Иван Грозный и его жёны

(необычный рассказ от первого лица)

Ты просил об исповеди? Я готов принять её, сказал священник. Сын мой духовный! Здесь невидимо присутствует Христос, принимающий исповедь твою. Не стыдись и не бойся и не помысли скрыть что-либо от меня, но откровенно скажи всё, что ты сделал, ибо...

Ну и хватит, святой отец! Будто я не знаю, что такое исповедь и как она проводится, нервно перебил его исповедующийся. Перейдём сразу к делу. Коротко о себе: зовут меня Иоанн, то есть Иван, по отчеству Васильевич; родился я под Москвой, в Коломенском, в 7038 году от сотворения мира, 25 августа. В этот день была сильная гроза, что вызвало пророчество о грозном царствии моём, каковое пророчество впоследствии исполнилось, чем и заслужил я прозвище Грозный. Не хочу сказать, что без грозы, случившийся 25 августа 7038 года, я не был бы грозным царём, но полагаю, она как-то повлияла на моё правление. А ты как считаешь, святой отец, влияют ли погодные явления на нашу жизнь?

Конечно! убеждённо отозвался священник. Вот вчера и сегодня бушует сильная магнитная буря, и у нас такое творится, не приведи господи!.. Впрочем, не отвлекайся, сын мой, спохватился он. Я внимаю исповеди твоей.

Да, да, продолжаю! кивнул Иван. Отец умер, когда мне было три года, а затем и матушка умерла. Остались мы вдвоём с младшим братом Юрием, но он был убогим: не говорил, не слышал и мало что понимал. Один я был, как перст, ни от кого слов добрых не слыхал, познал многие горести и печали затосковал он.

Продолжай, сын мой! поспешно произнёс священник. Утоли печали, излей душу свою.

Я уверен: мою матушку отравили! Иван резко вздёрнул голову. Они всех травят, всех! Матушку отравили, двух жён моих отравили, сына отравили и меня тоже! Думаешь, я умер своей смертью? Как же! Я был отравлен, говорю тебе! Всюду враги, чуть зазеваешься, они тебе яду подсыплют. Одно от них спасение: истребить злодеев без остатка; жаль, не успел, за что и поплатился, он снова пригорюнился.

В чём ты хотел исповедоваться, сыне? терпеливо спросил священник.

Исповедоваться?.. Иван недоумённо посмотрел на него. Ах, да, исповедь!.. Перейдём к главному бес похотливый искушал меня во всей жизни моей: яр был я в похоти и прелюбодействен зело.

Ага! сказал про себя священник, а вслух произнёс: Говори без утайки, сын мой, как перед самим Христом.

Я не собираюсь ничего утаивать, иначе зачем мне нужна была бы эта исповедь? раздражённо отозвался Иван. Начну по порядку. Впервые бес похоти стал искушать меня, когда мне было лет девять: тогда я впервые почувствовал вожделение, которое приняло определённые формы после прочтения Священного Писания. Латиняне, будь они трижды прокляты! запрещают мирянам читать Писание и они правы. Много соблазнов есть в нём: святой дух, который является истинным автором его, ничего не утаил от людей, дабы предостеречь их от греха. Ева, соблазнившая Адама, не устояла перед дьявольским искушением, став зачинательницей греховной плотской страсти, которая с тех времён не оставляет род людской.

Сколько таких историй в Писаний, не счесть! Авессалом, взойдя на ложе отца своего Давида, познал всех наложниц отцовских за одну ночь; Соломон, другой сын Давида, имел наложницами сотни прекраснейших девиц ну, это тот самый Соломон, который написал Песнь песней, слаще которой ничего нет в восхвалении плотской любви, а раньше дочери Лота вступили в связь с отцом своим, совершив кровосмесительный грех Да, много такого в Писании, но больше всего воспламенял моё воображение танец Саломеи. Красавица из красавиц, она танцевала пред царём Иродом, скидывая одно своё покрывало за другим, пока не обнажилась полностью. В награду Ирод согласился казнить Иоанна Крестителя, о чём просила она, и поднёс ей голову его. О, я понимаю Ирода: если бы Саломея исполнила свой танец передо мною, то и я исполнил бы любое её желание, прости меня, Господи! Уж я-то знаю: на Ваганьковском холме были такие увеселения, что Ироду и не снились, увы мне, грешнику-блудодею! Но об этом позже

В каком возрасте ты познал грех? спросил священник.

В одиннадцать лет излился я, как вода, но было это ночью от греховных снов; женщину же познал в первый раз, когда мне было тринадцать, ответил Иван. Смотреть за мной было некому, опекуны мом грызлись, как собаки, и никто не удержал меня от греха. А я был уже в полной мужской силе, и телесные желания одолевали меня: в моих палатах прислужниц, баб и девок хватало, и были среди них столь соблазнительные, что плоть моя восставала. Начнут, бывало, полы мыть, а на нас с братом внимания не обращают, так-то вот с нами обходились и низшие, и высшие! задерут при нас подолы сарафанов своих, нагнутся донизу и мельтешат голыми ногами, да ещё груди трясутся. Ох, эти бабьи ноги: это же прямой путь к наивысшему вожделению, как тут устоишь? А о грудях и говорить нечего: при одном взгляде на них в жар бросает.

