Гаврюченков Юрий Фёдорович
Ленсман (Закончен)

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
Оценка: 10.00*4  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Инстерн - ингерманландский вестерн. Закончилась русско-шведская война 1656-58 годов. Сын помещика из Паркала-хоф вернулся из армии и принял предложение взять на себя обязанности ленсмана. Молодой человек знает всех в округе, и все знают и уважают его. Но в обезлюдевшем краю начался разбойничий хаос. Боевик представляет собой краеведческий синтез "Никто не хотел умирать" и "Apocalypse Now".
  Мы все знаем, что такое зло для себя.
  Лев Толстой. 'Война и мир'
  
  
  НИЕН И НИЕНШАНЦ
  
  - До войны в Ингерманландии не убивали ленсманов.
  - Трудно представить, - учтиво сказал Гуннар Нильсон, который и был новым ленсманом.
  Капитан Ранъельм сидел спиной к окну, отчего казался окутанным тенью. В окне, затянутом бычьим пузырём, сверкали желтизной строительные леса вдоль стены новой крепости. Оттуда доносились удары топоров и стук брёвен. В самой комнате слотсгапутмана было темновато. Глаз капитана Нильсон не видел. Ему это не нравилось. В ответственные моменты Гуннар предпочитал смотреть людям в лицо, чтобы угадывать их мысли, а сейчас для этого было самое время.
  - Русские ушли, а война осталась, - проговорил слотсгауптман, которому начало разговора давалось с видимым трудом, а измятое лицо свидетельствовало о многом.
  - Вот это легко представить, - Гуннар понимал его слова даже лучше, чем сам капитан.
  Ранъельм вековал на ротных квартирах и всегда был в окружении солдат. Даже сейчас он сидел в крепости, пусть её стены только начали возводить, рядом с Ниеном, изрядно разрушенным, но город заново строился и люди в нём водились. Совсем иначе было в жизни Гуннара.
  Нильсон жил в родительской мызе Паркала-хоф, возле которой расположились редкие крестьянские дворы Паркала-бю, а вокруг лес. С приходом войны лес изменился. После 1656 года в нём не осталось ничего хорошего.
  Ничего хорошего не осталось и в самом Нильсоне. Через два года службы в рейтарах он вернулся будто истоптанный копытами, и с угрюмым усердием принялся налаживать хозяйство, пока ему не предложили должность на освободившемся месте, которое никто не спешил занимать.
  - Виной всему проклятая война, - комендант Ниеншанца, который должен был поддерживать мир и порядок в округе, медленно собрал пальцы в кулак. - Война - растленная сука! За время безвластия люди растеряли всякие представления о твёрдости закона. Мы сами им потворствовали, оставляя злодеев ненайденными, а найденных безнаказанными ради налаживания мирной жизни в будущем.
  - Нескоро ей быть, - Гуннар крякнул и расправился на стуле, поправляя рейтарский палаш.
  Комендант Ниеншанца тяжело кивнул. Мрак на лице опустился и поднялся обратно, не открывая глаз.
  - Пора вбить им в головы, что закон нужно чтить, а власть бояться. Если они забыли мирные порядки, мы втолкуем силой гарнизона.
  Гуннар Нильсон внимательно слушал военного коменданта.
  - Вы здесь всех знаете, - польстил капитан молодому ленсману, чтобы нагнуть и взвалить на плечи тяжкий груз, но Гуннар знал офицерские уловки и поспешил проявить скромность.
  - Вы меня переоцениваете, - вежливо заметил он. - Я знаю кого-то из ближних деревень, да кое-кого из города. Если отъехать подальше, едва ли кто признает меня как сына Нильса из Паркала-хоф, да и об отце там только слышали.
  - Об отце... - задумчиво произнёс капитан Ранъельм. - Что сказал ваш батюшка, когда вы согласились стать ленсманом?
  - Он обрадовался, - было стыдно говорить об отце, ведь это он должен был пойти на войну и ему должны были предлагать должность.
  В действительности же, Нильс Гуннарсон узнал только, когда сын поведал, что получил назначение и будет меньше времени проводить в усадьбе. 'Деньги не помешают', - сказал отец, похлопал по плечу и ушёл на винокурню.
  С домочадцами Нильс говорил мало, и это можно было смело считать одобрением.
  - Кто на вашем участке может пособничать разбойникам? - спросил Ранъельм. - Кого лично вы подозреваете?
  - Всех, - ответил Нильсон. - Я подозреваю всех. Особенно, православных. Здешних карел я знаю с детства. А на войне и вовсе перестал заблуждаться на их счёт.
  Слотсгауптман Ниеншанца покивал.
  - Я заметил, что карелы-инкери нас не очень любят.
  - 'Нас' - это 'солдат'? - уточнил Гуннар Нильсон.
  - Нас - это всех шведов.
  - Я не заметил. Моя семья пользуется почтением в нашей округе, - сказал ленсман Нильсон.
  Он помнил, как до пожалования дворянства капитана звали Авраам Рань.
  - Это у тех, кто знает вас с детства, - заявил Ранъельм. - Православные карелы нам чужие. Когда пришли русские, они сразу переметнулись на их сторону, а потом ушли с ними за рубеж. Они - злобные дикари, и Макгилл - дикарь.
  Про Комнола Макгилла, служившего у русских, ходили самые разные слухи.
  - Вилли * - одержимый, - согласился Гуннар. - Безумный как медведь-шатун, - он опустил глаза и пробормотал: - Чёрт его принёс на нашу голову.
  Он говорил это искренне, потому что боялся Макгилла.
  - Отблёвок войны, - выплюнул Ранъельм. - Когда приходит разруха и безвластие, зло всегда порождает таких вот вилли.
  - Для кого зло, а для кого свой, - рассудительно сказал Гуннар. - Карелы его боготворят. Для них он остался героем войны.
  - А вы?
  - А я нет.
  - Вы-то нет? Это все так считают?
  - Это я так считаю. Остальные ошибаются.
  - Но ленсманом стали вы.
  - Вы же и выбрали, герр капитан, - смиренно ответил Гуннар, который не заблуждался на свой счёт. - Вам пришлось долго искать, потому что здесь больше никого не осталось, а потом вы вспомнили обо мне
  Ранъельм понял всё и перешёл от разговоров к постановке задачи.
  - Тогда мы только забрали трупы, - начал он. - Вы должны провести расследование. Поиски осложняются тем, что никто из наших его не видел. Имеются лишь самые общие описания: высокий лоб, широкое скуластое лицо, длинный нос, волосы и бороды рыжеватые, а ещё на войне он носил золотистый парик из женских волос. Да таких где угодно можно найти, даже среди финнов! - воскликнул Ранъельм.
  - У финнов лоб низкий, - со знанием предмета возразил Нильсон.
  - Готовьтесь выступать на поиски шотландца и его пособников. Надо съездить в Корписелькя, куда случился налёт. Расспросить, кого мужики видели, кого узнали, кого подозревают.
  Большое ижорское село Корписелькя было православным приходским центром, куда с окрестных деревень съезжались люди посетить церковь, базарчик и кабачок. Там же в урочное время останавливались ленсман с казначеем, чтобы поездить по округе и собрать подати. Туда же нагрянул со своей бандой Комнол Макгилл, внезапный и ужасный, как ладожский шторм.
  - Я пришлю вам в усадьбу драгун, а вы их поведёте. Вы говорите по-карельски?
  - Конечно. У нас в Паркала-бю живут инкери, мы в детстве играли.
  - Очень хорошо. Шотландец, пользуясь покровительством православных, бесследно скрывается. Он не обладает определённым числом пособников. Это заключение я сделал из разнообразного числа участников шайки в каждом отдельном случае разбойного нападения, о которых удалось узнать. Скорее всего, Вилли живёт у кого-то из сочувствующих, а не кочует с хутора на хутор. И уж точно у него есть баба. Которую он часто навещает. Не может не быть. Вы должны узнать о разбойнике как можно больше. Когда мы найдём его гнездо, я пришлю туда роту солдат. Не стесняйтесь в приёмах дознания. Бешеного волка надо убить и зарыть, чтобы он не разносил заразу. Пока не восстал весь наш край, - на последних словах в спокойной ярости тона капитана Ранъельма появилась досада. - Возьмите хорошего проводника.
  - Хороших не осталось, - сразу сказал ленсман. - Есть надёжный, ягдфогт Антти Коппа, из савакотов. Он уже год на службе.
  - Берите кого сочтёте нужным, - распорядился слотсгауптман. - На ваше усмотрение. Я выделю вам конвой. Офицера и трёх рядовых.
  - А провиант и фураж?
  Когда после армии берёшься управлять поместьем, сразу начинаешь смотреть в корень.
  - Вы сможете найти?
  - Смогу, но нужны деньги.
  Капитан начал закипать.
  - Деньги вам платит ландсгевинг.
  - Пока не платил. Он мне должен за исполнение обязанностей ленсмана, и это мои деньги. Вы же предлагаете найти разбойников и выделяете целый отряд, но чем его кормить? Это требует отдельных расходов.
  - Денег нет, - отрезал слотсгауптман. - И припасов мало. Всё идёт на строительство крепости. Деньги, которые я мог бы вам дать, украл шотландец.
  - Вилли украл собранные налоги, и вы хотите, чтобы я нашёл их, принёс в крепость и положил на стол вместе со шкурой Макгилла, но не готовы мне помочь? - с ледяной учтивостью спросил Нильсон, проговаривая всё до конца.
  - Я помогаю. Чем могу. Я пришлю солдат, - принял оскорбление капитан Ранъельм.
  - И корм для коней, - напомнил ленсман.
  - Я выпишу вам расписку, которую вы мне предъявите после возвращения средств.
  - Распиской коней не накормишь.
  - Это ваша усадьба, герр Нильсон!
  - Хорошие кони хорошо едят, герр капитан. Чем я расплачусь с крестьянами, которые потом отправятся покупать зерно в Ниен? - и хотя в поместье расчёт с крестьянами происходил натурою, серебро не было для него лишним, Гуннар вообще не любил выпускать из рук марки и полновесные далеры. - В усадьбе хоть шаром покати, год был неурожайный, да и война. В закромах нет ничего лишнего, а расписку на рынке не примут.
  - Вернёте деньги - получите деньги, - холодно возразил слотсгауптман.
  - А если не найдём?
  К такому обороту капитан Ранъельм был не готов.
  - Вы для того и нужны, чтобы их найти. Вы - ленсман. Вы будете искать по хуторам, пока не отыщете шайку. Для этого я даю вам подкрепление.
  - И средства на расходы. Прямо сейчас. Чтобы я мог закупить провиант и фураж, пока солдаты добираются до Паркала-хоф. Для скитаний по лесам еды лошадям и людям потребуется немало.
  - Восхищаюсь вашей настойчивостью, но много предложить не могу.
  - Мы и не торгуемся, - спокойно заметил ленсман. - Наведение порядка требует затрат, это общеизвестно, а сейчас не война, чтобы выслать фуражиров и отобрать у чужих крестьян. Тем более, что чужих крестьян у меня в лене нет.
  - Фураж вы купите в своей усадьбе, а деньги из казны положите в свой карман, - посетовал Ранъельм.
  - Корм тоже чего-то стоит, - рассудительно ответил Нильсон.
  От казначея Гуннар вышел с окрыляющим чувством претворения служебного долга в звонкую монету. Однако же кошель был набит ещё не полностью.
  'Нет денег на поиски денег - нет поисков денег, в результате, нет денег', - подумал он.
  - Нет денег - нет денег? - тихо сказал он сквозь зубы самому себе и в ответ неслышно рассмеялся.
  Он спустился по чистым, новеньким ступенькам во двор Ниеншанца, отвязал повод Снабба . Это был хороший конь, случайно доставшийся под конец службы. Гуннар затрофеил его у драбантских фуражиров, когда стало ясно, что ночью отряды расходятся и долго потом не встретятся. Такая удача бывает не каждый день, молодой кавалерист научился её ценить. Война закончилась, а с ней - и воинская служба.
  Гуннар взлетел в седло. Он был рослый малый, но сохранил юношеское проворство. В армии ему прочили карьеру, если достанет денег купить лейтенантский патент, но он захотел вернуться в поместье. На войне ему не понравилось. Там было голодно, свирепствовала чума и могли убить.
  Он выехал по Корабельному мосту на правый берег Свартебек. Слева был порт, справа город, и Гуннар повернул направо. Он ехал по улицам, не узнавая их. Каждый его приезд в Ниене что-то менялось. На месте сгоревших домов выросли казармы для рабочих. Вдоль Чёрного ручья встали кузницы. Там было дымно, было звонко. Это были испускания растущего города.
  Согнанные из Новой Финляндии крестьяне под присмотром солдат валили лес и строили временное жильё, оказавшееся постоянным. Они думали, что их отпустят весной на родные поля, но генерал-губернатору Ингерманландии мужики оказались нужнее. В паводок многие заболели и отдали богу душу, а кто уцелел - не мог похвастаться крепким здоровьем. Чтобы восполнить убыль, пригнали новых. На временные работы, как им говорили. Кладбище возле Мёртвого бастиона уже не могло вместить всех желающих, его оставили для солдат, а финнов стали хоронить за городским валом.
  Временные укрепления возводили из земли и дерева на случай внезапного набега русских. Строящийся Ниеншанц был приземист, с пятью бастионами и двумя равелинами для прикрытия стен, не столько для отражения штурма, а чтобы он мог выдержать обстрел осадной артиллерией и продержаться до подхода помощи. Время каменных строений в новой крепости пока не настало.
  Крепость требовала много дерева, много земли, много плотников и землекопов. Если финнам надо будет костьми лечь ради короны - они лягут, и согласия их никто не спросит, кроме шведского штыка.
  Кабак 'Медный эре' уцелел в Ниене с довоенных времён. Он стоял, словно заговоренный. Не горел, как все кабаки, не был смыт наводнением и не разобран на дрова во время русской оккупации - наоборот, солдаты поселились в нём и сберегли.
  Уцелела также каменная ратуша и кирха. Три святыни стояли нетронутые, как нерушимый символ прежнего Ниена.
  Возле 'Медного эре' всё было как обычно. Под стеной валялся финн с разбитой мордой, другой уползал на карачках за угол, а в грязи белели выбитые зубы.
  'Кости, - подумал Гуннар Нильсон. - Кости города'.
  У крыльца возвышался Матти, оглаживая громадный кулак.
  Это был Матти Питкяйн, сын Питкя -Матти Кнуутсона, родом из Лаппи, который поселился на Корписаари в 1638 году. Как и другие сыновья Длинного Матти, он превосходил мужиков, самого рослого - на голову, и отличался особой силой. Он был молчалив и вспыльчив, а когда случалось оказаться пьяным, мог наворотить баснословных дел, ведущих к значительным тратам.
  Гуннар знал его с детства. Отец нанимал Матти и Длинного Матти на подённую оплату, когда требовалась непродолжительная, но серьёзная работа. Питкяйн бывал частым гостем в Паркала-хоф, за деньги он был готов на что угодно. Гуннар тоже нанимал его на день-другой, когда стал налаживать хозяйство. То, что Матти был из другого лена, сильно облегчало дело - он был мало знаком с карелами по ту сторону Невы и уж точно не водил с ними дружбу.
  У коновязи стояла телега с двумя бочонками и дожидался возчик из Паркала-бю.
  - Молодой хозяин! - обрадовался Матти. - Как увидел Исмо, так тебя и ждал.
  - Hei, - Гуннар спешился и кинул повод на коновязь. - Удачно тебя встретил.
  - Как поживает старый Нильс?
  - Отец ещё крепок. Вон сколько зелья нагнал.
  - Как матушка?
  - Лучше всех. Желает тебе доброго здоровья.
  - Сёстры нашли женихов? - вежливо осведомился крестьянин.
  - Тебя дожидаются, - привычно выдал Гуннар и предложил: - Сейчас порешаю с хозяином, а потом посидим.
  'Медный эре' был заведением обширным и справным, с двумя печами и слюдяными оконцами, не пустующий даже ночью, когда торговля закрывалась и те, кому негде было преклонить голову, погружались на столах и скамьях в тревожный сон.
  - Как и договаривались, - сказал ленсман хозяину 'Медного эре'.
  Тот с работником вышел, оценил бочонки и утащил с телеги в кабак.
  Гуннар ещё до войны начал возить в Ниен самогон и вести расчёты, потому что отец окончательно утратил трезвый рассудок. Годы шли, но на качестве зелья не сказывались, с ростом опыта оно становилось только лучше.
  Кабатчик опробовал и выложил деньги на бочку. Гуннар пересчитал и ссыпал монеты в кошель. День принёс двойную радость.
  Ленсман любил собирать марки.
  С кувшином пива сели они с Матти за стол, изрезанный надписями русских солдат. 'Ниен наш' и 'Руинами канца удовлетворён', - с трудом разобрал Гуннар. Он плохо понимал язык московитов.
  - Надо поездить по хуторам, - начал Гуннар.
  Матти удивился, ведь Михайлов день ещё нескоро.
  - Тоже за деньгами, - удивил его ленсман. - Но за другими.
  Матти выжидал молча. Время до жатвы было, сена он накосил, с хозяйством управятся домашние. Питкяйн всегда хотел заработать ещё, если серебро само плывёт в руки, но неурочное время настораживало.
  - Ищешь кого-то?
  - Казённое добро, - Гуннар избегал произносить имя бешеного шотландца и вообще говорить о нём, как будто от этого Комнол Макгилл нагрянет к нему домой. - Ловить будут солдаты, я буду проводником, а ты со мной и больше по хозяйству - еду готовить, ночью сторожить.
  - Ищем Вилли? - вздохнул Матти Питкяйн.
  - Дам три марки, - расщедрился ленсман.
  - Опасная затея.
  - Далер, - сказал Гуннар и пожалел, что поторопился.
  - За далер? - Матти надолго замолчал, сидел, прихлёбывая пиво, наконец сказал: - Подстрелят.
  - Ты с Антти Коппой будешь меня беречь, а стреляют пускай солдаты, - на незнакомых кавалеристов Гуннар не надеялся и хотел прикрыть себе спину.
  Больше он ни на кого не мог положиться.
  - Накинь сверху, - в глазах Матти зажёгся огонёк мужицкой хитрости.
  - Далер и марка, - твёрдо установил Гуннар. - И то по старой памяти.
  Матти шумно всосал остатки, потянулся за кувшином, поставил кружку на стол и наполнил до краёв.
  - Это на далер больше, чем следовало бы предложить, - мрачно докончил Нильсон.
  Матти поднял кружку. Под ней, откуда ни возьмись, оказалась серебряная марка.
  - Приду! - заверил Питкяйн.
  
  * Villi (финск.) - дикий, первобытный.
  
  VILLI
  
  Воевода Пётр Иванович Потёмкин с тысячей человек разного служивого люда совершил глубокий и продолжительный рейд по провинции Ингерманландия, отвлекая силы шведов, чтобы не ударили в спину восьмитысячной армии князей Трубецкого и Долгорукова, действующей в Ливонии.
  30 июня 1656 года войско Потёмкина вошло в Ниен. Артиллерийский огонь из крепости разнёс дома на юго-восточной окраине и вызвал пожары, которые не утихали всю ночь.
  Гарнизон Ниеншанца сел в осаду.
  Опасаясь, что русские захватят соляные и хлебные королевские склады, командир гарнизона подполковник Томас Киннемонд приказал поджечь их, дабы не послужили врагу подспорьем, а ему обузой.
  Склады разгорелись. В этот день Бог был на стороне русских. Ветер переменился и подул в сторону крепости. Ниеншанц окутало удушливое облако. Артиллерия была вынуждена прекратить огонь.
  Пока русские солдаты занимали город, шведские задыхались в ядовитом дыму. Воевода Потёмкин расставил орудия, выкопал укрепления и после основательной подготовки начал бомбардировку Ниеншанца.
  Крепость с высокими и тонкими стенами, рассчитанными отражать штурм пехоты, пала под артиллерийским огнём.
  Подполковник Киннемонд выслал переговорщиков, и боярин Потёмкин согласился на быструю и почётную сдачу. Остатки гарнизона вышли из Ниеншанца на судах в Нарву, оставив противнику восемь пушек.
  Русские потушили пожары и заняли уцелевшие дома, обитатели которых убежали в лес.
  В крепости от бомбардировки сгорели все деревянные постройки, стены обвалились, и она сделалась непригодной для размещения войска и обороны.
  Вскоре шведская конница подошла к Ниену. Русские быстро оставили его, потому что в нём было не за что держаться.
  Они отступили на восток, к реке Лавуе, отделяющей Русь от Ингерманландии. Там, в Лавуйском остроге, они просидели год, отбивая отчаянные нападения шведов с земли и с Ладожского озера. Там и взошла кровавая звезда шотландского наёмника Комнола Макгилла, взявшего командование над тремя сотнями пехотных карел, примкнувших усилить православных.
  Проявляя командирские способности, жестокость и смекалку, усиленные знанием местности служивых карел и вепсов, с которыми свирепый шотландский вождь ловко нашёл общий язык, Макгилл совершал контратаки неожиданные и сокрушительные, всякий раз оканчивающиеся успехом.
  20 декабря 1658 года война прекратилась заключением Валмиерского перемирия. Карелы массово ушли из Ингерманландии с русскими войсками, забрав скотину, скарб и всех домашних, всего двадцать две тысячи человек. Но не все захотели оставить родные места.
  Комнол Макгилл, чей контракт с завершением военной кампании прекратился, а надежды на получение жалования были сочтены иллюзией, тоже решил остаться. За год он ощутил себя настоящим властелином этих мест. Государственные договорённости больше не касались его. При поддержке местного населения, помнящего лихие денёчки, возникла большая, притворяющаяся мирными жителями, разбойничья шайка.
  Лесные мужики умели воевать наскоком. Макгилл умел командовать. Он иногда не умел останавливаться. За первобытную ярость финны прозвали его Villi.
  
