны, - вздохнул Иван Трофимович, отводя глаза.
  - Да не беспокойтесь, Иван Трофимович, - рассмеялась я, - никакой критики я не боюсь. Наоборот, мне будет даже полезно услышать мнение коллег по перу.
  Мы распрощались, и я вернулась обратно на кухню.
  - Кто это приходил? - полюбопытствовала Римма Марковна, перемывая посуду.
  - Да Иван Тимофеевич, хочет, чтобы я завтра забрала письма моих читательниц, - решила пока не посвящать старушку в эпопею с мылом я (раз Иван Тимофеевич развел такую таинственность).
  - О! Тебе уже приходят письма читателей, Лида, - Римма Марковна развернулась ко мне и ее морщинистое лицо расплылось в мечтательной улыбке, - это же так замечательно... письма, почитатели... эх, а ведь я когда-то тоже писала письма... Александру Вертинскому...
 
 
  На работе весь день прокрутилась как белка в колесе: у нас добавлялось еще одно подразделение, хоть и маленькое, но пришлось делать новую штатку. Я стучала по клавишам пишущей машинки с упорством дятла, торопилась сделать всю работу - нужно еще выкроить время и успеть набрать текст заметки в газету. Раз обещала - надо сделать. Но печатать левые тексты на работе все-таки стрёмно: вдруг кто увидит. Нужно запланировать покупку собственной печатной машинки, и то срочно.
  За треском от машинки я не расслышала, как открылась дверь. На стол упала тень. Я подняла глаза и сильно удивилась - передо мной стоял Роман Мунтяну. За все время моего пребывания в том кабинете, который он делил с Егоровым, я от него услышала хорошо, если два-три слова. Он всегда был нелюдим и словно существовал в параллельной Вселенной. И тут вдруг сам лично пришел ко мне в кабинет. Интересненько.
  - Лида, - сказал Мунтяну и выжидательно уставился на меня.
  Я молчала. Решила дать человеку выговориться. Даже если это Мунтяну.
  - Завтра, - продолжил Мунтяну, видя, что я ничего не спрашиваю, - мы собираемся. Приходи.
  - Когда? Кто? Где? - чуть переиначила классику я, флегматично оттирая испачканные копиркой пальцы.
  - Гаражи на Набережной. Знаешь?
  Я согласно кивнула.
  - Гараж с синей дверью, слева, второй ряд. В восемь, - очень тихо сказал он и, чуть помедлив, добавил. - Не забудь.
  - А кто собирается? - меня уже распирало любопытство, непонятно, куда это он меня приглашает, кто там еще будет, и главное, какой формат встречи - тайное масонское общество? комсомольский субботник? разнузданная оргия (хотя до оргий в этом времени, кажись, еще не дошли)? Благопристойное чаепитие? Или простая дружеская пьянка в гараже?
  - Мы, - лаконично ответил Мунтяну и сообщил. - Только ты никому.
  Я кивнула.
  - Поклянись, - потребовал Мунтяну, внимательно глядя мне в глаза.
  - Клянусь, - честно поклялась я и даже зажмурилась от такой своей кристальной честности.
  Успокоенный Мунтяну ушел, а я, терзаемая любопытством пополам с сомнениями, вернулась печатать дальше.
 
 
  Вечером я забежала в типографию. Иван Трофимович встретил меня радушно:
  - Проходите, проходите, Лидия Степановна, - он усадил меня в кресло для гостей, угостил чаем и протянул несколько отпечатанных листочков. - Вот образцы. Взгляните.
  Я покрутила этикетки, рассматривая. Ну что тут скажешь, все скромненько-банально, великая эра рекламы и маркетинга наступит здесь явно еще не скоро.
  - Можно обычно заворачивать, а можно делать коробочки, - пояснил Иван Трофимович. - Что скажете?
  - Смотря для каких целей надо, - дипломатично ответила я, возвращая образцы. - Если для массовой продажи - то я вообще смысла не вижу, я уже попробовала продать коллегам, но они хотят дешево, максимум по три рубля. Сами понимаете, возиться с изготовлением такого мыла долго, плюс этикетки печатать. А теперь представьте, если мыло пойдет массово, то цена вообще до рубля упадет, если не ниже. Кроме того, массовое производство потребует много времени, а я и так мало того, что у вас подрабатываю, так еще в институт поступать готовлюсь. Да и опасно. Кто-нибудь обязательно заложит.
  - Нет, нет, Лидия Степановна, - замахал руками сосед. - Мыло мне нужно для небольших сувенирных подарков, высоким гостям. У нас постоянно кто-то бывает в городе с визитом. И всех обязательно везут на экскурсию к нам. Дарить все эти ручки-блокноты-календари - мелковато, согласитесь. А вот такой подарок всем бы понравился. Иностранцев, в основном, возят тоже к нам.
  - Тогда это совсем другое дело, - я подняла взгляд на Ивана Трофимовича. - Но здесь надо смотреть: к примеру, для высоких гостей из сферы торговли нужна упаковка в стиле "дорого-богато", для интеллигенции - нечто изысканно-интеллектульное, для партийных и пропагандистов - в стиле "люблю родные березки и Кудашхскую ГЭС". А для иностранцев вообще по-другому надо...
  - Да-да? - заинтересованно подался вперед Иван Трофимович.
  - Этикетки нужны не под арабский стиль, а "а-ля рюс", и писать, что мыло с морошкой, икрой осетра или маслом кедровых орешков. И мыло, соответственно, такое же делать.
  - Да что ж это за мыло, если оно рыбой вонять будет? - поморщился Иван Трофимович, - да и дороговато черную икру в мыло добавлять.
  - Да там от рыбы только название - пожала я плечами, - психологический ход такой. Икру добавлять никуда не надо, в крайнем случае можно капнуть немного рыбьего жира в основу.
  - Но это же обман, - скривился Иван Трофимович.
  - В косметологии почти все - обман, - ответила я, - вот вы, к примеру, разницу между земляничным мылом и огуречным хоть раз чувствовали? Если исключить отдушку, то разницы вообще нет.
  Иван Трофимович задумчиво кивнул.
  - А на этикетке написать, что-то вроде "...мыло с экстрактом икры каспийского осетра - лучшее средство против преждевременного старения, мгновенно восстанавливает уставшую кожу и улучшает кровообращение... При регулярном использовании наблюдается накопительный омолаживающий эффект...".
  - Здорово! - восхитился Иван Трофимович.
  - Экспромт, - усмехнулась я, - но, если посидеть подумать, можно много всего написать. Про икру я для примера сказала, нужно брать исключительно наши растения, причем такие, что нигде больше не растут. Иностранцы ведь едут сюда за русской экзотикой, значит нужно им эту экзотику дать. Вы вот в кабинете чучело медведя с балалайкой разве не затем поставили?
  Мы проговорили с Иваном Трофимовичем еще долго, пока в кабинет не заглянула его секретарь и выразительно не постучала по своим наручным часикам.
  - Лидия Степановна, у нас же сейчас небольшая рабочая планерка будет, - спохватился сосед, благодарно кивнув секретарю. - Заодно познакомлю вас с коллективом. А то вы уже месяц у нас заметки пишете, а никто вас не знает. Да и вам полезно будет познакомиться с коллегами.
  Мы прошли по коридору и остановились перед вытертой дерматиновый дверью кабинета под N 14. Иван Трофимович пропустил меня вперед, и я оказалась в похожем на гигантские баррикады кабинете. Только вместо мешков с землей здесь громоздились монументальные кипы бумаг, размерами если не с Эверест, то с Эльбрус точно. Бумаги царили повсюду: на высоченных, до потолка, стеллажах, на столах, на полу, на подоконниках, и даже на колченогой стремянке. При этом затхлостью старой бумаги и пылью здесь совсем не воняло, наоборот, пахло приятно хвоей и чем-то искристо-мятным. Несколько молоденьких девушек ловко отыскивали в этом бардаке необходимые документы, проворно вытаскивали нужный листочек из низа общей кучи так, что ничего не падало, или же с техничностью муравьев складировали новые гигантские горы.
  Ужас, я бы так с ума сошла. И как они здесь все находят?
  Пока я рассматривала этот бумажный термитник, одна из девушек, повинуясь указаниям Ивана Трофимовича, отдала мне аж полмешка писем. Я, конечно, ожидала, что писем будет много, но увидев сразу полмешка - сильно удивилась. И это еще мягко сказано.
  - Женщинам нравится читать вашу колонку, - увидев мое лицо, довольно прокомментировал Иван Трофимович, потирая руки.
  Я попробовала поднять - вроде как не сильно тяжелые, должна донести нормально.
  - Обратная сторона успеха, - хмыкнув, развел руками сосед. - Я довезу вас, не беспокойтесь, Лидия Степановна.
  - Я беспокоюсь не о том, что не дотащу, - вздохнула я и заглянула в мешок. - Чтобы им всем ответить, нужно много времени. Очень много. Неделю, как минимум.
  - За неделю еще новые письма придут, - улыбнулась девушка, как мне показалось, сочувственно.
  - Вы изобретательны, Лидия Степановна, что-нибудь да придумаете, - решил успокоить меня сосед.
  - Ну вот смотрите, - я вытащила наобум обклеенный марками мятый конверт, оттуда достала исписанные невнятным бисерным почерком два двойных листа из тетрадки в косую линию, - чтобы прочитать только это произведение, нужно минут двадцать, а, судя по вопросительным знакам, проблем у читательницы накопилось множество.
  - Лидия Степановна, в ваших талантах я совершенно не сомневаюсь, - спрыгнул с неоднозначной темы Иван Трофимович. - В крайнем случае заготовьте шаблон и только вписывайте имена читателей.
  - Но как же можно одинаково по шаблону ответить на вопрос о том, какие средства использовать от облысения и как, к примеру, бороться с излишней волосистостью?
  Девушки захихикали. А Иван Трофимович так вообще расхохотался.
  Пока мы спорили, кабинет постепенно заполнялся людьми. Они с интересом прислушивались, некоторые давали советы, комментарии.
  - Мы по комсомольцам-передовикам из колхоза "Путь Ильича" статью в прошлом году писали, помнишь, Миша? - сказала высокая женщина в джинсах и вязанном крючком пончо.
  Бородатый мужчина согласно кивнул.
  - Тоже со всей страны письма потом были, - продолжила женщина, - так мы попросили комсомольцев из тракторного, они нам все ответы написать и помогли.
  - У вас все равно значительно поменьше было, - ответила толстушка в очках низким прокуренным голосом. - Кстати, я - Джамиля Правдина. Это - Смена Стройотрядова, а - Миша у нас пишет под псевдонимом Виктор Степной.
  - Это да, - согласилась Смена Стройотрядова, - тогда даже не знаю... здесь не одну организацию привлекать надо. И это ведь еще только начало...
  - Ай, да о чем тут вообще разговор? - растягивая слова пренебрежительно вклинился в нашу беседу новый персонаж.
  Был он по-своему даже эпатажен: лысина на башке, большие мясистые уши и нос, маленькие юркие глазки. С виду - продавец мороженного или воспитатель детского сада. Но при этом держался подчеркнуто мрачно.
  - Все эти мыла-шмыла, лосьоны для лысых, капли для ушей и прочая чепуха - временное явление, - поджал губы мясистоухий. - Простой народ периодически тянется к какой-нибудь ерунде. Но бесконечно бытовые мещанские темы с бабским трепом быстро утомляют. Так что это ненадолго, поверьте моему опыту.
  - Может быть и забудут, - ответила я, - но на эти полмешка писем все равно отвечать придется.
  - Пройдет три дня, и все забудут, я последнюю заметку так даже не дочитал, на середине бросил, бабская скукота, - припечатал мясистоухий и демонстративно отвернулся к Ивану Трофимовичу, не давая возможности ответить.
  После непродолжительной планерки, где меня представили коллективу, Ивану Трофимовичу пришлось еще задержаться - должен был прийти какой-то важный пакет. Я же долго ждать не могла, и так весь вечер почти угробила - нужно было хоть немного поготовиться к экзаменам. Сосед пообещал привезти мои полмешка писем сегодня прямо домой. Поэтому я со спокойной совестью убежала.
  Выскочив на улицу, я уже хотела перейти через дорогу на другую сторону, машин в это время было еще не столь много, как сзади мне на плечо опустилась рука.
  От неожиданности я чуть не заорала.
  - Сколько вас можно ждать, Горшкова. Пройдемте, - сказал неизвестный мужчина и втолкнул меня в раскрытую дверь автомобиля.
 
 
 

Глава 2


 
  Согласно легендарному древнекитайскому трактату о разного рода тактических уловках, если в непонятной ситуации не знаешь, что делать - притворись камнем. Кажись так там было написано. Ну, или примерно так. В общем, я сидела на заднем сидении машины, зажатая промеж двух угрюмых мужиков, и понимала, что данной ситуацией не владею, отнюдь. Поэтому не оставалось ничего иного, как "притвориться камнем".
  Было ли мне страшно? Скорее нет, чем да. Бандитские времена лихих 90-х еще не наступили, время "черных воронков" давно прошло, так что, если меня куда и могли "похитить" посреди бела дня на улице под взглядами десятка прохожих - так только на какую-то архиважную беседу. Поэтому, когда первый испуг от неожиданности пропал, обуяла досада: сперва припомнилось требование Юрия Львовича поговорить, которое я проигнорировала чисто из бабской вредности, но, при дальнейших размышлениях, эту версию я откинула, так как масштаб фигуры Олечкиного "опиюса" явно мелковат, чтобы похищать людей вот так вот прямо на улице ради простого "поговорить".
  Получается, что интерес к персоне Лиды Горшковой решили проявить безопасники. Самое страшное, что они могут мне инкриминировать, это то, что я попаданка. Но об этом не знает никто. Таким образом, Лидочка им нужна за какие-то ее прошлые грехи. А что могла натворить глуповатая конторская служащая депо? Ничего особенного. Если не считать странной выходки на свадьбе сестры и непонятной ситуации с психушкой, о которой как-то упоминала Элеонора Рудольфовна, то больше ни в чем Лида замешана вроде, как и не была. Посему выходит, это скорее всего делишки ее супруга Валерия Горшкова и "обожаемой" свекрови заинтересовали этих людей. Хотя посмотрим.
  Чтобы не тратить время и нервы зря, я чуток поёрзала, устроилась поудобнее и даже слегка прикемарила, право за день измоталась конкретно. Снился мне какой-то хороший сон, потому что я вроде как даже смеялась. Очнулась от того, что машина остановилась.
  - Выходите, - буркнул угрюмый мужик и открыл дверку.
  Я послушно вышла.
  Мы оказались где-то в пригороде или даже в деревне, во дворе частного двухэтажного дома за высоченным глухим забором: ветерок вяло шевелил ветви дубов и грабов, донося запахи прелого леса, птички пели со всей дури, где-то вдалеке лаяли собаки и слышалось мычание коровы.
  Пасторальная благодать, в общем.
  Мы проследовали в дом. Из-под приоткрытой двери комнаты слева тихо струилась шубертовская Ave Maria в исполнении Робертино Лоретти.
  Тонко пахло свежемолотой арабикой и ванильной сдобой.
  Мы вошли в другую дверь, и я оказалась в маленькой комнате. Из обстановки там был только низенький мягкий диванчик с кучей подушечек, думочек и валиков, круглый столик и высокая, неудобная даже с виду, табуретка на винтовой ножке.
  - Садитесь, - мужчина махнул рукой, дверь хлопнула, и я осталась одна.
  Чуть подумав, умостилась на табуретку. Через окно были видны только ветки граба, которые ветер периодически колыхал туда-сюда и кусочек неба в рваных облаках.
  Смотреть на это мне быстро надоело, и я задумалась.
  Не знаю, сколько я так просидела, уже и спина затекла, и коленки, но садиться на диванчик не хотелось. Интуитивно. Так и сидела с деревянной спиной и ноющими коленками.
  Наконец, дверь скрипнула, и в комнату вошел ничем не примечательный мужчина в темно-сером костюме, не худой и не толстый, среднего роста, с бесстрастным лицом, на котором выделялись небольшие колючие глазки.
  Не поздоровавшись, он скользнул по мне рентгеновским взглядом и аккуратно умостился на низком диванчике. Но как он ни старался, коленки оказались почти вровень с лицом. Уголок его рта при этом раздраженно дернулся. Заметив мой взгляд, серый мужчина вернул бесстрастную маску и с минуту молча рассматривал меня снизу вверх.
  Я, в свою очередь, смотрела на него сверху вниз, и тоже молчала.
  Когда играть в гляделки ему надоело, он, наконец, заговорил приятным мягким баритоном, причем скорее утвердительно, чем вопросительно:
  - Лидия Горшкова.
  - Да, - равнодушно подтвердила я и чуть поморщилась, затекшая спина неприятно отреагировала укусами тысяч злых муравьев.
  Вновь возникла длинная-длинная пауза. Серый мужчина разглядывал меня уже с нескрываемым интересом. А я молчала.
  Да, сперва я решила "включить дурочку", похлопать глазками, нести бессвязный бабский трэш, но, при длительном размышлении, на которое мне любезно предоставили столь много времени, я пришла к выводу, что в данной ситуации выгоднее использовать образ "умной, но недалекой идеалистки, слегка с лучезарной придурью".
  - Лидия Степановна, хотите спросить, почему вы здесь? - вкрадчиво поинтересовался он.
  - Нет, - сказала я с невозмутимым видом.
  Серый мужчина чуть сузил глаза. Опять воцарилась тишина.
  - Неужели вам не интересно, зачем вас сюда привезли? - он вновь предпринял попытку втянуть меня в диалог.
  - Нет, - безучастно пожала я плечами и уставилась в окно.
  - Хорошо. Тогда расскажите нам, Лидия Степановна, - вдруг подался вперед мой собеседник (учитывая впирающие коленки и низкий диванчик это получилось довольно комично, да и он сам это понял и раздраженно откинулся назад), - о чем вы говорили с Романом Мунтяну?
  - Эммм... - сперва аж опешила я и чуть не свалилась с неудобной табуретки. - С Мунтяну? Но он никогда не разговаривает вообще-то. Ни с кем. Боюсь, что он и разговаривать толком не умеет.
  - А все-таки, - прищурился мужчина, хотел опять нагнуться вперед, но вспомнил о коленках и передумал. - Нам доподлинно известно, что он заходил к вам в кабинет и приглашал на некую встречу.
  - Ну, раз вам все известно, то и добавлять здесь нечего, - демонстративно потерла виски я: голова болела все сильнее и сильнее.
  - Лидия Степановна, - не повелся мужчина, - мы знаем, что завтра вечером вы пойдете на встречу на Набережной, и здесь нам будет необходима ваша помощь. Так сказать, небольшое дружеское содействие. Подчеркиваю - небольшое.
  - Какая помощь? - удивилась я, - Какое содействие? Грохнуть Мунтяну? Поджечь гаражи? Разбить все бутылки с пивом?
  - Каким пивом? - не понял мужчина.
  - Не знаю. "Жигулевским", наверное. Я в сортах пива не особо ориентируюсь, знаете ли, - фыркнула я.
  - Лидия Степановна, ... - в обволакивающе-мягком тоне мужчины проскользнули стальные нотки, но я перебила:
  - Скажите, пожалуйста, уважаемый незнакомец, что же вам действительно от меня нужно? Вот не верю, что все это вы затеяли ради одного разговора о коллективном распитии пива в гаражах.
  - Лидия Степановна, ... - опять попытался достучаться до меня мужчина, но я опять перебила, нависая над ним:
  - И давайте уже разговаривать нормально, или везите меня обратно, или сажайте в тюрьму, или на что там еще хватит вашей фантазии... - проворчала я. - У меня работы полно, уже ночь почти на дворе, а мы тут с вами гаражные пьянки работяг депо "Монорельс" тайно обсуждаем.
  Неожиданно мужчина тихо рассмеялся.
  - Да уж, повеселили.
  Я поморщилась.
  - Признаться, впечатлен, - вкрадчиво начал мужчина, резко успокоившись (он больше не пытался ёрзать на диванчике, но от его расслабленной позы повеяло опасностью). - Мда.... не могу не согласиться, нам нужна... некоторая информация.
  - И достать эту информацию на всей планете могу только я, правильно? - подхватила я.
  - Вы наблюдательны...
  - Угу, а еще умна и прекрасна, - поддакнула я сердито. - Так что там за секретная информация такая?
  - Некоторое время назад вы помогали Карягину готовить документы к приезду проверяющих из Москвы... - начал мужчина.
  - Было такое, - подтвердила я.
  - Кстати, а почему именно вы? - как между делом поинтересовался мой собеседник.
  - А я умею быстро работать с любыми большими объемами документов, - пояснила я и похвасталась. - У меня даже рацпредложение по ускоренной каталогизации документов подготовлено. Еще, вроде не утвердили.
  - Утвердят, - кивнул каким-то своим мыслям колючеглазый мужчина и продолжил. - Во время работы вы имели доступ к синим папкам...
  - Имела, - не стала отрицать я (а смысл отрицать, раз они и так все знают).
  - Нас интересует информация в папках под номерами 34 и 36.
  - Ничем помочь не могу, - развела руками я и, взглянув на вытянувшееся лицо моего собеседника, сочла необходимым прояснить, - дело в том, что абсолютно все папки под номерами с тридцаткой были пустыми.
  - Как...? - напрягся мужчина.
  - Комиссия их не проверяла, а я просто засунула эти папки подальше. Вот и все.
  - Твою ж мать!
  - Если бы вы конкретизировали, какая именно информация вам нужна, я бы попробовала поискать.
  - Нам нужны протоколы совещаний от декабря 1979 года. Все, что есть. И черновики тоже.
  - Хорошо. Результат не обещаю, но посмотреть постараюсь.
  - Замечательно. Просто замечательно, что мы пришли к обоюдному согласию. - обрадовался мужчина, - тогда работайте, а наш сотрудник подъедет к вам... ну, скажем, дня через три.
  - А по поводу сходки в гараже и Мунтяну, - напомнила я, - извините, но на роль агента я не подхожу: я невнимательна, легковерна, быстро пьянею, а в состоянии алкогольного опьянения болтаю слишком много и не по делу.
  - Но можно же не пить, - начал было серый.
  - Шутите? - рассмеялась я. - Один раз это, может, и прокатит, а потом на гаражи просто перестанут приглашать...
 