Отказу мне ни от кого не было: не только потому, что я был хоть и молод, но вседержитель российский, но, льщу себя мыслью, и от внешности моей: видишь, я и сейчас высок, крепок и лицом пригож, а в молодости был писаный красавец, прости мне, отче, гордыню мою!

Бог простит, ответил священник. А ты продолжай всё так же без утайки: перед Богом стыдиться нечего, ему все тайны ведомы.

Воистину так! согласился Иван. Слушай же, святой отец.

***

К семнадцати годам сделался я столь охоч до женских прелестей, что поведение моё стало непотребным. Не зная удержу в плотских развлечениях, вызывал я упреки как отцов Церкви нашей, так и приближенных своих, продолжал Иван. Меж тем, держава моя нуждалась в укреплении, для чего решил я воспринять венец царский. Титулом кесарским, царским, величался ещё блаженной памяти дед мой, однако по совету ближних моих людей я был обвенчан на царствие честь по чести святейшим митрополитом. По их же совету надлежало мне теперь и с женой обвенчаться, ибо негоже православному царю неженатому быть. Мыслю, хотели меня тем от блуда отвратить, что вполне могло сделаться, будь у меня жена пригожая и достойная.

Отец мой для выбора себе жены смотр наилучших невест, собранных со всей державы Российской, произвёл по его примеру и мне надлежало подобное сотворить. Вскоре после того, как я на царствие обвенчался, был разослан указ по всей державе, а в нём говорилось: Когда к вам сия грамота придёт, и у которых из вас будут дочери девки, то вы бы с ними сейчас же ехали в город к нашим наместникам на смотр, а дочерей девок у себя ни под каким видом не таили бы. Кто же из вас девку утаит и к наместникам не поведёт, тому от меня быть в великой опале и казни.

Хорошая у тебя память, сыне, слегка усмехнулся священник. Говоришь, как по писанному.

Не жалуюсь, нахмурился Иван. Лучших отобранных девок привезли в Москву, где помещены они были в особые палаты. В назначенный день пришёл я туда и смотр невест самолично учинил. С каждой перемолвился, на лицо и стан в то же время внимание обращая, и подарил всем девицам по платку, вышитому золотом, с дорогими камнями, так что никакая обижена не была. Из них двенадцать дев особенно мне приглянулись: их в палатах оставили, остальных отпустили по домам, а этих двенадцать мой лекарь, англичанин, с ног до головы освидетельствовал и даже мочу их осмотрел.

Будь я магометанин, все двенадцать за себя взял бы каждая, как на подбор, глаз не отвести! но надо было одну выбрать. Стала ею Настасьюшка, погодка моя: росту была невеликого, но ни в чём другом изъянов во внешности не имела лицом румяна, телом стройна; косу носила длинную, тёмно-русую, а глаза были чудо как хороши чёрные, живые, весёлые; как взглянет, будто рублём одарит Не верю я глазам голубым: встречал ли кто-либо честного человека, у которого голубые глаза? А синие глаза? В них колдовство таится: синеглазый человек может одним только взглядом порчу навести. Не о том ли и в Писании говорится? Иван посмотрел на священника.

Может быть неопределённо ответил он.

С нетерпением ждал я первой брачной ночи, а свадьба, как назло, была длинная-предлинная. Наконец отвели нас в опочивальню, уставленную снопами пшеницы, что должно было способствовать плодородию. Я раздел невесту, как положено жениху, она смущалась и от этого была ещё привлекательнее. Тут-то мне вспомнилась Песнь песней: Два сосца твои как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями; округление бёдер твоих, как ожерелье; живот твой круглая чаша, чрево твое ворох пшеницы, обставленный лилиями. И пас я между лилиями, как призывала Песня, пока не раздался вскрик лишённой невинности О, этот вскрик, как сладостно прозвучал он для ушей моих! с той ночи любо стало мне познавать девственниц, и было их в моей жизни более тысячи.

Гиперсексуальность проговорил про себя священник.

Что? не расслышал Иван.

Ничего, отозвался священник. Продолжай.

Нет, ты что-то сказал, уж не осуждаешь ли ты меня? с подозрением спросил Иван. Был у меня один такой поп, Сильвестр, всё в советчики лез: указывал даже, как и когда мне с женой познаваться. Потом к врагам моим переметнулся; я его помиловал ради священства, сослал в монастырь, та он и подох, пёс смердящий Остерегись, святой отец, в другой раз повторять не буду.

Прости, сыне, если обидел, поспешно сказал священник.

То-то же, смягчился Иван. Итак, о Настасьюшке Супружеский долг она исполняла прилежно, не смотри, что скромна; когда я на ней женат был, иных баб мне не требовалось Ну, может, и были иные, так не от недовольства женой, а всё тот же бес похотливый меня искушал, что поделаешь, все мы человецы Настасьюшка, поди, догадывалась о чём-то, но по кротости своей ничем меня не попрекала и в том права была: я ей верен был если не телом, так душой. Шестерых детей она мне родила; четверых Бог забрал, в живых два сына остались

Слыхал я, что один из них погиб от твоей руки, осторожно сказал священник.