  
  ЛЕНСМАН У СЕБЯ ДОМА
  
  Мыза Паркала стояла на берегу Финского озера возле горы Адольфа.
  Невеликое поместье Паркала обременялось выставлением на войну полностью снаряженного всадника. Пусть необученного, лишь бы в седле держался. Брали в рейтары любых мужиков, ибо дело их было нехитрое. Таким всадником в 1656 году и отправился Гуннар. О службе он отмалчивался, но она часто снилась, и устойчивое послевкусие кошмара не давало избыть того, что требовало забвения.
  Когда с русскими заключили перемирие, Гуннар вернулся в усадьбу, к отцу. Старый Нильс не заметил боевых действий, но одряхлел, ибо пуще всего на свете любил гнать самогон, чтобы продавать его в Ниен с большой выгодой. Матушка одна не могла вести хозяйство, младшие сёстры годились только стирать, да прясть. За деревенским старостой надо было приглядывать, за крестьянами требовался присмотр. Если присмотреть немного и за всеми остальными, получится надлежащий порядок. Гуннар решил, что для него выйдет немного хлопот, ибо война привела край в запустение и карман в опустошение, а деньги лишними не бывают, и согласился стать ленсманом.
  В подчинение ему придали ягдфогта Антти Коппу, который приехал на освободившуюся землю со всей семьёй из Новой Финляндии, заселился в ничью избу и согласился заниматься делами леса. Коппа был в годах, кряжист, кривоног, вспыльчив, угрюм и неграмотен. Пятерых его дочерей никто не хотел брать в жены, потому что они имели сильное сходство с отцом.
  После завтрака, выкурив трубочку, Гуннар оседлал коня и поехал к ягдфогту, надеясь застать его дома.
  Жил Антти Коппа в деревне Кабаловке возле Чёртова озера за Глухим ручьём от Паркала-хоф.
  По прямой вроде бы близко, но стоит начать петлять по проезжим тропам, и выйдет столько, что лучше пешком не убиваться, как везде в этом краю.
  Гуннар Нильсон был у себя дома, и оружия не брал. Пуукко с клинком в две ладони, да маленький курковый пистолет в ботфорте - вот и всё, чем он мог порадовать первого встречного, доведись тому поинтересоваться имуществом всадника. Ленсман объезжал свои земли без опаски. Разбойники сюда не заглядывали, а от бродяги с дубиной он мог легко ускакать.
  Снабб сам шёл быстрым шагом, а где рысью, он хотел прогуляться и подгонять его не требовалось. Дорога вела под гору. Ниже у речки лежали горелые руины крепостцы Кабилуи, подожжённой шведским гарнизоном при отступлении. Однако дальше к северу русские не продвинулись, ибо не видели на возвышенности ничего привлекательного. Бог сберёг усадьбу Паркала-хоф и деревни её от разграбления.
  А вот показалась и Кабаловка. В ней жили ижора и славяне, деревня считалась православной, но мирной. Финнами евангелического вероисповедания были только Коппа с семьёй. Они всех принимали как вредных и нечистых, и искренней своей неприязнью постепенно заслужили ответное к себе отношение. Антти Коппу это не смущало. Жили они наособицу от мира, кормились от казны, а ягдфогт находил, что это только способствует выполнению служебных обязанностей. Когда жалеть некого, то и щадить некого.
  Он застал Коппу во дворе. Ягдфогт был в грязных сапогах и полукафтане, на который налипли сзади хвоя и паутина, должно быть, только что из леса. Сор был даже в бороде. Он издали узнал всадника и подошёл к воротцам, но не открыл, а облокотился на них и принялся ждать.
  Ленсман тоже решил не удостаивать его любезностями, а заговорил с коня.
  - Moi, - чуть растягивая, приветствовал он.
  Финн ответил:
  - Terve.
  И сейчас же ясный луч появился из-за туч. Он озарил щербатое лицо Коппы, отчего на нём сделалась видна каждая оспина, будто Господь захотел подчеркнуть его уродство. Серо-голубые глаза поблескивали из-под кустистых бровей. Они пристально разглядывали ленсмана, а Гуннар внимательно изучал настроение подчинённого. Нескоро блеск в глазах Антти Коппы сменился вопросительным выражением, и когда он опустил взгляд, ленсман сказал:
  - Собирайся. Готовь ружья. Завтра мы выезжаем с солдатами, будем Вилли искать. Слотсгауптман приказал.
  - Надолго?
  - Пока не найдём, - ленсман вовсе не рвался ловить разбойников, он ставил своей задачей выполнить приказ военного начальника края и думал больше о протяжённости пути, нежели о возможных опасностях.
  - Я только силки поставил! - проворчал Коппа и длинно по-фински выругался.
  - Пусть дочери проверят, - Гуннар слышал, что ягдфогт ходит с ними на охоту и приучает к лесной науке, дабы могли наставить мужей и не выпустить из семьи прибыльную должность, если таковые мужья у них появятся.
  - И петли тоже? - вспылил Коппа. - А если попадётся кабан?
  - Твои девки да не доберут кабана? - польстил ему Гуннар, используя офицерские подходцы, изученные на службе. - Тогда пускай снимут петли. Ты им рассказал, где?
  - Со мной ходили ставить, - буркнул Коппа, смиряясь. - Когда выступаем?
  - Как рассветёт. Тебе лучше прибыть на мызу ночевать, чтобы все были в сборе.
  - Завтра и приеду, - Коппа был непреклонен, нелюдим, но слово держал крепко.
  - Матти Питкяйн тоже с нами пойдёт, - сказал ленсман.
  Ягдфогт кивнул. С Матти он был охоч перекинуться словечком, принимая за своего.
  Едва ли посторонний наблюдатель мог заявить, что Коппа повеселел, но Гуннар заметил в глазах затлевший огонёк, как у наблюдающего за ягодницами из кустов медведя.
  - Ты видел Вилли?
  - Никогда, - Гуннар покачал головой. - Он появился, когда я ушёл с войсками, и стал разбойничать до того, как я вернулся.
  - Как же мы его узнаем?
  - Испугаемся, вот и узнаем, - отпустил Гуннар, но сразу же добавил, чтобы не спугнуть: - Нам только надо разведать, где он обретается, а потом вернёмся в крепость и доложим. Ловить разбойников будут солдаты.
  Ягдфогт злобно ощерился, ему понравилось.
  - Он - чужак, выглядит непохоже и не говорит по-нашему, - добавил Гуннар по-фински.
  - Совсем не говорит? - спросил Коппа на шведском.
  - На каком-то своём.
  - А какой у него свой?
  - Этого не знает никто, - сказал Гуннар. - Ходят слухи, что его понимают карелы, которые у него служили. Он им быстро вдолбил. Наверное, между собой они говорят по-русски.
  - Жизнь странна, но я не удивляюсь ничему, - Коппа на войне повидал всякое.
  А до войны и того более.
  
  ***
  На закате в усадьбу прибыл отряд из Ниеншанца - трое драгун под командованием фенрика Оскара Эка.
  Это был миниатюрный, ладно скроенный дворянин из Оулу, двадцати с небольшим лет. Васильковые глазки под блеклыми бровями, маленький нос с маленькими усиками, которые фенрик лихо закручивал, бледный рот и узкий подбородок, тонкие светлые локоны спадали к плечам и легко развевались под ветром.
  Подъехав к воротам, фенрик воскликнул:
  - Здравствуйте, прекрасная фрекен!
  Младшая сестрица Неа захихикала и убежала в дом, а на крыльцо, одёргивая камзол, вышел Гуннар.
  - Приветствую, герр Нильсон! - Оскар Эк молодцевато поднёс руку в новенькой перчатке к шляпе, украшенной тремя небольшими белыми перьями.
  Гуннар поправил свою треуголку, как бы тоже отвечая на воинское приветствие, и пошёл открывать ворота.
  - Прошу в мою усадьбу, господа.
  'Сам хозяин, сам работник', - думал он.
  Завидев суету во дворе, от ручья спешили двое мужиков, которых Гуннар подрядил на сегодня управиться с хозяйством. Пока драгуны занимались конями, мужики принесли от колодца воду и вообще оказывали всяческое содействие, весёлые от крепкого первача и радушные. Из винокурни под горой возле проточной воды поднимался дым. Там сидели отец с бобылём и примкнувшим к ним Матти Питкяйном. С обеда они были заняты делом.
  Ужинали все вместе за одним столом. Пришёл отец и Матти, оба навеселе. Старый Нильс принёс кувшин свежего самогона. Опрокинули чарку и аппетита сразу прибавилось. Отец только выпивал, а ел мало, Матти больше помалкивал, но ел и пил за двоих, а драгуны уплетали за обе щёки.
  Когда тарелки опустели, мать выгнала дочек на двор мыть посуду, а мужчины набили трубки, опрокинули ещё по чарке, да залили добрым пивом. Зазвучали крепкие солдатские шутки, повис дым дешёвого голландского табака. Дом, наполненный драгунами, стал заметно уютнее. Гуннар давно не был в такой компании и соскучился по ней. Ему нравилась тёплая, прокуренная теснота казармы. Она вселяла в душу ленсмана отраду.
  Без оружия среди них он казался себе не до конца одетым.
  Фенрик оказался расположен к беседе и, присев напротив ленсмана, завёл толковый разговор.
  - Я тебя видел в крепости.
  - Конечно, видел. Я капитану докладываю.
  - Где служил?
  - В первой роте рейтарского полка фельдмаршала Горна, - нехотя ответил Гуннар.
  - Как же ты там оказался?
  - Сам пошёл.
  - Некого было выставить из деревни?
  - Славы захотелось, - соврал Гуннар. - Дурак был.
  Отец поднялся и вышел.
  - Что это он?
  - Решил, что лишний.
  - У себя дома?
  - Только у себя дома и можно с уверенностью назвать себя лишним.
  - Как же ты тут управляешься?
  - С трудом, - поведал Нильсон. - Сёстры - дуры, все в мать, а отец горазд только самогон варить. Управляющий был, так я его выгнал, слишком много под себя грёб. Если б я не вернулся, он бы всё поместье к рукам прибрал.
  - Тяжко приходится?
  - Справляюсь.
  - Мог бы в армии остаться.
  - А родня? Человеческая природа устроена так, чтобы заботиться друг о друге, - рассудительно сказал Гуннар. - Как я могу их бросить?
  - И поместье, - добавил Матти.
  - И вотчину, разумеется.
  - При живом-то отце...
  - На что он годен, ты сам видишь.
  - Тебе надо девок замуж выдавать.
  - Мне не надо, пускай мать голову ломает. А ещё лучше, пусть по хозяйству помогают, лишних рук нет, - буркнул Нильсон.
  - За финнов не хочешь посватать? - спросил Матти.
  'Только породу портить', - подумал Гуннар, но вслух сказал:
  - Ты жениться не собираешься?
  - Да я вроде женат, - смутился Матти.
  Фенрик хмыкнул.
  - Понятно, понятно, - верно сообразил Матти. - Дело господское.
  Стали устраиваться на ночлег. Дом окончательно превратился в казарму.
  Отца с бобылём можно было не ждать. В тёплое время они не вылезали из винокурни.
  - Вы наверх идите, - сказал сёстрам с матерью Гуннар то, что они знали и так. - Я лягу внизу со всеми.
  Когда они скрылись наверху, слышно было, как Ода, Кая и Неа хихикают и обсуждают, должно быть, драгун. И как мать вставляет своё слово и смеётся с ними, как подруга или старшая сестра.
  Долго ещё солдаты укладывались, курили и говорили, пока кувшин не опустел.
  И последний задул масляную лампу.
  
  
  СЪЕЗД
  
  Русских кирасир оказалось невозможно много. Они всё выезжали и выезжали, и загадкой было, как такая маленькая деревня сумела укрыть эту массу.
  Не чуя за собой силы, Гуннар в ряду верховых проверял пистолеты, но шведов была ничтожная горстка, а русские вдоль опушки леса выравнивали огромную линию построения. Их разделяло поле.
  Гуннар не услышал команды, но, захваченный цепью конь его рванулся и понёс седока в мягком грохоте копыт. Широкое сжатое поле предстало вдруг крошечным. Летел навстречу ряд тяжёлых всадников в серых кирасах и начищенных шлемах. Отпустив поводья, Гуннар держал в руках по пистолету и тянул их к выбранному всаднику. Колесцо прокрутилось, с полки взлетел дым. Доводя ствол на противника, Гуннар чувствовал, что не попадёт. Руку мягко толкнуло, синее облако скрыло ряд. Гуннар наугад выстрелил из второго пистолета. Сунул в кобуры, вытянул из-за пояса вторую пару.
  'Съехаться, выстрелить, отвернуть и разъехаться', - колотилось в голове, но навстречу плеснулся визжащий вой и из дыма возник огромный кирасир с отведённым для укола корбшвертом.
  И уже не выстрелить.
  Гуннар заорал во всю глотку. Русский ткнул остриём ему прямо в лицо. Кони столкнулись. Гуннар уклонился и полетел под копыта, истошно вопя, будто этим спасая жизнь. Он с крепким деревянным стуком приложился головой об пол.
  Пальцы нашарили половик. Сердце бешено колотилось, от страха сводило грудь. В доме всё загремело и затопало.
  - Ты чего разорался? - Оскар Эк схватил его за плечи и повернул лицом к себе.
  - Дома, - бормотал Гуннар. - Дома...
  Зажгли свечку.
  - Ты чего? - фенрик вглядывался в него.
  - Я всё ещё дома, - прохрипел Гуннар, от крика в горле клекотало и болело.
  - Дома, - Оскар не знал, что сказать.
  - А чувство такое, будто торчу у волка в заднице.
  - Тебе приснилось что-то?
  - Теперь часто снится.
  - Война?
  Но Гуннар уже опомнился и сказал:
  - На войне было хуже - я просыпался в палатке зимой, и это было наяву.
  Фенрик обе зимы провёл в крепости Кексгольм и гордился тем, что ему удалось пройти кампанию без ранений, увечий, болезней и тягот походного быта. 'Умирают только дураки', - думал он.
  Оскар помог ленсману подняться и уложил на ларь.
  Гуннар натянул на голову перину, закусил губу, полежал какое-то время, прислушиваясь к затихающим шумам в доме, корчась от стыда и жалости к себе, и потом, не управляя собой, беззвучно заплакал.
  
  
  НА КРОВИ ЛЕНСМАНА
  
  - Кто этот, которого в детстве сучковатой палкой по роже лупили? - спросил фенрик возле колодца.
  - Антти Коппа, наш ягдфогт.
  Антти Коппа прибыл с первыми лучами солнца, чтобы поспеть к завтраку. Он близко к сердцу воспринимал поговорку 'Кто хорошо ест, тот хорошо работает' и старался сразу доказать, что в дальнейшем потрудится на славу.
  Ленсман умывался с драгунами. Они поглядывали на кряжистого гостя, приехавшего в усадьбу на сивом мерине, и сейчас болтающего с Матти.
  - Выглядит подозрительным. А проводник он хороший?
  - Он здесь после войны, а я всю жизнь прожил, - Гуннар ткнул подбородком себе в грудь. - Я буду проводником.
  - Для чего тогда он, людей пугать?
  - Для этого тоже. И ещё потому, что нет больше никого, кому я могу доверять. Крестьяне его презирают и боятся. Поэтому он до последнего будет за нас и ни к кому не перебежит. Карелы все здесь друг другу либо родня, либо добрые соседи. Как только мы начнём расспросы, будь уверен, герр Эк, вести о нас разлетятся как птицы.
  Когда они выезжали из усадьбы, мать и сёстры вышли из дома, и с ними бобыль. А отец даже к завтраку не появился. Видно, дрых в винокурне, позабыв и приличия, и себя самого.
  Паркала-бю проезжали цепью. Впереди на Снаббе гарцевал ленсман Нильсон, за ним фенрик Эк и драгуны. В хвосте - Антти Коппа и Матти, ведя на поводу лошадей, навьюченных фуражом. Гуннар кивал в ответ на приветствия мужикам и бабам, которые знали его с детства. Как в старые времена, опять ехали на войну боярский сын, боевой холоп и слуга. Но ленсман думал больше о себе и поглядывал на спутников с удовлетворением: 'У меня будут два свидетеля, а Оскар Эк пускай творит любой произвол, отвечать будет он'.
  Все были хорошо вооружены. У драгун и ленсмана мушкетоны, два пистолета в кобурах, палаши. У ягдфогта - охотничье ружьё, которое покачивалось перед ним поперёк седла, пистолет за поясом и топор. Ножи у всех, но у Матти три - леуку вместо топора, особенно длинный пуукко, каких ни у кого больше не было, и пуукко с палец величиной в одних ножнах с большим, подрезать и поскрести что-нибудь по мелочи. Для порядка Гуннар выдал Матти Питкяйну пистолет, пороховницу и кошель с пулями и сухим болотным мхом для пыжей, но уверенности, что крестьянин с ним управится, не было. Однако без огнестрела что за помощник ленсмана?
  За околицей Оскар Эк нагнал Гуннара. Перестроились в два ряда. Оживлённый Выборгский тракт остался за спиной. Двигались на северо-восток просёлочными путями, которые будут тянуться по обширному краю, петляя и разделяясь до Кексгольмской дороги, пока не вольются в неё или не сгинут, перейдя в тропу, ведущую к хутору. Дорога шла под уклон. Это был нормальный тележник, наезженный, но ещё не убитый. Кони шли бодро, мотали головами и фыркали в предчувствии болота. В низине бор, стоявший на песчаной гряде, сменился осинником, запахло сыростью и гнилью.
  - Странно, - сказал Оскар. - Вспоминаю наш вчерашний разговор и думаю, что ты оставил службу и вернулся в поместье, чтобы поддерживать слабых, а я оставил отцовскую усадьбу и пошёл на службу тоже для того, чтобы своей силой восполнить недостатки тех, кто остался дома, кто не может защитить себя. Такое разительное несходство, казалось бы, полная противоположность, но нет. Сейчас я еду за тобой и вижу, что ты и ленсманом стал по той же причине. От своей природы не уйдёшь.
  - Не стал, если бы не Ранъельм, - смутился Гуннар. - А так всё лучше, чем гнить на мызе без толковой работы.
  - Ты знал капитана до войны?
  - Правильней будет сказать, что он меня знал. Видел, когда я был маленьким. Он давно здесь служит.
  - Он тебе доверяет?
  - Больше некому. Остальные либо убежали, либо их убили.
  - Вижу, ты не из робких.
  - Робкие убежали, едва началась война, - с пренебрежением отпустил Гуннар. - Они не стали дожидаться, когда от них чего-нибудь потребует наша армия, а собрали манатки и удрали в Финляндию, только колёса заскрипели, я помню.
  - Без робких наблюдается тут некоторое запустение.
  - Другие заведутся. Вот, уже приехали как мой ягдфогт. Пашут их поля, живут в их домах. А робкие пускай мыкаются на чужбине, такова их доля боязливая - пресмыкаться и прозябать. Если не захотел защищать свою землю, это не твоя земля.
  - А ты, помещик! - с почтительностью заметил молодой офицер. - Ты и место убитого ленсмана не побоялся занять. Не боишься, что разбойники однажды до тебя доедут?
  - Я их не трогал, - сказал ленсман. - Что им ко мне заезжать?
  - Далеко ещё?
  - До Корписилькя семь вёрст.
  - У тебя есть мысли, как искать разбойников? Капитан Ранъельм говорил, что обсуждал с тобой план и нашёл его сносным.
  - Везде, где живут православные карелы. Отсюда до Кексгольма, - широким жестом обвёл рукой Гуннар леса перед собой. - Где нужно искать, нам наверняка расскажут, если правильно спрашивать.
  - Что мы будем делать, если наткнёмся на Макгилла?
  - Будем убегать, а Макгилл будет за нами гнаться.
  - Или наоборот, - не сдавался фенрик.
  - Это вряд ли. Нас всего семеро, а Вилли может быть не один.
  - У него большая банда?
  - Точно не установлено. Ранъельм говорит, что каждый раз разная. Видимо, набирает сообщников по их возможности оторваться от хозяйства.
  - Кто вся эта сволочь?
  - Те же люди, с которыми мы имели дело всегда. Мужики с хуторов. Даже не всегда православные. После войны финны-ингрекоты сторонятся нас пуще карел.
  
  ***
  - Призрак ленсмана я заклял своим унижением, - Мортен Корвойн, в доме которого совершилось убийство, ссутулился и глубоко затянулся, в трубке затрещало. - Я говорил себе, что немощен и слаб, и он перестал появляться.
  Они сидели в избе корписельского старосты, а тот с заметным трудом исповедовался посланникам капитана Ранъельма, чья власть после войны распространилась на всю округу.
  Опустилось глубокое молчание. Староста глядел в стол, веки были опущены. Глубокие складки избороздили его лицо, будто их пропахали плугом, и от них пахло потом. Застарелым крестьянским потом.
  - Кто донёс разбойникам, что ленсман собрал налоги и собирается уезжать? - жёстко спросил Гуннар Нильсон.
  Староста поднял на него глаза. Взгляд был внимательный и сосредоточенный. 'Соображает, - понял Гуннар. - Будет врать'.
  - Клянусь, нет моей в том вины. У Вилли повсюду есть глаза и уши. Он знает, где и когда появятся королевские люди, сколько их будет и чем у них можно поживиться. Нюх у него, как у волка, и он так же свиреп.
  - Где он сейчас может быть?
  Староста поник и отвёл взор.
  - Откуда мне знать. Мы - крестьяне и стоим в стороне. Мы и должны стоить в стороне, когда дерутся короли, а солдаты стреляют и рубят друг друга. Мы пашем землю и платим тем, что даёт нам земля. Мы даже не сразу узнаём, что высокие господа где-то поссорились.
  Фенрик презрительно хмыкнул.
  - Ты не знаешь своих соседей, кто из них путается с душегубами?
  - Если кто путается, то держит язык за зубами.
  - Кто служил у русских, а потом вернулся домой? - в упор спросил ленсман.
  - Они тоже ничего не расскажут, - глухо ответил Мортен Корвойн. - О, Вилли умеет быть страшным. Если бы вы его видели хоть раз, вы бы никогда его не забыли...
  Ленсман навис над столом. Кулак с хрустом впечатался в челюсть Мортена. Трубка полетела в одну сторону, зубы - в другую. Корвойн повалился на пол, опрокидывая скамью. Ленсман вскочил, выдернул из-за пояса пистолет. Фенрик Эк шарахнулся, чтобы не попасть под пулю, но Гуннар перехватил оружие за ствол и рукояткой принялся охаживать старосту, а тот катался и закрывался руками.
  - Меня бойся! Я здесь самый злой, - тяжёлый литой затыльник рукояти гулял по плечам и лопаткам с мясными шлепками, а когда попадал по рёбрам, удар получался глухой и гулкий, словно внутри у старосты было пусто. - Кто доносит Вилли? Кто?
  На шум прибежали солдаты. Стояли, смотрели, как ленсман лупцует в чём-то провинившегося мужика, задавая один и тот же вопрос, а он вопит и не может ответить. Наконец, Гуннар устал и остановился. Избитого в кашу Мортена подняли, усадили к печке. Он громко стонал. Противники глядели друг на друга и тяжело дышали. Нильсон от затраченных усилий, Корвойн - от боли и страха. Староста утратил степенный вид. Лицо начало распухать. Из рассечённой скулы лилась кровь. Волосы, замазанные окровавленными ладонями, слиплись и висели сосульками.
  - Ну, - процедил Нильсон. - Будешь запираться или зубы перестали мешать?
  - Пешка... - выдохнул Мортен и снова перевёл дух, рёбра нещадно болели.
  - Кто?
  - Пешой Безухов... сын Безухого Гощти из Токсово-бю. Он... Я видел его, когда убивали ленсмана, - держась за бока, Мортен медленно приходил в себя. - Токсовские с разбойниками водятся... Они все такие, безземельные... Не пашут, кормятся с воды и леса. Пришли русские, они вступили в войско. Когда замирились, не все на Русь утекли. Много осталось прощённых. Так и живут вокруг озёр хуторами и деревеньками. Когда охотники, когда разбойники, поди разбери...
  - Видел своими глазами? - спросил ленсман. - Как Безухов убивал?
  - А как же... - опухшие губы старосты раздвинулись в мстительной улыбке, обнажая поломанные зубы. - На крови ленсмана вы сейчас и стоите.
  