  Я ехала в машине обратно и обдумывала нашу беседу.
  Ну что ж, с роли соглядатая неформальных вечеринок спрыгнуть мне вроде как удалось. Кроме того, понятно, что за этими "встречами" пристально наблюдают и "им" все известно. Выходит, и собираются коллеги там не только прибухнуть и посплетничать. Нужно обязательно сходить, посмотреть, что там, а потом сослаться на слабое восприятие алкоголя и спрыгнуть.
  А вот по Ивану Аркадьевичу все только начинается. Отказать я им не могу, они бы не приняли такой вариант, и я еще огребу проблем. Жаль, гадить Карягину не хочется, поэтому надо что-то придумать. Из всего этого главный вывод, что кандидатура Ивана Аркадьевича для моих планов годится не очень: то с Москвы комиссия проверяет его, то теперь эти "товарищи". Плюс появление этой грудастой Машеньки потенциально тоже может нарушить мои планы (ночная кукушка и все такое, судя по объему машенькиного бюста, все этим и закончится).
  Получается, что делать стопроцентную ставку на прокачку и раскрутку Карягина мне не подходит. Рискованно. Однако, других кандидатур у меня нету, посему придется опять тащить все самой. Так как в большом мужском мире женщин категорически не жалуют, значит, нужно создавать какой-то образ, который позволит войти туда и не нажить врагов.
  Что ж, буду думать.
 
 
  Уже дома Римма Марковна разворчалась:
  - И где ты так долго была, Лидия? - сварливым голосом спросила она, плохо скрывая волнение, - ночь на дворе, а ты ходишь непонятно где, ужин давно остыл, Иван Тимофеевич тут почти целый мешок писем привез, кто отвечать всем этим читателям будет?!
  - Справлюсь, - зевнула я и, наплевав на все дела, пошла спать, заодно проигнорировав ужин.
 
 
  Рано утром, как только-только начался рабочий день, я уже входила в кабинет Лактюшкиной. Бабоньки встретили меня довольно радушно: предложили чаю с творожным рулетом, испеченным Базелюк, и порцию свежих новостей. От рулета отказываться я не стала, вежливо поклевала кусочек, а заодно узнала все стратегически важные сплетни.
  Репетун, как всегда, опоздала. Поправляя легкомысленные локоны, тщательно подвязанные небесно-голубым люрексовым шарфиком, она впорхнула в кабинет со словами:
  - Девочки, в центральном магазине "Ткани" импортный крепдешин с обеда выбросят! Но там очередь и по записи. По два метра на руки. Я вас всех записала. Если кто не хочет - я себе возьму.
  - Почему это не хочет?! - возмутилась Лактюшкина, - крепдешин я возьму.
  - И я возьму!
  - И я!
  - А какого цвета? - забеспокоилась Жердий.
  - Зеленый в горошек, - ответила Репетун. - И еще есть кремовый, но там мало.
  Бабы взволнованно загудели, зашушукались, горячо обсуждая жизненно важный вопрос: какое платье лучше - кремовое или зеленое в горошек. Мнения разделились, причем партия Фуфлыгина-Жердий явно проигрывала любительницам горошка. Градус дискуссии все нарастал. Мне же слушать эту болтовню быстро надоело, и, встретившись взглядом с глазами Репетун, я кивнула на дверь. Затем также знаком отозвала Максимову.
  В коридоре, оглянувшись и убедившись, что никто нас не слышит, сказала:
  - Девушки, тут такое дело, - понизила голос почти до шепота я, - нужна ваша помощь. Это не по работе. Только дело не для широкой огласки, так что - никому!
  Репетун и Максимова моментально закивали, что они никогда и никому.
  Я "поверила" и продолжила:
  - Вы колонку для женщин в нашей газете видели?
  - Да, я всегда ее читаю, - похвасталась Репетун. - там в последнее время очень дельные советы. Рекомендую.
  - А я не только читаю, но и делаю вырезки и вклеиваю их в специальную тетрадку, - тут же перещеголяла коллегу Максимова. - Могу дать переписать, но только дня на два. Больше не могу - самой надо.
  - Нет, нет, - поспешила заверить я коллегу, что покушаться на ее добро не желаю. - Дело в том, что в эту рубрику приходит много писем от читательниц, а отвечать автор не успевает. Поэтому в редакции газеты подумали, что, может быть, вы могли бы помочь с ответами?
  - Я? - изумилась польщенная Репетун.
  - Да, и вы, и Евдокия Андреевна, - ответила я.
  - А как в редакции о нас узнали? - ахнула Репетун.
  - Считайте, по моей рекомендации, - не стала скромничать я. - Я давно отметила ваши таланты в сфере эстетики и красоты и при случае посоветовала ваши кандидатуры как самые оптимальные.
  - А как мы письма поделим? - ревниво спросила не менее удивленная Максимова.
  - Все просто. К примеру, Татьяна Петровна прекрасно может отвечать на провокационные эстетические вопросы, - я кивнула порозовевшей от удовольствия Репетун. - А вот вы, Евдокия Андреевна, можете легко взять на себя читательниц-интеллектуалок.
  Заручившись согласием донельзя довольных коллег, я пообещала завтра прям с утра принести им все письма.
  Ну, что ж, еще одной проблемой меньше!
 
 
  Я вошла в кабинет N 21 с новой упаковкой копирок - удалось разжиться у довольной Максимовой. На радостях она выгребла мне все, что было. Вот кто бы подумал, что такой геморрой для меня с ответами на письма, она воспримет как какое-то невероятное общественное признание. В наше время мы уже давно привыкли и перестали обращать внимание на значение соцсетей, когда любой дворник или домохозяйка может сделать себе профиль с громким ником, поставить на аватарку фото Наполеона или Мэрилин Монро и с важным видом писать любые комментарии на страницах хоть знаменитых артистов, хоть политиков или писателей. А вот в эти времена, когда каждый шаг регламентируется сакраментальным "а что люди скажут?", проблема недореализованности маленького человека стоит очень остро.
  С такими экзистенциональными мыслями я распахнула дверь кабинета - сейчас вот отпечатаю последние пять листов и можно отдавать отчет Ивану Аркадьевичу...
  Но все мысли моментально испарились: в кабинете, уперев руки в бока, стояла разъяренная Машенька и вычитывала надутой Аллочке:
  - Меня зовут Мария Олеговна! Извольте называть меня, как указано в моем паспорте!
  Аллочка попыталась что-то возразить, но была перебита Машенькой:
  - Сегодня вы опоздали на восемь с половиной минут. Я все фиксирую. Информация будет передана в отдел кадров...
  Наконец, Аллочка справилась с негодованием и выпалила:
  - У нас здесь порядочная организация и ходить в таком непотребном виде среди сотрудников не принято!
  - В каком это виде? - покраснела Машенька и безуспешно попыталась натянуть декольте чуть повыше.
  - Советские женщины не должны потакать мелкобуржуазным инстинктам! - выдала идеологический совет сердитая Аллочка, недовольно и завистливо косясь на пышный бюст Машеньки.
  Я невольно восхитилась этому диалогу - растет молодая поросль, вот уже и зубки друг другу начинает показывать. Аккуратно прикрыв дверь, я тихо выскользнула обратно в коридор, чтобы не мешать девочкам общаться...
 
  Я шла по коридору и думала куда бы податься, слушать дрязги мелких пигалиц в кабинете не хотелось, возвращаться к Лактюшкиной - тем более, с Тоней мы больше не дружим, у Зои Смирновой - Швабра. К Егорову и Мунтяну лучше пока не ходить. В столовку - еще рано.
  И тут меня окликнули:
  - Лида! Горшкова! Тебе звонят!
  Сердце тревожно ёкнуло - неужто Горшков решил опять новые претензии выкатить? Вроде больше никому я особо не нужна. Как бы там ни было, я пошла на проходную к телефону.
  В трубке послышался взволнованный голос. Женский:
  - Лидия Степановна? Здравствуйте! Меня зовут Юлия Валеева. Я жена Василия Павловича Валеева, отца Светы Горшковой.
  - Здравствуйте, Юлия. Слушаю вас, - ответила я, а на душе заскребли кошки.
  - Лидия Степановна, нам очень нужно встретиться и поговорить, - хриплым, прерывающимся от волнения голосом сказала Светина мачеха. - Когда вы сможете? Чем скорее, тем лучше.
  Договорившись о встрече на завтра в обеденный перерыв, я положила трубку.
  Интересно, что же ей от меня надо?
 
 
 

Глава 3


 
  Я опаздывала.
  Пряный душный вечер неторопливо вступал в свои права, небрежно набросил пушистые тени на город, словно соболиное манто на точеные плечи красавицы. Духмяно пахло сладкими ночными цветами и жареной рыбкой из моего кулька - после работы я успела заскочить домой переодеться в спортивный костюм Горшкова, и заодно прихватила с собой пару бутылок пива и особым образом пожаренную рыбку (Римма Марковна была категорически озадачена и успела смастерить невероятно вкусную хрустящую рыбку в сырном кляре с пикантными травами и солью, - под пиво самое оно).
  Поэтому я и опаздывала - пришлось дождаться, пока Римма Марковна все дожарит. А рыбы-то было много.
  Набережная нашего города только носит столь громкое название. На самом деле это всего лишь кусок забетонированной территории у болота в окружении жухлых кустиков осоки, там и сям торчащих из глинистой растрескавшейся почвы, а дальше хаотично - гаражи, гаражи, ангары, какие-то сараи, и опять ангары, и еще гаражи. Причем все как-то сумбурно, вперемешку, но тем не менее несет некий романтический флёр, в стиле диккенсовских трущоб, это придает набережной дополнительное лихое очарование и пользуется бешенной популярностью у хулиганистой молодежи.
  Второй гараж слева найти оказалось неожиданно легко. В сгущающихся сумерках разобрать цвет двери было невозможно, - то ли голубой, то ли серый, зато по орущей "Шизгара" и дружным раскатам гогота сразу стало понятно, куда именно нужно идти.
  Войдя внутрь, я на мгновение замерла - пока глаза привыкали к свету. В гаражном помещении никакого автомобиля не было, зато собралось человек пятнадцать, большинство я не знала. Из наших были Роман Мунтяну, Василий Егоров, двое парней из метрологического - Пашка и Генка, и неожиданно - Евдокия Андреевна Максимова, та самая сутулая старая дева, которая вела статистику и учет в конторе нашего депо (у Лактюшкиной) и которую я припрягла отвечать на письма.
  - Привет, Горшковска-я-я-я-а! - радостно заорал изрядно поддатый Василий Егоров и полез обниматься.
  Мунтяну кивнул и взглянул на меня внимательно. По его смуглому бесстрастному лицу было сложно сказать, трезв он или уже нет. Также я удостоилась приветствий от метрологов и неожиданно поцелуя в щечку от Максимовой.
  Меня познакомили с остальными персонажами, в основном все были мужского пола. Кроме нас с Максимовой, была еще одна девица, манерная, стриженная под ёжик, в тельняшке и зачем-то в криво обрезанной фуфайке с торчащими клочьями ваты и без рукавов, ее глаза были густо подведены в стиле Веры Холодной, и еще она без конца курила сигареты, отставляя мизинец. Имя у нее было тоже странное - Мина. Больше ничем особым она мне не запомнилась. Все ребята и Мина работали на тракторном.
  На перевернутой деревянной катушке для стальных тросов, накрытой куском фанеры и символизирующей стол, громоздились ряды запотевших бутылок с пивом, несколько трехлитровых банок (тоже с пивом), штук семь бутылок водки, а из закуси были только прошлогодние яблоки, причем зеленые и порядком уже сморщенные ("зелёпухи", как пренебрежительно сказал Егоров), да еще кулек подтаявших ирисок "Тузик". Поэтому жаренная рыбка от Риммы Марковны была встречена бурными овациями и одобрительным утробным рёвом местного кота Барсика с продувной рожей, который жил прямо здесь, в гаражах и ангарах, и бдительно охранял их от врагов.
  Мне вручили доверху наполненный стакан пива (от водки я благоразумно воздержалась) и народ вернулся к обсуждению, прерванному моим появлением.
  - И вот как жить?! - уставился на всех мутным взглядом Генка. - Как?!
  - Э-э-эх!! - Егоров с ненавистью посмотрел на запотевший стакан с водкой, внезапно хекнул и опрокинул всё залпом в рот. А ему уже совали другой стакан, с пивом для запивона.
  - Это всё пошло! - заявила Мина, брезгливо отставила опустевший стакан и злобно пыхнула сигаретой, выпустив концентрированную сизоватую струю. Табачный дым обтекал засиженную мухами тусклую лампочку, создавая вокруг нуарный ореол таинственности. - Обывательщина!
  - Обывательщина?! - возмутился Генка и так махнул рукой, что чуть не пролил на себя пиво, - А как же гражданское мужество? Ты посмотри! Посмотри! Его же все теперь ругают! И "Комсомольская правда", и "Литературная газета"!
  - И "Правда".., - поддакнул чернявый парень из тракторного (имени его я так и не запомнила).
  - Да, в "Правде" тоже очень резкая статья была, - поддержала его Максимова и вдруг ловко хлопнула полстакана водки, не закусывая.
  У меня аж глаза на лоб полезли - ну от нее вот такого я не ожидала.
  Мунтяну тоже выпил, зажевал рыбкой и вдруг заговорил, печально и значительно:
  - Слышите, как уходит время?
  Все прислушались, но кроме хриплого голоса Криса Нормана и вторящей ему Сьюзи Кватро "Stumblin In 1978" больше ничего слышно не было.
  - Я вот сейчас почитаю вам его стихи, и вы поймете! - перебивая Мунтяну, воскликнула Максимова и завывающим, чуть заплетающимся голосом принялась читать переписанные в коленкоровую тетрадку строки с вяло провисающей рифмой. Из всего потока сознания я разобрала только "соглядатай", "предательство", "искупление", "яма" и "Христа-Спасителя". Все в кучу оно у меня никак не складывалось, но остальные слушали очень внимательно и даже торжественно, кроме меня и мяукающего Барсика, требующего еще рыбки.
  - "И я продам вас, я предам вас!.." - надрывалась Максимова, а вокруг нее, помахивая сосисочным хвостом, озабоченно наматывал круги Барсик, стараясь не наступать на отбрасываемую катушкой тень.
  Мне было скучно.
  - Ну вот! А они говорят - враг! - возмутился еще какой-то парень с тракторного (вроде Иван, но, может, и Олег).
  - Все ждут, как мы будем реагировать, - заявила Мина и нервно подкурила новую сигарету.
  - Еще как будем! - воинственно пообещал Егоров и жадно присосался к бутылке с пивом.
  - Наливай!
  - А рыба еще есть?
  - И мне долей!
  - Вот за что нам все это?! За что?! - вдруг взвизгнула Мина, с омерзением потрясая газетой "Правда" с портретами руководителей ЦК Партии на первой странице.
  -- Дай сюда, - Генка схватил газету и нанизал ее на вбитый в стену гвоздь. Теперь у Громыко гвоздь торчал прямо из левого глаза, придавая ему удивленно-прищуренный вид. Все засмеялись, зааплодировали. Кто-то уже разливал по новой.
  Пашка хотел плюнуть в Громыко, но не рассчитал и не доплюнул.
  - Нна, мрази! - чернявый парень гневно выплеснул пиво на портреты, что сопровождалось новым взрывом хохота.
  Выпили еще.
  Мне хотелось домой, в теплую кроватку.
  - Лидка, ты согласна? - строгим, заплетающимся языком спросил меня Егоров.
  Я кивнула, отрываться от коллектива неудобно.
  - Наш человек, - полез обниматься Егоров, стараясь меня еще и обслюнявить, но был категорически оттянут за рукав Миной, которая оттащила его в угол гаража и принялась там что-то горячо выговаривать. На все ее сердитые аргументы Егоров лишь пьяненько хихикал и пытался облапать.
  - Я вот прочитала "Архипелаг ГУЛаг" и считаю.., - взволнованно заговорила Максимова, закатывая глаза, но тут из магнитофона заорала Глория Гейнер "I Will Survive!", и что там считает Максимова по поводу диссидентской литературы, я не расслышала.
  А за столом опять разливали. Налили даже Барсику, правда ему только пива.
  Все выпили. Дружно. До дна. Только скотина Барсик понюхал, покрутил наглой мордой, недовольно чихнул и отошел с мяуканьем, требуя еще рыбки. Ему не дали, раз такой:
  - Уйди, земноводное! - шикнул на него чернявый парень с тракторного, но Барсик не отреагировал, продолжая требовательно верещать.
  Заговорили все вместе, взволнованно, одновременно, торопливо перебивая и не слушая друг друга:
  - Это посягательство на суверенитет...
  - Демократия...
  - ... хочу жить в Люксембурге и есть лангустов...
  - Нужна внешнеполитическая акция... и чтоб ого-го и ух!
  Мунтяну схватил большой оцинкованный таз и со всей дури жахнул по нему бутылкой из-под водки.
  Трямкнуло знатно.
  От неожиданности все замолчали.
  - Надо написать "Манифест трудового народа", выйти на площадь, когда будет Олимпиада, там же будут иностранные корреспонденты и зачитать это все им, - отрубил Мунтяну и икнул. - Текст "Манифеста" предлагаю поручить Дусе, Мине и Геннадию. Остальные должны подключаться с предложениями. Согласны?
  Согласны были все.
  Ну, кроме чернявого парня с тракторного, который потерянно сидел на полу у стенки и, прихлебывая прямо из бутылки, о чем-то жаловался портрету одноглазого Громыко.
  Коллективное согласие выражали по-разному: кто-то выкрикивал какие-то ободряющие слова и даже лозунги, другие поддержали мунтяновский проект решительно и бескомпромиссно, хлопнув еще водки.
  Мне протянули очередной стакан пива: на радостях, что все уже заканчивается, я быстро его хлопнула и только потом поняла, что кто-то туда долил водки...
  - Тогда встречаемся, как обычно, во вторник, здесь же, - подвел итог Мунтяну и народ начал потихоньку рассасываться.
  Последнее, что я помню - это бандитская рожа Барсика с хитрыми глазами-крыжовникам...
 
 
  - Пьяная алкашня, - укоризненно сообщила мне утром Римма Марковна и со вздохом протянула стакан розоватого капустного рассолу.
  Вместо того, чтобы возражать и что-то доказывать, я взяла стакан и присосалась к живительной влаге: кисловатая амброзия потекла по пищеводу, смывая тошноту прочь, пол и потолок перестали так сильно качаться, и я поняла, что жить потихоньку можно... но только очень потихоньку...
 
 
  На работу я таки добралась. Но чувствовала себя уж очень паршиво, а людей ненавидела как вид. Если узнаю, что за гад подлил мне водки в пиво - убью особо жестоким способом!
  В кабинет не пошла, слушать вопли Аллочки и Машеньки было выше моих сил.
  В результате недолгих размышлений спустилась в актовый зал, заперла дверь изнутри и там прекрасно продремала аж до самого обеда.
  Обедать не стала. Не могла. Вместо этого выпила три стакана томатного сока с солью, мир стал капельку добрее, и я, прихватив бутылку минералки, отправилась на встречу с Юлией Валеевой.
 
 
  Светкина мачеха оказалась одетой с иголочки, яркой блондинкой, с огромными васильковыми глазами и аккуратным носиком (вот любит Василий Павлович красивых баб, во вкусе ему не откажешь).
  Мы поздоровались и Юлия Валеева смущенно замялась:
  - Понимаете, Лидия Степановна, когда Светлана появилась в нашей семье, все пошло наперекосяк, - она всхлипнула, чуть качнула головой и огромные дутые золотые серьги мелодично звякнули. - Василий Павлович так переживает, что Светлана очутилась в том интернате и винит во всем только себя.
  - Логично, - проворчала я, - он же ее отец.
  - Ах, если б вы знали, как мне трудно, - васильковые глаза налились слезами, Юлия поднесла к ним надушенный батистовый платочек и аккуратно промокнула уголки, чтобы не размазать тушь, при этом сверкнув рядами золотых колец с крупными бордовыми камнями, - эта Светлана совершенно невоспитанна, глупа, избалованна и совсем не желает слушаться старших.
  Я промолчала.
  - Эта ужасная женщина, Ольга, совершенно нею не занималась, - продолжила жаловаться Валеева. - Никогда. Ребенок рос, как сорняк.
  Я кивнула, что есть, то есть.
  - После того, как Василий Павлович забрал Светлану к нам, моя жизнь превратилась в ад, - сокрушенно вздохнула Юлия, - понимаете, мы же пока хотели пожить для себя, своих детей не заводили, а теперь у нас в семье вдруг появился этот ужасный ребенок!
  Я понимала.
  - Этим летом мы планировали съездить в Сочи, вдвоем, - продолжала жаловаться Юлия, - Василий Павлович много работает, так устает. А этот ребенок... ну, вы же понимаете?
  - Что вы от меня хотите? - голова от ее трескотни начала болеть заново, тошнота стала возвращаться и моя толерантность резко закончилась. Я раскрыла бутылку минералки и алчно припала к горлышку.
  - Лидия Степановна, заберите ее к себе, - заявила Юлия, и я поперхнулась минералкой.
 