Отравили его! Говорю же, отравили! Всю мою семью извести хотели враги мои и державы Российской; я всю жизнь кишками маялся, по десять раз на дню в нужник ходил это неспроста! Травили меня, травили! и если бы не чаша из рога волшебного зверя единорога, отравили бы уже в молодых годах! выкрикнул Иван. С сыном же случались у нас нелады, однако смертным боем я его никогда не бил. И в тот день, когда занемог он, я его лишь посохом ударил за пререкание, а что же, разве отцу нельзя сына поучить?.. Видит Бог, не желал я ему вреда: бывало, и раньше его бил, так он только крепче становился Отравлен он был, отчего ослаб и малейшего сотрясения не выдержал, а прежде отравили, супостаты, ангела моего Настасьюшку, он вытер слезу, выступившую на одном глазу. Великий пожар тогда в Москве был, чем воспользовались они для своего чёрного дела, а может, сами подожгли. В сухое время вдруг загорелся Арбат; ветер дул прямо на Кремль, искры, головни горящие до нас долетали. Я вывез Настасьюшку в Коломенское, а сам вернулся, чтобы тушить пожар. Голова моя неразумная, нельзя было Настасьюшку одну оставлять! Веры ведь никому нет кто знает, у кого какой камень за пазухой. Жизнь большая насмешница: мало того, что любит посмеяться над людьми, она ещё издевается над ними. Бывает, человек, в которого ты веришь, совершает в отношении тебя такие гадости, которые не совершит твой злейший враг

Вскорости сообщили мне, что Настасюшка моя занедужила и ей становится всё хуже. Примчался я в Коломенское, а она уж еле дышит: в тот же день, в пятом часу преставилась, даруй ей, Господь, царствие небесное! Иван неловко перекрестился. Лекарь английский сказал, что, де, частые роды здоровье её подорвали полная чушь! зло продолжал он. Для того чтобы детей рожать, баба из рая ушла, не убоявшись мук родовых и земных горестей. Всё естество бабье, телесное и духовное, предназначено для рождения, и чем больше она рожает, тем больше своё предназначение оправдывает А лекарь английский изменником оказался: мы его живьём зажарили на медленном огне.

Священник содрогнулся:

Много жестокостей ты совершил, сын мой?

Много, святой отец, каюсь, Иван склонил голову. Но кто виноват? вскинулся он в следующий момент. Кто сердце моё ожесточил и душу озлобил? Воры, христопродавцы, изменники окаянные, слуги дьяволовы все на меня навалились, все хотели извести! А как ангела моего Настасьюшку погубили, вот тут-то я на них остервенился, дабы никакой пощады не давать. Вторая моя жена твёрдо меня в этом поддерживала о ней теперь расскажу.

Отпей прежде, сыне, священник подал ему маленькую чашку.

Что ты мне даёшь? с подозрением спросил Иван. Не буду я пить: у нас не причастие, а исповедь.

Как пожелаешь, священник быстро убрал чашку. Я слушаю тебя, продолжай.

***

Год носил я траур по Настасьюшке, а как траур прошёл, женился во второй раз: невозможно, говорю, царю без жены быть, продолжил Иван. Вторую жену я по государственным соображениям взял с Кавказа: надо было там державе Российской утвердиться. Невеста была из тамошнего правящего рода; имя носила такое, что не выговоришь, а в крещении была наречена Марией, по отцу Темрюковна.

Слыхал я прежде, что восточные жены смирные и покорные, куды там! Мария была сущий огонь, а нраву такого, что все мои бояре её боялись, да и мне бывало с ней не по себе. В любовных же ласках не знала равных: всяческие афродитовые забавы выдумывала, и вела себя, как богиня языческая, всё норовила меня подчинить, а иной раз и боль причиняла. Боль причинять она любила, особое удовольствие в этом находила; а ведь и вправду есть в этом удовольствие, а, святой отец?

Ты тоже испытывал его? сказал священник.

Грешен, испытывал, легко сознался Иван. Разве это моя вина? Сколь себя помню, всегда таким был: так уж меня Бог создал.

Бог милосерден и не может получать удовольствие от мучения людей, возразил священник.

Ха-ха-ха! Иван сделал вид, что смеётся. Да читал ли ты Писание, святой отец? Бог целые народы истреблял до последнего человека, с женами, стариками и малыми детьми. Мало того, он и праведников мучал, подвергая оных страшнейшим испытаниям как бы для проверки их веры. Но зачем всеведущему Богу проверять кого-либо, разве он не знает все ответы наперёд? Да и к чему такие народы создавать, которые после истреблять пришлось? Стало быть, нравятся Господу людские мучения чего же удивительного, что и меня он таковым создал?

Поразительная логика, пробормотал священник.

Что, что? переспросил Иван. Опять что-то бормочешь?

Нет, нет! затряс головой священник. Я тебя внимательно слушаю.