  
  АБОРИГЕНЫ И НАСЕЛЬНИКИ
  
  - Жестоко ты с ним, - сказал Антти Коппа. - А говорил, что всех знаешь.
  Отряд выехал из Корписилькя сразу после опроса старосты и спешил в Токсово-бю, пока никто не упредил. До деревни было чуть больше мили , прыткий запросто может добежать.
  - Вот и жесток, потому что знаю, - упрямо настаивал на своём Гуннар. - Староста держит ижор в кулаке, не смотри, что тихим прикидывается. Он из Корвойнов из Ревоннены. Их там большая семья, но не живут на месте, а вырастают, разъезжаются и везде становятся старостами. Обсидели весь лен, как клещи бродячую собаку, и сосут, сосут.
  - А приехали из Эуряпяя, - неторопливо заметил Матти. - Давно у нас.
  - Это когда было.
  - В том веке, - он помолчал и добавил: - Так соседи говорят.
  - Расплодились.
  - И ещё приедут, - прозорливо заметил Матти Питкяйн. - Ибо там их корни.
  - Чёртова порода, - пробурчал Коппа. - Деятельный хуже прокажённого.
  - Да будь они прокляты, все эти Корвойнены, до последнего колена, - ленсман Нильсон оборотился в седле к своим мужикам, чтобы слова его были лучше слышны.
  - Может быть, ты напрасно так суров к ним? - Оскар Эк после гарнизонной жизни с трудом принимал реалии крестьянского уклада. - Село-то большое, зажиточное. Народу много. Не похоже, что из них соки пьют. Даже странно после войны и чумы.
  - Война этот край стороной обошла, слишком далеко лежит от Кексгольмского тракта. А чума? Живёт у них тут на выселках знахарь Геннашка Малахов, его заслуга. Надоумил он односельчан исцелять чуму мочой. Как занедужишь, соберёшь собственную мочу в горшочек и пьёшь. Когда жар спадёт, считай, что излечился, не пристанет к тебе чума больше.
  - А если не спадёт? - усомнился фенрик.
  Гуннар пожал плечами.
  - Тогда не излечился.
  - Да толковый знахарь, - с жаром встрял Матти. - Отец к нему врачеваться ходил.
  - И как отец? - спросил Эк.
  - Давно помер.
  Некоторое время ехали молча.
  - В Токсово-бю тоже никого чума не тронула, - продолжил Матти. - Сеяли там отродясь мало, потому как везде песок, да неурожаи. Жили рыбой, как привыкли, а хлеб из коры пекли. От них даже крысы ушли.
  - Нелёгкое место это Токсово, - рассудил фенрик.
  - Там живут рыболовы, звероловы, смолокуры и угольщики, - угрюмо сказал Гуннар. - Ничего земле давать не приучены, только брать, с людей так же.
  - Готовые разбойники.
  - До войны так не было, - невольно подражая капитану, возразил Гуннар. - Но война, эта растленная сука, открыла природным качествам души путь, ранее затворённый порядком.
   - Будто с Ранъельмом поговорил, - засмеялся фенрик.
  
  ***
  Рыбацкая деревня Токсово стояла на устье речки Туокса, вытекающей из Сярюнлахти, небольшого, но полноценного озёрного залива, и впадающей в Свартебек в верхнем её течении, так что на лодке можно было сплавиться до Невы и причалить к пристани Ниена, если груз небольшой.
  Ели, сосны, вода и песок - ничем более не обогатил их Господь, но и того было достаточно карелам, чтобы находить себя в благоденствии.
  Они заехали в деревню, вооружённые люди на больших конях, посланники генерал-губернатора Ингерманландии волею слотсгауптмана Ниеншанца. На них глядели из-за заборов, настороженные и привычные ко всему. Никто не спрашивал ни о чём. Гуннар отдалённо припоминал, где живёт безухий рыбак, и надеялся узнать его при встрече. По счастью, во дворе копалась баба.
  - Гощтя дома? - по-карельски спросил Гуннар Нильсон.
  Баба оборотилась к ним и встала неподвижно, как деревянный идол.
  - На озере, - неприветливо обронила она.
  - Рыбачить ушёл?
  - Лодку смотреть.
  Со шведскими завоевателями говорила она коротко, но по делу.
  Песчаный берег Сярюнлахти был обжит, как полагается пристанищу рыбарей. Кое-где в воду уходили мостки. К вбитым в дно брёвнам были зачалены челны. На кольях сушились сети. Возле перевёрнутой вверх дном долблёнки дымил костерок, боком к нему грелся закопчённый горшок. Мужик в изодранной поддёвке и разлезшейся шапчонке согнулся над лодкой, елозил прилипчивым квачом по днищу. Он не поднял головы, когда отряд подъехал почти вплотную. Ветер дул с Кауколанъярви, шелестела мелкая волна, в дыхало заносило едкой смоляной вонью.
  Фенрик чихнул.
  Мужик стоял к ним боком и должен был их заметить, но упрямо продолжал делать вид, что не видит ничего, кроме челна и горшка возле костра, куда изредка умакивал квач, подкручивая им напоследок, чтобы нагрести побольше смолы.
  - Эй, ты! - громко сказал Эк.
  Обращение не возымело действия.
  Матти с Антти засмеялись.
  Фенрик нахмурился.
  - Сейчас как кнутом стегну, - крикнул он.
  С тем же результатом.
  - Вряд ли он нас услышит, если не орать ему в голову, - сказал Гуннар.
  - Почему?
  - Потому что он давно лишился в драке левого уха, а потом ушёл помогать русским.
  - Не вижу связи.
  - Услышишь.
  Гуннар спрыгнул с коня. Только тогда мужик понял, что не обращать внимания больше не получится, положил квач на лодку и поднял голову. Был он в годах. Борода и усы с проседью, много серебра светилось в длинных волосах, закрывающих голову с обеих сторон.
  - Бог в помощь, Гощтя, - громко сказал по-карельски Нильсон.
  Мужик кивнул и тихо пролепетал что-то, вероятно, не слыша и самого себя.
  - Где твой сын?
  - Чего?
  - Где твой сын Пешка? - крикнул Гуннар.
  Мужик заторопился, закивал, обошёл лодку, откинул волосы с левой стороны, повернул голову, обратив к собеседнику обрубок ушной раковины.
  - Что ты говоришь? - спросил он громко.
  Заинтересовавшись, спешился Оскар Эк, подошёл к ним, ведя на поводу лошадь.
  - Мы ищем твоего сына, - в полный голос произнёс Гуннар. - Где найти Пешку?
  - Да кабы знать, - горестно закивал Гощтя Безухий. - Бродит по лесу, дурак. Я его с Благовещения не видел.
  - А дом его где?
  - Ась?
  - С тобой живёт? - проорал Гуннар.
  - Нее, - замотал головой Гощтя. - Отрезанный ломоть, Пешой-то. Совсем чужой стал. Должно быть, прибился к кому-то. Или ушёл город строить. Там нанимают сейчас.
  Мужик был словоохотлив, только плохо слышал. И когда Оскар Эк предложил говорить ему в другое ухо, карел не понял по-шведски, но догадался и откинул прядь волос с правой стороны. Отвратительная розовая короста зарубцевавшейся плоти на месте ушной раковины затянула даже слуховую дырку. Оскар непроизвольно отпрянул. Мужик злорадно кивнул и оборотил к представителям власти левый огрызок. Туда проникали хоть какие-то звуки.
  Доверительная беседа не заладилась. Когда приходится орать, мысли путаются. Молодые люди отвязались от Гощти и сели на коней.
  - Поспрашиваем других, - Гуннар всё полнее чувствовал себя ленсманом, проводником и поставленным военной властью хозяином этих мест. - Заодно познакомимся с населением.
  Удача быстро улыбнулась, на ближайшем дворе ждали. Рослый мужик, судя по одежде, савакот, подавал из-за забора знаки, на которые потянулся Антти Коппа. Финны сразу завели разговор. Гуннар присоединился к ним. Фенрик остановил отряд.
  - Пешоя-то Безухова? - уточнил савакот.
  - Его самого. Что скажешь, уважаемый? - по-фински спросил Антти.
  - Он здесь бывает? - также по-фински спросил Гуннар.
  - Нечасто, - протянул финн. - Но я знаю, где он отсиживается, - савакот стрельнул глазами по сторонам, не видят ли соседи, и облокотился на забор, Антти склонился к нему с седла. - Дома он жить боится, и правильно, после того, что с отцом сделали. Ушёл в лес к таким же. Заглядывает изредка поесть, да новости узнать, а так всё в лесу с бандитами.
  - Знаешь, где Вилли? - спросил Гуннар.
  Савакот замотал головой.
  - Пешой может знать, а я знаю, где Безухов может быть.
  - Где?
  - У бобыля-ловца.
  - А где это?
  - Знаешь, где мужики за Хепоярви смолу гонят?
  - Туда? - ткнул пальцем на восток Гуннар.
  - Ага. Туда надо ехать. У телеги, что возле смоляных ям, повернёте направо на тропку, она к бобылю и приведёт. Но не у тех смоляных ям, что ближние, а у той, где телега стоит. Увидишь, поймёшь. У телеги свернёшь направо и иди-иди до горелой рогатки, не ошибёшься. Там две тропы, ты сворачивай опять направо, иди и упрёшься в бобыля. Эта дорога верная.
  Гуннар кивнул и поинтересовался, в упор глядя финну в глаза:
  - Какая тебе польза сдать нам сына соседского?
  - Вытравите разбойничью породу, вся деревня легко вздохнёт, - честно признался недавно понаехавший савакот. - Они всё равно люди без завтрашнего дня, а нам здесь жить.
  Ничего на это не сказав, не попрощавшись и даже не поблагодарив, Гуннар возвратился к отряду. Он попробовал уточнить у Матти, но бесполезно, Питкяйн не ведал ни про смоляные ямы, ни про телегу.
  Что уж говорить про горелую рогатку и лачугу бобыля.
  - Ты понял? - спросил Оскар Эк.
  - Умом представляю, но карту нарисовать не смогу. Упрёмся - разберёмся.
  
  
  МЕСТНЫЙ КОЛОРИТ
  
  - Безухим его давно прозвали, когда отрубили левое ухо в пьяной драке, - пояснил Гуннар. - А правое ухо всем карелам отрезали, кто против нас воевал и попал в плен, либо не захотел бежать на Русь вместе с отступающими войсками. Ибо все они суть враги и при каждом часе изменники.
  - Мы пленных аркебузировали, - бесхитростно поведал о своих кексгольмских порядках фенрик.
  - Мало аркебузировали, - с ожесточением заявил Антти Коппа. - Мало!
  - Аркебузировали, аркебузировали, да не выаркебузировали, - вздохнул Гуннар. - Вон, вовсю разбойничают.
  - А почему карелы?
  - Потому что православные. Пришли русские - перебежали к русским. Мы их по условию мирного договора простили. Напрасно, я считаю.
  - Почему правое? - спросил фенрик.
  - Потому что в правой руке держишь нож, а левой ухо оттягиваешь, - казалось странным растолковывать столь очевидные вещи младшему офицеру, но при всей образованности он иногда обнаруживал неожиданные пробелы в самых простых вещах.
  Фенрик не осмелился спрашивать, откуда Нильсон это знает.
  - Так же раньше англичане пленным лучникам отрезали пальцы, средний и указательный, и отпускали домой. Врага обезвредили, а крестьянина сохранили - лишение пары пальцев в поле работать не мешает, - явил познания обученный в поместье Оскар Эк. - А как можно обезвредить отрезанием уха? Чтобы команд не слышали?
  - Карел не обезвреживали, просто метили, - пояснил Гуннар. - В наше время никто луками не пользуется, а курок можно спустить любым пальцем. Если обезвреживать, так всем руки надо отрезать, и мы бы без крестьян остались. Хотя я бы отрезал голову, - обронил он, подумав.
  - Я слышал, что в Вепсавии до сих пор охотятся с луком за неимением ружей и дороговизной пороха к ним, - учтиво перевёл разговор на другую тему Эк.
  - Неужели? - вежливо ответствовал Гуннар и на этом беседа угасла.
  Антти Коппа злобно сопел.
  - Заботы вепсов ленсмана не парят, - заступился за начальника ягдфогт.
  
  ***
  За Лошадиным озером, по-фински - Хепоярви, дорога вывела в сосновый лес на поросшей мхом возвышенности. Лес поредел. Потянулись вырубки, на которых поднималась разномастная поросль. Вырубки были необычными, совсем без пней. Их выкорчевали, только ямы с жёлтыми комьями по краям напоминали, что тут когда-то росли деревья.
  На пустынной дороге лес глушил звуки. Мягкий топот копыт по земле, непрестанное позвякивание сбруи, фырканье лошадей, бряканье амуниции было словно мхом укутано. Тележная дорога забилась между колеями высокой травой. Гуннар Нильсон вёл свой отряд, надеясь выйти к заимке бобыля до сумерек и там остановиться. Под крышей ночевать уютнее, чем в лесу, пусть даже сухом и возле костра.
  Потянулись ямы костровых смолокурен. Они были старые, запорошенные песком, в пустыне среди деревьев.
  - Это ближние ямы, - сказал Гуннар, и они поехали дальше.
  'Обознаться здесь нельзя', - думал он и вёл по наитию, надеясь на верный исход.
  Больше никто не разговаривал. Ехали быстро, озираясь, держась за рукояти пистолетов или уложенные поперёк седла мушкетоны.
  На песчаном пригорке стояла разобранная большая смолокурня. Зев ея выпячивался к небу вывороченной из преисподней клоакой, а вокруг всё завалено углями и золой. Внизу холм был подрыт, из стенки торчала деревянная труба, стояли подле неё вверх дном смоляные кадки, поодаль валялась рассыпавшаяся бочка. Здесь до сих пор воняло гарью, а лес вокруг был вырублен да выкорчеван на дрова и смолистые пни. Была тут и приснопамятная телега. Три колеса с неё сняли, а последнее валялось разломанным. Оглобля с лопнувшим крюком, видать, послужившая поводом к разгрому, торчала воткнутой в землю и, как всякий укор, сохранилась лучше остального.
  - Вот она - телега, - сказал Гуннар Нильсон.
  Ветер подул на них. Потянуло тухлятиной. Поворотили носы.
  - Тут не только горелым пахнет, - сказал Антти Коппа и направил лошадку к смердилищу, но она заржала, принялась мотать головой, потом уж совсем зарычала и встала как вкопанная. Ягдфогт тоже зарычал на неё и стукнул кулаком меж ушей, однако далеко не продвинулся.
  Кони отказались подходить к отвратительно пахнущему бугру. Гуннар не стал и пытаться, зная, что Снабб скорей его сбросит, чем позволит издеваться над собой. Ленсман спешился, отдал повод Матти и побрёл, увязая и косолапя. Фенрик и пара драгун пошли за ним. Коппа выругал коняшку и тяжело спрыгнул с седла.
  Не они оказались тут первыми гостями. На песке там и тут виднелись отпечатки лап. Медвежьи большие и маленькие, лисьи. Приходил и барсук! Привлечённые запахом падали звери крутились возле ямы, но соваться остерегались. Видать, не были слишком голодны в летнюю пору.
  Посланники Ниеншанца собрались вокруг и смотрели в обмазанную закопчённой глиной яму, где раньше накалялись от разложенного сверху них кострища сосновые чурбаки и пни, чтобы отдать смолу в подставленные кадки, а ныне превращённую в скудельницу.
  - Всех надо аркебузировать, - мёртвым голосом сказал Оскар Эк. - Уши отрезать бесполезно.
  В яме шевельнулось. На трупах возле стены лежала прилипшая к смоле ворона. Рядом налипло немало перьев. Несчастная птица отчаянно билась, пока не поняла, что удача оставила её. И сейчас, завидев фигуры в светлом круге неба, падальщица нашла силы, чтобы заявить о себе. Последняя живая душа в царстве мёртвых, каким и должен быть вход в преисподнюю, если он расположен в Ингерманландии.
  - Не наши, не местные, - сказал Гуннар Нильсон, хотя голые раздутые тела, сваленные ничком, едва ли подлежали опознанию. - Не слышал, чтобы у нас кто-то недавно исчез.
  - Купцы, - отпустил Антти Коппа. - Вон жирный какой.
  - Кексгольмские, - предположил драгун.
  Гуннар смотрел на ворону. Она не кричала. Лежала, раскрыв клюв. Ворона ожидала смерти, а та не торопилась, потому что не ведала жалости даже к малым сим.
  - Трое, - сказал драгун.
  - Четверо, - сказал Антти Коппа. - Вон торчит.
  - Я доложу капитану, - сказал Оскар Эк.
  - Пусть пришлёт добровольцев, - сказал Гуннар. - Надо похоронить как христиан.
  
  ***
  Пустынное молчание округи было им приветствием карельской земли.
  - Обе стороны хороши, - сказал Гуннар. - Ты не знаешь, как здесь гаккапелиты куролесили. Не прямо тут, конечно, а ближе к Ладоге, но я повидал. Едешь мимо хутора а у дороги валяются разрезанные карелы. Едешь обратно, на деревьях развешаны финны. Это карелы наведывались.
  - А московиты? - спросил фенрик.
  - Московиты багинетами заколют и дальше пойдут. Они здесь чужие, им наши добрососедские отношения без интересу.
  Так доехали они до горелой рогатки. Раздвоенная сосна, стоящая на развилке, некогда была полна сил, но затем подожжена. Дерево обуглилось и засохло, лишь наверху виднелась рыжая хвоя.
  - Вот она какая, - обрадовался Матти Питкяйн. - Сподобился увидеть.
  Гуннар обернулся.
  - Ты о чём? Знаешь это место?
   - Слыхал, что здесь каких-то лиходеев сожгли. Не знаю кто. Может, сами мужики и сожгли. Схватили, привязали, да решили обойтись без пролития крови. В конце войны было.
  - Я доложу капитану, - сказал фенрик.
  - А трупы куда дели? - спросил Гуннар.
  - Да вон же они лежат, - указал Матти на песчаный бугор, расплывшийся от дождей. - Погребли по-человечески. Все же христиане.
  