 

Глава 4


 
  Ветер настойчиво царапал дождевыми струйками оконные стекла и от этих звуков возникало единственное желание заткнуть уши и спрятаться под одеяло. Свинцовые тучи почти не пропускали тусклый свет, наполняя кабинет густым блекло-серым сумраком, от которого спать хотелось еще сильнее. Я зябко поежилась от сырости и поплотнее закуталась в старую вязанную кофту Риммы Марковны, которая этим утром силком сунула мне ее уже почти в дверях.
  - Давай ты будешь печатать, а я - диктовать? Или наоборот, - предложила Аллочка, кисло взвесив в руках увесистую кипу важных и очень-очень важных бумаг. - Сначала твою работу сделаем, потом - мою. Или наоборот.
  Я согласилась, действительно, так будет быстрее.
  - Давай, диктуй, - я поспешно расчехлила машинку и вставила переложенные копирками чистые листы.
  Мы трудились минут сорок, пока Аллочка не выдержала:
  - ...а также в период гарантийной эксплуатации локомотива... Ты представляешь, Лид, а ведь Щука опять ушла на больничный, и надолго, - ввернула она, перелистнула очередную страницу и продолжила диктовать, - ...в том числе производственную деятельность, направленную на изготовление новых локомотивов и их отправку к месту эксплуатации в депо "Монорельс"...
  - Сочувствую ей, - равнодушно ответила я, машинально отбивая текст, - повтори, пожалуйста, последнюю строку, вроде там было слово пропущено, не пойму.
  - ...и их отправку к месту эксплуатации в депо "Монорельс"... - дисциплинированно повторила Аллочка и опять не удержалась, - говорят, потом она еще и в санаторий поедет...
  - Возраст, - безразлично сказала я, прокрутив каретку машинки, и жамкнула на рычаг, чтобы освободить валик. - Нужно здоровье беречь смолоду.
  - Так что месяца полтора-два мы ее не увидим.
  - Вот и чудненько, - кивнула я.
  - А на ее месте знаешь кто будет? - напустила на себя загадочный вид Аллочка.
  - Да что тут думать, ясно, что Гиржева, - отмахнулась я и поменяла листы, - давай диктуй лучше, не отвлекайся, а то мы так и до обеда не успеем.
  - А вот и нет! - фыркнула Аллочка и, выдержав театральную паузу, выпалила, - Коза эта будет, дурная! Вот!
  - Какая коза дурная? - не поняла я.
  - Машенька, мать ее! - злобно ощерилась Аллочка, - Мария Олеговна по паспорту которая.
  - Ого, - пробормотала я, - ну, ничего себе.
  - Вот тебе и ничего себе! - позлорадствовала Аллочка и добавила, - вот так работаешь-работаешь себе потихоньку, а тут какая-то коза приходит и бац! Сразу на место Щуки!
  - Давай, диктуй лучше дальше, - прервала поток возмущения я, прокрутив каретку так резко, что чуть не сломала ее.
  - ...и возможные варианты устранения неисправности силами ремонтной бригады номер три...
  Когда общими усилиями со срочными документами было покончено и Аллочка отбыла к себе, я крепко задумалась. Вот же засада! Только-только со Щукой определенный нейтралитет удалось выстроить, как теперь случилась Машенька. Молодая девушка с большой грудью и склочным характером, которая умудрялась ювелирно протроллить и довести до истерики даже обычно сдержанную и слегка флегматичную Аллочку. Мда-с. Вот теперь то уж будет весело. И что делать со Светкой тоже абсолютно не понятно. После разговора с Валеевой, я взяла паузу на два дня, подумать. Дамочка категорически настроена сбыть падчерицу хоть в интернат, хоть в Гондурас, хоть на Луну. По ней видно, что девушка она крайне решительная и на пути к личному комфорту преграды сметет любые. Мне же чужой ребенок тем более не нужен, особенно ребенок Горшковых, а с другой стороны, как-то и жалко, такая маленькая, а уже никому не нужна. Значит, нужно подумать, куда ее можно пристроить. И Горшков, гад, постоянно прячется. Я уже заколебалась его вылавливать. Через суд разводиться не хочется, для карьеры это явно не самое лучшее решение. В общем, проблем у меня снова куча. О странном незнакомце и тусовке в гараже я вообще стараюсь пока не думать. И так настроения никакого нет. Да еще вступительные экзамены скоро, а я программу нормально выучить не успеваю.
  Голова пухла от мыслей и уже готова была взорваться, когда за окном жахнул раскат грома, дверь распахнулась и в кабинет ворвалась Зоя. Ее плащ и косынка вымокли насквозь.
  - Фу-у-ух, ну и погодка в начале лета, - Зоя сорвала плащ и поискала глазами, куда бы пристроить. Развесив его на спинке стула, она подошла к висевшему на стене зеркалу и принялась вытирать лицо носовым платком, стараясь не размазать тушь и тени.
  Я вяло дописывала последнюю карточку, поэтому не ответила.
  - Вот скажи мне, Лида, а зачем ты якшаешься с этой Максимовой, и с Репетун? - Зоя рывком стащила нейлоновую косынку, стряхнула капли воды, небрежно завязала ее обратно и развернулась ко мне с крайне недовольным видом, - забыла уже, как они тебя хором изводили?
  - А как надо? - аж удивилась такому напору я.
  - Ну, у тебя же теперь власть, ты в фаворе... - хмыкнула она.
  - В каком еще фаворе?
  - У Ивана Аркадьевича, будто сама не знаешь! - загорячилась Зоя и поправила сползающую косынку. - Лида! Ты же можешь всю эту бабскую кодлу одним махом разогнать! И не делай вид, что не понимаешь!
  - Могу, - пожала плечами я. - Только зачем?
  - Ну, так отомсти им! - воскликнула Зоя и глаза ее вспыхнули предвкушением.
  - Зачем? - флегматично поинтересовалась я и продолжила внимательно заполнять карточку аккуратным почерком.
  - Как это зачем? - Зоя аж поперхнулась, - во-первых, ты отомстишь обидчикам и это приятно, а во-вторых, просто потому, что любое зло должно быть наказано!
  - Ты права, - согласилась я, и Зоя, приготовившись яростно доказывать, сдулась.
  - Ну, так чего ты тогда с ними хороводишься?
  - Зоя, сама подумай, - я поморщилась, когда жахнул очередной раскат грома, - ты только что нарисовала краткую перспективу: да, я могу сейчас их "ого-го и ух!", могу покуражиться над ними так, как они куражились надо мной, и даже еще хлеще, фантазия у меня есть, могу дистанцироваться на общение в стиле "добрый день - до свидания и адью". Ну, а смысл какой в этом? Потешить самолюбие на целых пять минут? Или даже на целых шесть! Получить моральное удовлетворение? Ну, потешу. Ну, получу. А потом? Видишь ли, Зоя, руководствоваться эмоциями, и тем более - опираться на ближние перспективы - это глупо. Даже не так: не глупо, а очень глупо и очень недальновидно. Ну, покуражусь я, разгоню их, а дальше что?
  - Придут нормальные сотрудники... - пожала плечами Зоя и принялась перевязывать косынку заново, - с которыми можно нормально работать... вот же дрянь, соскальзывает!
  - А если придут ненормальные? - хмыкнула я, и Зоя не нашла, что ответить, - Тех тоже выедать прикажешь? А что, если придут не просто ненормальные, а ненормальные в крайней степени? Тогда что делать? Ждать пока они меня съедят? Или искать другую работу? А там ведь тоже могут быть свои ненормальные.
  - Но мириться...
  - Да зачем же мириться? - удивилась такой наивности я, - худой мир, конечно, лучше хорошей войны - это мое правило, а этих дамочек уж я использую так, как нужно мне. Они же прекрасно понимают, что я всё-всё-всё помню. И ужасно боятся, что я могу им отдать...
  - Но они же могут твое терпение принять за слабость, - предприняла еще одну попытку повлиять на меня Зоя. - И опять начнут тебя изводить.
  - Не начнут, - поморщилась я, пережидая отдающий в ушах тройной раскат грома, - они уже все давно просчитали. У нас вооруженный нейтралитет. И всем пока хорошо.
  - Ну это как-то...
  - Эпоха рыцарства давно прошла, Зоя, - вздохнула я и продолжила, - И, кстати, очень рекомендую тебе наладить взаимоотношения со Шваброй.
  - Да она! - задохнулась от негодования Зоя. - Да ты знаешь, сколько она мне всего сделала! Сколько крови выпила!
  - Точно не знаю, но примерно могу представить, - кивнула я. - И поэтому очень советую тебе хорошо подумать и выстроить правильные рабочие отношения со Шваброй. Она же в курсе дела, что ты в моей команде, поэтому особо наглеть и гадить побоится. А тебе работать будет удобней. А косынку эту выбрось, сплошная синтетика.
  - Как это выбрось?! - возмутилась Зоя, - это импортная косынка, между прочим, мне ее знакомый из Чехословакии привез!
  - Пока мы болтали, ты ее уже сто раз перевязала, а она все время съезжает, - пожала плечами я, - и сейчас опять перевязывать будешь...
  - Зато красиво! - привела убийственный аргумент Зоя и спохватилась, - а я знаешь почему пришла?
  - Поругать меня за Максимову и Репетун?
  - Да нет же! - фыркнула Зоя и вдруг выдала, - У нас начали формировать список кандидатов в делегацию на Олимпиаду...
  - Прекрасно! - воскликнула я (черт, совсем забыла!) - меня впиши обязательно!
  - Не все так просто, - заявила Зоя и опять поправила косынку, - желающих много, а мест всего двадцать.
  - Двадцать - это довольно много, - сказала я.
  - Ты не понимаешь, - вздохнула Зоя, - это на все депо, нас полторы тысячи. А мест - всего двадцать.
  - И что, все хотят поехать? - не поверила я. - Вот прям все полторы тысячи?
  - Нет, не полторы тысячи, но человек триста-пятьсот точно хотят, - ответила Зоя.
  - Ну тогда впиши меня пятьсот первой, - продолжила настаивать я.
  - Да я-то впишу, мне не трудно, - покачала головой Зоя и непослушная косынка опять предательски сползла, - но отбор будет жесткий.
  - А какие критерии? - мне стало интересно.
  - На днях скажут точно, - сказала Зоя, - я только знаю, что обязательно нужно принимать участие во всех мероприятиях к Олимпиаде и покупать всякие лотерейные билеты и еще сувениры - значки, марки...
  - Отлично, - усмехнулась я, вспомнив управдомшу из "Бриллиантовой руки": "кто купил билетов пачку - тот получит водокачку!". А у меня почти также: "хочешь на Олимпиаду - купи билетов на зарплату!".
  - Вот завтра вечером у нас будет большое мероприятие, - тем временем продолжила Зоя, - приедут товарищи из Комитета по пропаганде рассказывать про Олимпиаду. Так что приходи.
  Я пообещала, что приду. Раз надо, значит - надо.
  В кабинет заглянул Марлен Иванович с черновиком протокола, и Зоя быстренько распрощалась.
  Рабочая рутина продолжалась.
 
 
  Дождавшись обеденного перерыва, я сбегала на проходную. Сегодня дежурил Петрович, глуховатый хмурый старик. Буркнув на мое приветствие, он протянул телефон, и я набрала знакомый номер:
  - Аллё! - проскрипел голос по ту сторону.
  - Добрый день, - сказала я. - Пригласите, пожалуйста, товарища Валерия Горшкова.
  - Валерий Анатольевич уже второй день как на больничном, - заявил голос. - До пятницы.
  - Простите, а он сейчас дома или...
  Ответом мне были гудки.
  Ну, ладно, раз на больничном, значит нужно идти на улицу Механизаторов. Попался, голубчик!
 
 
  Я шла по улице домой. Ливень давно закончился и напоминал о себе разве что глубокими лужами, яркой зеленью и более густыми запахами летних цветов. Перепрыгнув очередную лужу, я пообещала себе, что на Олимпиаду попаду обязательно. Я не могла четко и конкретно сформулировать, зачем мне туда надо - тянуло интуитивно. А раз так - значит туда попасть я должна обязательно!
  А завтра с утра нужно зайти на Механизаторов, и, если там будет Горшков, надо брать его за жабры и тащить в ЗАГС. На работу опоздаю, конечно, но с Аллочкой договорено, если что - подстрахует. Иван Аркадьевич ругаться не будет, остальное - переживу.
  Задумавшись, я незаметно добралась на улицу Ворошилова, дом 14.
  - Простите, это вы Горшкова из 21 квартиры? - прозвучал женский голос за спиной.
  - Да, я, - ответила я и развернулась, чтобы рассмотреть собеседницу.
  - Ах ты ж, дрянь такая! - рассмотреть я не успела, так как женщина дико заверещала на всю улицу и уцепилась мне в волосы.
 
 

Глава 5


 
  Я попыталась отцепить орущую тетку от себя, право волосы у меня еще не отросли и пальцы ее легко соскальзывали.
  - Мразь! Дрянь! Разлучница! - надрывалась тетка, перейдя на ультразвук.
  - Женщина, вам плохо? - попыталась урезонить ее я, - успокойтесь...
  Но тщетно. Дамочка продолжала истошно вопить практически на одной ноте, а затем вдруг решила меня пнуть, но промахнулась.
  Тут нервы мои сдали, и я со всей дури залепила ей оплеуху. Голова тетки дернулась, и сразу стало так тихо, что было слышно, как скрипят качели на детской площадке в соседнем дворе.
  Пока дамочка хватала щедро накрашенным ртом воздух, я успела ее рассмотреть: возраст "баба-ягодка", с бараньей прической, необъятным задом и двумя подбородками, тем не менее одета она была дорого и добротно.
  - Так, а теперь извольте объясниться, - припечатала я суровым голосом. - а то полицию... то есть милицию вызову!
  - Правильно! Участкового надо звать! - донеслось сзади.
  - Безобразие какое!
  - Во дворе уже спокойно пройти нельзя, чтобы не убили!
  - Хулиганье!
  Я оглянулась - к нам начали активненько подтягиваться соседи. Старушки-веселушки из подъездного десанта взволнованно проталкивались сквозь жидкую толпу, расстроенные, что пропустили самое интересное. Из окон тоже выглядывали любопытные. В толпе на заднем плане мелькнуло растерянное лицо Риммы Марковны.
  - Ну, так что? - спросила я, - будете объясняться или зовем участкового? Нападение, причинение телесных повреждений, хулиганство... при свидетелях... на статью вы себе уже насобирали.
  - Лес валить будет, - гыгыкнул в толпе кто-то. На него сердито зашикали.
  - Разлучница! - неуверенно заявила тетка и всхлипнула.
  - Обоснуй, - потребовала я.
  - Да ты! Да ты! - тетка набрала полную грудь воздуха и приготовилась заорать.
  - Товарищи... - требовательно раздался голос Ивана Тимофеевича. Он как раз тоже вернулся домой и стал свидетелем этой отвратительной сцены. - Что тут у вас случилось? Гражданка, вы почему порядок нарушаете?
  - Это она! - тыкнула пальцем в меня тетка, - мужа моего из семьи уводит.
  Вот так Лидочка! Хотя у тетки позднее зажигание, наверное, так как я здесь чуть больше месяца и, точно ничего ни с кем не было... Но, может, раньше, до моего попадания?
  - Лидия Степановна? - Иван Тимофеевич круто развернулся ко мне и даже очки нервно снял, но потом одел обратно. - Объясните, что здесь происходит, пожалуйста.
  Я пожала плечами и обратилась к тетке:
  - С чего вы взяли, что это я увожу вашего мужа? И, кстати, кто ваш муж?
  - Но ты же Горшкова! - сказала тетка. - Проживаешь на улице Ворошилова, дом 14, квартира 21. Сама сказала.
  - Стоп. А имя у мужа есть?
  - Лёвушка... Лев Юрьевич...
  - Что еще за Лёвушка? - переспросила соседка Наталья.
  - Баба Варя называет его "опиюс", - прояснила я.
  - А-а-а-а, - понятливо заулыбались соседи, - знаем-знаем такого.
  - Значит все подтверждают, что ты, тварь, сношалась с моим мужем?! - зарычала тетка и опять сделала попытку уцепиться в меня, но была мягко оттеснена соседями.
  - Гражданка, послушайте, - наконец сообразил Иван Тимофеевич и поморщился, - произошла какая-то путаница.
  - Да какая там путаница! - заорала тетка трубным голосом. - Разлучница она! И что он в тебе нашел только?! Ни кожи, ни рожи!
  Вот сейчас прям аж обидно стало.
  - Да нет же! Ваш муж действительно ходил сюда. Но только раньше здесь жила Ольга Горшкова. А это - Лидия Горшкова, жена ее брата.
  - Так он что, к обоим ходил? - захлопала глазами тетка.
  - Ходил он к Ольге Горшковой, но она уже здесь не живет.
  Общими усилиями удалось растолковать супруге Льва Юрьевича, что она ошиблась. Римма Марковна не удержалась и злорадно подсказала новый адрес Ольги, в переулке Механизаторов.
  Наконец, нервная дамочка ретировалась. Передо мной она, кстати, так и не извинилась. А я решила, что пришла пора лично встретиться с Львом Юрьевичем. И чем быстрее, тем лучше.
  Появилась тут у меня одна мысль...
 
 
 
  - Сколько проблем от этих Горшковых! - возмущенно фыркнула Римма Марковна, ловко начищая кашицей из соды и уксуса очередную тарелку в большом тазу.
  У нас этим вечером была "генеральная" мойка: мы перемывали всю посуду, точнее чистила и ополаскивала Римма Марковна, а я перетирала полотняным полотенцем и раскладывала на столе для сушки.
  - Творческие люди, - не удержалась и поддакнула я, аккуратно расставляя фужеры так, чтобы они сохли быстрее.
  - Надеюсь, она Ольгу придушит, и я смогу вернуться домой, - продолжила нагнетать Римма Марковна, искоса поглядывая на меня. - Плохо протерла, Лида, смотри - стекло тусклое и в разводах. Возьми лучше газетой.
  - А зачем вам возвращаться, Римма Марковна? - я поменяла влажное полотенце на сухое и продолжила упрямо натирать гадские фужеры, которые все равно были тусклые. - Чем вам плохо жить здесь? У вас отдельная комната, все удобства, и соседи приличные.
  - Вот так ты будешь их до ночи натирать, - проворчала Римма Марковна, но голос был довольный.
  - Газетой не хочу, - отмахнулась я, - там свинец, это вредно.
  - Ну и что, что свинец? - удивилась соседка, - всю жизнь все так делали. И не помер еще никто.
  Я не стала читать лекцию о вреде тяжелых металлов и накопительном эффекте, зато поставила себе зарубку написать об этом в следующей заметке.
  - Надеюсь, она Ольге волосья-то повыдирает, - позлорадствовала Римма Марковна, - подай-ка вилки.
  Я достала из ящика столовые приборы и протянула соседке:
  - Держите.
  Римма Марковна замочила их в корытце с мыльной водой и сказала:
  - Теперь из "гостевой" полки все давай. Сейчас быстренько отмоем и на сегодня пока все.
  - А ко мне жена Ольгиного бывшего приходила, - сообщила я, осторожно протягивая наши "парадные" стаканы из тонкого чешского стекла, с золотистой каемочкой.
  - А этой чего надо?
  - Хочет, чтобы я забрала Светку, - сообщила я сквозь грохот: Римма Марковна ахнула и уронила стаканы, так что сотни осколков веером разлетелись по всему полу.
 
 
  Остаток вечера я сидела в своей комнате и читала учебник по истории СССР для десятого класса. Как раз дошла до параграфа пятьдесят семь, где говорилось про борьбу за социалистическую индустриализацию, как в дверь постучались и заглянула Римма Марковна с большой чашкой в руках.
  - Что учишь? - издалека начала она и протянула чашку мне. - Я тебе компотик принесла. Вишневый, как ты любишь.
  - Первый пятилетний план изучаю, - пожаловалась я и устало потерла глаза, я запланировала сегодня дочитать до второй пятилетки, но чувствовала, что не успею, спать хотелось неимоверно, а утром нужно встать пораньше, чтобы заловить Горшкова дома. - Компотик, это хорошо. Спасибо.
  - Хорошее было время, - мечтательно зажмурилась Римма Марковна и лучики морщинок пробежали по ее лицу.
  - Почему хорошее? - удивилась я, сколько помню, у нас все деятели по телевизору постоянно ругали то Сталина за диктатуру, то забугорные страны, что те не проявили настойчивости и проиграли, а тут очевидец тех лет совсем наоборот говорит.
  - Ты понимаешь, - улыбнулась Римма Марковна, - мы же тогда научились мечтать. Мы расправили крылья и поняли, что можем сами выбирать как жить...
  - Но я слышала, что и паспорта крестьянам не давали, чтобы они в колхозах работали, и вагонами в Сибирь их загоняли... много чего...
  - Знаешь, - покачала головой Римма Марковна, - у нас на курсах один профессор был, лингвистическую типологию вел, молодой еще совсем. Так вот он в школу смог пойти в десять лет только, потому что сапог не было - он шестой, самый младший, в семье, мать родами умерла, остался отец и бабушка. И ему пришлось ждать, пока старший брат вырастет и ему сапоги по наследству перейдут. А после школы он в селе на коровнике работать стал, а потом заметку в областную газету по народному фольклору написал. И его без экзаменов в институт взяли, комнату в общежитие дали и стипендию. А потом уже он сам в науку дальше пошел. И такой он не один был. Кто хотел учиться и менять свою жизнь - и учились, и жизнь меняли. Появились возможности, понимаешь? Могло ли такое быть при царизме? То-то же...
  Я задумалась, не верить Римме Марковне у меня причин не было, но вбитые еще с прошлой жизни шаблоны начали противоречить, и я еще больше запуталось.
  - А скажите, Римма Марковна, - спросила я, - хотели бы вы вернуться обратно в то время?
  - С превеликим удовольствием, - улыбнулась соседка.
  Я зависла, переваривая информацию.
  - Слушай, Лида, - вкрадчивым голосом вдруг сказала Римма Марковна и я напряглась. - Я тут подумала... а забирай-ка ты Свету к нам. Ты все время на работе, занята, это понятно. А мне все равно делать нечего, вот и буду ее воспитывать. Своих детей и внуков бог не дал, ты тоже не торопишься, так хоть ее поднимем. А то нехорошо это, когда при живых родителях дитя в детдоме будет...
  Я промолчала.
 
