Ты мне не был ни друг, ни приятель.
Так, порой, тусовались с тобой,
а сейчас твою душу Создатель
разместил на бессрочный покой.
Я недавно узнал от знакомых,
что хотел помогать ты отцу,
и три года по воле Закона
получил в Нарсуде за фарцу.
Мать тотчас оказалась в могиле,
со стихами осталась тетрадь,
а за что тебя в зоне пришили,
я попробую всем рассказать.
Ты домашний был ласковый мальчик,
А на зоне жульманы кругом.
Разбитной и смазливый паханчик
Ковырялся в тебе сапогом.
Ты жил с воли от родичей вестью.
Время тоненькой струйкой текло,
а чифирьничать с лагерной шерстью
посчитали тебе западло.
Вспоминалось, в семье чтили Пурим,
по весне угощались мацой,
и какой же мудак надоумил
тебя, Гоша, заняться фарцой.
А сейчас на все это забили,
а сейчас спекулянт - это босс.
Только Гоша, вот, тлеет в могиле.
Кто за это ответит Христос?
Ну да ладно, вернемся к исходу.
Это был, Гоша, Судный твой День.
К пахану понаперлось народа.
Поглумиться им было не лень.
Вон глядят, паренек у параши.
Неказист, молчалив и глазаст,
Ах, мамаши, родные мамаши,
Для чего вы рожаете нас.
Видно, черти совсем облажались.
Знать, ширнулись, найдя марафет.
Два шныря к пареньку подбежали,
повели на позорный Совет.
Замело, знать, мозги им порошей.
Без какого-то либо греха
порешили тишайшего Гошу
опустить до низин петуха.
2
Фарцевал ты помадой и пудрой,
неплохую монету гребя,
и одна пышнотелая курва,
полюбив, приласкала тебя.
И когда стали рвать твои жилы,
Ты вдруг вспомнил тот сладостный миг,
И в тебе, таком слабом и хилом,
пробудился свирепый мужик.
Ты забыл, как ел сладкую кашу,
как просили: съешь, Гоша, омлет.
Позабыл, что ты спишь у параши,
и дубовый схватив табурет,
вдруг с какою-то лютою страстью, -
аж трещала от взмаха спина, -
разметав холуев черной масти,
опустил на лицо пахана.
Стала рожа того кровоточить,
так окончился яростный бунт,
и не меньше чем десять заточек
отнесли твою душу на Суд.
Опустились глаза зеков к долу,
Где лежал, коченея твой труп,
лишь бренчал по цементному полу
пахана металлический зуб.
Что сказать мне, я право не знаю.
Не рыдать же от горя и млеть.
Лучше спиртом нутро обжигая,
вздыбим чарки за гордую смерть.