  
  
  ЛАЧУГА БОБЫЛЯ
  
  Вечером по тропе - дай бог лошади пройти, - лишённой следов копыт, но не заросшей, вышли к странному хутору. Крытая дёрном избушка из тонких брёвен, будто сложенная руками подростка или тщедушного малого, ищущего уединения или боящегося людей. Щели между брёвнами заткнуты мхом и замазаны глиной, а нижние венцы обсыпаны землёй. К избе пристроен сарай из таких же брёвнышек, но не законопаченный. У сарая под навесом сложена поленница из рубленого сухостоя, присыпанного корьём и хворостом. Рядом плаха. Тут же большой плоский камень с чистым, обтёртым верхом - камнем пользовались. Ни забора, ни грядок - хозяйство лесное. Только поставлены связанные из жердей распялки для шкур. Рядом на двух соснах в полторы сажени высотой поставлен маленький сруб - провизию хранить. На земле вместо лестницы лежит бревно с затесями, чтобы в лабаз ни росомаха, ни медведёк не забрались и провиант не попортили.
  Под бряцанье сбруи всадники скользили как тени. Кони бесшумно ступали по мягкой подстилке. Окружили хутор. Почувствовали дымок.
  Гуннар Нильсон понял, что пришло время действовать. По его команде Анте Коппа и Матти спешились. Коппа взял в руки топор. Матти толкнул дверь, скрипнули деревянные петли. Вошли в темноту и тут же появились снова.
  - Здесь кто-то живёт. Очаг ещё горячий.
  Гуннар спрыгнул с коня.
  - В сарае посмотри.
  В сарае не было ни стойла, ни сена. Колода, скамья, длинные узкие саночки, лосиные рога и колышки на стенах. На них силки и верёвки. Лежат плашки-распялки, пахнет сырыми кожами, но шкурок нет.
  Тёмная изба без потолка и с волоковым оконцем под крышей воняла гнильём лежалых кож и свежим дымом. В крошечных сенях стояли три пары лыж, подбитых камусом. В доме на земле был сложен очаг из дикого камня, и он действительно оказался горячим. Рядом лежали поленья и плотницкий топор. Пол заменял настил из хлыстов, втоптанных в землю и поверху окорённых ногами. Напротив очага, подальше от входа, был поставлен двухъярусный лежак. На нём сухая трава и драный овчинный тулуп. Подушка из заячьих шкур набита сеном. Наверху вместо подушки лежала котомка, а в ней мешочек с горохом и мешочек с мукой. Возле двери стол из плах. На нём - кожаный кисет с солью, объедки хлеба, котёл с варевом, коптилка, пара деревянных ложек и кружек. По стенам на колышках висят какие-то мерзкие верёвки и подозрительные связки сыромятных ремешков.
  При свете угасающего дня и смердящей коптилки обстановка казалась особенно убогой. Когда зашёл фенрик, в тесном пространстве между столом, очагом и лежаком стало не развернуться.
  - Похоже, был бобыль, да весь вышел, - озирая сокровища лачуги, заметил Матти. - Ни одной мышиной шкурки.
  Вокруг дома, не таясь, бродили драгуны, готовились к ночлегу.
  - Кто-то же кашу варил, - сказал Коппа. - Их было двое: две ложки, две кружки.
  - Ищите, - приказал фенрик. - Они не могли далеко уйти.
  - Их сам чёрт в лесу не найдёт, - пробурчал Анте Коппа.
  - Найдём, - сказал Нильсон. - Они пришлые, а, значит, прятаться не умеют.
  Словно в подтверждение снаружи бахнул выстрел. Что-то тяжело упало, ударилось оземь, будто бревно с высоты. Разом заголосили. Ударил ещё один выстрел.
  Когда ленсман с фенриком выскочили наружу, все трое драгун сбились под лабазом, задрали головы и стволы пистолетов к бревенчатому полу убежища, непробиваемому пулей. Избушка на курьих ножках покачивалась, в ней кто-то копошился.
  - Там они!
  - Отойди!
  - Не подставляйся! - заорали драгуны.
  Отбежали под лабаз, дверца которого была отодвинута, а в чёрном квадрате входа наблюдалось движение.
  - Андерс, ты цел? - забеспокоился фенрик.
  Андерс Андерсон был цел, но не совсем невредим. Волосы слева опалились, щека наливалась и была испещрена чёрными точками, а глаз покраснел и слезился.
  - Чуть голову не снёс, - он утирался, размазывая копоть, но говорил быстро и зло. - Полез проверить, заглянул, а оттуда как пальнёт!
  - Ранен?
  - Об землю расшибся, - пожаловался драгун. - Голова цела, только на левое ухо оглох.
  - Пройдёт.
  - И глаз застит.
  - И это пройдёт.
  Стояли, задрав морды.
  - Я же говорил, что искать не придётся, - хладнокровно напомнил Гуннар.
  - Как бы выкурить его? - пробормотал Оскар Эк. - Скоро стемнеет.
  - Выкуривать - только возиться, - взгляд ленсмана переместился на Коппу, стоящего в дверях с топором в руке. - Иди сюда. Руби давай.
  Несколько умелых ударов, и лабаз зашатался. В нём неразборчиво завопили в два голоса, но Коппа не останавливался. Отошли подальше, а ягдфогт чётко рубил, зная, куда повалить строение. Когда рассечённый ствол затрещал, Коппа пнул его как следует и отскочил, а половина сосны ухнула в землю, второе дерево треснуло, сруб слетел с помоста, ударился о землю и рассыпался. Крыша отломилась и завалилась набок, открыв хороняк во всём ничтожестве поражения.
  Жёсткое приземление лишило их воли к сопротивлению. Драгуны и примкнувший к ним Антти Коппа выволокли из-под брёвен двух бродяг и потащили к сараю, молотя кулаками по дороге. Фенрик унял, пока совсем не искалечили задержанных. Усадили, прислонив спиной к стенке, и тогда уже рассмотрели добычу.
  Пойманные оказались мужичками лет по тридцать. Один поплотнее, другой совсем тонкий, с узкой рожицей и жидкой бородёнкой. Немытые-нечёсанные, понурые и отощавшие. По всему видно, голь перекатная, однако в хороших сапогах и целой одежде. Голые трупы в смоляной яме вопияли с того света об ея происхождении.
  - Зачем стреляли? - спросил ленсман для затравки разговора.
  Мужички переглянулись. Потом коренастый с широкой бородой пробубнил разбитыми губами по-фински:
  - Испугались. За живодёров приняли. Вы уж простите.
  - Вот оно что, - покивал Гуннар. - Как тебя зовут?
  - Вейкко, - ответил коренастый.
  - Откуда родом?
  - Из Хейкара.
  'Далеко', - подумал Нильсон. Он слышал, что деревня стоит за Невой возле устья Славенки, но никогда там не был.
  - А здесь что делаешь?
  - Прячусь. Убежал, когда русские пришли. С тех пор бродяжничаю.
  - Почему не вернёшься, русских нет давно?
  - Ну, а как вернутся? Да и пожгли всё. Что мне на пепелище...
  'Врёт', - понял Гуннар и спросил чахлого мужичка:
  - А тебя как звать?
  - Онни.
  - Откуда будешь?
  - Из Ихала.
  - Ихала-бю мне знакома! - обрадовался ленсман. - Отца как звали, не Ийбо, часом? Очень ты на него похож.
  Тощий молчал, чувствуя подвох.
  - Ещё имя есть? - рыкнул ленсман.
  - Пошёл к чёрту.
  Андерс в сердцах пнул его по рёбрам. Заработали ноги драгун, мужики повалились, закрываясь и воя. Оскар Эк остановил избиение. Лиходеев снова привели в сидячее положение и тогда Нильсон приступил к делу.
  - Кто из вас Пеша, сын Гощти из Токсово-бю?
  Не решаясь отвечать, чтобы не сболтнуть лишнего и опять не получить на орехи, пленные замотали головами. Ленсман поверил. Коренастый рожею и фигурой выглядел типичной ижорой, а чахлый мужичок - не пойми кем, но точно не сыном Безухого и бабы с его двора, столь был отличен от них лицом и телом. Да Гуннар и припоминал, пусть и отдалённо, отпрыска Гощти, то был здоровый и неуклюжий парень, совсем непохожий на этих.
  - Говорите, вас не тронут, - сказал он, чтобы развязать им язык. Если начать разговор, дальше сам потянется и потянет за собою признание.
  Гуннар узнал эту хитрость на воинской службе.
  - Не мы, - сказал ижора.
  - Знать не знаем никакого Пеши, - ответил мелкий мужичок.
  - Кто из вас бобыль?
  - Сегодня мы все бобыли, - ответил чахлый. - Ни дома, ни семьи. Тебе какой нужен?
  - Который тут промышляет.
  - Тут давно никто не живёт, - ответил мелкий. - А промышляют все, кому не лень, успевай схорониться.
  - Боитесь кого-то?
  - Здесь хороших нет, - сказал ижора.
  - Мы не знали, что вы из крепости. Думали, разбойники, сейчас шкуру снимут, - зачастил мелкий.
  - Как, ты говоришь, тебя звать?
  - Онни... - продолжил упорствовать тот, но прикусил язык.
  - Не ври! - гаркнул на него ленсман. - Как звать по-настоящему? Правду говори! В глаза мне смотри!
  Чахлый съёжился и покорно уставился ленсману в глаза, словно зачарованный. Гуннар увидел в них страх.
  - Когда ты видел Пешку Безухова?
  - Пешку? - переспросил за него коренастый. - Он кто?
  - Я не тебя спрашиваю, - заорал ленсман. - Уведите его в дом.
  Коппа и Андерс проворно вздёрнули Вейкко под микитки и утащили в лачугу бобыля. Оставшись с самым слабым, ленсман погнал коней.
  - Ты! - он ткнул носком сапога под рёбра. - Отвечай! Когда видел?
  - Я его не знаю, - промямлил чахлый.
  - Врёшь!
  - Ей-богу...
  - А мне кажется, видел,- вкрадчиво произнёс Нильсон, склоняясь и заглядывая Онни в глаза. - Мне кажется, знаешь, Ведь знаешь. Да? Знаешь, сука!
  Онни затряс головой. Он так мелко и часто кивал.
  - Где его искать?
  
  ***
  'Даже не удивительно, - думал Нильсон, направляясь в избушку. - Как я сам не догадался?'
  Когда они с фенриком зашли, хозяйственные мужики разожгли огонь. Дым улетал под крышу и вытягивался в волоковое окошко. Матти ломал о колено толстые ветки, подбрасывал в очаг, пламя ярко озарило крошечную лачугу и казалось, что снаружи наступила ночь. Коренастый Вейкко сидел на полу со связанными перед собой руками. Мрачно смотрел на своих мучителей и ничего хорошего не ждал.
  - Твой подельник рассказал про Безухова всё, - честно сообщил Гуннар. - Про него и про Вилли тоже. Про хутор у Роялампи, да про его обитателей. Всё, что знал, рассказал. Выложил как на духу. Теперь хочу от тебя услышать.
  - Ничего я не знаю, - пробурчал коренастый.
  - Так я уже всё знаю. Достаточно, чтобы выследить, по крайней мере, - ленсман подошёл к очагу, поворошил в огне самой толстой веткой. - Теперь хочу от тебя услышать. Чтобы сравнить. Для глубины понимания.
  - Не знаю, - повторил Вейкко.
  - Вот ты заладил... - вздохнул ленсман. - 'Не видел', 'на знаю'. Уж, по крайней мере, слыхал. О нём все слыхали.
  - А я никогда!
  Ветка далеко торчала из очага. Она как следует разгорелась. Гуннар Нильсон повертел ею, чтобы не потревожить остальные дрова, и вытянул наружу.
  
  
  ХУТОР
  
  Русские гусары выезжали из леса и расходились в цепь по ближнему краю поля. Короткая зелень овса едва скрывала землю, которую Гуннар мог видеть перед собой.
  Его цепь стояла, скованная страхом. Русские всё выезжали и выезжали, и шеренга коней становилась вплотную стремена к стременам.
  Протрубил горн.
  Гусары опустили пики и ринулись в атаку.
  Гуннар ничего не слышал и только нащупал эфес, как его цепь без команды тронулась с места навстречу врагу.
  Никто из шведов не обнажил оружия. Гуннар не чувствовал в руках поводьев, и когда на него налетел гусар, целя в грудь пикою, Гуннар отпрянул, громко заорал и крепко приложился лбом об стену.
  Он выбрался из лачуги в неприветливый серый лес. Занимался рассвет. Повсюду лежала роса. С деревьев капало.
  Из сарая высунулся Антти Коппа с ружьём. Хмуро оглядел ленсмана с головы до ног, посмотрел по сторонам и убрался.
  Гуннар испустил долгую злую струю на ближайшиё куст, сбивая листья и засохшие прутья. Заправился. Умылся росой и отправился будить тех, кого ещё не сподобился.
  В сарае с конями и пленными ночевали мужики. Злые и сонные встречали они зарождение нового дня.
  - Привет, молодой хозяин, - Матти сидел на лавке, строгал палочку, посматривая на связанных разбойников.
  - Покормил Снабба? - спросил его Гуннар, особо пристрастно.
  - Да, хозяин.
  Ленсман прошёл к коням, взглядом изыскивая, кто что произвёл.
  - Эвон сколько навоза нагородили.
  - Вейкко стенал всю ночь. Скулил хуже сучки, - доложил Коппа. - Ты ему лицо сжёг.
  - Только бороду.
  После войны по лесам бродило много всякой нечисти, пойманные были одними из них.
  - Ага. Вся рожа в волдырях.
  Жалеть их, по мнению ленсмана, не следовало. Более того, жалость злодеи всегда воспринимали как проявление слабости, а показывать слабость врагу было самоубийственной глупостью. Враг должен бояться. Когда враг боится, он больше думает, как защитить себя, и меньше, как напасть на других. Армия этому быстро научила Гуннара Нильсона.
  - Он не в обиде, - ленсман сделал вид, будто пинает разбойника, а тот отпрянул и сжался. - Правда, не в обиде?
  - Нет-нет.
  - Видишь, зла не держит. Ты их до ветру водил?
  - Туда в угол, - мотнул головой Коппа. - После коней везде хлев.
  - Коней кормили?
  Гуннар проверил Снабба. Конь был в порядке. Мягко фыркнул в лицо. Гуннар пальцами расчесал гриву, выбрал сор.
  - Скоро поедем, - сказал он коню.
  Снабб фыркнул, возражая.
  Гуннар вытащил из кармана морковку и сунул в постоянно движущиеся шёлковые губы коню. Челюсти зажевали. Гуннар приник щекой к огромной жёсткой плоской щёчке коня и тихо сказал:
  - Мы будем с тобой гулять-гулять.
  Снабб топнул и махнул хвостом.
  Из лачуги выходили солдаты. К побудке ленсмана мало-помалу начинали привыкать.
  - Что тебе снится? - спросил Оскар, когда отряд растянулся по лесной дороге.
  - Как будто мы съезжаемся с русскими, и они меня убивают.
  - И часто?
  - Когда устаю или бываю с похмелья, или погода портится, - он замолчал, и капрал молчал тоже, потом Нильсон договорил: - Я служил в рейтарах. У деревни Ингрис наш разъезд встретился с русскими кирасирами. Это было в августе пятьдесят седьмого. А через год мы попали под атаку польских гусар, нанятых в своё войско Потёмкиным. Вот это были передряги...
  - Как же ты уцелел?
  - Как все мы. Не было никакого чуда. Съехались, выстрелили, разъехались. Мы убегали, они догоняли. Меня вывез конь, не этот, - Гуннар потрепал по загривку Снабба. - Другой, его украли потом. Но страшно было... На войне много чего случалось, но вот снится что снится. На разные лады. Запомнилось.
  - Я видел таких солдат, - нерешительно сказал Оскар Эк. - Они мне не нравились. Они создают людям очень много проблем.
  Ленсман пожал плечами.
  - Я изо всех сил стараюсь решать дело миром, чтобы никто не пострадал или никто ничего не узнал, но бывает срываюсь, вон как с корписельским старостой. Темнеет в глазах, а потом стоишь над телом и думаешь, кто виноват и что делать.
  - Это у тебя с детства?
  - На войне превратился.
  - К капеллану ходил?
  - Капеллан сказал, что у него таких много. Да я видел, что много.
  - Капеллан сказал, что с этим делать?
  - Он сказал, что надо молиться, и Бог, может быть, пошлёт помощь.
  - Он не сказал, какую?
  - Нет. Много разных, наверное, или сам не знает.
  - А ты ещё к кому-нибудь обращался?
  - В Ниене говорил об этом с пастором, у нас была долгая беседа. Преподобный Фаттабур обещал за меня молиться.
  - По делу что-нибудь присоветовал?
  - Сказал, что много разных скорбей Господь посылает нам в испытание, но нет ни одногй, которое мы не могли бы вынести, потому что Он милостив и нас любит.
  - Это точно милость? - такого циничного утешения ни в Оулу, ни в Кексгольме фенрик не слыхивал. - Преподобный... как его... в рацеях не попутался?
  - Пастор Фаттабур уверил меня, что мы должны искать в себе силы, и обязательно их найдём, если будет стараться, а когда пройдём испытание, борьба сделает нас сильнее, - сказал Гуннар и быстро добавил. - Духовно
  - Но здорово истерзает, - заметил наивный Оскар.
  
  ***
  От лачуги бобыля к озеру Роялампи вела лесная тропа, но когда подъехали к хутору, то увидели тележник, ведущий на запад, к Хепоярви и окружающим его деревням. Стоящий на возвышенности хутор представлял собой зажиточное хозяйство с большим подворьем и расчищенными от леса полями, одно из которых находилось под паром, другое осталось под озимые, а на третьем зеленели овёс и горох.
  Пробираться к мызе надо было через поля, поэтому отряд заметили. Чёрные точки во дворе заметались.
  - Коней выводят, - сказал Оскар Эк.
  - Почуяли, что запахло жареным.
  Ехали в ряд по бугристой меже и, ускоряясь, пошли быстрым шагом. В поле сунуться и вовсе не решались, чтобы не переломать лошадям ноги на пашне.
  Двое всадников выехали со двора и погнали коней по широкой дороге прочь с хутора.
  - Я их догоню, - бросил Гуннар. - Хватайте остальных и стерегите пленных.
  Драгунские лошади не были предназначены для скачки, а вьючные коняшки, на которых везли вдобавок и разбойников, тем более.
  Ленсман дал шенкеля. Снабб понял, что от него требуется, рысью выбрался с межи на дорогу и пошёл по ней широким, упругим галопом.
  Промелькнул справа двор и люди на нём. Впереди стоял лес, в котором скрылись всадники. Ветер свистел в ушах ленсмана, а под ним летела дорога. Ровная - Снабб сам выбирал, где лучше - и сухая. Бог в помощь посланникам Ниеншанца.
  'Догнать, потом стрелять', - одна мысль засела в голове у Нильсона. Так всегда бывало в преследовании противника - конного. Пеших рубили палашами Убегающего в панике врага сечь легко и приятно.
  Пригнувшись к гриве коня, Гуннар держал поводья, вцепившись в Снабба как клещ, и это его спасло. Впереди показались улепётывающие. Они ехали охлюпкой, лишь только у переднего конь был взнуздан, и гнать как ленсман они не могли. Дорога свернула, объезжая низину. За деревьями заржала лошадь, послышался тяжёлый удар. Снабб выскочил и едва не стоптал катающегося по земле мужика, а его лошадка, в вольном галопе унеслась прочь, догоняя переднего всадника.
  Снабб заржал и встал на дыбы. Гуннар дёрнул повод, разворачивая коня и едва удержался в стременах. Он выровнялся, встал, выхватил из седельной кобуры мушкетон, взвёл курок и нацелился в спину всадника. Щёлкнул кремень. Выбил искры. Загораться на полке оказалось нечему. Порох вытрясся по ходу скачки.
  Мужик зашевелился. Снабб пошёл боком, разгорячено рыча и тараща на него налитые азартом глаза. Так бы взял и откусил голову!
  'Догоню и второго', - знал Гуннар, но не мог бросить добычу, которая валялась сейчас под ногами. За другим погонишься, первый убежит. Скроется в чаще, ищи его потом. Это был нелёгкий выбор, и ленсман выбрал синицу в руках. Он сунул мушкетон в кобуру, вытянул из ножен палаш, нагнулся, ткнул мужика в плечо.
  - Вставай. Не думай бежать. Другой раз не повезёт.
  Беглец, кряхтя, поднялся на ноги. Он оказался молодым, чуть старше Нильсона. Выше обыкновенного роста, широкоплечий, с огромными красными руками человека, привыкшего таскать сеть из холодной воды. Простоватое и угрюмое лицо его было окружено короткой кудрявой бородой. Слегка вьющиеся светлые волосы и курносый нос придавали ему вид малость глуповатый, однако прищур, когда он разглядывал ленсмана, объяснял это плохим зрением.
  Гуннар признал в нём повзрослевшего сына Гощти Безухого.
  - Попался, Пешой? - он тронул разбойника остриём палаша и махнул назад. - Пошли в плен.
  Они направились туда, откуда примчались. Гуннар опустил палаш, но не убрал. Пеша Безухов покорно шёл перед ним, не пытаясь бежать. Немного подумав, Гуннар сообразил, что парень слишком плохо видит, чтобы уверенно гнать по бездорожью. Помимо близорукости, Безухов не обладал другими изъянами, и оказался человеком отважным, любопытным и весьма говорливым.
  - Откуда ты меня знаешь?
  - Виделись. Давно ещё. Я - Гуннар, сын Нильса из Паркала-хоф. Мы заезжали к вам в Токсово.
  - Про Нильса из Паркала слышал, а тебя, прости, запамятовал. У вас там много девок ещё вроде было?
  - Ага, три сестры.
  - Не помню я тебя, - с лёгким огорчением признался Пеша.
  - Да ладно, зато вот встретились. Я теперь новый ленсман. Занял должность вместо покойного. Я с твоим отцом вчера говорил.
  - Как он?
  - Жив-здоров. Поведал, как ты с Вилли безобразничаешь.
  - С кем?
  - С бешеным шотландцем, Макгиллом, атаманом вашей шайки.
  - Не знаю никакой шайки, - фальшивым тоном отрёкся Пеша.
  - Ой, мели, приятно слушать. Ты влип, Пеша. Тебя староста опознал, когда вы ленсмана убивали.
  - Я никого не убивал!
  - Что же ты делал?
  - Просто... стоял.
  И заткнулся, поняв, что ляпнул.
  - Сам говоришь, - ровным тоном сказал Нильсон. - Ладно, потом всё расскажешь. Приехали.
  