 
  Утро было ... как бы это помягче сказать... ранним и преждевременным. Небо с одной стороны уже порозовело, а с другой все еще оставалось мутно-серым, в котором робко догорали последние звезды. От росы было сыро и зябковато. Запах гудрона с соседней стройки перебивал сладковатый аромат листьев ивы.
  У подъезда под кустом калины на лавочке понуро дремал Петров почему-то в плюшевой жилетке на голое тело и застиранных цветастых труселях. В руках он держал скрученную толстой колбаской газету, которую бережно прижимал к животу.
  Я подошла ближе - с куста порхнула заполошная птичка, обдав Петрова холодными росяными каплями, тот всхрапнул, с присвистом, однако не проснулся, и машинально прижал газету еще крепче.
  - Федя, - осторожно позвала его, чтоб не напугать.
  - Чо? А? - подхватился тот и ошалело закрутил головой.
  - Доброе утро.
  - А-а-а-а, Лидка, это ты, - узнал меня Федор, заодно щедро обдав крепким многодневным перегаром.
  - Ты что тут делаешь? - спросили мы друг друга одновременно и замолчали.
  Где-то вдалеке, со стороны предместья, прокричал одинокий петух, но его голос тут же утонул в грохоте трамвая.
  - Сплю я тут, - пояснил Петров и потер заросший густой щетиной подбородок. - А ты?
  - К Горшкову вот пришла. А почему ты на улице спишь?
  - Ты что, думаешь, я тут из принципа сижу? Или из-за отчуждения от общества и тотального одиночества, а?! - сердито вскинулся Петров и пожаловался, почесываясь. - Все проще, Лидка. Ключ я где-то потерял. Раньше у нас под ковриком всегда запасной был, а теперь вот нету.
  - А ты постучаться не пробовал? - хмыкнула я.
  - Так нету же дома никого! - досадливо крякнул Петров, - Грубякины на дачу на все лето умотали, я Ольгу ждал, думал, она придет, а она опять всю ночь где-то шляется...
  - А Горшков?
  - Да заболел твой Горшков, - зевнул Петров и поёжился.
  - Я знаю, что заболел, - перебила я, - но он же дома. Мог бы открыть.
  - А и нет его дома, - начал аккуратно разворачивать газету Петров. - У мамашки своей отлеживается.
  - А что с ним такое? - осторожно спросила я.
  - Да перелом, вроде, - пожал плечами Петров и вытащил из газеты начатую бутылку портвейна. - Клопомор будешь?
  - Не, мне на работу, - отмахнулась я.
  - А я вот буду - хмыкнул Петров и надолго присосался к горлышку, прислушался к себе, а затем с умиротворенным видом выдал. - Чарка вина не убавит ума!
  - Федь, и что, ты тут теперь весь день сидеть будешь? - забеспокоилась я, - Ольга может и на неделю загуляла. А ты теперь как?
  - Да нормально, - опять зевнул Петров, - сейчас уже Михалыч со смены вернется - откроет.
  - А у него разве ключ есть? - удивилась я.
  - Вот бабы дуры, прости господи, - покачал головой Петров, - слесарь он.
  Честно говоря, расстроилась я капитально. С Горшковым надо решать. Дальше тянуть некуда. Но вот встречаться с "высокочтимой" Элеонорой Рудольфовной неохота до крика.
  Я выяснила у Петрова адрес лидочкиной свекрови и быстренько распрощалась. После работы наведаюсь.
 
 

Глава 6


 
  Десятая пятилетка потихоньку закруглялась, но высшее образование все еще было необязательным. Для нормальной жизни большинству вполне хватало техникума, а многим и школы. Лидочка Горшкова исключением не была. Согласно диплому, она блестяще, всего-то с двумя четверками (по пению и по охране труда) закончила провинциальный железнодорожный техникум. По всем же остальным предметам, Лидочка была круглой троечницей.
  Поступать в ВУЗ с таким неубедительным дипломом мне казалось сомнительным, но Иван Аркадьевич обещал посодействать. В плюс шло и целевое направление от руководства депо "Монорельс".
  Так что я надеялась.
  Но при этом готовилась капитально.
  Времени оставалось все меньше и меньше, и я до того обнаглела, что даже на работу теперь таскала учебники, чтобы почитать в свободную минутку. Что любопытно, коллеги не раз меня засекали, когда я, к примеру, штудировала учебник Розенталя на рабочем месте, но не осуждал никто: стремление к учебе приветствовалось и преступлением не считалось.
  Это утро я решила посвятить творчеству Колмогорова, так как пачку приказов по планированию перевозок еще не принесли, и примерно минут сорок у меня в запасе было.
  Я как раз героически пыталась победить тригонометрические функции, когда явился мой фан-клуб (так я их про себя начала называть, после того, как они взяли на себя работу с письмами моих читателей).
  - Лида! Ты не представляешь! - с порога заявила Репетун и я напряглась.
  - Да! - кивнула Максимова и я, мысленно плюнув на все эти тангенсы и тождества, отложила учебник и задала провокационный вопрос:
  - Что случилось?
  Шлюз открылся и на меня хлынул информационный поток. В общем на обычные письма Максимова и Репетун отвечали вполне прилично, но попадались вопросы, которые ставили их в тупик.
  - Ну, вот, смотри, - горячилась Репетун, лихорадочно роясь в толстой пачке раскрытых писем, - Вот оно! Ольга М. из деревни Зюзино спрашивает, "...если я каждый вечер буду мазать "Одуванчиковый" крем для рук, мой Васечка вернется?". И вот что ей я должна отвечать?
  - Пиши, пусть чередует с "Ромашковым", - продиктовала я, а Максимова сдавленно хрюкнула.
  - А вот слушай, что у меня. Пишет читательница Нина А. из села Муляка, - хмыкнула Максимова:
  - "...Доброго дня, дорогая редакция. Я доярка, у меня трое детей. Замужем не была. Я использую, как вы и советовали, репейниковый шампунь, чтобы волосы не секлись. Поэтому волосы у меня стали очень густыми и красивыми. Но Федя все равно жениться не хочет. Что мне делать?..".
  - Пусть попробует "Пихтовый", - пожала плечами я и вздохнула.
  - Смотри, Лида, тут тебе даже мужчины пишут, - улыбнулась Репетун и помахала измятым конвертом.
  - Их тоже крем для рук волнует? - удивилась я.
  - Да вроде нет, - хихикнула Репетун и зачитала, - какой-то Сергей Л., спрашивает: "Здравствуйте! Я пользуюсь кремом для бритья "Мыльный" от фабрики "Свобода" и одеколоном "Саша". Но женщины меня все равно не любят и, к тому же, мстят. Вот недавно наш директор похвалил одну бабу с третьей бригады, хотя я работаю лучше. Ей дали Почетную грамоту, а мне - нет. Но я ей ничего не сказал. Борьба с сисястыми соперницами за похвалу самого главного - не моё. И в жизни, и на производстве! Я пишу это в надежде, что в своей рубрике вы развернетесь и начнете давать больше советов нам, мужчинам. А еще я пишу стихи о писателях. Могу прислать почитать...".
  - Мда.., - вздохнула Максимова.
  - Так что ему ответить? - повторила Репетун с досадой.
  - Напиши так, - задумалась я, - "Сергей, вы, конечно, большой молодец, писать стихи - это хорошо. И одеколон "Саша" - тоже хорошо. Но попробуйте понять, что каждому - свое, перестать обижаться на женщин и винить их во всех своих неудачах".
  - Погоди, это не все, - Максимова зачитала еще какое-то письмо. - Письмо от Маши О. "...месяц назад мы с Алёшей поженились и живем у его родителей. Квартира двухкомнатная, там еще живут его старшая сестра и бабушка. Я делаю маски для роста волос из натертого лука, а они говорят, что воняет. Уважаемая редакция, как мне убедить их, что это полезно?..".
  - Пусть попробует чесночный ополаскиватель и через три дня они ее сами попросят вернуться к луковым маскам, - закатила глаза я.
  - Тебе всё шуточки, а человек, между прочим, совета спрашивает, - укоризненно посмотрела на меня Максимова.
  - А переехать в отдельную квартиру Маша с Алёшей не пробовали? - зависла я и Репетун с Максимовой взглянули на меня, как на дурочку. И тут я поняла, как много об этом времени мне еще предстоит узнать...
  Наше совещание продолжалось добрых полчаса: поток жаждущих "волшебных" знаний, которые моментально решат все их проблемы, не иссякал. Наконец, все затруднения читателей мы преодолели, на письма ответили, коллеги ушли, а я задумалась. Машинально раскрыла учебник, но мысли витали далеко и от синусов, и от косинусов.
 
  Из мечтательно-созерцательного состояния меня вывел приход Зои Смирновой.
  - Лида! - сказала она, многозначительно посмотрела на меня и протянула коробку с каким-то хламом. - Вот!
  Я удивилась:
  - Это что?
  - Календарики, настенные календари, тематические значки, статуэтки и сувенирные альбомчики для рисования... много всего, в общем...
  - Зачем?
  - Мы же с тобой вчера про делегацию на Олимпиаду говорили, - надулась Зоя и прижала коробку к груди.
  - И что?
  - Вот я тебе первой все и принесла! Выбирай. В счет зарплаты.
  Я окинула все это "богатство" взглядом. Выбирать было откровенно нечего. И не потому, что плохо исполнено, просто я копить лишнее барахло не люблю.
  Еще в моей прошлой жизни, когда мы только-только начинали ездить в Египетско-Турецкий туристический округ, мы там с азартом гребли все подряд: магнитики, чашки с видами пирамид, какие-то статуэтки с котиками и богом Ра. Все это добро мы с упоением коллекционировали, дарили родственникам и знакомым. Считалось неприличным вернуться из отпуска из-за границы и не привезти коллегам по магнитику. И вот в один прекрасный момент концентрация этой дряни у нас дома достигла критического уровня, я разом сгребла все в кучу и вынесла на помойку.
  Жить стало легче. А уборка квартиры перестала быть адом.
  И вот теперь все заново.
  Я заглянула в коробку, среди кучи календариков с олимпийской символикой, карандашиков и пластмассовых игрушек особо выделялись деревянный свисток-дуделка болельщика и ЗиКовская декоративная тарелка "Олимпийские игры-80".
  Я посмотрела на барахло грустным взглядом, потом на Зою и сказала:
  - Мне каждого, по 10 штук.
  - Зачем так много? - округлила глаза Зоя. - Да и дорого.
  - Ничего, - вздохнула я, - цель оправдывает средства.
  - Слушай, Лида, - сказала вдруг Зоя, - а ты знаешь, чем футбол отличается от гандбола? Или греческая борьба от вольной борьбы?
  - Ну... - попыталась ответить я. - Там есть нюансы... какие-то...
  - Вот, - вздохнула Зоя, - не знаешь.
  - И что с того?
  - А то, что ты всем этим вообще не интересуешься, - продолжила развивать тему Зоя, - И все остальные также... и ты знаешь, Лида, мне иногда кажется, что большинство так рвется на эту Олимпиаду, чтобы посмотреть на иностранцев, а не на игру.
  Я не нашлась, что ответить.
 
  Зоя ушла, а я вернулась к учебнику Колмогорова, но сосредоточиться не могла, мысли разбегались. Взгляд зацепился за высохший фикус на подоконнике, поливать было лень. За окном пели птички, светило солнышко, в общем, всем было хорошо, только у меня на душе было как-то не по себе.
  Когда на душе досада, как говорила моя бабушка, нужно выпить стакан крепкого сладкого чаю и все пройдет. Я налила в чашку воды, опустила туда кипятильничек, включила в розетку и попыталась понять, что же меня так бесит? Прогнав все события сегодняшнего утра в голове, поняла - я категорически не хочу поступать в политех. Понимаю, что это идеальный вариант - но вот не хочу и всё! И учиться там будет сложно и мне не интересно, и в карьере это мне не сильно поможет. По старой привычке, я люблю делать что-то так, чтобы за раз получать сразу несколько результатов. Ибо человек ленив, а значит, должен мыслить стратегически, дабы лишний раз не напрягаться.
  Припомнив разговоры с фан-клубом, я поняла, куда надо поступать: на психолога. Эта ниша в нынешние времена почти не занята, то есть советская медицинская психология, конечно же, рулит, а вот обычная, социальная - в глубоком пролете. Информацию люди почитать в интернете не могут, а что делать - не знают. Отсюда такие глупые вопросы в письмах, неумение простых людей анализировать и выделять в проблемах главное от второстепенного.
  Я задумалась, где же я могу выучиться на психолога? Поступать в мед Лидочке с ее тройками и железнодорожным дипломом не светит, да и не хочу я работать в психушке, там через пару лет сама бросаться на стены или на людей стану - профдеформация и все такое.
  Остается единственный для меня вариант - у нас в городе есть пединститут. Там в том числе учат разным психологиям, и довольно много. Я пролистала справочник абитуриента: так, в нашем педыне четыре факультета. Исторический сразу отпадает - ездить на практику по раскопкам и откапывать мумии эпохи энеолита - не мое. Биофак тоже мимо: собирать всяких пиявок и паучков - боюсь, а сажать цветочки лениво. Вон у меня даже фикус на подоконнике засох. Физмат - не осилю. Остается дошфак, т.е. - начальное образование. Ну, а что, учиться там легко, можно даже экстерном попробовать, диплом получу быстро, и сразу примусь делать карьеру с вертикальным взлетом! А работать в депо "Монорельс" с дипломом пединститута вполне можно, карьере это не помешает.
  Вот так я размечталась, пока не прибежала запыхавшаяся Галка с пачкой приказов по планированию перевозок...
 
 
  Рабочий день закончился, и я вышла из здания депо "Монорельс", свернув на параллельную улицу. Путь мой был не близок и лежал к дому дражайшей лидочкиной свекрови - Элеоноры Рудольфовны.
  Пришла пора разобраться с Горшком.
 
 
  Дом, где жила Элеонора Рудольфовна был старинный, добротный, еще дореволюционной постройки в стиле псевдоампир. Я вошла в просторный, пропахший торжественными ароматами вестибюль, поднялась по монументальной лестнице из белого мрамора на второй этаж и застыла перед обитой темным добротным дерматином дверью.
  Подавив малодушное желание убежать, я надавила на кнопку звонка. Где-то внутри квартиры раздалась переливистая птичья трель. Через пару мгновений дверь распахнулась, и я получила удовольствие лицезреть Элеонору Рудольфовну лично.
  Увидев меня, лицо лидочкиной свекрови перекосилось и она, схватившись за грудь, закричала:
  - Ты!
  - Да, это я, - скромно кивнула я. - Здравствуйте, Элеонора Рудольфовна.
  - Да как ты посмела?! - заверещала хозяйка квартиры, проигнорировав элементарную вежливость.
  - Валерия позовите, - сказала я, но похоже мое появление произвело на нее столь неизгладимое впечатление, что она продолжила орать:
  - Мерзавка! Пришла! В мой дом!
  - А ну, тихо! - тоном прапорщика Петренко рявкнула я.
  От неожиданности Элеонора Рудольфовна заткнулась и наступила тишина.
  - Горшков где? - спросила я, и, не став дожидаться ответа, отодвинула ошалевшую лидочкину свекровь и прошла в гостеприимно распахнутую дверь.
  Внутри резиденция лидочкиной свекрови напоминала скорее нору хомяка. Остро пахло валерьянкой, кошачьей мочой, куриным бульоном и духами "Пиковая дама". Я чуть не задохнулась, поэтому дышать пришлось ртом, а не носом.
  Бесконечно натыкаясь на какие-то то ли коробки, то ли торшеры, я прошла сквозь темный узкий коридор, и распахнула первую попавшуюся дверь.
  Это оказалась спальня. На огромной кровати, среди нагромождения подушек и подушечек, с видом Принца Датского, возлежал лидочкин супруг - Валерий Анатольевич Горшков. Меня он сперва не заметил, так как сосредоточенно вкушал черную икру маленькой ложечкой из хрустальной розетки.
  - Горшков, - сказала я просто, не здороваясь.
  Вместо ответного приветствия, лидочкин супруг вдруг закашлялся, подавившись черной икрой.
 
 

Глава 7


 
  Горшков кашлял, отплевываясь черной икрой, а я смотрела на его багровое от натуги, округлившееся лицо, на туго обтянутые сатиновой пижамой стати, и было противно. Одна нога его была в гипсе. Вторая - в вязаном носочке в розовую и синюю полоску.
  Наконец, откашлявшись, Горшков вдохнул воздух, брезгливо отбросил мельхиоровую ложечку, и с натугой просипел:
  - Ты-ы-ы...?
  Отрицать очевидное было глупо, поэтому я просто кивнула.
  - Что-о тебе надо?! - возмущенно вскинулся лидочкин почти бывший супруг и взмахнул пухлыми парафиновыми руками.
  - Развод. - Жестко припечатала я.
  - Эм-х-м-х-м..., - сокрушенно промычал Горшков и с внезапной надеждой покосился мимо меня.
  Поневоле я обернулась: за спиной торчала встревоженная Элеонора Рудольфовна, чутко прислушиваясь к нашему разговору.
  Встретившись со мной взглядом, лидочкина почти бывшая свекровь осознала, что ее засекли и ринулась спасать Горшка с отчаянием курицы, которая защищает цыплят от злобного коршуна (в данной аллегории роль злобного коршуна, однозначно, отводилась именно мне).
  - Мерзавка! Посмела прийти! Вон отсюда! - заверещала она.
  - Так! - сказала я, сграбастала ее за шиворот стеганного халата и вытолкнула за дверь.
  Дверь со стуком захлопнулась, и из коридора донеслись возмущенные крики. Потом забарабанили.
  Мне было уже плевать.
  Окончательно поправ этикет и пренебрегая родственными чувствами, я круто развернулась и нависла над Горшковым, который все это время глупо хлопал глазами и не делал никаких попыток разрулить ситуацию хоть как-то.
  - Горшков! - гаркнула я.
  Горшков икнул и затравленно посмотрел по сторонам.
  Но на этот раз никто не пришел ему на помощь, и я продолжила давить, еще более грозно:
  - Ты зачем, скотина, заявление о разводе забрал?!
  Горшков побледнел и сник.
  - Ты почему меня в известность не поставил, гад?!
  Горшков покраснел и машинально подтянул одеяло повыше, к подбородку.
  - С какой стати ты единолично принимаешь решение, за меня?!
  Во время этой тирады лицо Горшкова менялось от бледно-синеватого до ярко-пунцового и обратно, словно у пугливой камбалы или хамелеона. Отвечать он явно не собирался, поэтому я продолжила, с нажимом:
  - Горшков, мы все равно разведемся, хочешь ты этого или нет. Не желаешь по-хорошему - пойдешь через суд. Осознай своей тупой башкой - для тебя это хреновый вариант! Это плохо повлияет на твое вступление в Партию! Уж я прослежу!
  (о своих партийных планах я скромно умолчала).
  Горшков побледнел опять.
  - Так, - я раскрыла сумочку и вытащила блокнот. Горшков наблюдал за мной с все возрастающим беспокойством.
  Выдрав из блокнота листок, я швырнула его в Горшкова:
  - Пиши!
  - Что? - дернулся почти бывший лидочкин супруг.
  - Заявление пиши! - рявкнула я.
  - Ручки нету, - с плохо скрываемым злорадством сообщил Горшков.
  Я раздраженно раскрыла сумку и заглянула внутрь - черт, ручки не было. Твою ж мать, на работе забыла!
  - Где у тебя ручка? - спросила я.
  - А, нету, - с нескрываемой насмешкой развел руками Горшков и глумливо ухмыльнулся.
  - Сейчас своей кровью писать будешь, - тихим свистящим шепотом пообещала я.
  Горшков ощутимо напрягся и его усы недовольно ощетинились.
  За дверью вновь послышалась возня. Я рывком ее распахнула и рявкнула:
  - Дайте ручку!
  - А вот тебе! На! - нервно хохотнула милейшая Элеонора Рудольфовна и ткнула мне в лицо сморщенный кукиш. - Выкуси!
  Я вновь захлопнула дверь перед ее носом и развернулась к Горшкову. Сказать ничего не успела, так как Элеонора Рудольфовна начала барабанить опять. Мои нервы сдали, и я открыла:
  - МамО, - сказала я ей, глядя прямо в выцветшие глаза. - Вот вы, сейчас что творите?
  - Изгоняю мерзость из дома! - выкрикнула мне в лицо она, с вызовом.
  - Меня то есть? - переспросила я тихо.
  Элеонора Рудольфовна ощерилась.
  - Тогда объясните, почему Валерий не дает мне развод? - просто спросила ее я, - Пусть ваш сын подпишет заявление, которое он единолично забрал из ЗАГСа, и я уйду из вашей жизни навсегда.
  - Не подписывай! - взвизгнула Элеонора Рудольфовна, глядя поверх меня.
  - Почему это? - пыталась понять я. - Из-за квартиры? Так в ней уже приписана я, Римма Марковна, моя мать и двоюродный дядя из Бердычева с семейством.
  Элеонора Рудольфовна и Горшков растерянно переглянулись.
  - Кроме того, сейчас там уже живет несколько человек, а с осени приедут жить студенты из моей деревни, - продолжила перечислять я, - мы всегда в деревне помогаем всем родственникам.
  - Ты не имеешь права, - возмущенно протянула Элеонора Рудольфовна. - Вы не развелись, и квартира принадлежит мужу.
  - Да прям! - хмыкнула я, - он там даже не прописан. Квартира досталась мне по завещанию от тетки. Еще до замужества! Любой суд меня поддержит.
  Я точно не знала законов этого времени, поэтому блефовала, как могла.
  - Валерий женился на тебе, перестарку, - вдруг выпалила дрожащим голосом Элеонора Рудольфовна, покрывшись красными пятнами, - а ты, вместо благодарности, теперь нам нервы мотаешь и перед людьми позоришь!
  - Возможно, - пожала плечами я, - но ваш дорогой Валера сделал мою жизнь настолько невыносимой, что кроме развода, я от него больше ничего не хочу!
  - Дура, - сказал Горшков и надулся.
  - И вот что мне интересно, - продолжила я, не обращая на него внимания, - дорогая мамО, вот вы, когда все это затеяли, вы чем думали? Ну, пристроили сыночка, потом запугали, загнобили невестку, а дальше что? Теперь невестки у вас не будет.
  - И хорошо, что не будет! - брезгливо скривилась она, руки ее подрагивали.
  - Да. Для меня - хорошо. А вот для вас, мамО? - вздернула бровь я. - Вы-то стареете, и чем дальше, тем сил будет меньше. Неужели вы думаете, что вас досмотрят ваши "творческие" избалованные детки?
  - Не тронь моих детей! - прорычала старуха и морщинистое лицо ее перекосилось от злобы.
  - Да сдались они мне, - отмахнулась я.
  - Тебе до них никогда не дорасти! - гневно заявила она, - Ничтожество!
  - Это уж точно, - хмыкнула я и не удержалась от мелкой мести. - А известно ли вам, дорогая мамО...?
  - Не называй меня так! Я тебе не мама! - закричала она.
  - И то правда, - кивнула я, - так вот, известно ли вам, дорогая Элеонора Рудольфовна, что ваш горячо любимый и творческий сынуля играет в карты на крупные суммы денег? Очень крупные, там не одна сотня рублей проигрывается. И не две. И не пять даже.
  - Ты опять? - взревела Элеонора Рудольфовна, бросилась к Горшкову, схватила его за бары и принялась трясти. - Ты же обещал!
  - Но мама... - проблеял Горшков, отстраняя мать и попытался зарыться в подушки.
  - А известно ли вам, что ваша творческая дочь Олечка сбагрила вашу внучку в детский дом, а сама спуталась с женатым мужиком? - не унималась я, - и что все соседи это видят... и что жена этого мужика уже узнала и прибегала ловить ее? А вы в курсе, что Ольга почти не ночует дома...?
  От каждой новости Элеонора Рудольфовна бледнела все больше. Наконец, ее глаза закатились, и она со стуком кулём рухнула на пол.
  - Убийца! - тоненько и неуверенно заверещал Горшков, с ужасом глядя на меня.
  Я подошла к свекрови и потрогала венку на шее, та билась.
  Обморок.
  Ну и хорошо, пусть полежит, отдохнет, а мы пока порешаем с супругом семейные дела без посторонних.
  - Так, - сказала я и повернулась к Горшкову. - Подписывай давай.
  - Так нету ручки же, - злобно ответил Горшков и полусвесился с кровати, пытаясь рассмотреть лидочкину свекровь на полу. - Что с матерью?
  - Умерла, - улыбнулась я и добавила, - так что ты у нас теперь сиротинушка.
  Горшков выпучил глаза и бессильно откинулся на подушки.
  - Ручка... ручка... где же ты, ручка... - фальшиво бормоча под нос на манер песенки, я подошла к явно антикварному пузатому шкафу и распахнула его. Дохнуло спертым запахом нафталина и разложившихся сладковатых духов. Барахла там было напихано, дай боже, (пришлось перерыть кучу одежды, штосы постельного белья, какие-то батистовые тряпки, помпоны, полотняные скатерти с вензелями и монограммами), но ручки, увы, не было.
  Я вернулась к английскому секретеру темного дерева, инкрустированному то ли малахитом, то ли подделкой под малахит (я склоняюсь к первому варианту), и стала заглядывать во все ящики и ящички. Там все пространство тоже было забито всевозможным хламом, начиная от затертых квитанций и пустых пузырьков от духов, заканчивая жестяными коробками с пуговицами и пухлыми альбомами в обложках из облезлого бархата.
  Барахла было очень много. Поэтому я поступила просто - вытаскивала ящички и вываливала оттуда хлам прямо на пол. Минут пять таких упорных поисков, в конце концов, увенчались успехом - на пол выпал обычный школьный пенал с карандашами и ручками.
  Вытащив первую попавшуюся, я швырнула ее в Горшкова:
  - Пиши, тварь!
  - Не буду, - заорал в ответ Горшков, дав петуха на последней ноте. - Ты мать убила и сядешь!
  - Ах ты ж, сука! - взбеленилась я. Нервы мои сдали, под руку попалась какая-то увесистая книга, я схватила ее, подлетела к лежащему на кровати Горшку и принялась его лупить, куда видела.
  Тот сопротивлялся, но мой гнев был столь сильным, что я лупила и лупила, не разбирая ничего.
  Не знаю, если бы рука сильно не устала, я, может быть, даже убила бы его в тот момент. Остановилась только тогда, когда из носа Горшкова обильно полилась кровавая юшка.
  - Пиши! - прошипела я, пытаясь отдышаться. Спина была мокрая, руки аж отваливались.
  Горшков с ужасом глядел на меня, пытаясь прикрыть голову и лицо парафиновыми руками в багровых разводах.
  - Пиши, я сказала! - заорала я и залепила ему оплеуху.
  Его голова дернулась.
  Горшков взвизгнул, схватил мятый листок и принялся торопливо писать дрожащими руками, постанывая и утирая кровавые сопли тыльной стороной ладони...
  Я с отвращением отшвырнула орудие мести - книгу. Она отлетела, ударившись об стенку и упала, раскрывшись. Оттуда вывалились старые фотографии и какие-то письма, бумажки.
  Пока Горшков карябал заявление о разводе, я подошла к барахлу и брезгливо поворошила носком ботинка. Фотографии были в ужасном состоянии, словно по ним прошла рота солдат в грязных сапогах. Я присмотрелась - на одном из выцветших фото, явно свадебном, в длинной пышной фате и веночке из листьев, было лицо Лидочки Горшковой, только очень-очень молодое. Рядом, нежно держа ее за руку, сидел такой же молодой, лопоухий парень.
  И это был не Горшков.
  Я схватила все выпавшие бумажки и фотографии, пихнула кучей в сумку, и развернулась к Горшкову с недоброй улыбкой...
 