Мария меня и надоумила, чтобы я со всей яростью с моими врагами, изменниками окаянными расправился не пользы своей ради, а токмо для укрепления и величия Российской державы. Набери, говорит Мария, с пятьсот верных человек лучше всего на Кавказе, где привыкли беспрекословно волю повелителя исполнять, и вырежи всех изменников, как бешеных псов. Что же, права она была: государство надо от скверны очищать, чтобы не захирело оно, не сгинуло: государство без грозы, что конь без узды. О том же и брат Марии толковал, который с ней в Москву приехал подлинное имя его, опять-таки, не выговоришь, а в крещении прозвали Михаилом.

Переехал я к Михаилу в его двор на Арбате двор надёжный был, крепкими стенами окружённый, и взял в своё собственное управление изрядные земли державные, опричными названные, а для наведения порядка в них и расправы с врагами моими набрал тысячу людишек малознатных, но рьяных; с Кавказа брать не пришлось, свои отыскались. Ну, и пошла потеха! Мои опричники жалости не ведали: карали тех, на кого укажу, без различия возраста и пола. Адские муки ничто по сравнению с теми, которые врагам моим пришлось вытерпеть. Я и хотел им ад устроить: перво-наперво, дабы покарать их за преступления, подобно тому, как Господь карает грешников. Далее, чтобы никому не повадно было выступать против меня и державы, мне вверенной. Ну, а ещё, не утаюсь на исповеди! тешили меня их муки неизъяснимым наслаждением, глаза Ивана блеснули диковатым огнём. Быстрой смерти мало кому я даровал: разве это мучение, когда голову срубают? Единый миг, и ты уже на небесах! Да и повешение, если верёвка скоро затянется, страданий почти не приносит, а то ведь бывают ещё такие ловкачи, что с силой прыгают с висельной скамьи и ломают себе шею в петле, чтобы избавиться от медленного удушения.

Нет, голубчики, со мной такое не пройдёт! голос его задрожал. Пожалуйте-ка на кол, который, при опытном палаче, так вас проткнёт, что мука будет нестерпимая, но смерть долгая! Можно и в котле заживо сварить, у меня особые котлы были с ручками внутри: привяжут к ним кого следует, зальют котёл водой и доводят до кипения ох, и кричит, грешник мерзостный, когда терпеть уже невмочь, но нам это-то и любо! А то можно попеременно обливать кипятком и ледяной водой тогда кожа лоскутьями сходит, не надо и ножом сдирать Англичанина же, лекаря, о котором рассказывал уже, да и многих других людишек зажарили, как поросят, на медленном огне, маслом при том поливая, чтобы не обуглились, смерть преждевременно восприняв. Были и такие, кого резали кусок за куском по живому телу; бывало, с десяток и более опричников моих заставлял я каждого по куску эдакого грешника отрезать впрочем, заставлять их не было особой нужды, сами до таких казней охочи А бывало, в шкуру медвежью опальника зашьём и собакам отдадим на растерзание: он мечется по двору, орёт, как оглашенный, но собаки лишь пуще свирепеют и не успокоятся, пока в клочья его не порвут

Передохни, сыне, встревоженно сказал священник, видя, как у Ивана задёргалась щека, затряслись руки, а на лбу выступил пот.

Нечего мне отдыхать: исповедоваться, так до конца! утёр Иван лицо. Окромя телесных мук, были ещё муки душевные, переведя дыхание, продолжил он. Каково было изменнику видеть, как расправляются с женой и детьми его? Баб и девок сперва насильничали, заставляя окаянного смотреть на это, опосля же убивали их наимучительно. Бывало, подвешивали за ноги и распиливали пилой от промежности до горла; бывало, сажали, нагих, на прочную верёвку и таскали по ней взад-вперёд, пока она не прорезывала их до самого живота. Малым же детям разбивали голову дубиной, либо топили, как слепых котят.

Священник опять подал ему чашку:

Выпей, успокойся

Да убери ты своё пойло! оттолкнул его Иван. Что, не сладка моя исповедь? Так ты ко всякому должен быть привычен: люди, поди, не ангелы, грешны и мерзостны Ну, ладно, о казнях больше говорить не стану; скажу только, что в последний год жизни своей начал составлять поминальный список казнённых мною, но разве всех упомнишь? Тысячи три или четыре я вписал в него, но было казнённых намного больше: одному Господу ведомо, сколько их. Эх, грехи мои тяжкие!.. тяжко вздохнул он, опустив голову.