  
  КАК ПЕША БЕЗУХОВ ПОДНЯЛ БРОШЕННУЮ ДУБИНУ НАРОДНОЙ ВОЙНЫ
  
  Гуннар чувствовал себя, будто оказался причастен к какому-то заговору. К заговору, в который вступил без своего ведома. Что-то не так было во всём на хуторе, и люди вели себя странно, будто знали о Гуннаре больше, чем он сам.
  Заправляли на хуторе братья Паули и Олави, православные финны, уже в годах и с семьями. Их дома были разделены общим двором, хозяйство было общим. Как, может быть, и дети - уж больно они были похожи.
  Дюжину коров и пяток лошадей выпасал на выгоне один из сыновей, с собачкой и ружьецом.
  Фенрик устроил обыск и собрал богатый урожай. Фитильный мушкет и пять кремнёвых, шесть пистолетов, три охотничьих ружья, две сабли и три стрелецких бердыша, а также бочонок пороха початый и бочонок нетронутый, изрядно свинца в чушках, пулях и дроби, а также берендеек и прочей амуниции. Богато трофеев для глухомани, которую война обошла стороной, и вполне умеренно для пристанища разбойников.
  На конюшне стоял хороший ездовой конь, не чета низкорослым финским лошадкам. Нашлось также пять кавалерийских сёдел русского образца и сбруя.
  В отдельном сундуке обнаружили рейтарский доспех. Айзенхут . Богато отделанная серебром тяжёлая чернёная кираса с потёртым воронением и вмятинами от пуль, но не пробитая, была изготовлена на крупного человека. К ней толстые наплечники и набедренники. Два громоздких доппельфаустера , удобные для войны, но не для таскания по лесу, и седельные кобуры к ним. Короткий парик из овечьей шерсти серый, длинный чёрный парик из человеческих волос чёрный. В ножнах с серебряной отделкой лежал здоровенный палаш. Гуннар таких раньше не видел.
  Свой рейтарский палаш Гуннар выменял на отцовскую саблю. Из экономии Нильс купил оружие и снаряжение самое дешёвое, какое мог найти, но разницу в цене Гуннар выиграл в кости. С этой его удачи и начался выгодный обмен. С войны Гуннар привёз больше, чем увозил, включая Снабба. А сейчас он чувствовал, что удача не оставляет его.
  - Ого, да у вас тут барский арсенал! - радовался фенрик. - Прямо-таки усадьба Комнола Макгилла.
  - Какого Макгилла? - хмурил брови Паули, старший из братьев.
  - Знаешь, где сейчас Вилли? - интересовался Гуннар, но тоже без особого успеха.
  Братья были по-мужицки замкнуты, а ленсман и не усердствовал. Найденного добра было столько, что задачу, поставленную капитаном Ранъельмом, можно было считать выполненной. Надо было только привезти всё в Ниеншанц, а там пусть разбираются опытные в допросе пленных офицеры и поднаторевший на войне гарнизонный палач.
  - А деньги? - рычал Антти Коппа. - Деньги где?
  - Всё, что есть, - язвительно выдали братья свои мошонки с парой далеров и десятком марок, да медными пеннингами. - Подавитесь.
  В этом отношении вопросов к ним не было. Всякий атаман будет держать казну при себе, не спуская глаз, дабы не вводить в искушение слабых мира сего, потому что невозможно держать мёд во рту и не проглотить.
  Нильсон тоже старался припрятать кубышку в Паркала-хоф подальше от отца и сестёр, ведь всем известно, как пьяницы и девушки умеют хранить тайну.
  И всё же Гуннар чувствовал себя в центре заговора, втянутым в водоворот чужих намерений и поступков. Замечал, как обмениваются взглядами и гримасами братья с Безуховым, как они переглядываются с Вейкко и Онни, посылая им одним понятные сигналы. Они спознались не вчера. Они были повязаны кровью. Они знали что-то, что не давало им пасть духом перед перспективой дознания в застенках Ниеншанца, и не жалели об изъятии добра, будто не считали его потерянным, словно знали что-то наперёд.
  Тяжёлый, дорогой и старый, сделанный явно не к этой войне доспех, лежал перед ними как сброшенная кожа дракона. Как напоминание о владельце, который бросил тут кожу на хранение, но обещал вернуться за ней. И по этой причине схваченные негодяи не боялись ленсмана и солдат, настолько были уверены в своём покровителе.
  Избежав немедленной расправы, бандиты почувствовали себя в безопасности.
  Изъятое добро и пленников собрали избе Паули, а баб и детей отправили к Олави, и всё равно в доме было не протолкнуться. Гуннару казалось, что он ещё никогда не дышал таким отравленным воздухом. Он решил разделить бандитов. Самых бесполезных на ночь засадили прозябать в погребе. Небось, до утра не прозябнут. А прозябнут, так пусть их. Теперь стражу вместе с Антти и Матти несли драгуны, охраняя во дворе погреб и конюшню. Пока не настал его черёд заступать на пост, Гуннар оставил в освобождённой избе Пешу Безухова, показавшегося ему блаженным и оттого самым интересным собеседником. Время было ещё не позднее. В отсутствии подельников, сын Безухого Гощти запел как соловей.
  - Кто такой этот Вилли? - ленсман кивнул на лежащий доспех и презрительно двинул сапогом. - Не говори, что не знаешь Макгилла.
  - Вилли-то? - Пеша Безухов сощурился, вглядываясь в собеседника при свете масляной лампы, пока не рассмотрел нечто нужное, и тогда заговорил: - Немец он. Как есть немец - человеческих языков не знает.
  - Как же он войсками командовал? - спросил Оскар Эк по-шведски, а Нильсон перевёл.
  - При нём толмач всегда рядом, Гюрята из Новгорода. С начала войны к нему приставлен и для нас переводит на русский, а что надо, он на евонный перетолковывает. Да только, если Вилли заговорит на своём, ты поймёшь. Научишься понимать. Будешь стараться предугадывать его желания, потому что лучше верно угадывать и слушаться, когда говорит Вилли, чем не понять и вызвать его гнев.
  - Ты по-русски понимаешь? - спросил Оскар.
  - А то, - горделиво мотнул подбородком Безухов. - Что мы, не православные?
  - Батюшка службы на русском языке проводит, - пояснил для Оскара Нильсон.
  - Ты служил у русских? - спросил фенрик.
  - Не довелось, - признался Пеша. - Я бы пошёл, да зрением слаб. Отец служил, за это поплатился. Когда вроде все помирились, приехали ваши и отрезали ухо, чтобы, значит, видно было, кому доверия нет. А потом в Токсово наехал Вилли.
  - И ты пошёл к атаману?
  - Этот человек раскрыл мою душу, - с пылом сказал Безухов. - Пробудил её ото сна, которым я спал как младенец.
  - Душу раскрыл - головорезом стать? - спросил фенрик.
  - Это ты смоляную яму трупами набил? - спросил ленсман.
  Безухов закивал и легко вывалил без страха весь жутчайший сказ о долгом убийстве купцов, от начала до конца, показав себя ветреным дураком.
  'Или доступна ему глубинная мудрость, которой он причастился у Вилли?' - аж засомневался Гуннар Нильсон.
  - Кто боится смерти, тот ничем владеть не сможет, а кто не боится, тому принадлежит всё, ибо сам легко отберёт и удержит награбленное, - ничтоже сумняшеся выдал Безухов. - А ещё Вилли обожает, чтобы ему подчинялись. Жить без этого не может, как комар без крови. Носит он золотой парик и любит смотреться в зеркальце.
  - Либо шотландец безумен, либо парень, - сказал Нильсон по-шведски.
  - О парике я слышал, - сказал Эк.
  - Этот человек много страдал у себя на родине, - словно поняв, о чём говорят шведы, поведал Безухов. - У нас он нашёл, чего недоставало дома. Оттого не ушёл с воеводой Потёмкиным, а остался в наших лесах атаманом, и не хочет иной жизни, пусть она сопряжена с лишениями и опасностями. Вилли жаждет воли и власти, пусть небольшой, но полной, а наши готовы принять такую дикую, всесильную власть. И мне он показал, как взять в руки обронённую русскими дубину народной войны. 'Моя земля! Мои места! Мой народ!' - часто повторяет он по-человечьи. За это наши обожают и чтят его.
  - А бабы? - спросил Гуннар. - Может, он из-за красавицы тут застрял?
  - Нет, - уверенно заявил Пеша. - Ему нравятся деньги, которые он собирает и ни с кем не делится. Деньги и власть. По всем понятиям, атаман вроде бы должен делиться с подельниками, но Вилли расстаётся с серебром весьма неохотно. Товары он раздаёт, ибо не видит в них ценности, а монету держит при себе.
  - Как он ещё жив? - спросил Гуннар. - Почему его на ножи не поставили?
  - Боятся. Вот, ты увидишь Вилли, и тоже будешь бояться. Делятся только слабаки, говорит он, и все его понимают. Он охотится за деньгами в Ингерманландии, заезжая через порубежную реку Лавую. Потом уезжает к вепсам и забывается там среди русских людей. Денег своих он им тоже не оставляет, а вепсы слушаются его и дают радушный приём. Вилли собирает дань почитания, а потом возвращается собирать дань добром и серебром, и конца-краю этому не видно. Страсть к деньгам одержала в нём верх над всеми иными соблазнами. Вилли не однажды собирался выехать через Русь на родину, но всякий раз останавливался. Он в охоте за шведами совершенно теряет голову, не ест и не спит, забывая о себе.
  - Да ведь он сумасшедший, - воскликнул Антти Коппа.
  - Он - шотландец, - возразил подкованный фенрик. - Это многое объясняет.
  Караулить уговорились совместно - один от гражданской власти, один от гарнизона, чтобы не доверяли напарнику и оставались начеку. Заступать на пост Гуннару выпало с Андерсом. Фенрик на правах старшего остался в качестве разводящего. Сам не спал, следил за сменой, но и ноги не бил. Время отмерял свечками. Догорит свеча - пора менять часовых.
  Ночью было холодно, но видно без фонаря. Луна светила в ореоле, как чрез мутное стекло, купаясь в озёрных миазмах. Хутор не дремал. Лаяли запертые в сарае собаки, возилась в хлеву скотина. В Роялампи гуляла крупная рыба, мычала выпь. Из леса подавали голоса ночные птицы - кто охотился, кто попадался в когти.
  Гуннар с Андерсом бродили по двору, держа на виду погреб, да поглядывая по сторонам. У каждого был мушкетон и два пистолета. Гуннар с нетерпением дожидался рассвета, чтобы можно было запрячь коней и отвезти добычу в крепость. Ценные трофеи и пятёрка бандитов не давали ему покоя - отобрав разбойничье, ленсман чуял за собой вину.
  Проверить часовых вышел Оскар Эк. Гуннар направился к нему.
  - Не спится? - с грубоватой солдатской ехидцей поинтересовался он.
  - И тебе не спится, как я погляжу, - ответствовал фенрик без былой учтивости.
  - Я ещё не отвык нести караульную службу.
  Фенрик спустился с крыльца, придерживая на боку саблю, а она бряцала по ступенькам и вносила свой вклад в разноголосицу ночи.
  Разводящий с часовым закурили на посту. На огонёк подошёл Андерс и успел прикурить третьим от зажжённого трута.
  - Я всё думаю, что наговорил нам деревенский простофиля Пеша Безухов, и что рассказывали нам в гарнизоне о бешеном шотландце. Сравниваю. Никак не сходится.
  - А я ничего не думаю, - буркнул Андерс, у которого болела обожжённая порохом рожа, но на него не обратили внимания. - Думать вредно. Пускай командный состав думает и лошадь - у неё тоже голова большая.
  - И что надумал? - спросил Нильсон.
  - Не представляю, каков Макгилл на самом деле, - мечтательно произнёс фенрик. - Такой ли он дикарь, какие ходят о нём слухи? Мы видели его богатый доспех и оружие. Комнол Макгилл явно неординарный человек. Он у себя в Шотландии может быть представителем знатного рода, а у нас его считают дикарём.
  - Вне всякого сомнения, он наделён многочисленными достоинствами, - сдержанно признал Гуннар. - Вилли проявил свой талант в ходе боевых действий. Это признают все, начиная от капитана Ранъельма, заканчивая крестьянами.
  - Он прибыл из далёкой страны с чуждыми нам обычаями, - продолжил Оскар Эк. - Возможно, в горах Шотландии проявляемые Макгиллом способности уместны и привычны для всех, но здесь он оказался непонятым и русскими, с которыми не ужился, и нашими, к которым не перешёл на службу после окончания контракта. Не является ли его 'дичь' проявлением благородства первобытного духа, ведь в ингерманландских лесах он показал себя признанным вождём дикарей? Карелы не любят нас и в большом количестве убежали на Русь, а кто остался, поддерживают Вилли даже перед угрозой жестокой кары военного суда.
  - Да нас тут все ненавидят после войны, - процедил Гуннар. - За то, что мы сделали на войне. Если бы победили русские и остались тут, ненавидели бы и обвиняли во всех грехах русских. Победители у побеждённых всему виной, едва лишь начинают относиться к ним, как к равным.
  - Интересно было бы спросить самого Макгилла. Только ради этого стоит брать его живым, - увлечённо произнёс Оскар Эк. - Что бы он нам ответил? Вот какой бы ты ему задал главный вопрос?
  - Где деньги, Вилли? - изрёк ленсман.
  Андерс кашлянул и не стерпел:
  - Если бы Вилли взял нас в плен, он задавал бы нам один-единственный вопрос: 'Вы ещё живы?'
  
  
  НА ПРОРЫВ
  
  Ехать другой дорогой оказалось плохой затеей.
  Пленных усадили верхом. Сёдла, сбруя - всё было изъято с бандитского хутора. Ноги разбойникам связали под брюхом лошадей, а руки спереди, чтобы могли держаться за гриву. В таком виде далеко не ускачешь, если потянет удрать. На коней покрепче навьючили трофеи. Получилось изрядно барахла, чтобы протискиваться по узкой тропе к лачуге бобыля. Гуннар предложил возвращаться по тележнику, который должен был вывести к деревне, а оттуда - на наезженную дорогу. Если поторопиться, до темноты можно прибыть в Ниеншанц.
  Двигались в два ряда. Гуннар и Оскар впереди, за ними Коппа и Андерс. Пленники посередине, драгуны и Матти замыкали колонну. Отъехали недалеко от хутора, слышно было, как на озере перекликаются утки, когда увидели движущихся навстречу всадников.
  - Шестеро, - сказал Эк.
  - Семеро, - насчитал Гуннар.
  Отряды встали. Присматривались друг к другу. Встречные явно не ждали, замешкались. Сбились в гурт, посовещались и начали спешиваться.
  - Влипли как ворона в смоляную яму, - невесть о ком сказал Коппа.
  - Вернёмся? - спросил Эк.
  - Если поворотим на хутор, застрянем точно, - сказал Нильсон. - Там нас осадят, потом подтянется Макгилл с бандой и вытянет из нас кишки.
  - Тогда мы в западне, из которой нет выхода.
  - Выход есть - сквозь них, - сквозь зубы отпустил Гуннар. - Строй своих в шеренгу.
  - Прячемся за коней?
  - Будем атаковать верхом.
  Гуннар предпочёл бы вместо всего отряда иметь пару рейтар, чтобы использовать тактику, которую разбойники не знали, а драгуны не умели, но приходилось довольствоваться тем, что есть.
  По команде фенрика все четверо драгун выстроились в ряд, приготовив мушкетоны. Антти и Матти взяли на повод разбойничьих коней, имея указание ни в коем случае не упускать пленных. Гуннар встал впереди.
  Бандиты оставили лошадей на дороге, а сами укрылись за деревьями по обе стороны, только чтобы не оказаться на пути всадников.
  - Каждый выбирает свою цель, - громко предупредил Гуннар Нильсон. - Огонь по способности. Без команды не останавливаться, не разворачиваться. В пленных не стрелять.
  - Умирают только дураки, - прошептал Оскар Эк.
  Ленсман послал Снабба вперёд.
  Когда отряд на рысях подлетел к засаде, из-за деревьев взлетели синие облачка с ружейных полок. Разбойничьи лошади расступились, они были не дураки. Хлестнуло пламя, бахнули выстрелы. В уши ударили крики.
  Держа в зубах повод, с пистолетами в руках, Гуннар вылавливал цель с обеих сторон. Справа торчал из-за дерева мужик в сером камзоле русской пехоты, слева стоял как столп мужик в буром кафтане с охотничьим ружьём - Гуннар выстрелил в него первым. Дым скрыл всё окружающее. Спустив курок и доводя стволом мужика в сером, Гуннар скорее угадал, чем увидел, что попадает. Снабб вынес его из порохового облака. Гуннар сунул пистолеты в кобуры и развернул коня.
  - Вперёд! Вперёд! - крикнул он проносящимся мимо всадникам.
  То, что он увидел, не понравилось ему. Уцелели не все. Свесился с седла Пеша Безухов, скособочился Матти, а фенрика вовсе не было. Дым застил глаза, но разбойники орали и метались. Готовились к погоне? Добивали Оскара Эка?
  Надо было вернуться.
  Перед лицом смертельной опасности ленсман обрёл твердокаменное спокойствие. В этом его хладнокровии чувствовалась привычка ставить свою жизнь на кон по чужому приказу и оттого доведённая до мгновенной готовности делать это по собственному желанию. Он был единственным, кто умел воевать на коне. Остальным лошади служили средством передвижения.
  Он вскинул мушкетон и дал шенкеля. Снабб рванулся вперёд, он не боялся стрельбы и запаха пороха, крови и криков боли. Это был боевой конь, также готовый подчиняться приказу.
  Он ворвался в дым, сбив оказавшегося на дороге мужика. Тот отлетел вбок, а Снабб, перепрыгнув через лежащее на пути тело, проскакал дальше и развернулся.
  Гуннар увидел несчастного Эка, но лошади его нигде не было. Разбойники отбегали за деревья, перезаряжались. Гуннар шагом подъехал к Оскару. У него было совершенно белое лицо, глаза закатились.
  Нильсон спрыгнул с коня, опустился на колено и подёргал фенрика за плечо.
  Пуля попала в спину. Оскар Эк лежал раной вниз, кровь утекала в землю. Из посиневших губ летело судорожное дыхание, всё реже. Он затрясся в агонии.
  - Я тебя не брошу, - сказал Гуннар.
  'Умирают только дураки', - подумал фенрик.
  И умер.
  Гуннар взгромоздил труп поперёк седла. Хлобыстнул пистолетный выстрел. Высоко в стороне прошипела пуля. Нильсон запрыгнул на коня и вскинул мушкетон. Он выцелил бандита, крадущегося через подлесок совсем близко, и спустил курок. Крик был наградой ленсману. Сунув мушкетон в кобуру, Гуннар выхватил вторую пару пистолетов.
  - Сейчас вы узнаете, как умеют сражаться шведские рейтары!
  На много миль в округе он был единственным рейтаром, но и один волк в овчарне - воин.
  Снабб ринулся вперёд.
  
  
  В ГОСТЯХ У СЛОТСГАУПТМАНА
  
  - Так всё-таки шесть или семеро? - спросил капитан Ранъельм.
  - Мы с герром Эком разошлись во мнениях, - сдержанно ответил Гуннар Нильсон. - Из уважения к покойному, признаю, что обсчитался, и их было шестеро.
  - Потому что вы привезли шесть голов, - заметил слотсгауптман Ниеншанца.
  - А лошадей разбойничьих привёл и вовсе трёх. Они после боя разбежались. Коня герра Эка я искал, но не нашёл.
  - Какой позор, - глаза Ранъелма блеснули бледной голубизной стали. - Бегает сейчас, а, может, достался в лапы бандитам.
  - Я привёз тело его хозяина.
  - Если бы вы бросили труп фенрика на поругание разбойникам и вернулись без него, я предал бы вас военно-полевому суду, - отчеканил слотсгауптман.
  'Врёшь', - по глазам понял Гуннар и сказал:
  - Мы на войне много кого бросали.
  - А сейчас мир. Это налагает на представителей мирной власти куда большую ответственность.
  - Так мне и разбойников пытать было нельзя?
  - Разбойников пытать можно. Тела бросать нельзя - это позорит власть перед осмелевшими мирными жителями. Что, если бы Вилли прислал в Ниеншанц голову Оскара Эка? Как бы такая халатность с вашей стороны повлияла на боевой дух гарнизона?
  - Если бы мы встретили Макгилла, он прислал бы семь наших голов.
  - Я отправлял вас на разведку. Вам надо было всего лишь узнать, где находится Макгилл, а не вступать в бой с его шайкой.
  - Но ведь мы узнали, где он отсиживается.
  - Повезло, что Вилли не оказалось рядом.
  - Не каждый день бывает такая удача, - согласился ленсман.
  Вечер того дня, когда они прискакали в Ниеншанц покрытые грязью, пороховой гарью и запёкшейся кровью, начинал сглаживаться в памяти.
  Раненых в стычке с бандитами оказалось двое. У Матти пуля сломала ребро и выдрала на боку кусок мяса, врач перевязал его и отправил восвояси. Безухову повезло меньше. Пуля пробила лёгкое, он доходил в госпитале, но пребывал в сознании, звал отца и знал, что умрёт. Его уже исповедовал батюшка из церкви Спаса Преображения, купола которой можно было видеть с крепостного вала.
  Ленсману капитан Ранъельм предложил остаться в Ниеншанце, чтобы подготовиться и дать подробный отчёт, а косноязычного ягдфогта отпустил домой. Гуннар наказал ему передать в Паркала-хоф, что задержится в крепости, и обустроился среди рейтар. Ему понравился казарменный дух, доброжелательное любопытство соседей, среди которых нашлись дальние знакомые, а также лишённая забот жизнь и крепкий сон без снов.
  Выслушав доклад, слотсгауптман посоветовал не торопиться в усадьбу. Гуннар и тут согласился. Его не держали, он выходил в город пропустить с рейтарами ведёрко пива в 'Медном эре', а расплачивался отобранным на хуторе серебром. Братьям Паули и Олави во время допросов с пытками оно вряд ли могло пригодиться, а разговор с ними предстоял ещё долгий, после чего должен последовать короткий трибунал под председательством капитана Ранъельма. Из него получился бойкий военный судья. Новое кладбище, выделенное магистратом Ниена за Висельным деревом, было целиком наполнено им.
  По вечерам слотсгауптман приглашал к себе в комендантский домик ленсмана и вёл с ним разговоры. Вернее, продолжал разговор, развивающий тему шотландского атамана. Подробности о Вилли он выпытывал у его пособников, обдумывал и на исходе дня подводил итог. Так Ранъельм отвлекался от опостылевшей повседневности, связанной со строительными работами и насущными делами гарнизона.
  - Чем больше я узнаю о Вилли, тем меньше он выглядит случайным человеком, по своей воле оставившим службу, чтобы заняться разбоем, - задумчиво сказал он тем вечером. - Чем больше узнаю, тем меньше понимаю. Кто он такой? Чего он хочет? Ведь не ради денег Макгилл оставил службу - русские хорошо платят - и рискует головой, изображая царя разбойников за пригоршню далеров. Он совсем не похож на офицера, сошедшего с ума и возомнившего о себе невесть что.
  - А, по-моему, как раз похож, - возразил Гуннар. - Скачет по лесам, грабит купцов, несет мессианский бред. Если это не сумасшествие, то что сумасшествие?
  - Не похож он на медведя-шатуна, - покачал головой Ранъельм.
  - Медведем движет голод, - рассудил Гуннар, - А Вилли? Что движет Вилли?
  - Движет им злая воля.
  - Месть или жадность?
  - Неукротимая жажда власти, которая иногда присуща самым выдающимся сынам всех народов, - промолвил Ранъельм. - И если они победят, тогда эти народы считаются лучшими.
  - Уж не утверждаете ли вы, что Макгилл - великий государственный муж? - спросил Гуннар.
  - Мог бы им стать у себя в Шотландии. У них много веков идёт ожесточённая борьба за престол. Но там Макгиллу было немочно жить, а у нас тесно. В этой нашей Ингерманландии, - с насмешкой сказал капитан, - он смог проявить себя только в роли атамана шайки бандитов. По той же причине в русской армии ему были не сильно рады.
  На допросах комендант Ниеншанца разузнал много нового о своём противнике.
  - Здесь для него тупик, - признал Гуннар.
  - Вот он и бесится.
  