 
  Из подъезда я вышла, продолжая злобно улыбаться.
  В моей старенькой дерматиновой сумочке с потертой ручкой лежало заявление гражданина Горшкова В.А. на развод с гражданкой Горшковой Л.С., а еще странная фотография.
 
 

Глава 8


 
  - Вот, полюбуйтесь! - я помахала изрядно измятым листком перед лицом Риммы Марковны. - Валерий Анатольевич Горшков подписал заявление на развод! Лично!
  - Да ты что? - удивилась она, - как это тебе так удалось?
  - Я была убедительна, - скромно сказала я и не стала вдаваться в излишние подробности.
  Мы сидели с Риммой Марковной на кухне. Теплый вечер осторожно заглядывал в распахнутое окно, мягко шевелил занавески. Со двора то и дело раздавались азартные возгласы, смех - там соседские мужики вовсю играли в домино. Сверху, с балкона над нами, слышался строгий методичный голос Норы Георгиевны, она воспитывала Лёлю. Откуда-то сбоку лилась мелодия из передачи "В мире животных", там смотрели телевизор. Снизу доносились сладкие клубничные ароматы - соседка Наталья варила варенье. Ну, а мы просто сидели на кухне и мирно лепили пельмени.
  Лепка пельменей, вместе с медитациями и вязанием крючком, считаются в буддизме идеальными способами, улучшающими карму практически вертикально (эх, если бы только преступники знали этот способ вырваться из колеса сансары...!).
  Римма Марковна проворно подхватывала очередной тонюсенький кружочек теста, ложечкой клала туда большой, источающий умопомрачительно-вкусные запахи, луково-мясной комок начинки, и практически одним, неуловимо ловким движением, залепляла все в аккуратненькую розеточку, напоминающую свиное ухо.
  У меня получалось не столь расторопно, однако я прилежно старалась.
  - А со Светкой что? - задала вопрос Римма Марковна, раскатывая следующий кусок теста, но звонок в дверь не дал мне ответить.
  - Сиди, сиди, я сама открою, - велела мне она и поспешила в коридор, на ходу вытирая полотенцем испачканные в муке руки.
  С недавних пор Римма Марковна поняла, что вокруг меня периодически творятся занимательные вещи, и, будучи по натуре человеком неуемно-любопытным, не захотела оставаться в стороне, поэтому настойчиво пыталась сунуть нос везде, где только можно.
  Я осталась на кухне: меланхолично шлепнула комочек начинки на тесто и принялась осторожно залеплять края, как вдруг бубнящие звуки, которые доносились от входной двери, начали набирать обороты и переросли в ругань.
  Со вздохом бросив недолепленный пельмень, я выскочила в коридор. Там, подбоченясь, стояла сердитая Римма Марковна и что-то выговаривала не менее сердитой Элеоноре Рудольфовне.
  Капец.
  Что-то вечер перестает быть мирным.
  Но и скрываться смысла не было, тем более Элеонора Рудольфовна меня уже увидела.
  - Вот! - закричала она, и тоже, как давеча я, помахала у Риммы Марковны под носом мятой бумажкой.
  Дежавю прямо какое-то.
  - Это что? - спросила я (хотя и так было все ясно).
  - Заявление! - выпалила Элеонора Рудольфовна и с видом победителя посмотрела на меня.
  - Неужели? - покачала головой я, округлив глаза, - вот видите, Римма Марковна, Валерий Горшков настолько аккуратный и ответственный человек, что переписал заявление каллиграфическим почерком и отправил Элеонору Рудольфовну заменить старое. Творческий человек, порядочная семья, что тут и говорить...
  Элеонора Рудольфовна побагровела, а я хихикнула (ну, не удержалась, бывает).
  - Не паясничай, Лидия, - сказали хором Римма Марковна и Элеонора Рудольфовна, и сердито посмотрели сначала дуг на друга, а потом - на меня.
  Ответить мне не дали, так как в полуоткрытую входную дверь юркнула сначала Лёля, а следом за ней явилась и Нора Георгиевна:
  - Добрый вечер, соседи, - категорически вежливо поздоровалась она и рентгеновским взглядом прошлась сначала по мне, потом по Римме Марковне и, наконец, остановилась на Элеоноре Рудольфовне. - А я слышу, что-то у вас происходит. У вас все в порядке? Я уже подумала, что эта Ольга вернулась, не приведи Господи.
  - Что вам моя Ольга?! - взвизгнула Элеонора Рудольфовна и неприязненно посмотрела на Нору Георгиевну.
  Но Нора Георгиевна была опытным бойцом и такими экзерсисами смутить ее было нельзя.
  - Ах, так вы и есть маман той испорченной девицы? - сморщила нос Нора Георгиевна и демонстративно посмотрела на нее поверх очков, с явным осуждением.
  А Лёля грозно тявкнула и быстро спряталась за мою ногу.
  - А что же Вы отпрысков-то не воспитываете, как полагается советскому человеку? - сурово нависла она над лидочкиной почти бывшей свекровью. - Неудивительно, что здесь не квартира, а кардибалет получился.
  - Не смейте! - взвизгнула Элеонора Рудольфовна. - И вообще, вы кто еще такая?! Я вообще-то не к вам пришла, а к этой ...!
  - Па-а-а-звольте! - менторским голосом отчеканила Нора Георгиевна, перебивая, - У нас свободное советское общество и порядочным людям можно ходить, где угодно! Я услышала шум и пришла полюбопытствовать, кто здесь нарушает общественный порядок! Имею полное право! И не вам мне указывать, что делать!
  Элеонора Рудольфовна не нашлась, что ответить, и только хватала ртом воздух.
  - А раз уж вы являетесь родительницей столь непутевой дочери, то извольте выслушать претензии от лица всех соседей! - продолжила напирать Нора Георгиевна, безапелляционно, - соседку снизу ваша дочь трижды заливала, ребенка своего не воспитывала, по ночам пела отвратительно громким голосом и не давала спать соседям!
  - Она певица, - попыталась вякнуть Элеонора Рудольфовна, правда неубедительно.
  - Это сейчас так называется? - сильно изумилась Нора Георгиевна и сообщила Римме Марковне громким отчетливым шепотом:
  - Представляете, Римма Марковна? А вот в наши времена девиц подобного поведения совсем по-другому называли, и в порядочное общество обычно не приглашали, ибо моветон.
  - А у нас их называли лоретками, - вспомнила и себе Римма Марковна, поблескивая от радостного любопытства глазами.
  - Я на вас в суд подам! - закричала Элеонора Рудольфовна не своим голосом, - за клевету!
  - А где тут клевета? - удивилась Нора Георгиевна. - О том, что к вашей дочери женатый мужчина регулярно ходит, все соседи знают. Не единожды видели, знаете ли. А недавно и его супруга приходила, разбираться. Можно и ее позвать, она подтвердит!
  Элеонора Рудольфовна побледнела и схватилась за сердце.
  - Воспитанием Ольги вы совершенно не занимались, дорогуша, - констатировала Нора Георгиевна, осуждающе качая головой.
  - А сейчас она свою Светку в интернат сдала, - тут же наябедничала Римма Марковна, с жутко довольным видом.
  - Я смотрю, вас из психушки уже выпустили? - не осталась в долгу Элеонора Рудольфовна.
  Римма Марковна побагровела... в общем скандал набирал обороты, вовсю.
  Обо мне все давно забыли.
  Я лишь успевала переводить взгляд с одной дамы на другую.
  - Так, а что это здесь происходит? - в дверях появился раздраженный Иван Тимофеевич, а я мысленно взвыла: позаниматься геометрией теперь уже точно сегодня не выйдет.
  - Знакомьтесь! - едко ответила Нора Георгиевна и, прищурившись, добавила. - Это мать той непутевой девицы, что регулярно разрушает чужие семьи и заливает соседей снизу. Пришла сюда, так сказать, восстановить справедливость, насколько это возможно...
  - А с какой целью Вы здесь шумите? - перебил Нору Георгиевну Иван Тимофеевич, и та недовольно умолкла, бросая взгляды исподлобья на старшего по подъезду.
  - Заявление я принесла, - ядовитым голосом сообщила Элеонора Рудольфовна и для наглядности показала сложенный вчетверо листок бумаги.
  - Что еще за заявление?
  - В милицию! - осклабилась лидочкина бывшая свекровь, - заявление о том, как гражданка Горшкова, Лидия Степановна, напала на мужа, пребывающего в беспомощном состоянии по болезни, зверски избила его и обманным путем выбила заявление на развод!
  Римма Марковна ахнула, а Нора Георгиевна вытаращила глаза и даже очки не поправила.
  - Это правда, Лидия? - удивленно взглянул на меня Иван Тимофеевич.
  - Правда, - пожала плечами я.
  - Но как же так? - не мог поверить он.
  - Достал он меня, - буркнула я, - дала разок по мордасам, он разнюнился и написал заявление. Не хочу такого мужа. Тряпка какая-то, а не мужик...
  - Замолчи! - психанула Элеонора Рудольфовна.
  - Еще и в карты на деньги играет, - продолжала очернять светлый образ Валерия Горшкова злобная я. - И на работу ходит только для галочки...
  - В каком смысле для галочки? - спросил Иван Тимофеевич.
  - На полставки учителем пения в ПТУ он трудится, - продолжала просвещать соседей я. - Я уговорила его подать заявление на развод еще месяц назад, так Элеонора Рудольфовна велела ему забрать.
  - Зачем? - удивилась Нора Георгиевна.
  - На квартиру эту он претендует, - выложила козырный туз из рукава я.
  - Имеет законное право! - зло зыркнула на меня Элеонора Рудольфовна.
  На соседей это известие произвело впечатление разорвавшейся бомбы.
  - О нет! - схватилась за голову Нора Георгиевна, - певицу еле-еле пережили, так теперь еще один певец наклевывается.
  - Но они супруги, - задумчиво почесал затылок Иван Тимофеевич.
  - И что, что супруги! - вызверилась Нора Георгиевна. - Вам хорошо говорить, Иван Тимофеевич, у вас окна на другую сторону выходят. А мы, на этом пролете, опять все ночи подряд сходить с ума будем? Нет уж! Тем более Лида не желает с ним продолжать жить. У нас, слава богу, давно уже не крепостное право, и мнение женщины учитывается наравне с мнением мужчины!
  - Подождите, подождите... - попытался утихомирить разбушевавшуюся соседку Иван Тимофеевич. - А что вы там о побоях в беспомощном состоянии говорили?
  Он посмотрел на Элеонору Рудольфовну, и та воинственно расправила тщедушные плечи:
  - Валерий тяжело болен, - грустно и торжественно сообщила она и сделала театральную паузу.
  - А что с ним?
  - Перелом, - пустила материнскую слезинку Элеонора Рудольфовна.
  - Ага, палец на ноге он сломал, - тут же влезла Римма Марковна, мстительно.
  - И что, что палец?! - возмутилась Элеонора Рудольфовна. - У него гипс! Он не может двигаться. А эта... воспользовалась его беспомощным состоянием и напала!
  - Угу... дала по мордасам, - проворчала я.
  - В общем так, уважаемая, - прекратил балаган Иван Тимофеевич. - Советую вам с заявлением этим не позориться. Ну, придете вы в милицию. И что дальше? Расскажете, как ваша невестка здоровому мужику оплеух надавала, а он испугался? Не смешите людей.
  Элеонора Рудольфовна вжала голову в плечи.
  - А по поводу развода, - продолжил развивать тему Иван Тимофеевич. - Я скажу вам так: не лезьте. Захотят - помирятся, а нет - разведутся. Они уже не дети, сами все решат, без вас.
  Элеонора Рудольфовна вскинулась в попытке что-то сказать, но ей не дали:
  - И с квартирой этой у вас ничего не выйдет! - припечатал Иван Тимофеевич. - Лично займусь этим.
  - А они еще мою комнату в коммуналке отобрали, - влезла Римма Марковна, злорадно. - Там теперь эта Ольга живет. Незаконно, между прочим.
  - Разберемся и с этим, - кивнул Иван Тимофеевич. - Ресурсы позволяют.
 
  Когда Элеонора Рудольфовна, наконец, ретировалась, и взволнованные соседи рассосались, Римма Марковна решила долепить пельмени сама. А я сказала, что пошла учить геометрию и уединилась в своей комнате.
  Там я достала из сумочки старую фотографию, где Лида Горшкова (хотя тогда она была, вроде, Скобелева) рядом с улыбающимся безусым юнцом.
  Лида, Лида, кто ж ты такая?
  Что за демонов ты скрываешь в своем прошлом?
  Что это за паренек рядом с тобой?
  Кто же ты, Лида?
  И чем дольше я смотрела на эту странную фотографию, тем отчетливее понимала, что надо ехать в Красный Маяк...
 
 

Глава 9


 
  - Ты прогуляла собрание! - голос Зои Смирновой зазвенел от негодования. - Почему ты не пришла вчера вечером, Лида? Ты же обещала!
  - Разводилась я, уж извини, - буркнула я (черт, забыла!).
  - В смысле разводилась? - удивилась она. - Что ты выдумываешь?! Вы заявление давно подали, я помню. И что, только сейчас вас развели?
  - Да нет, Горшков заявление потом забрал, так что не развели еще, - вздохнула я.
  - Ты меня совсем запутала, - пожаловалась Зоя и подошла к окну. - Ужас какой, у тебя же фикус бедненький совсем засох. Так развели или нет?
  - Еще нет, - покачала головой я и взвесила очередную кучку бумаг в руке, черт, многовато опять набросали. - Я вчера домой к Горшку ходила, чтобы он заявление заново написал.
  - Эвона как, - вытаращилась Зоя и принялась поливать фикус из аллочкиной вазы с пожухлыми цветами. - Вот ты героическая, Лидка. Я бы ни в жисть не поперлась к свекрови в кубло, особенно за разводом. Это же верная погибель, вплоть до рукоприкладства.
  Я тяжко вздохнула. Эх, Зоя даже не представляла, насколько она сейчас была близка к истине... практически близка.
  - Расскажи, - прицепилась Зоя с горящими глазами. - Как ты с ними повоевала?
  Я только раскрыла рот, как дверь распахнулась и вошел Иван Аркадьевич. Его давно не было видно, после той проверки, он недели через полторы ушел в отпуск.
  - Развлекаетесь в рабочее время? - вроде как дружелюбно спросил Иван Аркадьевич, но Зоя мигом дезертировала из кабинета, бросив и фикус, и меня, предательница.
  - Да нет, - развела я руками, - Зоя ругать приходила, что я собрание пропустила вчерашнее.
  - Это где пропаганда по Олимпиаде? - уточнил Иван Аркадьевич и покачал головой. - Нехорошо, Лидия Степановна. Собрания посещать надо. Тем более кандидату в члены Партии.
  - Виновата, - покаялась я, правда без особого раскаяния.
  - Как тут дела обстоят? - задал главный вопрос Иван Аркадьевич, нимало не поверив в мой условно-виноватый вид.
  - Да нормально все. - ответила я. - Вроде бы.
  - Нормально? - с каким-то непонятно веселым задором переспросил он, пристально взглянув на меня. - Нормально, говоришь?
  - Ну, да... - протянула я и для убедительности похлопала ресницами.
  Что-то мне его поведение не сильно понравилось. Но выяснять не стала. Захочет - сам расскажет. Это же он специально сейчас туману напускает, чтобы я выпрашивать начала, а он за это с меня что-то стребует. Знаем, проходили. Еще в той, прошлой жизни.
  В общем, промолчала я.
 