Наступила тишина, которую священник не решился нарушить. После минутного молчания Иван встрепенулся:

Но я о второй жене не всё рассказал Мария в казнях участвовала с превеликим удовольствием, ещё более меня к этому побуждая. В семейной жизни, однако, наступил у нас разлад: не всё время же было оспаривать, кто кому покориться должен Детей она за восемь лет нашего супружества лишь одного родила, но и он в младенчестве скончался. Я подумывать начал, как бы в монастырь её спровадить, но тут враги мои тайные, неистреблённые, услугу мне оказали: отравили Марию, как ранее Настасьюшку, чем вдругорядь вдовцом меня сделали. Не помысли, что я их оправдываю расправлялся я беспощадно с врагами до самого конца живота моего просто так сошлось

***

Иван кашлянул, потеребил свою бородку и продолжал:

Похоронив Марию, снова учинил я смотр невест и с великим тщанием, ибо года мои уже на пятый десяток перевалили, да и супружество должно было стать третьим по счёту, а четвёртого Церковь не разрешает. Из всех привезённых невест понравились мне три девицы: Анна, Марфа и Евдокия, но Анна больше всех. Хотел я на ней жениться, но за Марфу вступился вернейший мой слуга как пёс верный! Григорий Лукьянов по прозвищу Малюта, из рода Скуратовых.

Впервые я его заприметил в Полоцке, который мы у литовцев отбили; скопилось там много изменников, бежавших из державы нашей: надо было их всех казнить, с жёнами и детьми, а опричников тогда ещё не было. Выкликнул я доброхотов, мол, кто возьмётся за это дело? Тут вышел вперёд огромный детина с рыжей бородой и бельмом на глазу: я, говорит, возьмусь и совершу в наилучшем виде. Точно, совершил: всех перетопил в прорубях на реке сперва сталкивал в воду, а потом багром под лёд запихивал. За один день человек с четыреста утопил, а то и больше! С тех пор Малюта неотступно при мне находился и любые мои поручения беспрекословно выполнял, не щадя ни старого, ни малого. Как не порадеть такому человеку за службу его? Марфа ему родственницей приходилось вот и уговорил меня на ней выбор остановить.

Если бы она мне не приглянулась, я не согласился бы, но девка эта всем была хороша. Вожделел я её, не скрою, однако пуще всего привлекла она меня своей кротостью: уж на что Настасьюшка была кротка, но Марфа и того пуще прямо, как голубица. После Марии мне характерных девок было не надобно хватит, натерпелся!..

Анну назад отправили, а на Евдокии сын мой женился: в один и тот же день свадьбу сыграли. Свадьба была веселейшая, что непросто было устроить, ведь незадолго до того татары Москву пожгли и тысяч пятьдесят людишек в полон увели. Праздновали в Александровской слободе, а скоморохов, танцоров и песенников со всей державы свезли.

Родственники у Марфы были худородные, по фамилии Собакины. Это бы ладно, что Собакины, фамилию человек себе не выбирает: пращур Настасьюшки моей Кобылой звался, и от него пошли Кобылины, а ещё служили у меня и Нагие, и Грязные, и Дурные, и Сухие, и Горбатые; один боярский сын и вовсе звался по отцу Предыбайло что тут поделаешь?.. Ладно бы, говорю, что Собакины, но беда в том, что Бог ума им не дал дураки дураками. Через дурость свою они Марфу погубили: сперва матушка её родная снадобье ей дала якобы для чадородия, а оказалось это снадобье ядовитым зельем. От него уже до свадьбы Марфа занемогла, но, может быть, оправилась бы, когда бы её братья не вмешались. Захотелось им, вишь, покрепче нас с Марфой друг к другу привязать, для чего прибегли они к чародейству к приворотным заклинаниям. От тех заклинаний я ничего не ощутил, а она вконец занедужила и через две недели после свадьбы преставилась; я даже не познал Марфу как жену свою.

Малюта после её похорон полное дознание произвёл. Выяснилось, что мать Марфы и братья не по своему разумению сгубили её, но были орудием некоей дьяволицы, что прикидывалась простой приживалкой в доме одной боярыни. Сия боярыня была столь глупа, что не распознала в ней врагиню из безбожного и развратного Рима, от антихриста, который себя папой всего христианства называет. Хитра была прелукавая злодейка, как прародитель её, враг рода человеческого: немало душ, неокрепших в вере нашей и в служении державе Российской, уловила она в сети свои. Так-то и Собакины попались: поверили, что на хорошее она их наставляет, и через это Марфу и себя жизни лишили. Они лёгкой смертью умерли Малюта им головы срубил, только и всего, поскольку непреднамеренно злодейство совершили, да и в память о Марфе, а дьяволицу мы самым лютым пыткам подвергли, а потом заживо сожгли.

Однако Марфу было не вернуть; надо было опять жениться, в четвёртый раз. Церковь мне разрешила, ибо я в телесное супружество с женой не вступил, девства её нимало не нарушив.

А если бы ты не был царём, разрешили бы тебе четвёртый брак? спросил священник.

Что о пустом болтать? презрительно ответил Иван. Я царь Божьим соизволением, и только Господу подсуден. Но и то сказать, Церковь епитимью на меня наложила, полгода я её нёс.

***

Четвёртой женой моей стала та самая Анна, фамилией Колтовская, которую я на смотре невест выбрал, но предпочёл ей Марфу, продолжал Иван. Кто бы знал, что Анна, кровь с молоком по виду, будет холодна, как лёд, в постели? Все девки, бабами становясь, кукожатся поначалу, да и то есть такие, кто будто того и дожидались, но затем с превеликой охотой постельные утехи с мужем разделяют. Думал я, что и Анна вскоре растает, ан нет, и месяц прошёл, и другой, и третий, а всё лежит, как истукан!