  ***
  Хриплый шёпот Пеши Безухова звучал в госпитальной казарме как мольба о последней услуге.
  Когда Гуннара разыскали и сообщили, что раненый разбойник пришёл в сознание и зовёт, ленсман сразу поспешил к нему. Пеша выглядел дурно. Щёки тронула восковая бледность, глаза горели. Негромкая сбивчивая речь задыхающегося собственной кровью давалась ему с трудом, но всё же он говорил. Торопился высказать то, что пришло на ум оказавшегося в вынужденной праздности тяжело недужного человека.
  - Помнишь... - Пеша держал его за руку, рука была горячей. - Я рассказывал про Вилли... как он раскрыл мне глаза?
  - Помню, - быстро закивал Гуннар.
  - Говоря об этом мире... Вилли схватил меня за руку, вот... как я тебя держу... и воскликнул по-русски: 'Ужас! Ужас!' Тогда-то я и понял всё... о том мире, в котором мы живём. Мы живём в ужасе.
  'Уж ты сейчас точно живёшь в ужасе, - подумал Гуннар. - Ты умираешь'. Потом он подумал о своих снах и вынужден был согласиться, что тоже пребывает в ужасном из миров.
  - Вилли идёт! - проклекотал Безухов. - Он приближается... я чувствую!
  В глазах Пеши тёмным камнем блестел страх. Приближение смерти чуял отходящий в мир иной или что-то более пугающее, сказать он уже не мог. Агония охватила его от пяток до кончиков волос, вдруг вставших дыбов, будто он узрел нечто кошмарное. Пеша вытянулся струной. На миг застыл как деревянный и разом обмяк словно тряпка.
  'Ужасная смерть', - подумал Нильсон.
  'Вилли пришёл за тобой', - была следующая мысль.
  'Ужас! - подумал он. - Ужас!'
  
  
  НАЛЁТ
  
  Как в сладком сне тянулись мирные дни в Ниеншанце - допросы, пытки, гарнизонный быт, солдатская похвальба за ведёрком пива. Гуннар и думать забыл об отправлении обязанностей ленсмана, пока однажды утром его не вызвали срочно к слотсгауптману.
  Ночью на Паркала-хоф напал Вилли.
  Когда в усадьбу примчалась кавалерия, разбойников и след простыл. Гуннар боялся увидеть дымящиеся руины и трупы с выпущенными кишками, но все были целы, только напуганы. Отец мрачно курил поодаль, не вмешиваясь и предоставив разгребать кавардак жене и детям. Набега он в пьяном угаре не заметил, потому что спал на винокурне, а бандиты не обратили внимания на халупу, стоящую у ручья среди других бань и ничем от них не отличимую.
  - Твои живы? - с подозрением спросил Коппа, прискакавший чуть позже, когда и до него дошли вести.
  - Им не позавидуешь, но все здоровы. Мать говорит, что бандитов сдерживал офицер в шляпе и парике. Похоже, здесь был Вилли.
  - Не такой он и дикий.
  - Мы тоже на хуторе баб и детей не трогали. Сейчас не война.
  - Не война, - помрачнел Аннти Коппа, вспоминая службу. - Грабь, затем жги.
  - Главное, в таком порядке.
  - Знаешь, почему мызу не спалили? - спросил ягдфогт и сам же веско ответил: - Вилли боялся за своё имущество, если ты его хорошо спрятал.
  Гуннар кивнул.
  Бандиты забрали, что нашли ценного, и всё перевернул вверх дном.
  Искали доспехи, ценное оружие Макгилла, его парики.
  - А ты бы сумел укрыть у себя столько барахла, чтобы никто из домашних не заметил?
  - Конечно, - заверил ягдфогт. - И бабам не проболтался бы.
  Должно быть, разбойники считали так же, потому что до вытягивания признания не дошло. Хочешь сохранить тайну - никому не рассказывай. Это как с драгоценной кубышкой. Её Гуннар кинулся проверить в первую очередь.
  Кубышка оказалась на месте.
  Зато душа была не на месте.
  - Война закончилась, а мир не наступил, - сказал Гуннар Нильсон.
  
  ***
  - Он или я, выбора нет. Иначе Вилли меня убьёт, когда я приеду собирать налоги, а Михайлов день на носу.
  Ленсман волновался. Это было простительно. Капитан Ранъельм выслушивал его с терпением и участием.
  - В другой раз Вилли до меня доберётся. Если доспехов Макгилл не нашёл и мызу не сжёг, значит, рассчитывает найти их в доме позже. Он снова придёт, - убеждал Нильсон. - Только в следующий раз застанет меня врасплох. Нам срочно нужно какое-то решение.
  - Нам нужно не какое-то решение, а верное решение, - рассудительно постановил капитан Ранъельм.
  - Можно повесить трофеи на валу Ниеншанца. Выставить на всеобщее обозрение, а Макгиллу донесут. Я уверен, у него везде есть глаза и уши.
  - Можно, но это будет выглядеть как потакание врагу. Сигналом, что мы его боимся, а это недопустимо. Вы можете жить в крепости, пока мы его не поймаем.
  - Я не могу всё время прятаться. Без меня Паркала-хоф придёт в упадок, - заявил Гуннар Нильсон.
  Проворно, как прудовая улитка к поверхности воды, всплыла догадка в голове ингерманландского ленсмана. Почему Ранъельм держал его в Ниеншанце? Он был уверен, что Вилли нагрянет в Паркала-хоф и хотел уберечь. Ленсман был нужен капитану или Ранъельм его жалел, или всё вместе.
  - Кроме того, - вскинул голову Нильсон. - Это выглядело бы проявлением трусости. Я не буду бегать от Вилли. Пускай Вилли от меня бегает. Мы будем его искать. Мать сказала, что узнала Дьяниша из Сиротала-бю . Он служил конюхом у Бьёрквиста, пока не началась война и Сиротала-хоф не опустел. Не без участия Дьяниша, нахожу. А вот разбойник её, кажется, не вспомнил. Он вообще не из нашего прихода. Я его в жизни не видел. Слышал, что там живёт, да и только. Может, на ярмарке встречал, да не знал, кто он. Мало ли кого я видел мельком...
  - Появился повод познакомиться поближе.
  - Проще простого!
  - Мы уже на верном пути, - кивнул Ранъельм.
  Он налил ещё по чарке неразбавленного первача свежей выгонки. Гуннар как всегда вернулся не с пустыми руками.
  - Скёль, - поднял тост Ранъельм.
  - Скёль.
  Пустые чарки стукнулись оловянными донцами по столу.
  Посидели, выдыхая и пережидая.
  - Банда не может противостоять армии, - грубым голосом отчеканил Гуннар, алкоголь продрал глотку. - Мы это знаем, и Вилли это знает. Макгилл понимает расклад сил лучше нашего. Договариваться с бандитами, идти на уступки вместо того, чтобы их раздавить? Это не добавляет чести государственной власти.
  Капитан Ранъельм смотрел на него открыто и дружелюбно. От крепкой выпивки на душе потеплело и навернулась слеза. Разговор наладился. Когда за спиной стоит весь гарнизон Ниеншанца, говорить о порядке легко и приятно.
  - Место красит человека, - приободрил слотсгауптман молодого ленсмана.
  
  
  ЧЕЛОВЕК КРАСИТ МЕСТО
  
  Там, где Выборгский тракт разрезала пойма Сироталайоки, расположились дворы Сиротала-бю, а на возвышенности красовалась изящная мыза Сиротала-хоф, выстроенная с большим искусством, но сейчас пребывающая в запустении.
  Отряд из двенадцати человек и пятнадцати коней нагрянул в деревню под вечер, проскакав от Ниеншанца тридцать три версты. Капитан Ранъельм выделил ленсману десяток драгун, отправив также разъезды на дороги к северу и востоку от Ниена проверять всех и задерживать подозрительных.
  Словно волк рыщущий, Гуннар Нильсон мчался за налётчиками, которых принимал как свою законную добычу. Личная месть была пуще чувства долга и жажды наживы - даже за деньги ленсман не отказался бы от поиска негодяев.
  В Сиротала-бю ему охотно показали дом Дьяниша. С самого начала сложилось удачно. Во дворе, где возились трое детишек, от ребятёнков до отроковиц, он застал женщину, по виду, из ингрекотов, спешился и подошёл к ней.
  - Дьяниш здесь живёт? - спросил он по-карельски.
  - Здесь.
  - Где он?
  - За сеном уехал, скоро должен вернуться.
  - Куда твой муж отъезжал третьего дня?
  - Не сказал.
  - С кем он уехал?
  - Я не знаю.
  - Сколько их было? - ленсман спрашивал как знающий основное и желающий дознаться мелочей, хотя мог только предполагать. Женщина сама обогащала его познаниями для следующего вопроса, поскольку была уверена, что мелочей-то он и хочет дознаться.
  - Видела одного.
  - Дьяниш на своей лошади уехал?
  - На нашей.
  - Что он привёз? Много?
  Женщина замялась.
  - Он привёз? - речь шла о его вещах из родного дома, о его собственности. - Он привёз добычу?
  - Не знаю. Чего пристал? Вот он идёт, сами у него и спрашивайте.
  Бредущий рядом с сенным возом мужик давно приметил верховых, но поворачивать было поздно.
  - Дьяниш? - спросил леснман.
  - Он самый, - хмуро ответил он, сторонясь шведских солдат.
  Гуннар старался вспомнить его и не мог. То ли видел, то ли нет. Он и в Сиротала-бю не был никогда. Место новое, незнакомое. Дальний край его участка. Пришла пора посетить.
  - Я твой новый ленсман, - сказал он. - А зовут меня Гуннар Нильсон.
  Мужик сдвинул брови и наморщил лоб, лицо его приняло неприветливое выражение.
  - Чего насупился? - спросил Гуннар. - Не ждал? Ну, веди в дом.
  В большой избе Дьяниша вмиг стало тесно. У печи на колышке Гуннар увидел отцову шубёнку. Ждал чего-то подобного, но, когда убедился, разговор сразу стал иным.
  - Откуда у тебя? - рявкнул Гуннар.
  - Купил.
  - Давно?
  Дьяниш промолчал.
  Уверенный в результате, ленсман сбросил с сундука тряпьё, поднял крышку и увидел свои выходные сапоги. Он взбеленился.
  - Это откуда?
  Мужик отворотил от него морду свою и тогда ленсман со всей силы двинул по ней кулаком.
  - Где взял? Падаль! У меня взял.
  Дьяниш отмалчивался. Его схватили, усадили на лавку возле стола.
  - Бабу и детей в сарай, - приказал Гуннар. - Выставите охрану, чтобы не сбежали, а мы сейчас поговорим.
  Он подошёл к Дьянишу, навис над ним, сбил на пол шапку с его головы и отвёл прядь волос, закрывающую голову с правой стороны.
  - Смотри-ка, - удивился он. - Карел, а ухо на месте. Как так получилось?
  Дьяниш молчал, видя, что над ним издеваются.
  - Я - ленсман, - продолжал Нильсон. - Я всё о тебе знаю. Ты конюхом у Бьёрквиста был. Где теперь Бьёрквист?
  - Уехал.
  - Сам или ты помог?
  - Если знаешь, что спрашиваешь?
  - Потому что ты - разбойничья рожа и я поймал тебя с поличным. Теперь не отертишься. Где Вилли? Где Макгилл?
  Дьяниш молчал.
  - Где атаман твой?
  - О ком ты говоришь?
  - Где твои сообщники, с кем ты на мою усадьбу напал?
  - Наговариваешь. Ни на кого я не нападал.
  - Дома сидел?
  - Дома сидел.
  - А жена твоя сказала, что ты давеча отъезжал на пару дней и вернулся с барахлом. Сама рассказала.
  - Дура-баба, язык-помело. Метёт сама не знает чего.
  - Шуба, сапоги мои у тебя откуда?
  - Купил.
  - У кого?
  - Не знаю. На базаре.
  - Когда?
  - Весной.
  - Наглый как ежик и упрямый как баран. Добычу не прятал по глупости или по беспечности? Что тоже есть глупость. Думаешь, я тебе поверю?
  - Ничего я такого не думаю.
  - Как же, как же. Рассказывай-рассказывай.
  - Мне всё равно.
  - Это тебе вчера было всё равно. А сегодня не всё равно. Соскочить с пики пытаешься. Не выйдет.
  - Ещё как выйдет, - наконец, разозлился Дьяниш.
  - Ты влип как ворона в смоляную яму.
  - Чего?
  - Ты попался. Ты влип. Что одно и то же. Тебя на мызе узнала моя мать. Ну, давай рассказывай.
  - Мне тебе не в чем признаваться.
  - А я думал, ты захочешь облегчить свою участь.
  - Как же, облегчишь её у тебя.
  - А раньше тебе плохо было?
  - Никому моя жизнь не нужна. Мне в первую очередь.
  - Нужна, ещё как нужна. Близким твоим. Жене, детям, родне в деревне. На тебе весь дом держится. Могут сами тебе сказать. Прежде, чем я начну тебя пытать у них на глазах, а потом и их тоже.
  - Катись к чёрту!
  - Ну, как знаешь. Странно, что ты ценишь их жизни дешевле жизни разбойников, - вечерние беседы с Ранъельмом принесли свои плоды красноречия.
  - Ты не поймёшь, ты из другого теста.
  - Да ну? Я из другого? Как же я не смогу понять, почему ты ставишь Вилли превыше своей семьи и себя самого? Объясни.
   - Мы никто и звать никак, а в нём есть огонь. В нём есть надежда. Есть надежда, что когда-нибудь наша земля будет нашей, а вы исчезнете как роса на солнце.
  Гуннар Нильсон не поверил и перевёл дух.
  - Ты глуп и обманут в простоте своей, - он покачал головой, как бы сомневаясь в таком падении разума. - Это тебе шотландец наговорил про росу и землю?
  - Сам дошёл, своим разумом.
  - Получается, ты себя обманул. Никуда мы не сгинем. Шведское королевство только расширяется. Сейчас на восток - от Стокгольма до Кексгольма, а потом и на юг - от Северного моря до Чёрного. А такие как ты будут вырваны с корнем, как репей на огороде, и выкинуты за забор. Там и засохнете.
  - Пошёл к чёрту, - угрюмо повторил карел.
  У него иссяк поток слов.
  Тогда ленсман приказал вывести из сарая пленников.
  
  ***
  В избе было чадно, смрадно, замарано.
  Карел посмотрел в тёмное окно, сказал:
  - Я знаю, где Макгилл.
  - Ты о нём заговорил, только когда потерял два пальца?
  - Только сейчас расслышал. Трудно делать это без ушей. Не отрезай мне больше пальцев, я скажу, как его найти.
  - Сразу не мог сказать? - устало осведомился ленсман.
  Всем не по душе пришлось, что он делал, и ему тоже.
  - Сразу не мог.
  
  
  ДВА ЛЕНСМАНА
  
  - А ты не любишь мародёров, - заметил рыжеусый капрал.
  - Не люблю, герр Войдке, - вежливо ответил ленсман. - Особенно тех, кто грабит мою усадьбу.
  Солнце светило им в глаза, когда они утром возвращались в город, везя с собой пойманного бандита. Дьяниш назвал много своих подельников и должен был вспомнить ещё больше, когда им обстоятельно займутся талантливые люди.
  - После того, что ты с ним сделал, не боишься судебной ответственности? - капрал был из бранденбуржцев, отличался неотёсанностью и плохо говорил по-шведски.
  - Слотсгауптман Ниеншанца в этом крае суд и губернатор, почти до самого Кексгольма, - холодно пояснил Гуннар Нильсон. - Я выполняю его приказ и по служебной необходимости провожу дознание на месте. Он мой командир, и отчитываться буду только перед ним.
  - А если мужичок королеве жалобу подаст?
  - Из замка? - Гуннар улыбнулся, хотя и не собирался, до того бранденбуржец был туп. - Он грабитель, который только и ждёт, когда его повесят. Бандиту уготована петля. Вопрос в том, одному болтаться или в компании, которую мы скоро ему наловим.
  - А если сбежит? - не унимался капрал.
  - Отбегался Дьяниш, - ленсман кинул взгляд за плечо. Позади него Антти Коппа вёл на поводу лошадь с привязанным к седлу разбойником. - Дьяниш - это заяц по-карельски, - пояснил он бранденбуржцу.
  - Вот же чёртовы твари! Когда мы их перебьём, они и в пекле соберутся в шайку, - встрял в разговор Антти Коппа, заметив, что на него обратили внимание.
  - Пока мы в ад не попали, будут неопасны, - сказал ему Нильсон.
  - Будь они неладны, эти карелы, - сплюнул рыжеусый капрал.
  
  ***
  У капитана Ранъельма Гуннар застал ленсмана с другого берега Невы. После доклада ноги сами понесли их в 'Медный эре'.
  Время было обеденное.
  Игнац Штумпф приехал в Ниен очень давно и исполнял обязанности ленсмана четверть века. Жил он в деревне Манула неподалёку от села Спасское и знал на том берегу всех, от последнего бобыля из Гудилова до крайнего рыбака с Хирвисаари. Знал он и жителей Ниена, но прежних почти не осталось - кого убили, кто сам умер от болезней и голода, остальные разбежались и след их простыл. Нильсон тоже знал Штумпфа. Даже по детским воспоминаниям он казался старым. И сейчас Гуннар Нильсон был рад этому. Он встретил человека, с которым хотелось поговорить, обсудить то, что другие не поняли бы, потому что у них нет опыта и знаний.
  - Как поживает герр Гуннарсон? - первым делом осведомился старый ленсман.
  - Благодарю, отец жив и прекрасно себя чувствует. Всецело занят любимым делом.
  - Пьёт?
  - И помногу. Господь наградил его железным здоровьем.
  - Как матушка?
  - Последняя неприятность доставила ей немало хлопот, - уклончиво ответил Гуннар.
  - С сёстрами всё в порядке?
  - С божьей помощью они пережили налёт безо всяких потерь, кроме имущественных. А вы как поживаете, герр Штумпф?
  - Я крепок как дуб, - засмеялся старый ленсман. - Мы ещё пошумим, да, собрат по общем делу?
  - Обязательно пошумим, - заверил Нильсон и они опрокинули по рюмке кюммеля, который трактирщик настаивал сам и напиток не напоминал отцово пойло.
  - Как здоровье вашей супруги? - явил воспитанность молодой человек в свою очередь, чтобы затем поднять тост за родных и близких, но старый ленсман огорошил:
  - Я - холостяк, - сказал он.
  Должно быть, вид у Гуннара был такой растерянный, что Игнац Штумпф улыбнулся.
  - Не знал? - и продолжил в качестве утешения: - Я так и не женился. Баба у меня всегда есть какая-никакая... - рассудил он и вымолвил философски: - Много их сменилось.
  - Это жизнь во грехе! - ужаснулся молодой ленсман.
  Старый ленсман сощурился так, что стало ясно - во грехах он давно погряз по уши.
  - Семья только отвлекает, - назидательно сказал он.
  - Почему? - удивился Гуннар.
  Он представлял себе жизнь ленсмана совсем не такой. Где почёт и уважение, там достаток, жена, дети, слуги. Он к такому привык в Паркала-хоф.
  - Нельзя истово служить дому и закону, ибо если ты станешь об одном заботиться, придётся о другом не радеть.
  - Вы о чём, герр Штумпф?
  - О службе. Ленсман должен знать всё обо всех, а для этого требуется постоянно разъезжать по своему участку и разговаривать с людьми. Участок большой. Я редко ночую дома. И это если срочных расследований нет, а уж тогда поминай меня как звали. Какая тут семья и хозяйство... К тому же, оно отвлекает. Придёшь, бывало, а баба как дятел долбит и долбит. Прогонишь, новую найдёшь, а она обживётся, почувствует себя хозяйкой и принимается за то же.
  - А дети?
  - Я бездетных ищу, чтобы не было греха. Порожняя баба под венец не потащит, соседи не осудят, так зачем себе хомут на шею надевать? Мужики жён бьют, а я не хочу. Я вообще драться не люблю. Вот стрелять - другое дело.
  - Я тоже люблю стрелять, - поддержал Гуннар Нильсон.
  - Любишь охотиться? - сощурился Игнац Штумпф.
  - Отец не охотился и меня не приучил. Но сейчас я начинаю входить во вкус.
  - Ты про людей что ли?
  - Ага, - хищно оскалился Гуннар Нильсон.
  - Смотри, не увлекайся. Знай меру, соблюдай закон. Хороший ленсман сначала старается для порядка, а только потом для себя. Людей не грабь, не калечь без веской причины. Тут не армия. Мы поставлены беречь людей, чтобы они справно работали и платили налоги. Хороший ленсман не должен быть злым. Люди должны тебе доверять, болтать с тобой, делиться вестями да сплетнями: кто с кем загулял, кто с кем повздорил, кто добра нажил, кто потерял. Люди тебе должны свидетельства нести, сами, по своей воле. Вникаешь, о чём я говорю?
  - Вроде бы, - кивнул Гуннар и распорядился принести целую бутыль кюммеля.
  Штумпф поощрительно мотнул бородой.
  'Доверять и нести по своей воле', - подумал Гуннар. Так он усвоил первый урок.
  - Тебе сейчас тяжело приходится, - Игнац Штумпф говорил, будто в открытую книгу глядел. - На том берегу всё стало плохо едва пришли русские. Никто не подозревал, что на их сторону перейдёт столько добрых подданных, доселе казавшихся мирными. После присоединения Ингрии они ничем свою суть не выказывали. Разбойничали, бродяжничали, воровали как все. Полвека прошло, а они выжидали. Поколениями. В ненависти детей и внуков воспитывали!
  - Трудно представить, - учтиво сказал Гуннар Нильсон, который вырос среди них.
  - Думаешь, что знаешь людей, а никогда точно не угадаешь, что у них на уме, - обращаясь к себе, вздохнул старый ленсман. - Хорошо, что они с русскими ушли. Край запустел, но успокоился. Я называю это очистительным действием войны.
  - Успокоился? - вскинул брови Гуннар. - Я бы не сказал, что тут стало тихо.
  - Стало, стало, - покивал Игнац Штумпф. - У нас стало. Это тебе не повезло. Такого волка врагу не пожелаешь.
  - Мы его задавим, - гордо заявил Нильсон. - Сейчас навалимся и задавим. Я бандита взял, которых всех своих дружков выдал и Макгилла тоже.
  - Наслышан, наслышан, - Игнац Штумпф налил по чарке. - Ты как лесной пожар прошёлся по хуторам и весям. Если дело выгорит - хорошо, но впредь учти: армейский способ, который ты применяешь, не годится для работы с населением. Ты их всех истребишь. Крестьяне перестанут тебе доверять.
  - Зачем мне их доверие? Нужно, чтобы они трепетали, заслышав поступь государственной власти.
  - Молод ты, а, может, швед, - неизвестно к чему молвил Штумпф. - Сейчас у тебя положение аховое. Ты только заступил на должность. Мало кого знаешь на участке. Тебе не кажется, что сведения растекаются от тебя по округе с каждой деревни вместо того, чтобы стекаться к тебе?
  - Кажется, - кивнул Гуннар. - Ещё как кажется.
  - Тогда исправляй положение, - сказал Игнац Штумпф и они выпили за пользу дела.
  Закусили как следует и выпили ещё.
  Чад кутежа висел под сводами 'Медного эре'.
  - А жениться, - качал пальцем старый ленсман, - жениться ты обожди. Реши сначала как следует. Если ты хочешь стать настоящим ленсманом, тебе придётся жениться на своём призвании. Поместьем тебе заниматься будет некогда. Выбирай: или ты помещик, или ты ленсман.
  - Что же мне делать? - Гуннар чувствовал, что ему предстоит совершить самый важный выбор в своей жизни и хотел услышать совет.
  Совет от того, кто этот выбор не делал.
  - Не годишься ты в помещики. Твоя дорога на службу. Ты уже пошёл по этому пути. Сначала в армию, потом в ленсманы. Вот что я тебе скажу. Выдай сестру за какого-нибудь смышлёного мужика, поставь его управляющим. Уважать и бояться будут тебя, а его в твоей тени будут слушаться. Не сгодится этот мужик, найди следующего, у тебя ведь три сестры, так? Только вначале к нему присмотрись. К девкам твоим будут многие свататься, когда ты в силу войдёшь. Но за родовитостью не гонись, а за хваткой. За другого мелкого помещика выдать - пустое дело. Он будет стараться твоей земли откусить и себе прибрать. Помещики, они такие.
  - Не надёжнее ли просто нанять управляющего?
  - Управляющий со стороны будет стараться хапнуть на свой карман и обязательно преуспеет в этом.
  Гуннар кивнул. Это он уже проходил.
  - А когда управляющий - твоя родня, всё пойдёт в семью, - закончил Штумпф.
  Из кабака они вышли, покачиваясь. А благодарность за уроки Гуннар оплатил щедрый обед.
  - То-то и оно, - повторял Игнац Штумпф. - То-то и оно.
  - Я буду хорошим ленсманом! - похоже, Гуннар сам в этом уверился.
  - Конечно, будешь. Ты обращайся, если что, я подскажу.
  У Корабельного моста они распрощались. Штумпфу надо было идти на паром, чтобы переправиться в Спасское, а оттуда дойти до дома или мужики подвезут.
  Гуннара ждал Снабб в конюшне Ниеншанца. Он подумал, что придётся долго трястись до Паркала-хоф. Ради чего? Чтобы вернуться в разорённое поместье, полноценным хозяином которого никогда не станешь, если выбрал службу?
  Он только что от этого отказался.
  И тогда новый ленсман гордо расправил плечи и громко сказал:
  - Я буду ночевать в замке!
  