 
  А после обеда с работы я отпросилась.
  И сейчас бежала по оживленному проспекту в институт сдавать документы.
  Иван Аркадьевич мое решение поступать в педагогический решительно осудил, так как в этом случае целевое направление мне было не положено. Закон такой. В мою способность поступить самостоятельно Иван Аркадьевич категорически не верил. Да и я, кстати, тоже сильно сомневалась. Но душа требовала, и я повелась, так сказать, по зову сердца.
  Кузница высококвалифицированных советских педагогических кадров располагалась в старом графском особняке, выполненном в легкомысленном стиле рококо. Поежившись под неодобрительными взорами бородатых мраморных титанов, которые мало того, что дресс-код советского учителя отнюдь не блюли, так вдобавок были плотно окружены гроздьями голозадых херувимов и нахально выставляющих напоказ свои бубенцы серафимов.
  Очевидно, во всем этом был какой-то высший идеологический смысл, я не уловила. Или же всем было пофиг. Тем не менее, толкнув массивную дверь, я очутилась в святая святых.
  По ушам ударил веселый и суетливый шум. Здесь царили азарт и молодость. Все куда-то бежали, торопились, переговаривались и были ужасно заняты. Понять что-то в такой суматохе было невозможно. Никаких табличек или информационных баннеров в помощь абитуриентам не предлагалось.
  Я поймала за рукав какого-то тощего прыщеватого очкарика и попыталась узнать, где тут находится секретарь приемной комиссии. Очкарик пробормотал что-то невразумительное, его кадык укоризненно дернулся, и он махнул рукой вроде как влево.
  Я доверчиво пошла, куда послали, но, в результате долгого и путанного пути, вышла к лабораториям. Во всяком случае оттуда сильно несло химреактивами. В подтверждение моей версии распахнулась дверь одного из кабинетов и оттуда выскочили две девушки в белых халатах с разноцветными химическими пятнами и с дырками от кислот. Одна в ведре тащила толстого кролика с измазанными пятнами зеленки ушами. Вторая бежала за ней с тетрадкой и что-то критически выговаривала. На меня они не обратили решительно никакого внимания и мой окрик проигнорировали (или не услышали).
  Пришлось возвращаться тем же путем. Дойдя до знакомого вестибюля, я повернула вправо. Поплутав в суматохе по коридорам, я, наконец-то, нашла секретаря, которому полагалось сдавать документы.
  Перед обитой черным дерматином высокой строгой дверью, украшенной крупными латунными заклепками, стояла небольшая стайка робеющих юношей и девушек, большинство очень деревенского вида. Все они были не сильно моложе Лиды Горшковой, и я сделала вывод, что это будущие заочники и мне именно сюда.
  Будущие заочники по очереди боязливо, с опаской, заходили в кабинет. В руках они держали бумажки. Когда подошла моя очередь, я тоже вошла в заветную дверь и поздоровалась.
  - Здравствуйте, - утомленно ответила мне немолодая дама сильно средних лет, в роговых очках с толстыми стеклами и блузке с высоким глухим воротничком, украшенным жабо. - Документы давайте.
  Я протянула свою стопочку.
  Дама ловким движением пролистала их и с задумчивым видом остановилась примерно на средине:
  - Спортом каким занимаетесь? - вяло поинтересовалась она, что-то отмечая в увесистом гроссбухе.
  - Зарядку по утрам делаю, - чистосердечно призналась я. - Приседания и наклоны.
  - Ясно, - равнодушно буркнула дама и продолжила листать мои бумаги:
  - Где работаете?
  - В депо "Монорельс", в конторе, - дисциплинированно ответила я.
  - А в педагогический зачем поступаете? - ее брови-ниточки неодобрительно подпрыгнули.
  - Я предложила новый способ оценки профессионального выгорания работников у нас на производстве. Для последующей коррекции. Анкеты уже собраны. Но для обработки и правильной интерпретации необходимы знания психологии. А где, как не в нашем пединституте ее изучают, - отбарабанила я заранее заготовленный ответ.
  - Хм..., - поправила очки дама и продолжила флегматично листать.
  - У вас есть рационализаторские предложения? - и ее брови-ниточки одобрительно поползли вверх.
  - Да, - скромно сказала я.
  - Однако, - интерес дамы поднялся на градус выше. - А на какой факультет вы хотите поступать?
  - На начальное образование. Или на дошкольное, - бодро ответила я.
  - Железнодорожный техникум. И аттестат с тройками, - вздохнула дама. - Вы уверены?
  - Да, - кивнула я, - я готовилась.
  - Ладно, - сказала дама и задумалась.
  Я молча ждала, что она скажет.
  - Смотрите, Лидия, - наконец изволила поднять глаза на меня дама, - На дошкольный в этом году самый большой конкурс. Вы же, я надеюсь, в курсе, что у нас по районам через год открывают восемь детских садов и потом еще пять. И запрос на воспитателей повышен. Большинство идет по целевым направлениям. И у них педстаж. Вы можете не поступить, честно вам говорю. Теперь, что касается началки. У нас чистого начального нету. Есть четыре группы: начальное с музыкой, начальное плюс ИЗО, начальное плюс физкультура и начальное плюс филология. Со спортом все понятно, а с рисованием и с музыкой у вас как? Дипломы или грамоты есть? Музыкальная школа? Художественная? Победы в конкурсах?
  Я зависла. Как рисует Лида Горшкова я вообще не знала, я сама в той жизни могла нарисовать только котика, да и то схематично. С пением у Лиды связан только почти бывший супруг. Поет ли сама Лида проверять не хотелось. Грамот точно нету. Выходит, остается мне только филология.
  - Филология, - осторожно сказала я и просительно посмотрела на даму.
  - Это филология для начальных классов, - уточнила дама, на всякий случай. - Но вы же понимаете, что и здесь тоже нужны подтверждающие документы. Это не обязательно, но у вас диплом с тройками. Вы стихи, может публиковали? Рассказы?
  - Я веду колонку для женщин, в нашей газете! - обрадовалась я. - Могу принести характеристику.
  - Так это вы? - разулыбалась дама, с уважением, - а я читаю эту рубрику, читаю. Очень интересно.
  Я тоже улыбнулась.
  - Вот что, - сказала дама серьезно, - я принимаю документы, пишите заявление. Вот образец. А рекомендацию из газеты и обязательно все вырезки со статьями приносите, к примеру, завтра. Лучше в это же время.
  Я обрадовалась, что все так хорошо разрулилось. Почему-то в том, что я поступлю без проблем, я теперь была уверена почти на сто процентов.
  - Кроме того, я скажу Мирре Соломоновне, это наш педагог по общей психологии, доктор наук, профессор, что у вас есть рацпредложения и конкретный интерес к психологии. Думаю, ей будет любопытно. Тем более, она председатель экзаменационной комиссии, - сообщила мне дама.
  - Спасибо большое! - восхитилась таким удачным решением я. - И вот еще...
  Я аккуратно положила на столе перед милой дамой четыре брусочка разных сортов мыла, все в новой упаковке, отпечатанной у Ивана Тимофеевича в типографии.
  - Что это? Вы что! - изобразила возмущение дама, но глаза блеснули радостно, и она мыло сцапала и принялась рассматривать.
  - Это - опытный образец, - невозмутимо ответила я, - раз вы интересуетесь моей рубрикой в газете, то просто обязаны попробовать это мыло-скраб. Для статистики нужно.
  - Ну раз для статистики... - благодарно протянула дама, с жадным интересом рассматривая презент, - Жду вас завтра, Лидочка.
  Домой я летела окрыленная.
 
 
  - Ужасные у тебя соседи, Лидия! - возбужденно заявила мне Римма Марковна, когда я вошла на кухню.
  - Кто? - удивилась я.
  Странно. Из всех соседей, в принципе, только Наталья любила ввернуть крепкое словцо, да старушки-веселушки, порой, проявляли чересчур неуемное любопытство. А так-то остальные, вроде, очень даже все приличные. Хотя, может, Вадик что учудил? Ну, музыку там громко слушал, или торопился-бежал и не поздоровался?
  - Да кто же? - повторила я, встревоженно.
  - Нора Георгиевна, - осуждающе покачала головой Римма Марковна и со стуком поставила передо мной на стол тарелку с источающими божественный аромат голубцами.
  - Что случилось?
  - Мы разругались, - торжественно сообщила Римма Марковна и неодобрительно поджала тонкие губы. - Навсегда.
  Я только вытаращилась, не зная, что тут сказать.
  - Ты представляешь, Лидия, эта странная женщина сказала, что проза Бальмонта - вялая и напыщенная! - слишком громко и отчетливо сообщила Римма Марковна мне, почти высунувшись в открытое окно и повернувшись ко мне спиной. - Ихес-тухес!
  - Я все слышу! - мгновенно прокричала с балкона третьего этажа Нора Георгиевна (в засаде она там сидела, что ли?). - Лидия Степановна, если эта ваша соседка не в состоянии осмыслить семантических границ его провальной риторики, то и не надо делать такие заявления перед приличным обществом!
  Я тихо хрюкнула: вспомнила популярный в моем времени анекдот "Сидели, выпивали, драка началась после слов: "Семантика этюдности в прозе Пришвина неоднозначна".
  Блин, если бы я тогда только знала, чем это все обернется.
  - Безликий наборщик он! - продолжала на весь двор оглушительно добиваться справедливости Нора Георгиевна, с негодованием, - И проза его, и поэзия! Вы только послушайте, Лидия, и сами убедитесь: "завес пурпурных трепет издавал как будто лепет, трепет, лепет, наполнявший темным чувством сердце мне..."...
  - А как же тогда это?! Как?! - вскричала обиженная Римма Марковна, решительно перебивая соседку самым невоспитанным образом, и вдруг, перейдя практически на колоратурное сопрано, громко и заунывно продекламировала, - "звук зурны звенит, звенит, звенит, звенит...".
  Куда там звук зурны дозвенел, я не дослушала, так как раздавшийся звук дверного звонка прервал вечер томных мадригалов и высокой поэзии.
  С невероятно радостным облегчением я бросилась к входной двери, открывать.
  И тут моя улыбка угасла.
  В дверях стояла Юлия Валеева, со смущенным видом, и с чемоданчиком. И она держала за руку Светку.
 
 

Глава 10


 
  - Здравствуйте, - широко улыбнулась Светкина "мачеха". - А мы вот к вам...
  - В смысле? - опешила я.
  - Поздоровайся с тетей Лидой, Светланочка, - фальшиво строгим голосом велела она Светке, проигнорировав мой вопрос.
  - ЗдР-Р-Расти, - послушно повторила Светка с видом благовоспитанного ребенка, но потом не удержалась и показала мне язык, - Бэээ-э-э!
  - Ну вот видите? Видите?! - горестно всплеснула руками Юлия, - Это же абсолютно неуправляемый ребенок!
  - Вижу, - кивнула я, - дальше что?
  - Ну вот... - бодренько начала объяснять Валеева, но, наткнувшись на мой тяжелый взгляд, скисла.
  Вот так мы и стояли: я мрачно молчала, Валеева молчала сконфуженно, а Светка молчала, потому что была занята - сосредоточенно ковыряла в носу.
  Наше коллективное молчание нарушило появление Риммы Марковны:
  - А я думаю, кто это к нам пришел? - сказала она возбужденным голосом (еще не успокоилась от перепалки с Норой Георгиевной).
  - Добрый день! Добрый день, - расцвела широкой улыбкой Юлия, - а я вам тут Светланочку привела. Чтобы вы сами не ходили, не утруждались.
  Я вытаращилась на нее, обалдев окончательно.
  - И вещи вот все, в чемоданчике, - продолжила заливаться соловьем Валеева уже перед Риммой Марковной. - Все перестиранное и переглаженное. А носочки я в боковой кармашек сложила, там и гольфики по цвету разложены, они с помпончиками...
  - Так, - мрачно сказала я и Юлия испуганно умолкла. - Вы адресом, случайно, не ошиблись, гражданочка? Забирайте своего ребенка и валите отсюда, или я сейчас милицию вызову.
  - Но как же... - растерялась Валеева и умоляюще посмотрела на Римму Марковну.
  - Лидия! - строгим голосом сделала мне замечание Римма Марковна. - Мы об этом с тобой говорили. Девочку нужно забрать, не гоже ей в интернате жить. Ничего хорошего из этого не выйдет!
  - Конечно! - лучезарно заискрилась Валеева и обратилась ко мне, - вот видите! Вы слушайте, Лидия, что вам старшие говорят.
  Я молчала и смотрела на весь этот цирк исподлобья. Пауза затягивалась.
  - Лидия? - неуверенно сказала Римма Марковна, осознав, что явно перегнула палку.
  - Неужели у вас черствое сердце? - со слезами на глазах привела убийственно логичный аргумент Валеева.
  - Вон отсюда! - рявкнула я (достали меня все).
  - Лидия! - возмутилась Римма Марковна.
  - Лидия! - возмутилась Валеева.
  - Сейчас за ногу с лестницы спущу! - гаркнула я.
  - Прекрати! - вспылила Римма Марковна, гневно.
  - Вы не посмеете! - еще больше возмутилась Валеева.
  - Доказать? - психанула я и шагнула к ней.
  - Убивают! - заверещала Валеева тоненьким голосом, правда неубедительно, и умоляюще посмотрела на Римму Марковну.
  - Лидия! Не вздумай! - закричала Римма Марковна.
  А Светка просто взяла и заревела.
  Замолкли мы все одновременно. Светка сидела на полу и ревела, ревела, раскачиваясь, с подвыванием. Слезы ручьями бежали по щекам.
  - Деточка, ну, что ты, что ты... - забормотала Римма Марковна, опускаясь перед ней на пол, - не плачь, маленькая, не плачь, хорошая! Все будет хорошо. Вот мы сейчас с тобой пойдем к бабушке Римме. Бабушка Римма голубцов настряпала. Со сметанкой. Вкусненько-вкусненько. Ты же любишь голубцы?
  - Нет! - прорыдала Светка, размазывая слезы по лицу.
  - Ну и ладно! - согласилась Римма Марковна. - Зачем нам эти голубцы. Мы котлеток тебе сейчас нажарим. Котлетки вкусненькие... и зайца твоего мы сейчас найдем. Ты же помнишь своего зайца? Он ждет тебя, а ты не идешь и не идешь...
  - Где мой заяц? - заинтересовалась Светка сквозь слезы.
  - Так в комнате он, - доверительно сообщила ей Римма Марковна, понизив голос, - только не говори никому, ладно?
  Светка неуверенно кивнула, и тревожно посмотрела на меня.
  - Тогда давай руку и пошли искать?
  Светка вжала голову в плечи, еще раз взглянула на меня, крепко схватила Римму Марковну за руку, и они ушли в квартиру.
  Мы остались с Валеевий один на один.
  Увидев мой сатанеющий взгляд, Валеева ойкнула, бросила чемодан и почти кубарем слетела по ступенькам вниз. Хлопнула дверь подъезда, и я осталась в прохладной тишине одна.
  Это просто свинство, какое свинство!
  Я с силой втянула воздух сквозь сжатые зубы и несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, чтобы успокоиться.
  Вышло не так, чтобы очень...
  Я решительно ворвалась в квартиру. Из кухни доносилось задорное сюсюканье Риммы Марковны, ей вторил детский смех.
  Мне же было не до шуток. Совсем не до шуток.
  Мало того, что мне здесь не нужен ребенок. Даже свой ребенок. Тем более чужой. Тем более - ребенок семейки Горшковых. Тем более, при живых родителях, бабушках, дяде. Тем более, когда мне его вот так нагло втюхивают, даже не спрашивая моего мнения!
  Чеканным кавалерийским шагом я вошла на кухню.
  Римма Марковна мешала тесто на оладушки, Светка сидела с ногами в моем любимом кресле и ела мои любимые голубцы.
  - Так, - сказала я спокойным голосом (ну, почти спокойным, в общем, какой получился, таким и сказала). - Сейчас я пойду к Ивану Тимофеевичу, позвоним участковому. Составим акт и вернем ребенка родителям или в органы опеки и попечительства.
  Римма Марковна возмущенно вскинулась.
  - А с вами, Римма Марковна, у меня будет отдельный разговор, - процедила я, - чувствую, загостились вы тут. Иван Тимофеевич обещал помочь решить ваш вопрос с комнатой. Заодно и порешаем, что с вами дальше делать.
  - Лида...! - охнула Римма Марковна и схватилась за сердце.
  Проигнорировав все эти примитивные манипуляции, я пошла к соседям, аккуратно обойдя чемодан, который сиротливо продолжал стоять на лестничной площадке.
 
  Увы, Ивана Тимофеевича дома не оказалось, они с супругой укатили в гости к приятелям. Дверь открыла его дочь, Катя. Она училась в Москве на архитектора, и сейчас приехала домой на каникулы. Я попросилась позвонить.
  Пока обменивались с Катей приветствиями, меня осенила мысль - вызвать участкового успею всегда, нужно сначала позвонить Валееву. Вдруг он вообще обо всем этом ничего не знает. При всей своей любви к красивым женщинам, Светкин отец показался мне человеком серьезным.
  Я набрала номер.
  - Алло, - прозвучал в трубке знакомый баритон.
  - Василий Павлович? - на всякий случай спросила я (черт, ненавижу имя Василий!) - Это Лидия Горшкова.
  - Лидия? - удивился Валеев. - Что случилось?
  - Как что? Только что ваша супруга Юлия привела Свету ко мне домой, с вещами. Бросила ее и ушла. Вы в курсе?
  - Но вы же сами предложили, чтобы она пожила немного у вас, - растерянно ответил Валеев, - Мы с Юлей сегодня ночью уезжаем в круиз, на юг, там довольно сложная логистика, ребенку без акклиматизации в таком возрасте будет некомфортно...
  - А я тут при чем? - начала закипать я. - Ничего я никому не предлагала. Ваша супруга зачем-то вам врет.
  - Но... - попытался что-то там вякнуть Валеев, но я перебила.
  - Василий Павлович! - рявкнула я в трубку. - Извольте забрать ребенка. Мне безразлично куда - к себе, к Ольге, в детский дом... я вам не нянька, и решать ваши проблемы не намерена! Тем более таким образом!
  - Я сейчас приеду, - сказал Валеев, - через полчаса буду. Адрес же на Ворошилова?
  - Да, - ответила я, - дом номер...
  - У меня записано, - перебил Валеев, - Ждите.
 
  Я вернулась домой. Чемодан так и стоял перед входной дверью.
  Римма Марковна со Светкой сидели у нее в комнате на полу и читали книгу. Я прислушалась: "звук зурны звенит, звенит, звенит, звенит...", - заунывным голосом тянула Римма Марковна. Светка увлеченно баюкала зеленого зайца и семантические границы поэзии Бальмонта не оспаривала.
  Я решила отложить разговор с Риммой Марковной на потом. Сперва разберусь со Светкой и ее творческими родственниками.
 
  Валеев приехал даже раньше - минут за пятнадцать - двадцать.
  Это оказался красивый мужчина средних лет с чуть резковатыми чертами лица, выгодно оттененными благородной сединой, в добротном костюме. Да уж, теперь понятно, почему все эти демонические Олечки-Юлечки так его любят.
  - Лидия Степановна, - сразу взял инициативу на себя он, как только вошел в дверь. - Приношу извинения за это досадное недоразумение...
  - Что вы, что вы, - злобно сощурилась недоброжелательная я, и крикнула в комнату, - Римма Марковна! Ведите Свету! Быстрее! Тут за ней папа приехал!
  Речитатив про звуки зурны испуганно смолк, через мгновение из-за двери выюркнула Римма Марковна и преданными глазами пуделя уставилась на меня:
  - Светочка играет, - сообщила она тихо, и добавила. - с зайчиком.
  - Прекрасно, - сказала я, закипая, - давайте Свету, зайчика, и что там еще. Василий Павлович торопится.
  Римма Марковна долгим умоляющим взглядом посмотрела на Валеева.
  - Лидия Степановна.., - осторожно начал Валеев.
  - Нет, - покачала головой я. - И вам нет, Римма Марковна. Все. Лимит моего терпения исчерпан. Василий Павлович сейчас забирает Свету и едет домой. А Римма Марковна собирает свои вещи и возвращается в переулок Механизаторов...
  - Но мою комнату незаконно заняла Ольга! - воскликнула Римма Марковна, всплеснув руками.
  - Значит - в богадельню! - неумолимо отрезала я. - Позвоню сейчас Роберту, он отвезет вас. Только собирайтесь быстро, неудобно парня ночью беспокоить.
  По щекам Риммы Марковны покатились слезы.
  - Римма Марковна, я жду.
  Старушка, сутулясь, пошаркала в свою комнату, за Светкой.
  - Ну зачем вы так, Лидия Степановна... - попытался попенять мне Валеев.
  - Вас это не касается, Василий Павлович. - отрезала я, - дела семейные. Вам бы со своей женой разобраться... если она вашего ребенка вот так вот, первому встречному человеку бросает, то что же дальше будет...?
  - Но вы же не первый встречный, - не согласился Валеев, - вы - тетя Светы.
  - Неродная, - уточнила я, - более того, мы с Горшковым заявление на развод подали, так что уже через месяц я мечтаю оказаться от всей этой семейки максимально подальше.
  Валеев хмыкнул понятливо.
  - И Светка, увы, тоже входит в эту категорию, - подытожила я, - уж простите.
  - Светочка уснула, - тревожным шепотом сообщила Римма Марковна, возвращаясь из комнаты.
  - Так будите, - непримиримо отрубила я.
  Римма Марковна с Василием Павловичем обменялись тревожными взглядами.
  - Лидия Степановна, - сделал последнюю попытку Валеев, - Римма Марковна, как я понимаю, согласна присмотреть за Светой, пока мы уедем, это всего двадцать три дня. Не так много. Вам Света не доставит хлопот...
  - Не доставит, - согласилась я, - потому что у меня дома она не останется. А если ваши интересы с Риммой Марковной так совпали, то почему бы вам не пустить Римму Марковну пожить у себя в квартире этот месяц, заодно и за Светкой присмотрит, пока вы круизы совершаете? Но в богадельню потом сами ее отвозите.
  Римма Марковна всхлипнула.
  - Лидия Степановна, - сказал Валеев, - у меня скоро поезд, я уже опаздываю. Давайте поступим так: я заплачу вам за месяц, вы посмотрите за Светой, а потом я приеду и заберу ее? Хорошо? Ну, раз уж так получилось, извините. Я уже просто не успею пристроить Свету до отправления поезда. Пожалуйста, войдите в мое положение...
  - Нет, - отрезала я.
  - Дам сто пятьдесят рублей, - сказал Валеев.
  - Нет, - покачала я головой.
  - Двести пятьдесят
  Я указала рукой на дверь.
  ...
  В общем, сторговались на четыреста (да, вот такая я жадная) и что за Светкой будет присматривать Римма Марковна. Ровно двадцать четыре дня (один день, гад, вымутил на форс-мажор). Я заставила написать Валеева расписку при свидетелях, что он оставляет Свету у меня.
  Я уже заканчивала пересчитывать деньги, когда Валеев торопливо ушел. Римма Марковна укрылась у себя в комнате и старалась лишний раз мне на глаза не попадаться.
  Я злобно и пакостливо ухмыльнулась и пошла переодеваться.
  Следующим пунктом моего плана был городской драматический театр (вроде правильное название, не была еще там, не знаю). Пора подоить демоническую Олечку. Или же поспособствовать воссоединению семьи - мне без разницы...
 
 

Глава 11


 
  Театр был уныл и провинциален, зато сцена сразила. Насколько я поняла, шла генеральная репетиция к какому-то концерту. Декорации с яростно-народным размахом изображали бескрайнее пшеничное поле, на котором два кроваво-красных комбайна собирают урожай. Сверху, средь нарисованного голубого неба в пузатых тучках, большими кровавыми буквами рдела лаконичная надпись:

Хлеб - всему голова!