Стал я её лаской задабривать: Аннушка то, Аннушка сё, Аннушка свет очей моих, а уж подарков дарил без меры, одеяния с золотым узорочьем, наволосники жемчужные, перстни с каменьями драгоценными, блюда золотые и серебряные, и ещё много чего. Города и волости ей отдал Ростов, Углич, деревни в Московском уезде, в Ярославском, Юрьев-Польском и прочих. Ничто не помогло! Улыбается будто через силу, а ночью сожмётся в комок и лежит, не дыша.

Ну, что за жена, прости, Господи! Разве не сказано в Писании: И прилепится муж к жене своей, а жена к мужу, в плоть едину? Где едина плоть, когда мы, будто два странника в пути, случайное ложе на двоих делим?

А тут мне ещё Малюта нашептывает: Зачем, де, великий государь, ты на ней женился? Бывают яблочки красивые и румяные, а внутри червоточина. Среди девок Колтовских все таковые, а брат её Григорий о том ведал, да тебе не сказал, желая через замужество сестры почести и богатства заполучить. Ныне возгордился безмерно, но ты ему не верь, он и сам с червоточиной. Учинит он тебе, великому государю, измену, сестринским влиянием прикрываясь.

Полгода я терпел жены моей холодность, а брата её злые умыслы, а потом терпение кончилось. Анну в монастырь отослал, где ей самое место: монашкой она всегда была, даром, что не пострижена. Ныне пострижена, именуется инокиней Дарьей, превосходным образом в монастыре проживает и, дай Бог, ещё долго проживёт! А брат её получил по заслугам: измена его доподлинно подтвердилась

Иван замолчал и призадумался.

Не знаю, как назвать следующих за Анной сожительниц моих: жёны не жёны, полюбовницы не полюбовницы Церковного разрешения я более не спрашивал, ибо и без того уже четвёртый брак расторгнул, но брал их с молитвою и со свадебным обрядом. Счастья, однако, ни с какой из них не познал, разве что с последней не в полной мере, а перед тем две женищи меня донельзя осрамили, а ещё одна едва ума не лишила.

Пятой по счёту была Мария из дома Долгоруковых. Она им приходилась дальней роднёй: будучи сиротой, у них воспитывалась. Через Долгоруковых взяла её к себе Анна, жена моя, в царицыны сенные девки, здесь я Марию и заприметил. Совсем юницей была она пятнадцатый год ей пошёл но в юницах особенная прелесть есть, а мне на пятом десятке лет с ней знаться было всё равно что глоток живой воды испить Что скажешь, святой отец: грех ли это, когда зрелый муж прельщается юницей? спросил он. Ведь праведные цари ветхозаветные, в зрелый возраст войдя, юных жён и наложниц имели и греха в этом не видели.

Ты сам подсказываешь ответ, значит, заранее ищешь оправдания, сказал священник.

Умён ты, святой отец, ничего от тебя не скроешь, язвительно произнёс Иван. Верно, ищу оправдание, потому и обратился к Писанию: если праведные цари с юницами жили, что с меня, многогрешного, взять? Я к ней сватался честь по чести и в жёны её взял пусть и без венчания, но, как сказал, с молитвой и свадебным пиром. Она же сидела на пиру ни жива, ни мертва; я подумал, что это от страха первой брачной ночи, понятного в её юности, и опасение возымел, как бы Мария не оказалась столь же холодна на супружеском ложе, как Анна. Не знал я, что дьявол уже приготовил злую насмешку надо мною: страшный удар ожидал меня, когда уединился я с этой юницей представь себе, святой отец, она не была девственницей! Как посмела она пойти за меня, когда какой-то холоп мой уже познал её и оставил в ней семя своё?! Разве не сказано в Писании, во Второзаконии Моисея, что невеста должна сохранить девство для мужа своего, ибо чистота её есть залог для верной супружеской жизни и рождения законных наследников. А если девица нарушит заповедь сию, следует побить её камнями до смерти, так говорится в Писании.

В какой части Писания говорится так? спросил священник.

Не помню: кажется, в двадцатом или двадцать втором стихе Второзакония, с раздражением ответил Иван.

Но разве не сказал Христос о женщине, уличённой в прелюбодеянии и приговорённой к побитию камнями: Путь первым бросит в неё камень тот, кто сам без греха? мягко возразил священник.

Так это о замужней женщине, а не о девице! тут же ответил Иван: Здесь всё решает муж: он волен наказать жену, как ему хочется, может и простить по христианскому смирению Но можно ли простить девицу, виновную не только в блуде, но и в обмане? Христос сказал: Не нарушить Закон, но исполнить его пришёл я, значит, следует поступить, как написано во Второзаконии, иного не дано. Однако, сколь не был возмущён я, сколь не окручинился, не стал сразу же казнить лживую юницу, а отдал её на суд Божий. Был конец зимы, лёд на озере возле Александровской слободы, где была сыграна свадьба, ещё держался, но мог проломиться. Я велел запереть блудницу в колымагу, запрячь лошадей и пустить на озеро; колымага вначале скользила по льду, но затем провалилась и в единый миг ушла на дно. Свершился суд Божий!..