  
  ОСВОБОДИТЕЛЬ
  
  Начиная восстановление крепости, капитан Ранъельм вначале возвёл казармы и склады, затем конюшни и только потом - свой комендантский домик. Прежде, чем заложить кирху, он воздвиг гарнизонную гауптвахту, здание вместительное и надёжное, рассчитанное не столько на солдат, сколько на финских строителей. А богослужение можно провести на плацу, как в полевых условиях.
  Теперь гауптвахта была освобождена от завсегдатаев и наполнялась разбойниками, над которыми вершили всякие таинства. Крепкая потолочная балка посередине заметно протёрлась верёвкой, елозящей туда-сюда по мере подтягивания бандита за вывернутые руки и опускания его. Дыбой и добрым словом оказалось возможно размягчить чёрствую душу самого грубого негодяя лучше, чем пучком горящей соломы. Пытливый палач Одило из Брандендургского курфюрства не стеснялся помогать следствию в применении доброго слова. Также на допросы вызывали матёрого ленсмана Штумпфа, умеющего задавать правильные вопросы в нужном порядке, что обеспечивало горячую признательность со стороны задержанных.
  
  ***
  Для разгрома банды капитан Ранъельм отправил всю кавалерию гарнизона.
  Драгуны небольшими отрядами выдвинулись к названным Дьянишем пособникам, чтобы накрыть всю малину разом. На дороги были высланы разъезды рейтар. Как бы ни был оснащён конями Вилли со своими бандитами, удрать от облавы ему было сложно. Разве что затаиться в глухом углу, но его скоро выдадут пленники. Не могут не сдать. В Ниеншанце с ними не церемонились.
  Сеть, раскинутая главой военно-гражданской администрации города на Неве, начала затягиваться.
  - Слава Богу, вы пришли. Я уже устал ждать.
  Мужичонка, один из тех, на кого указал Дьяниш, сразу сдался и подробно отвечал на вопросы.
  - Берите меня, казните меня, - молил он, корчась под ударами как червь на земле. - Я виноват! Семью только не трогайте.
  Тех, у кого Гуннар находил свои вещи, он избивал беспощадно. Постепенно возвращалось украденное из усадьбы имущество.
  'Если объехать всех, я всё верну', - думал он, потирая кулаки.
  Они ехали назад, когда за лесом полыхнуло и взлетел чёрный фонтан земли. Отряд остановился. Кони вздрогнули и заржали, когда до них донёсся громовой удар, раскатившийся по всей округе.
  Похожий на грозовую тучу, расползался по небу синий дым.
  Когда они доскакали до места, представшая глазам картина поразила даже ветеранов.
  Хутор сдуло. Вершины деревьев были обломаны, а вся листва сорвана. На краю бывшего двора зияла яма, окружённая вывалами земли. Постройки разнесло от леса до речки. Брёвна, щепа, кирпичи, солома и тряпки усеяли поле. Были и трупы, присыпанные упавшей с неба землёй. Тела, с которых оказалась сорвана одежда, были обожжены. Целых нашлось немного. Валялась живая лошадь, с которой ободрало шкуру по всему правому боку, и она судорожно билась в агонии, надсадно хрипя, но не в силах подняться. Другие же были изорваны и побиты брёвнами и щебёнкой. Лежал безрукий и безголовый труп без рубахи и в лохмотьях камзола, однако с перевязью и при шпаге. Он был насквозь проткнут шестифутовым обломком шеста.
  К сему армагеддону полз на карачках от реки драгун. Его окликнули, но он не расслышал, и вообще не замечал всадников. Лишь когда ленсман спешился и подбежал вплотную, единственный уцелевший поднял голову.
  Это был Андерс.
  
  ***
  - С порохом ему не везёт, но всякий раз остаётся жив, - сказал Гуннар.
  - Такая у него военная удача.
  Они сидели в комендантском домике. Слотсгауптман выслушал доклад и был намерен отпустить ленсмана домой, отдохнуть на сутки.
  Поразмыслив, Гуннар согласился, что с порохом Андерсу скорее везло. Выстрелили в лицо и не попали. Взорвался пороховой погреб, а он отошёл поить коней. И хотя каждое происшествие оставляло на Андерсе неизгладимый след - от пороховых меток до контузии, - здоровью вредило не фатально. По пути в Ниеншанц он очухался и сумел рассказать, как было дело.
  Когда драгуны подъехали к хутору, хозяин сразу побежал в погреб и заперся там. Никто не ставит засовы внутри кладовых, но ушлый карел чем-то подпёр дверь, и её не получилось выбить. У погреба выставили охрану и начали обыскивать дом, тут-то всё и взлетело на воздух.
  - Когда русские уходили, они оставили много пороху, - задержанные наговорили Ранъельму много интересного о жизни банды под предводительством бешеного шотландца, и капитан постепенно склонялся к тому, что это была не простая шайка грабителей, теперь тот же вывод предстояло сделать ленсману.
  - Чтобы Вилли совершал набеги? - удивился Гуннар.
  - Чем дольше я сижу в крепости, тем лучше понимаю, что больше узнаю русских, нежели когда сражался с ними лицом к лицу, - задумчиво проговорил капитан. - Не сразу можно постичь ход их мысли. Русские - хитрые и умеют планировать далеко вперёд. Я теперь понимаю, что Комнол Макгилл не только по своей воле остался на шведской земле. Ему нравится бесчинствовать, но его дикую охоту кто-то умный поставил себе на службу. Вооружил банду, дал Вилли переводчика. Кроме того, Макгилл всегда может найти приют в Лавуйском остроге.
  - Но для этого надо пройти через нашу пограничную заставу!
  - Если ты живёшь в Вепсавии, то знаешь охотничьи тропы, которыми пользуются контрабандисты. И у тебя есть проводники из верных людей по обе стороны границы. А Вилли жил с карелами в остроге почти год, - многозначительно закончил капитан.
  - Но это же открытые военные действия, - возмутился Нильсон.
  - Нет, - жёстко сказал Ранъельм и медленно повертел головой, тень снова падала на его глаза и они казались ямами на лике мертвеца. - Официально они разбойники. Макгилл не связан контрактом и за службу не получает плату. Он бесчинствует у нас, а всю добычу кладёт себе в карман. Русские нам это охотно заявят и посмеются, когда мы предъявим претензии. Поэтому мы посольство наше позорить не будем.
  - А что мы будем?
  И тогда к двум провалам на месте глаз, распахнулась тьма на месте рта, и оттуда выпало роковое слово:
  - Освобождать.
  
  
  ШВЕДСКАЯ СЕМЬЯ
  
  В Паркала-хоф Гуннар приехал не с пустыми руками. Два больших, но не слишком тяжёлых мешка с барахлом свисали по обе стороны седла.
  - Возвращаю по частям украденное, - словно оправдываясь, объяснил он, ставя мешки к печке. - Пока вот это, разбирайте. Скоро будет остальное, всё верну. Я их всех переловлю.
  Мать тяжело вздохнула. Сёстры встретили его по-разному. Ода обняла его и прижалась, не говоря ни слова. Кая вздохнула как мать, а Нея насупилась и по толстым щекам её брызнули крупные слёзы.
  - Они вернутся? - спросила Ода.
  - Мы их убиваем, - ответил Гуннар.
  Чтобы не врать открыто, он не стал заверять родных в дальнейшей их безопасности, но предпочёл сказать правду, пусть и малую её часть: - Кого мы живыми взяли, те в крепости ждут, когда их повесят. Сейчас остальных наловим и тогда будем всех судить.
  Мать и Кая снова вздохнули, а Нея сжала кулачки и топнула ножкой.
  - Убей их! - крикнула она.
  Гуннар кивнул и ушёл.
  Сели с отцом на винокурне. Подальше от смурных баб с их бреднями. Гуннар всерьёз задумался, не вернуться ли ночевать ему в Ниеншанц?
  В разорённой усадьбе было уныло, а в курной избе уютно. Зреет брага в бочках, тлеют угольки в очаге, похрапывает на лавке бобыль. Духмяно, малость угарно, благостно, нет никакой охоты выходить к ручью, где журчит вода и веет свежестью, от которой озноб по шкуре. Хоть прямо в портки мочись по примеру бобыля.
  Гуннар явился не с пустым руками, а баклажками пива - тёмного и крепкого. Отец выставил кувшин браги и бутыль первача. Сам запивал брагой, но больше водой, которую зачерпывал ковшом из кадушки, заботливо поставленной возле ног, чтобы далеко не тянутся. Сидели, глядели друг на друга, не закусывали. Гуннар больше говорил, а отец молчал, слушал. Бобыль затих, притаился на лавке, а когда ленсман разговорился, стал подглядывать сквозь прищур. Бобыль внимал тайком, но не было от него секретов. Гуннар вёл речь теперь для них обоих.
  - Спуску мы не дадим. Как насели, так не слезем до полной скончины тварей.
  - До полной - это было бы хорошо, - с недоверием пробурчал Нильс Гуннарсон.
  - Прямо сейчас их на дыбе рвут, - заверил Гуннар Нильсон. - Во всём признаются. Обо всех расскажут. А мы их - хлоп! - он шлёпнул ладонью по столу со всего маху, аж посуда подскочила.
  - Знакомых видел? - спросил отец.
  - Встречал кое-кого, - признался Гуннар. - Из них сейчас жилы тянут в крепости. Сказать, кому?
  - Не надо, - старый Нильс вытащил кисет с трубкой, раздёрнул устье, сунул руку, умял большим пальцем табак в чашке, достал, ткнул в пасть, поднёс к лампе пригорелым боком, раскурился, задымил. - Не надо, знаю я.
  - Донесли?
  - Ходят слухи, - молвил отец. - Мало ли доброхотов.
  Гуннар покосился на бобыля.
  - Доброхотов я бы стрелял как собак.
  - Молод ты. Привык на войне стрелять по любому поводу.
  - Если насилие не стало твоим любимым прибежищем, значит, ты мало к нему прибегал, - возразил Гуннар.
  - Так решать задачи отучишься, - благодушно вымолвил Нильс Гуннарсон, выдувая клубы изо рта. - Когда в разум войдёшь.
  Сын потупился. Глядел в стол. Взял чарку, дёрнул, полирнул пивком из Ниена.
  - Знаешь, странно, - отсутствующим тоном произнёс он. - Вроде бы всегда были в хороших отношениях, здоровались, в гости ходили, а теперь обнаруживаешь в их сундуках свою одежду и думаешь: 'Как же так? Почему? Что я упустил?'
  - Ты ещё спроси: 'За что?' - отец налил в оловянную чарку самогона, маханул, запил водой из ковшика, снисходительно посмотрел на сына. - Другой год послужишь ленсманом, начнёшь разбираться в людях. Я тебе вот что скажу. Расскажу пару вещей. Невозможно до конца определить, что человек из себя представляет. Нельзя узнать, как он поступит. Не угадать, что сотворит, когда у него будет такая возможность - сотворить это или то. Даже если вы сто лет соседи. Чужая душа потёмки и у ближнего-то, а у дальнего - трикрат. Не в наших силах отделить козлищ от агнцев.
  - Козлищ, - сказал Гуннар, - я в последние дни встретил немеряно.
  - Да ну? - отец сладко зажмурился от дыма.
  - Столько... Не знал даже, что они вокруг нас, - Гуннар поднял на него глаза. - Разбойники же как есть! Паркала-хоф грабили. Сами признались. Откуда они взялись? Мы ведь до войны рядом жили, в гости ходили, ели за одним столом. Как так? Или я чего-то постичь не могу?
  - Это ты по детской незамутнённости считал их всех хорошими, потому что взрослые к детям относятся хорошо, а к другим взрослым - честно.
  Бухая самогон с отцом, ленсман расставался со своим детством.
  - То есть соседушки наши всегда такими были?
  Нильс Гуннарсон опустил веки и тяжело кивнул:
  - Всегда.
  - То есть война развязала им руки?
  - Дурной пример и безнаказанность. То, что держали в себе под спудом боязни судебного преследования, вырвалось наружу. Одни взяли в руки оружие и ушли из дома, другие остались в своих домах, но стали жить каждый день как последний. Перестали заботиться о будущем. Стыд потеряли все. Ты этого не видел, а я видел, потому что их преображение наблюдал своими глазами.
  'У них это хотя бы есть, а у тех, кто жил южнее озёр , вообще ничего не стало', - вспоминал он разорённый Ниен.
  - Война - растленная сука! - повторил он слова Ранъельма, а отец с почтением посмотрел на сына, как на взрослого незнакомца, случайно забредшего к нему под крышу.
  - Изменился ты, не узнать, - сказал Нильс, опрокинул чарку, зачерпнул из кадки ковшом.
  - Зачем ты воду пьёшь? - возмутился Гуннар. - Есть же пиво!
  - Кто не пил помногу снапса, тот не знает вкус воды, - высокомерно ответил отец. - А она вкусная.
  Тогда Гуннар стал запивать первач брагой. Воду не желал признавать категорически.
  - Пиво девкам оставим, - молвил он. - Напоил бы ты их что ли для покоя, а то все в доме какие-то горестные
  - Вот переводить, - буркнул отец. - Бабам... Лучше бобылю спою.
  При этих словах бобыль закряхтел.
  А Гуннар подумал и спросил:
  - Куда же я изменился, в лучшую сторону или в худшую?
  - В другую. Солдатом стал. Даже когда из армии вернулся, оставалось в тебе что-то от прежнего. А за месяц Ниеншанц преобразил тебя окончательно.
  - Это не крепость, это мужички карельские меня преобразили, - оскалился ленсман. - Хоть и дорогой для себя ценою, но убедили, что доверяться нельзя никому, ибо все себе на уме и замышляют злое.
  - Начинаешь понимать натуру человеческую, - горько скривился Нильс Гуннарсон, помолчал, подумал и поднял глаза. - Я тебе больше скажу: не отворачивайся от врагов своих, ибо ценят они внимание к себе. Чем его меньше уделяешь, тем более ты желанная для них добыча.
  - Начинаю понимать лапотника, - согласился Гуннар Нильсон. - Не делай ему добра, не получишь зла.
  При этих словах бобыль заворочался на лавке и заскрипел.
  Но никто не поднёс ему выпить.
  Когда наконец несчастный отыскал в себе силы выйти до ветра, а потом вернуться и зачерпнуть ковшом браги, отец с сыном вели разговор о будущности, о семье, о хозяйстве.
  - Всё устроится, - заплетающимся языком заверял Гуннар. - Выдадим Оду за справного бюргера из новоприезжих, будет за поместьем следить. Я - службу нести, ты самогон варить. Власть и деньги в силу свяжутся.
  - Слышу голос хозяина, - одобрял отец. - Если ты так решил, ты и есть настоящий помещик. Можно на тебя Паркала-хоф оставить со спокойной душой. Не пропадёт.
  - Если не ухлопают, - кивнул ленсман.
  - Ничего с тобой не случится, - отрезал отец. - Не ной! Ты живучий. Мы все живучие.
  И тогда бобыль в подтверждение слов хозяина громко рыгнул.
  
  
  ОСВОБОДИТЕ ВИЛЛИ
  
  Шеренга русский рейтар - взглядом не охватить от правого крыла до левого - двинулась вперёд и, набирая ход, понеслась на жидкий ряд шведской конницы.
  Гуннар досыпал пороха на полку мушкетона, когда прозвучал рожок. Все кони двинулись разом, и Снабб, захваченный шеренгой, вместе с ними.
  Противники съезжались. Гуннар выбирал своего во встречном ряду, но достался ему огромный, футов семи, не меньше, на огромном коне - он выделялся даже среди русских. На всадника было отделанная серебром чернёная кираса с толстыми наплечниками. Гуннар узнал её и узнал человека. Он оказался без шлема и в пышном золотом парике. Кудри развевались на скаку, а лица не было не разобрать.
  'Это же Макгилл! - понял Гуннар и ужаснулся, что судьба их всё-таки свела. - А доспех... Он разграбил Ниеншанц!'
  Понимание утраты, осознание, что за спиной ничего не осталось - ни крепости с Ранъельмом, ни дома, куда можно вернуться, сдавило сердце холодными тисками. Позади не было ничего, впереди - только смерть. Гуннар вытянул руку с мушкетоном, а Макгилл скакал, нацелив на него два пистолета и держа повод в зубах, жёлтых и крупных, как у лошади. Его тёмные глаза горели чёрным дьявольским огнём. Взгляд пронзил Гуннара, как жука булавка, чтобы не увернулся. Над пистолетами взлетел дым с полок. Гуннар напрягся и со всех сил нырнул с коня, чтобы не угодили пули. Земля ударила камнем. Звук был деревянным.
  Истошно вопя, ленсман Нильсон извивался на полу. В темноте ночного дома не видя поля и коней, он думал только: 'Вилли! Вилли!'
  
  ***
  - Дьявол прячется в мелочах, - на лицо капитана Ранъельма, сидящего спиной к ярко освещённому окну, в темноватом домике слотсгауптамана падала густая тень.
  - В лесах он прячется, - насмотревшийся на приволье Гуннар мыслил приземлено. - Пока тепло, его под крышу не загонишь.
  - У кого же он мог затаиться? Разбойники бы рады назвать кого-нибудь нового, но некого. Все хуторские карелы из воевавших нами задержаны.
  - Макгилл и без хозяина может заехать на хутор погостить, - рассудил ленсман. - Их сжигать дотла надо, чтобы бандитам негде было отсидеться. Гнать оттуда всех, кто готов его приютить да накормить. Лишать корма и крова.
  - Даже для войны это перебор, а в мирное время со своими подданными мы такое устроить не можем.
  'Если насилие не стало твоим любимым прибежищем, герр комендант, значит, ты мало к нему прибегал', - подумал Гуннар Нильсон, но возражать не стал.
  Однако Ранъельм читал по его лицу.
  - Вы что-то хотите сказать?
  Ленсман подумал.
  - Вы совершенно правы, герр капитан, - чётко ответил он. - В боевой обстановке действуй по-боевому. В мирное время веди себя мирно. С мирными жителями, - добавил он.
  - А что вы думаете по поводу Макгилла?
  - Скользкий как налим, голыми руками его не взять.
  - Надо его выманить. Подманить на наживку и сцапать.
  - Выманили один раз - в мою усадьбу, - буркнул Нильсон. - Хватит уже.
  - И всё-таки мы должны попробовать ещё раз, - потерю шести хороших кавалеристов Ранъельм воспринял болезненно и собрался не давать спуску Макгиллу до полного истребления банды. - Дать Вилли шанс.
  - Он им непременно воспользуется! - горячо заверил Гуннар. - Только ему в другой раз свезёт.
  - Пусть ощутит надежду освободиться от священного долга, заложником которого чувствует себя в силу превратно понятого общественного договора.
  Гуннар крякнул.
  - Другого ленсмана вы больше не найдёте. После меня место прослывёт гиблым.
  - Мы будем следить за вами, - заверил капитан Ранъельм. - Вольной банды его, не привязанной к земле, осталось шесть-семь человек.
  - Что я за это получу?
  - Мир и покой, - тень на лице Ранъельма колыхнулась, он поспешил оговориться: - Спокойное будущее, без бандитов и мстителей. Если мы его не поймаем, остаток жизни вам придётся спать с открытыми глазами.
  Гуннар мрачно хмыкнул.
  