  Посереди сцены царил колоссальный сноп, увитый гирляндами из бумажных цветов, вокруг которого и разворачивалось основное действо. Рядом со снопом стояла толстая тетка в цветастом сарафане и что-то пела невозможно высоким голосом, от которого закладывало уши и хотелось сглотнуть (увы, слов я не разобрала).
  Только я вошла в зал, как тут же из-за кулис на сцену лихо выскочил мужик в блестящем зеленом одеянии с густо нашитыми сверху колосьями и в лосинах поросячье-телесного цвета (честно скажу, я сперва даже решила, что он вообще там голый). Метнув в зал горсть зерна, мужик этот проскакал вокруг снопа раза два, и вдруг горестно возвопил, умоляюще протягивая руки то к залу, то к снопу; я попыталась прислушаться, но тут оркестр грянул что-то яростно-народное, и я чуть не оглохла.
  Мужик, то похохатывая, то с причитаниями, еще немого пометался по сцене и ретировался обратно за кулисы, еще раз щедро швырнув зерна напоследок. Следом за ним убежала и тетка в сарафане, напевая что-то яростно-народное.
  Затем на сцену выскочили две девушки тоже в сарафанах и красных косынках и, держась за руки, весело запели, по очереди:
  - Хлеба к обеду в меру бери!
  - Хлеб - драгоценность, им не сори!
  Следом, с лихими плясовыми коленцами, появились раскудрявые парни в сапогах и косоворотках и задорно подхватили:
  - Мелиорация - дело всенародное!
  Потом выбежало еще много-много девушек, но уже без косынок, зато в веночках. Они стремительно изобразили двойной хоровод вокруг снопа и грянули что-то типа:
  - Тру-ля-ля! Тру-ля-ля!
  Так вот, демоническая Олечка была среди тех, что в веночках!
  Честно говоря, я обалдела. Почему-то я думала, что Светкина непутевая мамашка - должна, как минимум, стоять возле снопа. А она даже не во втором составе. Ну, ладно. Но то, что у нее уровень "тру-ля-ля" - окончательно похоронило мою веру в высокое искусство, или я чего-то в этой жизни не понимаю.
  Ладно, пусть.
  Дождавшись, пока грустный мужчина с невозможно еврейскими глазами и в куцем пиджачке скомандует перерыв, я скользнула в боковой коридор, где располагались гримерки. И тут статус Олечки меня окончательно добил - она делила гримерку с еще полтора десятками девиц всевозможного возраста и весовых категорий.
  Когда я вошла, суета там стояла как в конюшне перед скачками во время Эпсомского Дерби. Стараясь дышать через раз, я лавировала промеж потных актрис, хлопотливых костюмерш, нервных гримерш и одного поддатого электрика в синей спецовке, который бросал на полураздетых девиц умильно масляные взгляды.
  Наконец я добралась до противоположного края и обнаружила там демоническую Олечку, которая переругивалась с тщедушной девицей в красной косынке. Не знаю, в чем суть конфликта, но судя по всему, девица была настроена крайне решительно и уступать явно не собиралась.
  - Это подарили мне! - разорялась она, перетягивая к себе вялый рассыпающийся букет гладиолусов. - Альфред подарил!
  - Мне! Отдай! - закричала Олечка, но девица не отдавала.
  - Дура!
  - Сама дура!
  - Старуха! На пенсию иди! - неосмотрительно крикнула девица, и разобиженная Олечка яростно выхватила несчастные гладиолусы из рук соперницы, швырнула на пол и принялась неистово топтаться.
  - Вот тебе! Вот! Лахудра!
  Народ в гримерке, почуяв скандал, завис, на секунду разговоры стихли, но, не увидев ничего сверхэпатажного, суета забурлила, как обычно. Видимо здесь такие разборки были вполне обычны.
  - Я все расскажу Альфреду! - напоследок выдала столь несправедливо униженная девица и предпочла тут же быстро ретироваться.
  Олечка же жаждала взять позиционный реванш, она сорвала веночек с головы и злобно метнула его в соперницу. Но веночек был кособоким, что значительно скорректировало траекторию полета, поэтому он угодил в поддатого электрика, который воспринял это как знак и тут же полез знакомиться.
  Отмахиваясь от надоедливого электрика, Олечка внезапно увидела меня. Ноздри ее гневно раздулись:
  - Ты! - закричала она и ринулась ко мне, оттолкнув беднягу электрика.
  Я даже испугалась, думала, она меня сейчас бить начнет.
  - Воровка! - закричала демоническая Олечка, приближаясь, - Ребенка моего украла!
  Разговоры стихли моментально, и абсолютная тишина накрыла гримерку. На меня со жгучим любопытством уставились полтора десятка жадных до зрелищ бабских взглядов.
  - Ольга! - очень громко и торжественно сказала я, - твоя дочь у меня дома. Василий Павлович привел. Можешь забирать. Тебе ее сюда привести или ты сама заберешь?
  Олечка аж поперхнулась воздухом, и цвет ее лица стал багрово-багровым.
  - И чемоданчик со Светочкиными вещами собран, - неумолимо продолжила я, - все перестиранное-переглаженное... и носочки с помпончиками тоже.
  Демоническая женщина икнула и, нервно озираясь, схватила меня за рукав и потащила к выходу, по дороге огрызаясь на чересчур заинтересованных остальных демонических женщин и по совместительству коллег по высокому искусству.
  Мы очутились в каком-то закутке, судя по запахам - курилка.
  - Ты что! - зашипела Олечка и выдала резюме, - ты тварь!
  - Будешь обзываться - схлопочешь по морде, - меланхолично ответила я и вполне доброжелательно улыбнулась.
  Видимо улыбка у меня вышла не очень, так как Олечка резко сдулась.
  - А теперь по делу, а то мне некогда, - отчеканила я. - Твой ребенок у меня, на Ворошилова. Супруга твоего Валеева привела. Так что иди забирай или я сейчас ее сюда приведу. Надоели вы мне. Все.
  - В смысле забирай? - явно струхнула Олечка и заискивающе добавила. - Я не могу.
  - А мне фиолетово, - пожала плечами я, - твой ребенок, ты и занимайся.
  - Но у меня гастроли! - тряхнула волосами Олечка, и ресницы ее взволнованно затрепетали. - Месяц по области, а потом две недели в соседней. И вообще, я живу в искусстве, а это - ночные концерты и спектакли, мне некогда ребенком заниматься!
  - Это твои проблемы, - не повелась я.
  - Лида, ну, забери, - заныла демоническая Олечка, - у тебя своих детей нет, да и старая ты уже рожать, пустоцветом зря живешь, а так хоть Светлана будет. Это же хорошо, когда есть дети.
  - Братика Валеру попроси, пусть заберет, - не поддалась на манипуляцию я, - и мамашку свою.
  - Мать эгоистка, - скривилась Ольга, вытащила папиросу и прикурила, с четвертой попытки. - А Валерка идиот.
  - Так что, органы опеки вызывать? - поинтересовалась я, равнодушно.
  - Нет! - всплеснула руками Олечка, - не надо! Прошу тебя!
  - Так сама забирай, - вернулась на второй круг я. - При живых родителях ребенок - сирота.
  - Лидочка, дорогая, - вдруг заюлила демоническая женщина, - я же к тебе всегда хорошо относилась...
  - Угу, например, квартиру разнесла и на кухне нагадила, - согласно кивнула я и переспросила, - так тебе лучше ее сюда привести?
  - Лида! - демоническая Олечка упала на колени, заламывая руки, и безудержно горько разрыдалась, с надрывом, - Лида, ты - ничего не понимаешь... Есть много людей, которые лгут из жалости к ближнему... я - знаю! Красиво, вдохновенно, возбуждающе лгут!.. Я - знаю ложь! Кто слаб душой... и кто живет чужими соками - тем ложь нужна... одних она поддерживает, другие - прикрываются ею... А кто - сам себе хозяин... кто независим и не жрет чужого - зачем тому ложь? Забери Светлану!
  - Это что-то из Островского? - глубокомысленно предположила я.
  - Из Горького, монолог Сатина, пьеса "На дне", деревня, - вытерла крокодильи слезы Олечка и жадно затянулась сигаретой.
  Я взялась за дверную ручку:
  - Никуда не уходи, а то тут оставлю, будешь потом с милицией сама разбираться.
  - Лида! - предприняла последнюю попытку любящая родительница, - послушай! Оставь ее у себя, умоляю! Я заплачу. И претендовать не буду. Никогда в жизни!
  Вот это уже более конструктивный разговор.
  - Не интересует! - отрезала я и уточнила. - Да и что там у тебя есть, рублей десять, небось? Как раз носочки с помпончиками новые ребенку купишь.
  - Есть! - возбужденным шепотом поделилась Олечка, глаза ее при этом горели почти инфернальным блеском. - Дам сто... нет, двести рублей!
  - Нет, - категорически покачала головой я. - Ребенок должен жить с родителями.
  ....
  В общем, после небольшого, но весьма оживленного торга, мой словарный запас обогатился сразу двумя монологами (монологом Гамлета, о бедном Йорике, и монологом Глумова из "Записок негодяя" Островского), а мой кошелек пополнился почти на пятьсот рублей (если быть точной, то на четыреста восемьдесят девять).
  Прощаясь, я заставила Ольгу написать расписку, что она не претендует на Светку и распрощалась, оставив безутешную мать оплакивать злодейку-судьбу, а также потерю единственной дочери и четыреста восьмидесяти девяти рублей.
 
 
  Теперь мой путь лежал к "обожаемой" пока еще свекрови, Элеоноре Рудольфовне.
  Знакомый дом встретил меня все той же торжественной прохладой и изысканными ароматами, доносившимися из кухонь приличных людей.
  Так сыто пахнет достаток.
  Хоть было уже очень поздно, я решила, что родственникам можно и без чинов, поэтому позвонила в дверь и застыла в предвкушении.
  В общем, если в двух словах, то Элеонора Рудольфовна, мягко говоря, не так чтобы и сильно обрадовалась моему появлению. Очень хорошо, что топора у нее в руках в тот момент не было. А уж причина, по которой я пришла, вызвала еще целую бурю эмоций. Игнорируя элементарные законы гостеприимства, дражайшая свекровь разразилась такой экспрессией, на фоне которой монолог о бедном Йорике, и даже колоритная речь из "Записок негодяя", выглядели бледно и неубедительно.
  Лидочкина свекровь была оппонентом опытным и торг за Светку растянулся на добрых два часа. В результате потерю любимой и единственной внучки, "родной кровиночки" для семейства Горшковых, Элеонора Рудольфовна вынуждена была оценить аж в тысячу рублей (пятьсот за нее и пятьсот за Горшкова). В отказной расписке я заставила ее поставить личный автограф и сбегать разбудить болезного Горшкова, чтобы расписался тоже и впредь не претендовал, а то мало ли.
  Богема, ведь.
 
 
  Через два часа, злобно ухмыляясь, я шла по ночному проспекту домой и размышляла.
  Итого отец Светки, мать Светки, бабушка Светки и дядя Светки обошлись суммарно в одну тысячу восемьсот восемьдесят девять рублей.
  Ну, ладно.
  Насколько мне известно, купить новый автомобиль - от четырех до пяти-семи тысяч и выше. А с рук можно взять и за две с половиной. Семь тысяч я быстро не соберу, а вот на подержанный "Москвич" вполне поднасобирать можно.
  Дома мне предстоял серьезный разговор с Риммой Марковной, хоть и поздно уже. А вот завтра в обед я планировала навестить "опиюса" и обсудить с ним подробно график воспитания дочери его сожительницы, и рассчитывала я получить рублей семьсот, не меньше. Все ж не чужой человек Светке, практически отец творческого семейства.
  Затем мне предстоял поход в институт, нужно донести обещанные документы и узнать расписание вступительных экзаменов.
  А уж потом, после этого, надо заскочить в органы опеки и попечительства, благо это совсем рядом... Нехорошо же, что маленького ребенка родители бросили у чужих людей... а Лидочка Горшкова - совершенно посторонняя тетя. Очень надеюсь, бедного ребенка рано или поздно вернут непутевым родителям.
  В общем, планов - громадьё.
 
 
 

Глава 12.


 
  Я открыла дверь и тихо вошла в квартиру. Пахло корвалолом.
  На кухне горел свет. Римма Марковна ждала меня.
  Я зашла на кухню и села напротив нее за стол.
  Цокал будильник.
  Пауза затягивалась.
  - Знаешь, Лида, - Римма Марковна сглотнула, притянула к себе стакан с остывшим чаем и сделала глоток. Зубы ее стукнули о стекло, - я же понимаю, отдаю себе отчет, что не надо было... Светочку не надо... я не должна была...так...
  - Тогда зачем?
  - Сложно объяснить... - вздохнула она и надолго замолчала, уставившись невидящим взглядом на стену.
  Я не торопила.
  Будильник цокал в тишине, цокал, цокал. Эти будильники всегда так громко цокают...
  Где-то за окном протарахтел грузовик.
  - У меня была дочь... - наконец, прошелестела Римма Марковна, еле слышно. Она опять замолчала и отвернулась к стене.
  Что-то подобное я и предполагала.
  - Сколько ей было? - выдавила я.
  - Три, - наконец, прервала молчание Римма Марковна. - Такая... хорошая девочка... смеялась всегда... А потом... потом Басечка заболела.
  - Вы не рассказывали, - только и смогла сказать я.
  - Да. - выдавила Римма Марковна, глядя в пол, и руки ее бессильно опали. - Менингит.
  Будильник продолжал отцокивать жизнь.
  - Она так долго мучилась. Головку не держала. Глотать сама не могла. Я ее из трубочки кормила, месяц. - Римма Марковна посмотрела на меня сухими воспаленными глазами. - Я как Свету увидела - у меня сердце заболело. Глупая я... но вот так...
  - Они похожи?
  - Нет, - покачала головой она, - внешне - нет. Просто, понимаешь, эта девочка никому не нужна, она только пришла в этот мир, а уже сирота, ей страшно. Я не могу тебе объяснить это. Как подумаю, что моя Бася там, на том свете, тоже одна, и как же ей там, одной, страшно, так только плачу, плачу. Глупо, да?
  - А вы не думали еще ребенка родить? - ляпнула я и тут же заругала себя за бестактность.
  - Не могла я, - вздохнула Римма Марковна, - да и дела у меня тогда были плохи.
  Я вспомнила ее биографию, которую мне рассказали месяц назад.
  - Понимаешь, Лида, много детей рождаются и сразу сироты, - продолжала Римма Марковна, не поднимая глаз от стакана с чаем, - Но у них нет родителей на этом свете. А у Светы - есть, и мама, и папа есть, а она - все равно сирота. Это страшно. Очень страшно. И она ведь понимает это. А ей всего пять.
  Я не нашлась, что сказать.
  Будильник цокал...
  - Лида, - попросила Римма Марковна, тихо, - накапай мне корвалолу. Там, в правом ящике.
  Я накапала. И себе тоже.
 
 
  Вот так, только отращиваешь клыки и когти, только планируешь взорвать этот бестолковый мир к чертям, а потом Римма Марковна просит накапать корвалолу и все.
  Я спешила на работу, влившись в поток людей, оживленный проспект тормошил, будоражил радостным рабочим шумом, звенел смех, голоса, кто-то со мной здоровался, кто-то что-то спрашивали, но я ничего не слышала - мыслями я была там, на кухне.
  Мы тогда полночи проговорили. А потом корвалол закончился.
  Господи, как же все сложно...
 
 
  На работе была обычная суета, я отпросилась у Ивана Аркадьевича донести документы в институт, он отпустил легко, до конца дня, только опять прицепился выспрашивать как дела с каким-то странным видом. Что-то я упускаю, только со всей этой неразберихой мне и обдумать некогда. Скорей бы экзамены уже сдать и вздохнуть спокойно.
  И, кстати, три дня прошло, и давно, а никто со мной "из этих" не связывается. Так не бывает. И тут я вроде как начала понимать странный интерес Ивана Аркадьевича. Значит, завтра надо будет поговорить. Обязательно надо.
  С такими мыслями я сидела за столом и собирала в кучу вырезки из газет с моими заметками. Более того, на всякий случай я выпросила у Тони стенгазету, которую я когда-то делала ко Дню космонавтики, чтобы продемонстрировать экзаменаторам креатив. Что-нибудь да "выстрелит", - рассуждала тогда глупая я.
 
 
  Я уже почти выбегала из здания депо, как меня окликнули:
  - Лидка! Горшкова! - растянул рот до ушей Егоров. - А ну стой!
  - Привет, Василий, - вернула улыбку я. - Чего хотел?
  - Поговорить надо, - подмигнул с хитрым видом он.
  - Вась, я спешу, - попыталась отмазаться я.
  - Лидия. Надо. - строго отчеканил он и изобразил на лице какую-то замысловатую пантомиму.
  - Говори, только быстро, - вздохнула я, покорно, поглядывая на часы.
  - Но не тут же! - возмутился он. - Пошли к нам, Мунтяну о тебе уже раза два спрашивал. И Мина. Совсем пропала ты.
  - Вась, - сделала жалобное лицо я, - реально спешу. У Карягина еле отпросилась. Мне документы досдать надо, я же в институт поступать буду. Одну справку не сдала, если сейчас не принесу - не допустят, сказали. А секретарша там уже скоро уйдет. Давай потом, а?
  В общем, еле спрыгнула. На этот раз.
 
 
  Лев Юрьевич не изменился. Все такой же холеный, ухоженный. И такой же сердитый.
  - Зачем ты опять приперлась? - не проявил дружелюбия Большой Человек.
  - И вам здравствуйте! - "подставила левую щеку" я.
  - Что на этот раз выпрашивать будешь? - с мрачным видом не повелся на мое христианское смирение он.
  - Деньги, - просто и честно сказала я. - Много денег.
  И улыбнулась, как мне казалось, милой дружелюбной улыбкой.
  У Льва Юрьевича дернулся левый глаз.
  - Что Ольга опять натворила? - без лишних реверансов задал он вопрос, сердито.
  Вот это по-нашему! Уважаю деловой подход.
  - Ваша супруга приходила, била меня, - наябедничала я и загнула первый палец. - Больно била.
  Лев Юрьевич сохранил спокойствие, но левый глаз задергался сильнее.
  - Перепутала меня с Ольгой, - пояснила я. - Спросила только, где Горшкова с двадцать первой квартиры. Я сказала, что это я, и она сразу бить меня начала.
  Лев Юрьевич что-то буркнул сквозь зубы, я точно не разобрала, но явно не комплемент.
  - Все соседи видели, моя репутация пострадала, - загнула второй палец я, смущенно.
  Лев Юрьевич скривил лицо, но как-то равнодушно, что ли.
  Мне вот даже обидно стало от такого безразличного отношения к моей репутации. Чай не чужие люди теперь.
  - Ольга отказалась от Светы. - расстроенно от его черствости и безразличия продолжила загибать уже третий палец я, - Отец Светы тоже. Они не нашли ничего лучшего, как спихнуть ее мне. А я сейчас развожусь с Ольгиным братом, так что мне Света более чужая, чем вам.
  Лев Юрьевич побагровел и вытаращился на меня с таким видом, примерно, как наш дворник Семен на календарик с отметкой, что летние каникулы уже начались.
  - Ну, вы же со Светой как-никак не чужие, - четко разъяснила свою позицию я, - но, если вам некогда Светку забрать, я могу вашей жене домой отвести, адрес уже знаю. Я же все понимаю, совещания у вас, дела и все такое. Кстати, телефон ваша жена мне потом оставила, когда мы разобрались. Только мне бы побыстрее, а то Светочка уже мне все обои помадой изрисовала, придется переклеивать, видимо...
  - Издеваешься? - буркнул Лев Юрьевич, прям даже очень сердито. - Ладно. Говори. Сколько?
  - Но я еще не закончила, - виновато захлопала ресницами я. - Еще три пункта.
  - Так! - стукнул кулаком Лев Юрьевич. - Сколько? Говори и проваливай! Видеть тебя не хочу!
  - Полторы, - застенчиво обнаглела я.
  - Дам тысячу и вон отсюда! - прорычал он и принялся открывать сейф, нервно гремя ключами.
  И чего так злиться?
  Я принялась скромно перечислять четвертый пункт.
  .....
  В общем, выходила я из кабинета Большого Человека богаче на тысячу сто рублей. А это на четыреста рублей больше, чем изначально предполагалось. Хотя на четыреста рублей меньше, чем изначально запрашивалось. Торговаться Лев Юрьевич, конечно, умеет. Большой Человек поэтому.
  И, кстати, совершенно забыла спросить его, зачем он тогда хотел со мной встретиться. Любопытно же. Но ничего, в следующий раз спрошу, - думаю, поводы у меня еще будут, и не раз.
 
 
  Документы в приемной я досдала милой даме, без проблем. Также без проблем она сообщила, что некоторые преподавательницы тоже готовы принять участие в эксперименте с мылом, так сказать, для повышения достоверности при статистической обработке результатов.
  - А то, если только я одна, то погрешность же большая будет, - с улыбкой объяснила мне основы статанализа милая дама.
  Так как я всегда была принципиальным борцом за чистоту эксперимента, то еще пять кусочков мыла перекочевали в ее стол. Все ради науки, а как жеж.
 
 
  В опеку я заходить не стала: от одной даже мысли об этом - начинало колоть сердце и отваливаться рука. Нельзя так.
  Зато я позвонила Симе Васильевне. Потом, минут через двадцать позвонила еще. Мы мило так поболтали, еще почти полчаса, пока у меня монеты не закончились.
  Очередь у автомата собралась немаленькая, я виновато улыбнулась, мол, извиняйте, товарищи. В спину мне полетели разные реплики, но разговор с Симой Васильевной стоил того.
 
 
  И вот я спешу домой, чеканным шагом, тороплюсь поскорее.
  В квартире вкусно пахло жаренной рыбой и овощным рагу. Из комнаты Риммы Марковны доносился детский смех. Я прислушалась, Римма Марковна читала, с выражением: "...Григорий студнем подавившись прочь от стола бежит с трудом, на гостя хама рассердившись хозяйка плачет за столом..."
  Светка заливалась хохотом, походу Хармс ей неплохо так зашел.
  Я терпеливо дождалась, когда они дочитают стих и позвала:
  - Римма Марковна!
  - Что, Лида? - весело откликнулась она.
  - Римма Марковна, - повторно позвала я, - А можно вас, буквально на минуточку?
  - Ты говори, я слышу, - отозвалась она. - Мы тут читаем со Светочкой.
  - Нет, подойдите, - повторила я, уже более настойчиво.
  Римма Марковна заглянула на кухню, улыбаясь, с книгой в руках.
  - Что, Лида?
  - Римма Марковна, - сказала я. - А ведь у вас никогда и не было дочери. Правда?
 