***

Ты что-то пасмурным сделался, святой отец, Иван пристально посмотрел на священника. Или ждал, что я, как Христос, буду всех прощать и подставлять левую щёку, когда меня бьют по правой? Вдругорядь говорю тебе: я человек многогрешный, и я царь Божьем соизволением; бывало, хотел бросить мир и постриг принять, но не мог из-за радения за державу Российскую. Сам мучился, согрешая, и молился, и каялся, но естество человеческое и обязанности царские вновь обретали власть надо мной. От того и просил принять исповедь мою, и ты не морщись, а слушай со вниманием, как сан твой велит.

Продолжай, сыне, я слушаю, как можно спокойнее сказал священник.

Вот и слушай буркнул Иван. Шестая жена моя наружности была прекраснейшей, но умом престранная, продолжил он. Бабья внешность, известно, обманчива: бывает ни налюбуешься какой-нибудь красавицей, а узнаешь её поближе не отплюёшься. Такова была и эта моя жена: звалась она Анной, из рода Васильчиковых, и сколь была красива, столь и глупа. Мало того, имела самые дикие суеверия, которые христианке иметь не полагается. Конечно, всякий разумный человек в сглаз и в порчу, и в приметы, и в колдовство верит, ибо они сильное влияние на жизнь нашу оказывают, но есть способы защититься от них не всё же прятаться в четырёх стенах и на свет Божий не выходить! А жена моя всех людей боялась, пуще всего, дурного глаза, и во все, какие ни есть приметы, верила. С нею и я всего страшится начал: от грая вороньего вздрагивал, а уж если чёрная кошка навстречу попадётся, хоть в гроб ложись и помирай! Так умом тронуться недолго таковых безумцев на цепь сажают, выбривают им темя и капают на него холодной водой

Тебе откуда это известно? спросил священник.

Не видал я сумасшедших, что ли? презрительно ответил Иван. Бывает, железом калёным жгут, чтобы малость в себя пришли Лекари говорят, что сумасшествие хворь заразная; надо было с женой расстаться, пока сам не заболел. Отправил я её в монастырь, где она в келье наглухо заперлась и вскоре себя страхом уморила. На помин души Анны я сто рублей дал на такие деньги можно было десять домов в Москве купить

Ох, как бес похотливый стал меня тогда искушать: хуже не было за всю мою жизнь! Не токмо девственниц, но и баб начал я привечать, и женился на замужней, вернее, вдовой. Болтали, что я мужа её погубил наговоры это! Муж Василисы, Мелентий, из опричников, сам преставился, а уж потом я её взял. Думал, седьмая женитьба счастливой будет, ведь семь счастливое число, однако же вышло наоборот.

Красоты Василиса была соблазнительной, а скромности нимало не имела, до мужчин падкая, подобно римской Мессалине. Эта язычница мужем своим, императором Клавдием, помыкала, нисколько его не токмо как императора, но и как мужа не почитая, даже творила блуд с иными мужчинами прямо у него на глазах. Сколь можно было терпеть такое? Клавдий приказал убить развратную жену, а я чем его хуже? В нашей православной державе не повелось, чтобы жены языческому блуду предавались: на то и от Церкви, и по законам, и от людей осуждение. По закону её и наказали закапали в землю живую; все бояре одобрили

Отвратился я от женитьбы на время, нахмурился Иван. Здесь-то и начались увеселения в Ваганькове, о которых я говорил. На холме этом, напротив Кремля, в стародавние времена языческие игрища проводились, ваганьки; после были выстроены палаты для бабки моей, Софьи, и при них церкви Божьи, но злой дух языческий продолжал православных искушать и меня, грешного, тоже. Какие тут пиры были, сам Валтасар позавидовал бы! Блудницы на них танцевали, подобно Саломее, одежду за одеждой с себя снимая, о дальнейшем умолчу

За блуд Бог наказал меня дурной болезнью; лекарь английский лечил её ртутью и сулемой, и мышьяком, и свинцовыми притираниями, как во врачебном деле принято, но болезнь не отступала язвами тело моё покрылось, суставы распухли и кости болели нестерпимо. Оказалось, что лекарь этот не столько лечил меня, сколько намеренно хуже делал с врагами моими стакнулся! Мы его живьём зажарили, я говорил уже, но болезнь было не преодолеть: до самой смерти я от неё мучился

Ты помнишь, как умер? спросил священник.

И вспоминать не хочу, до того тяжко и противно было! мрачно проговорил Иван.

Понятно, сказал священник и ничего не добавил.

***

Божье наказание, однако, вразумило меня: решил я в восьмой раз жениться, продолжал Иван. Возраст мой был уже немалый, к шестому десятку подошёл, но влечение плотское не ослабевало. У нас, в России, восьмой брак никем не признан был бы, но в других странах обычаи иные: в Англии, скажем, король ихний Генрих шесть раз по закону женат был и мог бы ещё жениться, если бы не помер. Посватался я к дочери его, Елизавете, хоть она уже в годах была, однако королева настоящая, умная, хитрая, страну свою крепко в руках держащая. Правда, у них людишкам чересчур много власти дано, так что даже королевские указы могут обсуждать и несогласное мнение высказывать, но при желании всё переменить можно было бы. К тому же, надо было мне о безопасном убежище позаботиться, если бы враги мои начали надо мной верх брать.

Отказала мне Елизавета, больно много о себе возомнила, курва английская, русский царь ей, вишь, не пара! Сватался я позже и к племяннице её, Марии, которая, в девках засидевшись, до двадцати восьми лет не могла замуж выйти. Отчего так, не знаю, потому что, как доносили мне, она ростом была высока, стройна, тонка, лицом белая, глаза у неё серые, волосы русые, нос прямой, пальцы на руках долгие, всем хороша невеста! Елизавета вроде бы согласна была Марию за меня отдать, даже посла своего ко мне прислала для переговоров о супружестве, но он вёл себя неуважительно, даже шапки передо мной не снял. Никому другому я такого оскорбления не спустил бы: когда послы турецкие так же шапки снять передо мной отказались, я велел к их головам шапки гвоздями прибить, чтобы уж вовсе не снимались. От английского же посла пришлось стерпеть таковую обиду ради важности его поручения, однако дело ничем окончилось

А меж тем, я уже на нашей, русской, женился; даром, что в восьмой раз, оживился Иван. Дъяк мой, Афонька Нагой, что иностранными делами ведал, показал мне дочь свою, именем тоже Марию. Девка справная, да и Нагие род многочисленный, сильный, надёжная мне опора Опасение я имел, как бы случай с Марией Долгоруковой не повторился бы, но нет Марию Нагую в строгости воспитывали, и девство своё она до замужества сохранила.

На первых порах счастлив я был с ней, однако она ко мне не привыкла: правда, по возрасту во внучки мне годилась, так что из того? Разве не позволительно царю на юнице жениться? Да я уж об этом говорил Болезнь ещё моя Марию отвращала, однако я весьма обильно притирания и снадобья применял, и зараза жене не передалась, по Божьей милости.

Родила Мария мне сына, Дмитрия, как раз после того, как старшего моего, Ивана, враги отравили. Осталось у меня два наследника: Фёдор от Настасьюшки и Дмитрий от Марии Нагой. Фёдор умом слаб, но Дмитрий крепкий и смышлёный и всем был бы хорош, когда бы не падучая болезнь. Вот наказание: я от неё с малолетства страдал, и ему передалось! Божья кара, божья кара

Ну вот, во всех своих грехах исповедовался, Иван перевёл дух. Отпустишь ли ты их, святой отец?

Тяжкие грехи твои, сыне, но Христос милостив, сказал священник. Господь и Бог наш, Иисус Христос, по благодати и щедротам своего человеколюбия, да простит тебе, чадо Иван, все согрешения твои, и я, недостойный иерей, властью его, мне данной, прощаю и разрешаю тебя от всех грехов твоих во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Аминь! ответил Иван и поцеловал ему руку.

***

Выйдя от Ивана, священник снял своё облачение.

Следите за ним, он перевозбуждён, сказал он санитарам, надев белый халат. Постарайтесь дать ему микстуру, от меня он отказался её принять.

Ну что? спросил заведующий отделением. Как прошла беседа?

Диагноз подтвердился: шизофрения, осложнённая гиперсексуальностью и садизмом; полное отсутствие эмпатии; мания преследования, доходящая до параноидального состояния, ответил мнимый священник.

Но он в самом деле считает себя Иваном Грозным? Удивительно, какие подробности он приводит из его жизни, сказал заведующий.

При шизофрении характерно живое воображение, а подробности он мог вычитать в книгах, возразил мнимый священник. Хуже всего, что он категорически отказывается от лекарств; как будем лечить?

Ничего, добавим в еду, а когда наступит ремиссия, начнём лечить обычным порядком, ответил заведующий. К счастью, он не царь, а наш пациент: с царём мы были бы бессильны.

К счастью, не царь повторил мнимый священник. Помните, что писал Белинский? Есть два рода людей с добрыми наклонностями: люди обыкновенные и люди великие. Первые, сбившись с прямого пути, делаются мелкими негодяями; вторые злодеями. И чем душа человека огромнее, тем глубже падает он в бездну преступления, тем более закаляется во зле. А историк Погодин сказал об Иване Грозном: После 1560 года в деятельности Ивана нет ничего, кроме казней, пыток, опал, действий разъяренного гнева, взволнованной крови, необузданной страсти. Что есть в этом высокого, благородного, прозорливого, государственного? Злодей, зверь, говорун-начетчик с подъяческим умом и только. Надо же, чтобы такое существо, потерявшее образ человеческий, не только высокий лик царский, нашло себе прославителей.

Вы увлеклись, коллега, улыбнулся заведующий. Идите домой, отдохните.

Да, пойду домой, устал я сегодня, согласился мнимый священник. Хорошего дня.