 

ПРОДА

Глава 13


 
  - Узнала-таки, - прищурилась Римма Марковна. - Далеко пойдешь, Лида.
  - Зачем вы соврали мне, Римма Марковна? - мне стало неприятно, - Я же вам верила! Доверяла!
  - Так, - по морщинистому лбу Риммы Марковны пролегли две глубокие вертикальные борозды. - Где именно я тебе соврала, Лида?
  - Еще и цирк вчера устроили! С корвалолом! - я никак не могла успокоиться.
  - Лида, следи за словами, - укоризненно покачала головой Римма Марковна, - Со старшими так разговаривать нельзя. Даже если они полностью не правы по твоему мнению. Есть такие понятия, как "воспитанный человек" и "уважение к старшим".
  - Не вам о воспитанности говорить, - тихо обронила я, сквозь зубы. - И уважение вы больше не заслуживаете.
  Мир рушился на глазах.
  - Еще раз, Лида, - нахмурилась Римма Марковна, - ты сейчас меня обвиняешь в чем? Прошлый раз винила за Светочку. Но мы же вчера вроде решили, что она пока побудет эти двадцать дней здесь. Я сама с ней сидеть буду, тебе вообще ничего делать не надо. Она себя тихо ведет, не балуется. Не объест. Что не так?
  - Не так всё! Вы попрали мое доверие. Соврали! Покусились на самое святое - соврали о ребенке, которого у вас никогда не было! - меня уже понесло. - Ложь! Сплошная ложь!
  - А с чего ты взяла, что не было?
  - А я у Симы Васильевны спросила! У нее связи везде есть, она у вас в медицинской карточке посмотрела, что вы никогда никого не рожали!
  - Не рожала, - кивнула Римма Марковна.
  И я окончательно поняла, что это всё, конец.
  - Но Басечка у меня была, - продолжила Римма Марковна и добавила, укоризненно. - Эх, Лида, Лида, собирала ты на меняе досье, да недособирала. Так вот, знай: Басечка - дочь брата моего мужа. Моя племянница. Вот как тебе - Света. У него тогда все нехорошо закрутилось, времена такие... и муж мой тоже пострадал... в общем, остались только мы, я и Бася. А дальше ты знаешь.... Так что не имеет значения - рожала ты или нет. Вон Ольга Свету родила и что?
  Я покраснела. Горели уши, щеки, лицо. Было стыдно. Очень стыдно. Так, что, казалось, я сейчас сгорю от стыда.
  - Если тебе не сложно - потерпи нас, - безжалостно продолжила Римма Марковна, - я верну Свету Василию Павловичу и через двадцать дней уйду отсюда. Я не верю, что Светин отец настолько плохой человек. А я вернусь обратно в Дворище, в богадельню эту. Мне уже без разницы. И там люди живут. Да и сколько мне жить-то осталось.
  Она вздохнула и продолжила:
  - И, кстати, Лида, я же тебя не просила меня к себе оттуда забирать. А ты теперь попрекаешь. Если ты сама решила меня забрать, то я тебе кем теперь должна быть? Прислугой? Так я же и стараюсь: готовлю, убираю, стираю. Но то, что мне нельзя даже рот открыть - это уже предел всему.
  Я молчала.
  - Я ради ребенка тебя прошу, Лида, - давай эти двадцать дней без вот этого всего. - опять вздохнула Римма Марковна, - А потом поступай, как знаешь. Ради Светочки, подожди немножко. Слишком мало у нее в жизни было хорошего. Пусть хоть эти дни останутся светлым пятном в ее памяти...
  От жгучего стыда мне хотелось провалиться сквозь землю.
  В общем, Римма Марковна обиделась, а Светка осталась на две недели.
 
  Да уж. Облом капитальный.
  Если честно, я расстроилась. Из-за своего поведения.
  В этот раз я ошиблась. Сильно ошиблась.
  Моя ошибка в том, что я во всем пытаюсь оперировать мерками двадцать первого века, когда за любым чихом стоит только выгода. А в это время люди могли что-то делать просто так, по зову сердца. Или из чувства долга. И это было нормально. Даже не так: это было вполне обычной обыденностью. Подвигом не считалось.
  Как же мы оскотинились в моем времени, что даже обычные человеческие поступки воспринимаем как меркантильную далеко идущую стратегию! И во всем видим только выгоду и двойное дно.
  Стыдно... как же стыдно...
 
 
  Конфликты дома, суета на работе не отменяли того, что сегодня я должна поступить (или не поступить) в институт.
  Собеседование началось ровно в двенадцать.
  В свежевыкрашенной аудитории пахло дрянной пудрой производства фабрики "Свобода", нафталином и знаниями. За длинным-длинным столом сидело пятеро: интеллигентные дамы разного, но неопределенного возраста, и плешивый мужчина с зачесанными кверху полужидкими прядями цыплячьих волос.
  Чуть в стороне пристроилась знакомая ревнительница статистики из секретариата. На меня она взглянула вполне благосклонно.
  Ну что ж, будем считать это вполне себе хорошим знаком.
  Я устроилась напротив экзаменационной комиссии и приготовилась биться до последней капли крови или умереть, не опозорив профрепутацию депо "Монорельс".
  - Ну-с, милочка, приступим, - изобразил улыбку плешивый, после того, как секретарь зачитала мое фамилиё-имя-отчество-и-все-остальное.
  И мы приступили.
  Первый вопрос задала винтажная дама в накинутом на плечи ажурном палантине, сколотом у горла огромной камеей:
  - Аллитерация, ирония, эпитет - какое из этих средств выразительности не является лексическим?
  Я ответила, пока вроде нетрудно.
  Затем вторая, в бархатном платье с рюшевым кипенно-белым воротником предложила проанализировать выражение "солнце улыбается".
  Я проанализировала. Дамы переглянулись, но вроде вполне благосклонно.
  Пока все идет хорошо.
  А потом, третья дама, во взбитом, как безе, парике и в перламутровых бусиках, спросила:
  - А скажите, Горшкова, к какому функциональному стилю речи, на ваш взгляд, принадлежит этот текст? - она открыла толстую чуть потрепанную книгу и хорошо поставленным голосом выразительно зачитала: "...Настоящий политработник в армии - это тот человек, вокруг которого группируются люди, он доподлинно знает их настроения, нужды, надежды, мечты, он ведет их на самопожертвование, на подвиг...".
  Кончики пальцев у меня онемели. Блин, надо как-то выкручиваться.
  А дама тем временем читала дальше: "...Большинство наших политотдельцев, политруки, комсорги, агитаторы умели найти верный тон, пользовались авторитетом среди солдат, и важно было, что люди знали: в трудный момент тот, кто призывал их выстоять, будет рядом с ними, останется вместе с ними, пойдет с оружием в руках впереди них. Стало быть, главным нашим оружием было страстное партийное слово, подкрепленное делом - личным примером в бою...".
  Что делать?
  Что, мать вашу, делать?! Откуда я знаю, куда эта идеологическая писанина принадлежит?!
  Дама закончила читать, аккуратно поместила ажурную закладку, вырезанную из новогодней открытки, между страниц, отложила книгу и, наконец, воззрилась на меня.
  Повисла тишина. Где-то сзади, в оконное стекло с тихим истерическим жужжанием билась муха.
  Нужно было что-то отвечать и быстро.
  И я ответила так:
  - Сложность данного текста в том, что семантика его неоднозначна. И делать какие-то определенные выводы крайне сложно.
  Дама изумленно вскинула тонко выщипанную бровь, остальные нервно зашушукались.
  - Поясню, - смело продолжила я (терять-то мне уже было нечего), - для иллюстрации моего тезиса давайте возьмем на пример... эмммм.... ну, хотя бы поэзию... или прозу, без разницы, того же Бальмонта. С одной стороны, бытует мнение, что его риторика семантически неприглядна, вот послушайте: "завес пурпурных трепет издавал как будто лепет, трепет, лепет, наполнявший темным чувством сердце мне...".
  Я остановилась, вдохнула воздух и продолжила в притихшей аудитории:
  - Другие же, и вполне небезосновательно, трактуют семантические границы его риторики как "превосходно", что наглядно показывает вот эта строка: "звук зурны звенит, звенит, звенит, звенит...".
  - Но это же Леонид Ильич Брежнев! - назидательно и слегка нервно прервала меня дама, сердито потрясая книжкой, из которой вывалилась закладка и шлепнулась на пол.
  Капец.
  - Я знаю, - нагло соврала я и выкрутилась, - поэтому и позволила себе сравнение с текстами символистов Серебряного века. К сожалению, в наше время уровень писателей еще не достиг того мастерства, чтобы сравнивать их с произведениями самого Леонида Ильича!
  (именно сейчас я, как никогда, ясно понимала, что чувствовал Ипполит Матвеевич, когда они с Остапом Бендером устроились на пароход художниками, и нужно было рисовать сеятеля).
  Тем не менее высокая комиссия переглянулась и все глубокомысленно покивали головами, дескать, да, конечно, только с символистами Серебренного века и можно сравнивать, а с остальными - ни-ни.
  - А скажите,... эммм... - другая, винтажная дама заглянула в мои бумаги, - здесь упоминается, что вы составили анкету профессионального выгорания работников?
  - Именно так, - подтвердила я.
  - А почему вы решили заняться этим вопросом?
  Я оседлала моего любимого конька о том, как это важно, и понеслось.
  - Спасибо, с этим понятно, - резко перебила меня дама в парике и вытащила из папки кучку вырезанных моих газетных заметок, - смотрю, вы ведете рубрику для женщин.
  Я кивнула.
  - Но это же писачество какое-то! - возмутилась она, недовольно позвякивая бусиками. - Низкопробная беллетристика, которая к филологии не имеет никакого отношения!
  - Главное здесь не форма, а содержание, - ответила я и пояснила, - в этом случае Слово как раз и является инструментом воздействия на человека, а в моем случае - на женщин, чрез средства массовой информации. Слово - это мощное страстное оружие, как правильно написал Леонид Ильич!
  Комиссия подзависла. С Брежневым спорить не хотел никто.
  Пауза затягивалась, и лишь глупая муха продолжала настойчиво и тщетно биться в окно. Я ее прекрасно понимала.
  - Замечательно, - кивнула винтажная дама, - эту студентку я забираю к себе, в моей научно-поисковой группе найдется место для темы, посвященной изучению профессионального выгорания рабочих.
  - Но позвольте, ... - возмутилась дама в рюшах, - анализ семантических критериев в текстах должен быть в приоритете для филологов, и в моей группе студентов еще есть одно место!
  - А мне кажется, что ей нужно еще поготовиться, и мы рассмотрим ее кандидатуру на следующий год, - мстительно ввернула дама в парике, недовольно на меня зыркнув.
  - Давайте не будем спорить, товарищи, - примиряюще похлопал в ладоши цыплячьеволосый мужчинка и все моментально примирились и умолкли, сверля друг друга взглядами. - Давайте послушаем, что скажет Лидя.. эммм.. Степановна?
  - Мне интересны все эти направления, - изобразила я лучезарный восторг, проигнорировав даму в парике. - К сожалению, работа в депо "Монорельс" отнимает все мое время, кроме того, у меня еще и общественная деятельность, мы читаем под руководством Симы Васильевны лекции для работников, в том числе в домах престарелых. А также проводим другие благотворительные акции.
  - Как вы сказали? - заинтересовалась ранее дремавшая сухонькая старушка, - Акции? Благотворительные? Прэлестно, прэлестно!
  Блин, надо действительно следить за языком.
  Секретарь торопливо подсунула мою папку председателю.
  - Ааа, вы входите во Всероссийское общество охраны природы! Ясно, ясно, - пробормотал он, впрочем, без особого интереса.
  - Но это не помешает исследовать семантику... - предприняла еще одну попытку дама в рюшиках.
  - К сожалению, я взяла из детского дома ребенка, сиротку, и ей нужно уделять много времени, вы же понимаете, - сказала я с извиняющейся улыбкой.
  Комиссия умилилась и поняла.
  В общем, в институт меня приняли!
  Во всяком случае, в списках я себя сразу нашла.
 
 

Глава 14


 
  Противный металлический скрежет острым штырем жахнул по барабанным перепонкам, аж зубы заныли - сегодня в ремонтном цехе депо "Монорельс" готовили сразу несколько составов. Перепрыгнув через просыпанную белесую хрень, то ли соль, то ли известь какая, я вытянула шею, вглядываясь в воняющий запахами жженной резины и мазута полумрак: где-то там должен быть Иваныч, но заходить не хотелось - я сегодня сдуру надела белую блузку, совсем забыла, что подписи придется по всем цехам бегать собирать.
  Поиски успехом не увенчались: Иваныч как сквозь землю провалился; поминая его недобрым словом, я мысленно сплюнула и вернулась в родную контору. Здесь пахло привычно - "Красной Москвой", слежавшимися бумагами и свежими сплетнями.
  - Горшкова! Лидка! - меня догнал рыжий Севка, сегодня он был особо растрепан и лохмат.
  - Чего тебе? - буркнула я, недобро.
  - Говорят, ты в институт поступила? - хитро прищурился Севка и подмигнул, со значением. - С тебя причитается! Так что накрывай поляну! Будем в студенты тебя посвящать.
  - Вот еще! - попыталась отмахнуться я.
  - Да ты чё, Горшкова, совсем забурела, от коллектива отрываешься! - возмутился он, и хаотичная россыпь веснушек на его бледном лице стала еще ярче, - правду, значит, говорят - гордая стала, с начальством якшаешься, с Мунтяну вон задружилась. Зря ты так. Смотри, Лидка, допрыгаешься ты с этим Мунтяну, я тебе серьезно говорю...
  Я не успела ответить, как на горизонте нарисовалась Машенька, мать ее, Мария Олеговна. Узрев наше милое пати с Севкой, Машенька помрачнела, нахмурилась и внезапно разразилась обличающей речью:
  - Горшкова! Тебе заняться, смотрю, нечем! Ты отчет на четвертый цех уже подготовила?
  - Нет еще, - ответила я, сдержанно (пока сдержанно).
  - Так какого хрена ты тут прохлаждаешься? - начала наливаться краской Машенька.
  - А что такое? - изумилась я, - Мария Олеговна, вам что, покомандовать больше некем? Попрятались от вас все?
  - Да ты! - задохнулась от возмущения Машенька, - Я все Ивану Аркадьевичу расскажу! Ты еще пожалеешь!
  - Это правильно, - покачала головой я. - Если регулярно не наушничать руководству, то иначе как карьеру строить, да, Мария Олеговна?
  Машенька возмущенно фыркнула и ретировалась, гневно цокая каблучками.
  - Зря ты с ней так, - упрекнул Севка, задумчиво глядя ей вслед, - Это тебе не Щука, эта рыбка всяко пожирнее будет.
  - Ничего, перетопчемся, - беспечно отмахнулась я.
  - Ой, зря ты так, ой, зря... - вздохнул Севка, - Смотри, Лидка, как нажалуется Аркадьевичу, мигом тебя с Олимпа на землю сбросят. Будешь опять от Щуки поджопники получать.
  - Посмотрим, - задумчиво кивнула я.
 
  Севка как в воду глядел.
  Только-только я вернулась с ремонтного цеха, еще даже подписанные акты подшить не успела, как вбежала запыхавшаяся Аллочка:
  - Тебя там... Иван Аркадьевич вызывает, - выдала она, и добавила. - Ругается.
  Я педантично закончила подшивать акты.
  - Да что ты копаешься?! - заволновалась Аллочка, - Он злой. Сильно злой.
  Я пожала плечами и поместила папку на место, в шкаф.
  - Что ты уже там натворила? - не унималась Аллочка, заглядывая мне в лицо.
  -- Не уважила Машеньку, - ответила я, и Аллочка нахмурилась. - Общалась без должного почтения, ну и так, по мелочи.
  - Это она, да?
  - Точно не знаю, но минут десять назад она прилюдно обещала, что я пожалею, - ответила я и вышла в коридор. В спину мне доносилось возмущенное сопение Аллочки.
 
 
  Знакомый прокуренный кабинет... В воздухе напряжение аж потрескивает.
  Иван Аркадьевич сидел хмурый, рядом примостилась Машенька. Глаза ее торжествующе сверкнули, с предвкушением.
  Она с таким неприкрытым злорадством посмотрела на меня, что захотелось ее пнуть.
  Так, Ира, возьми себя в руки!
  Черт, впервые за эти дни я назвала себя не Лидой, а Ирой.
  Надо будет это обдумать.
  Но потом, всё потом...
  Тем временем хозяин кабинета, чуть нахмурившись, сказал:
  - Лидия Степановна, а почему вы стали так прохладно относиться к работе? Говорят, вы теперь себя на особом положении считаете, и работа для вас больше не в приоритете? Это правда?
  - Грязные наветы завистников, - решительно отвергла злобные инсинуации я и, с кривоватой усмешкой поддала сарказма. - Нет более преданного работника в депо "Монорельс", чем Лидия Горшкова!
  Лицо Ивана Аркадьевича передернулось, не любил он ехидства, ой, не любил.
  - Мне казалось, вы давно уже в этом убедились, Иван Аркадьевич, - сказала я очень тихо, но он аж поперхнулся заготовленной речью. - И что доказывать мне ничего не надо. А если что-то в вашем отношении изменилось - то я обратно не просилась. Могу теперь пойти в школу работать, или в газету. Мне не принципиально.
  Машенька тут же вспыхнула:
  - Вот видите, Иван Аркадьевич, - обличительно воскликнула она, некрасиво тыкая в меня пальцем, - еще и паясничает.
  - Лида, - устало поморщился хозяин кабинета, - что там у вас произошло?
  - Долго рассказывать.
  - А ты в двух словах, - вздохнул хозяин кабинета.
  - Если в двух - то Мария Олеговна приревновала меня к Севке из ремонтного цеха, ну, рыжий такой, вечно растрепанный, - предположила я и для убедительности похлопала глазами.
  Иван Аркадьевич приглушенно хрюкнул, а Машенька аж подпрыгнула от возмущения.
  - Так, всё! - Иван Аркадьевич решительно остановил Машеньку, которая уже приготовилась излить свое возмущение. - Мария, свободна. Лидия, останься, есть разговор.
  Машенька хотела что-то возразить, но бросив взгляд на Ивана Аркадьевича, торопливо ретировалась, негромко, но очень выразительно (с подтекстом) хлопнув дверью.
  А мы остались наедине.
  - Ну вот, зачем ты ее провоцируешь? - устало потер виски Иван Аркадьевич и укоризненно взглянул на меня.
  - Она Аллочку сильно обижает, - пояснила я. - Незаслуженно причем.
  Иван Аркадьевич вздохнул и покачал головой, мол, заколебали эти бабские разборки.
  - Как продвигается работа по общему отделу? - задал вопрос он.
  Я принялась детально рассказывать, Иван Аркадьевич внимательно слушал, изредка задавал уточняющие вопросы и вдруг вывалил в лоб:
  - Ты ничего не хочешь рассказать, Лида?
  Я хотела.
  Очень детально, очень подробно я рассказала ему о странных безликих людях, о моем похищении, о деревенской резиденции, о запахе кофе и даже о шубертовской Ave Maria в исполнении Робертино Лоретти.
  Ивана Аркадьевича особо заинтересовали синие папки с номерами 34 и 36.
  - А что там за папки? - удивился он.
  - Насколько я поняла, в них должны быть протоколы каких-то совещаний от декабря 1979 года, - пожав плечами, ответила я.
  Иван Аркадьевич побледнел и быстренько отпустил меня работать.
  И да, похоже первоначально спрашивал он меня о чем-то другом...
 
 
  В этот рабочий день произошло еще одно, совсем незначительное на первый взгляд событие, которое послужило спусковым крючком ля всей последующей истории: в коридоре, у кабинета, меня дожидался Роман Мунтяну.
  С папкой в руках.
  - Лида! - сказал он.
  -Я! - ответила я.
  - Вот, - протянул он мне папку.
  - Это что? -- спросила я.
  - Манифест, - прошептал он, оглядываясь. - Вычитай и напечатай в шести экземплярах. Срок - неделя.
  Меня аж в пот бросило.
  - А то Олимпиада уже скоро, - добавил он и ушел, не оглядываясь.
 
 
  Я возвращалась с работы, уставшая, злая, как чёрт.
  Возле подъезда сегодня дежурила баба Варя. Увидев меня, она как-то странно хмыкнула и вытянула цыплячью морщинистую шею в мою сторону.
  Я поздоровалась:
  - Лида! - всплеснула она руками, - Лида, стой, а ты знаешь...
  Она заговорщицки потянулась ко мне, желая нечто эдакое рассказать, но тут вдруг дверь подъезда открылась и оттуда арктическим ледоколом выплыла Нора Георгиевна. По общей растрепанности, сбитым на сторону очкам и небрежно наброшенной мятой (!) кофте, было ясно, что ей сильно не по себе. Странно, но Лёли с ней не было (обычно в это время она ее выгуливала, и по педантичности этих прогулок можно было сверять часы).
  - Лидия! - вместо приветствия пригвоздила меня к месту Нора Георгиевна. - Хочу заметить! И это притом, что лично к вам я претензий не имею! Но! Ваша эта соседка, Римма Марковна!
  - Что Римма Марковна? - мои руки похолодели.
  - Это просто безобразие, как она себя ведет! - возмущенным голосом сообщила Нора Георгиевна, дрожащими руками поправляя очки, - шумит, нарушает общественный порядок!
  - В смысле нарушает?
  - Представьте себе, она открывает окно и громко разучивает со Светланой стихи Бальмонта. А я же их терпеть не могу. Органически! И вы знаете это! И она знает! Ладно, я свое окно закрыла, хоть и жарко. Но и этого оказалось мало этой ужасной женщине! Понимаете, Лидия, ведь Светочка еще ребенок, она же еще не понимает! А теперь представьте только, вот сегодня все утро она играет во дворе, а когда я иду в химчистку - начинает мне декламировать Бальмонта! Потом я иду на рынок - и опять Светочка мне декламирует Бальмонта! Громко. На весь двор!
  - Эммм... - пролепетала я, не зная, смеяться или плакать. - Извините.
  - Но это еще не все, - продолжала жаловаться Нора Георгиевна, - сегодня Римма Марковна, прямо с утра, прошлась по всем соседям и получила их письменное согласие, что Света теперь будет заниматься музыкой по полтора часа в день и они претензий иметь не будут. Ну, все подписали. И я тоже подписала! Понимаете, я тоже! Музыка - это же хорошо. Моцарт, Вивальди... Так можете себе представить, Лида, мы же все думали, что будет фортепиано, или виолончель, ну, пусть даже скрипка. Но! Она купила Светлане барабан!
  - Как барабан? - сдерживая рвущийся хохот, спросила я.
  - Да, барабан! - ноздри Норы Георгиевны гневно раздулись. - И теперь каждый день, ровно с 13.30 до 15.00, когда у меня дневной сон, этот ребенок будет греметь в барабан. Сегодня уже гремел! Целых полтора часа подряд! Лидия, поймите, я же не могу так отдыхать, у меня нервы!
  - Ох, - только и смогла сказать я.
  - Но этого ей тоже мало! Мало! - всплеснула руками Нора Георгиевна. - Лёля, как оказалось, очень нервно реагирует на барабан. И вот все эти полтора часа, с 13.30 до 15.00, Светочка марширует по квартире, стучит в барабан и громко декламирует Бальмонта, а моя Лёля истошно воет. Целых полтора часа. Я думала, что сойду с ума!
  - Нора Георгиевна... - осторожно начала я, пытаясь сформулировать подходящие извинения, но была решительно перебита возмущенной соседкой.
  - А потом! Потом она подговорила Светочку, и та выкрасила всю Лёлю зеленкой! - глаза Норы Георгиевны налились слезами, - Мне теперь выгуливать ее перед соседями неудобно. Приходится ждать темноты. У Лёли истерика!
  Всё! Капец!
  Я решительно шагнула в подъезд. Ну, Римма Марковна, ну, погоди!
 
 
 
  Продолжения далее будут выходить на АТ: https://author.today/work/198576
 
Оценка: 7.55*63  Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"