  
  СКЁНСКИЕ ХАППСМАНЫ
  
  - Из жизни живым не выйдешь, - вместо приветствия пробурчал Мортен Корвойн, запуская во двор коней ленсмана, ягтфогта, казначея и драгуна Андерса, прибывших в Корписелькя для сбора налогов.
  Впечатления об их последней встрече остались у всех самые мрачные, однако делу государственному не помеха.
  - Милости прошу, гости дорогие. Проходите, располагайтесь, чувствуйте себя как дома.
  Забота, с какой староста выпроваживал жену с детишками к родне, давала понять ленсману, что он сам не забыт и деяния его не забыты. И не прощены.
  - А это наш новый казначей - герр Эберхардт, - представил он Корвойну одетого в потёртый камзол мужчину лет тридцати, с надменным лицом и усами щёточкой, который поставил в угол штуцер с инкрустированным ложем и постарался прикрыть его развешанной на колышках одеждой, чтобы не бросался в глаза.
  - Какая честь, - угрюмо полонился Мортен Корвойн. - Рад видеть вас под крышей моего убогого пристанища.
  'Знает его, что ли?' - насторожился ленсман.
  Лейтенант Густав Эберхардт вызвался на это опасное предприятие по доброй воле. Влекомый охотничьей страстью, как догадывался Нильсон. Он был знатного рода и в пути держался заносчиво, однако в Корписелькя разом переменился и старался помалкивать. Распоряжался теперь по праву ленсман. Андерс, который хотел выслужиться и получить награду, примкнул к ним по первому зову, поскольку стал уже привычен к ловле разбойников и ничего не боялся.
  Потекли дни за ответственным делом приёма свозимого крестьянами зерна, мёда, воска и сушёной рыбы на старостином дворе, да объездами деревень корписельского погоста, с которых возвращались аки пчёлы трудовые.
  Каждый был на своём месте, а самый полезный - казначей. Лейтенант Эберхардт превосходно вёл учёт по ленным записям, предоставленным магистратом Ниена, - сколько положено было с каждого двора, сколько получено. У Эберхардта был острый ум и каллиграфический почерк. Гуннар Нильсон наблюдал за ним и приобретал надежду, что на следующий год сумеет обойтись своими силами, если возникнет необходимость собирать налоги без специально обученного писца.
  Как будто этот год ему кто-то пообещал.
  На время отъездов Антти Коппа оставался при амбаре приглядывать за главным взятком, шевелил усами и не жужжал, а троица служивых людей со старостой удалялись по кривым дорожкам в дебри на свой страх и риск.
  В тот день они возвращались из Мистола-бю , деревни на семь дворов, основанной выходцами из Эуряппя, которые переселились на свободные земли по дозволению короля Густава Адольфа и там за тридцать лет развернулись.
  Телеги, гружёные кулями овса и ячменя, необходимого для пропитания строителей Ниеншанца, тянулись по просёлочку. Ехали неспешно и с оглядкой. То был разбойничий край. Кони шли вдоль мест неведомых и угрюмых. Как всё здесь, впрочем.
  Староста ехал на своей телеге. Лейтенант Эберхардт двигался замыкающим, держа поперёк седла свой красивый штуцер. Андерс и Гуннар выступали впереди - первыми под пули из подлеска, случись что. Андерс по своему обычкновению ворчал, чтобы скрасить дорогу.
  - Откуда ты только выкопал своего ягдфогта? У него дурной глаз.
  - Я его не выкапывал, он мне по наследству достался от покойного ленсмана. А приехал он из Новой Финляндии.
  - Что ему там не сиделось?
  - Да вот не сиделось почему-то. Говорит, у нас земля лучше.
  - Как же ты собираешься расследовать преступления, если не выяснил, почему твой ягдфогт бросил своё отечество?
  Гуннар Нильсон задумался, действительно, почему?
  
  ***
  Это был последний день в Корписелькя. Собранные подати завтра надо грузить на возы и везти в Ниен. До города десять вёрст, много, дюжина. Значит, возчики обернутся за день или под вечер загуляют в 'Медном эре' и возвратятся с утра пораньше.
  Вскладчину отметили завершение хлопот. Даже лейтенант Эберхардт не побрезговал. Жена старосты приволокла кувшин снапса и всякой доброй снеди, а сама умелась подальше, оставив мужчин одних.
  Дом Корвойна, с каждый днём всё более напоминающий казарму, наполнился движением. Староста накрыл стол, ягдфогт затопил печь, ленсман опробовал самогон и нашёл его сивушным, отец лучше варит. Андерс нарезал что можно было нарезать, а Эберхардт достал из вещей баночку со странным красным порошком, которым раньше посыпал свою еду, а теперь выставил на стол. Мортен Корвойн испробовал порошку не скупясь, думал, сладость, но поначалу аж заколдобился. Пил воду ковшами, выхлебал полкадки, мычал, дохал, крёхал.
  - Это красный перец, - просветил его Гуннар Нильсон. - Приправа заморская. Голландцы продают его на вес золота.
  Мортен Корвойн перекрестился.
  - Можно в снапс добавлять, - сказал Андерс Андерсон. - Чтобы жизнь мёдом не казалась.
  Староста села Корписелькя не находил слов, чтобы выразить свои чувства.
  - Может, батюшку позвать? - только и спросил он.
  - Хорошее дело, - ленсману не выпадало случая познакомиться со священником Корписельского прихода. - Зови скорей.
  Батюшки ждать не пришлось.
  - Где трое во имя моё соберутся, с теми и я пребуду, - жизнерадостно молвил отец Варсонофий, занимая место в Красном углу.
  - У нас всё готово, - намекнул староста.
  Гости расселись и приосанились.
  Отец Варсонофий благословил трапезу.
  С этого момента всё пошло как надо.
  Откушав копчёных и жареных рыбов да снапса, отец Варсонофий благословил ленсмана на труды его и отошёл к пределам своим. За столом остались солдафоны со своею моралью, причащаться которой мудрый священник счёл излишним для себя.
  Сидели, галдели, у старосты вяли уши.
  - Где служил? - спрашивал Андерс.
  - Тебе что? - отвечал Коппа.
  - Интересуюсь, что ты за гусь.
  - А то ты раньше не видел?
  - На вопрос ответь.
  - В финском полку, в Скёне, - нехотя процедил Коппа.
  - И как там было?
  - В пятьдесят восьмом было как здесь, только вместо русских датские. Местные тебя не любят. Все за противника. Не знаю, чем их Фредрик Третий приманил, но выступили они за датского короля, как карелы за царя Тишайшего. Один в один как в этой нашей Ингерманландии.
  Что мы только с ними не делали ради всеобщего блага - их и нашего. И живьём ловили, и отпускали, и семьи в заложники брали, если мужик опять в разбойнички-хаппсманы подался. Ничего не помогало. Здесь, в Ингрии, проще было - ухо оттяпали и простили по мирному договору. Русским солдатам большой палец на правой руке отсекали, чтобы не воевали, и возвращали по обмену пленными. Русские-то наших пленных не калечили, сразу можно в строй загонять и - под огонь. Все довольны были.
  - Довольны? - спросил Мортен Корвойн.
  - Довольны, что живы остались, а в Скёне было не так. Хаппсманов не допускалось увечить, потому что они были шведскими подданными, но и управы на повстанцев не могли найти, ибо горел в них огонь упрямства.
  Тут Андерс жахнул чарку снапса с перцем и закряхтел. То ли от красного перца, то ли от гордости.
  Антти Коппа продолжал рассказывать.
  - И когда неисправимых разбойников накопилось в плену много, их решили показательно казнить. Выбрали нашу финскую роту, потому что шведские солдаты могли отказаться, а нарываться на неповиновение хороший командир не рискнёт. Мы привели хаппсманов в рощу. Там было тихо и материала полно. Нарубили тонких деревьев и стали сажать пленных на кол.
  - Как турки? - вскипел Андерс.
  - Мы же христиане, а не язычники! - открестился Коппа. - Мы - люди веры евангелической, потому не оскверняли добрых лютеран. Отнеслись со всем уважением. Приказ был отдан точный, капеллан рядом с нами ходил, присматривал. Мы надрезали кожу на пояснице и на верху спины возле шеи. Просовывали под кожу кол и вкапывали в землю, чтобы человек мог сидеть и не рыпаться. Связанный по рукам и ногам так может несколько дней сидеть. Умирают они не от потери крови, её мало вытекает, и не от жажды, тогда шли дожди, и не от холода - тепло было, а от глубокой печали и общего истощения сил. Грешные повстанцы получали возможность раскаяться. И это главное и самое важное отличие нас от диких турок.
  Поначалу казнимые кричали. Потом звали на помощь, и лес оглашался их воплями и стонами. Потом хаппсманы начинали друг с другом разговаривать и прощаться. Многие были знакомы раньше или спознались в плену, либо познакомились во время казни. Рота разбила лагерь на опушке, и мы оттуда ходили в оцепление по краю рощи, следили, чтобы родственники не пришли и не сняли. Начинали прилетать вороны и клевать тех, кто уже умер, а ещё живые товарищи наблюдали за этим, примеряли на себя их участь и готовясь принять неизбежное.
  Через неделю нашу роту отвели подальше, где о нас не слышали другие подразделения.
  Но когда я вернулся с войны, оказалось, что не получается жить рядом с теми, кто также охранял рощу. Сначала мы просто избегали друг друга, но вскоре принялись разъезжаться куда подальше. Вот и я уехал в Ингерманландию, чтобы начать жить заново. Я виноват, но дочери причём? Пять их у меня! Я бы их в Финляндии замуж не выдал.
  - А здесь?
  - Это Ниен, детка! - захохотал довольный Антти Коппа. - Здесь на Скёне всем наплевать, никто не знает, что это такое и где оно. У нас карел хватает, если ты не заметил. Что здешним женихам скёнские хаппсманы?
  Донёсся стук копыт по мягкой дорожной земле. Копыт было много. Донеслось позвякивание сбруи. Все навострили уши.
  Топот прекратился. Бряцанье осталось. Донеслись неразличимые голоса.
  - Пойду посмотрю, - встрепенулся староста.
  - Я тоже пойду отлить, - Андерс двинулся за ним.
  Они вышли, а шведы переглянулись.
  - Вооружаемся, - приказал Эберхардт.
  - По нашу душу.
  Гуннару тянуться к пистолетам было недалеко. Он выложил их на стол, поднял крышку полки, подновил затравку.
  Лейтенант Эберхардт скользнул к двери, вернулся со своим драгоценным штуцером, достал из дула промасленную затычку, снял шомпол, протёр ствол, засыпал пороха, приткнул конопляным пыжом и загнал по нарезам пулю.
  То же со своим ружьём проделал ягдтфогт, с завистью поглядывая на оружие лейтенанта.
  - Пистолет не забудь, - бросил ягдтфогту ленсман.
  - Баловство, герр Нильсон, - сдержанно огрызнулся Антти, более похожий на прежнего рядового Коппу.
  - Так точно, герр Нильсон, - поправился Коппа.
  За окном тем временем бормотали-вякали, но вот застучали каблуки и в избу ворвался Андерс.
  - Староста сбежал!
  И они оказались в осаде.
  
  
  В ОСАДЕ
  
  За окнами сделалось шумно. Там спрыгивали с коней. Стучало оружие, звенела сбруя. Лейтенант Эберхардт начал командовать:
  - Рядовой Андерсон, у вас мушкетон и два пистолета. Идите в сени и не давайте разбойникам зайти в дом. Стреляйте через дверной проём, но сами не выставляйтесь. Рядовой Коппа, отправляйтесь в хлев. Не давайте им войти через ворота для скотины. Если не сможете удержать позицию, отступите в сени и подоприте чем-нибудь дверь, там может быть засов. Рядовой Нильсон, оставайтесь со мной. В переговоры с разбойниками никому не вступать, что бы они вам не предлагали. Эти отъявленные негодяи обманут вас и убьют в любом случае. В темноте бейте наверняка. Стреляйте в противника, когда его увидите. Не тратьте заряды напрасно. По местам!
  В ночной тишине громко заскрипели отворяемые ворота.
  - Гасите огни! - приказал Эберхардт и задул свою лампу. - Идите к тому окну. Стреляйте только по моей команде. Вы будете отвлекать, я буду уничтожать.
  - Стрелять по вашей команде, герр лейтенант, - громким шёпотом ответил Нильсон.
  Взвизгнула вытягиваемая из стены оконная рама. Эберхардт не мелочился, а постарался убрать преграду целиком, упершись крепким шведским ножом в окно и разом надавив. Гуннар вытащил пуукко, остриём нашарил верхний край окошка, надавил. Щёлкнула затвердевшая плёнка, когда её проткнул клинок. Затрещал разрезаемый мочевой пузырь, возможно, свиной. Свежий воздух защекотал нос.
  Ленсман вынул твёрдый, похожий на слюду прямоугольник и занялся соседним. Они были размером с ладонь, их было в раме четыре.
  В ночи, нежданный и пугающий, затрубил горн.
  - Вот это да, - обронил Гуннар.
  - Переговоры, - сказал Эберхардт.
  Слышно было, как звук трубы улетает вдаль и растворяется над навострившей уши деревней.
  - Не стрелять, - гаркнул лейтенант, обернувшись в дом, чтобы услышали подчинённые.
  - Понял! - доложил Андерс.
  - У-у-у! - донеслось из хлева.
  - Присылайте горниста! - крикнул Эберхардт в ночь.
  - На Михайлов день в этом доме принято убивать ленсмана, - сказал Гуннар. - И казначея тоже.
  Но Эберхардт ему не ответил.
  За воротами невнятно бормотали. Потом возникла тёмная фигура, едва различимая при свете звёзд и узкого месяца. Она неторопливо шла, пока не остановилась возле дома.
  - Темно, хоть глаз коли, - спокойно сказал парламентёр по-русски. - Зажгите хотя бы свечку.
  - Света не будет! - крикнул ему Гуннар. - Переговоров по-русски тоже. Говорите так, чтобы вас понимали.
  Переговорщик прочистил глотку и сплюнул. Голос у него был звучный. Он заговорил на хорошем шведском языке, только произношение у него было рубленое и взлаивающее, как будто он был даже не уроженцем Скёне или датского королевства, а...
  'Новгородец', - сообразил Гуннар Нильсон. В Ниене он встречал таких.
  - Полковник Комнол Макгилл уважает доблесть и честь солдат и офицеров Его Величества короля Швеции и предлагает вам почётную сдачу, - начал он. - Вы покидаете двор верхом на своих конях и с оружием, но оставляете всю собранную дань, включая серебро. Цена ничтожная. Ниеншанц без этого обойдётся и соберёт требуемое по другим погостам.
  Высказав столь щедрое предложение, переговорщик сделал паузу.
  - Вы не всё изложили, почтенный? - выждав, уточнил Эберхардт, будто обращаясь к гражданскому лицу, не признавая его в своей военной коллегии.
  - Есть ещё условие, - с некоторым сомнением продолжил парламентёр. - Герр Макгилл предлагает вам оставить у нас на время вашего нового ленсмана, пока не будут возвращены личные вещи Комнола Макгиллла, изъятые по недоразумению. А именно - полный доспех с кирасой и шлемом, найденные на хуторе Роялампи, оружие герра Макгилла, его амуниция, парики и прочее, что было по ошибке расценено как добыча мародёров. Когда имущество, принадлежащее герру Макгиллу, будет подготовлено к передаче, мы произведём обмен в месте, которое по взаимному согласию сочтём удобным для обеих сторон.
  Лейтенант выслушал условия разбойников и помолчал.
  - Вот как? - заметил он отсутствующим тоном, словно ожидая продолжения, и не ошибся.
  - Это будет справедливо, - ответил переговорщик и неосмотрительно добавил: - Вы передаёте нам личное имущество герра Макгилла целиком и получаете обратно ленсмана целиком.
  От такой честности наступила тишина, нарушаемая лишь сверчком из-за печки.
  Новгородец долго ждал, но не выдержал шведской обстоятельности.
  - Как вам условия? - поинтересовался он, опасаясь, что можно прождать до рассвета, которого именно и дожидались осаждённые.
  - Меня удовлетворят мои условия, - спокойно и веско заявил Эберхардт, обдумавший свой ответ. - Вы передаёте нам в руки Комнола Макгилла, вашего командира милостью Божией, злодея и смутьяна, согласно нашего Закона, а я пишу вам письмо, на что у меня есть полномочия от генерал-губернатора Ингерманландии. По предъявлении этого письма всю вашу банду вместе с оружием и тем, что вы сумеете провезти с собой на седле, пропустят наши рейтарские разъезды, охраняющие дороги до русской стороны. Вы сможете здоровыми и богатыми уйти за рубеж и больше никогда не возвращаться. Это справедливый обмен. Он вам исключительно выгоден. Соглашайтесь.
  Парламентёр выслушал предложение.
  - Honestas semper super lucrum est , - изменившимся, холодным голосом, с чётким выговором, который был поставлен по книге в детстве учителем, ответствовал он, видимо, от чистого сердца.
  - Aeternus fideles - aeternum gloria , - с почтением, как понимающему, молвил лейтенант Эберхардт, и переговоры закончились.
  О чём поговорили учёные люди, парень из Паркала мог только ломать голову.
  Новгородец развернулся и пошагал к воротам.
  Лейтенант Эберхардт выдохнул и уложил ствол штуцера на обтёсанное бревно, где недавно стояла оконная рама. Они вглядывались в темноту, понемногу начиная что-то различать.
  - Держать позицию! - скомандовал Эберхардт. - Огонь по возможности!
  - Огонь по возможности, - принял Андерс.
  - У-у-у! - донеслось из хлева.
  Осаждённые затихли. Ждали. Прислушивались к разбойникам за оградой.
  Даже сверчок замолк. Тишина нарушалась только ягдфогтом и скотиной из хлева.
  - И это тот самый Макгилл? - наконец шепнул Гуннар. - Легендарный командир карельской пехоты? Тогда почему он не дождался, когда мы перепьёмся и заснём, чтобы зарезать на рассвете, как прошлого ленсмана? Выслал бы мужика на разведку, тот поговорил бы со старостой и вызнал всю диспозицию. Или жену старостину прислал, ещё надёжнее.
  - Разведка тут побывала, - шепнул в ответ лейтенант. - За эти дни Макгилл узнал, с кем имеет дело, вот и решил напасть под прикрытием темноты, чтобы скрыть недостаток сил. А когда вместе со старостой вышел Андерс, Вилли понял, что врасплох нас не застать.
  - Семеро в атаке против четверых в обороне? - здравый смысл протестовал в Гуннаре против сложившегося расклада сил. - Их должно быть втрое, а лучше, вшестеро больше.
  - Они стараются нас запугать. И у них нет времени, - последнее лейтенант Эберхардт произнёс с заметной издевкой. - А штурмовать они будут двери, которые закрывает один стрелок. Там и будет перевес втрое, а то и вчетверо.
  - Вы не захотели выскользнуть из западни? - едва слышно спросил Гуннар.
  - Вы думали, я оставлю вас на растерзание этим зверям? - так же тихо ответил Эберхардт.
  Гуннар не смог выдавить из себя ни слова. Никогда на службе о нём никто так не заботился. Лейтенант прикинул расположение двора и продолжил:
  - С нашей стороны дом штурмовать бесполезно, поэтому они будут отвлекать, создавая видимость скопления сил, а зайти попробуют с крыльца. Туда я и пойду, а вы создавайте видимость присутствия двух стрелков здесь.
  'А если они узнают, что я один?' - хотел шепнуть ему Нильсон.
  - Тц-ц, - сказал Эберхардт.
  - А если они подкрадутся к свободному окну и закинут в избу бутылку с порохом? - изменил мысль Гуннар. - Русские оставили им много пороха, Андерс не даст соврать.
  Эберхардт не мог не согласиться.
  - Риск есть, но желаю вам удачи.
  С этими словами он поднялся и выскользнул из избы, беззвучно прикрыв за собою дверь. Гуннар сел к стене между окон, держа пистолеты наготове, а мушкетон прислонил в углу, чтобы стрелять в открытый проём на месте рамы.
  'Сколько у них оружия? - думал он. - Сколько у каждого при себе стволов?'
  Ответ был получен быстро и неожиданно. Грохнул в сенях штуцер, взлетел во дворе многоголосый крик. Тут же со стороны ворот хлобыстнули разом два выстрела. Стукнули в брёвна пули. Потом ещё два.
  'Один дурак с четырьмя пистолетами! - Гуннар высунул ствол в прорезанную дырку и пальнул, перекатился спиной по стене к другому окну и выстрелил оттуда. - И другой дурень с двумя', - додумал он.
  Загремели выстрелы из-за стены. Зарычал в хлеву Антти Коппа. Заревела скотина. Загремело дерево - началась рукопашная. Гуннар схватил мушкетон, выглянул в окно, но никого не увидел, все были по другую сторону избы. Ленсман пнул дверь и она ударилась о кого-то жёсткого, который двинул её и она едва не закрылась. Там боролись и орали как резаные. Не видно было, в кого стрелять, а кого колоть палашом. Гуннар двинул прикладом перед собой и в кого-то попал - тот отодвинулся, но недалеко. Зато ленсман увидел на фоне неба чёрную тень, навёл на неё ствол и спустил курок. Пыхнул порох на полке, осветив Андерса и схватившегося с ним мужика. Выстрела не случилось.
  Гуннар бросил мушкетон, выхватил палаш и, отведя гарду к уху, как в конном бою, ткнул сверху-вниз, целя в голову. Лезвие скользнуло по кости, не встретив сопротивления. Сразу отвёл руку, опустил и ударил разбойника, наседавшего и почти одолевшего Андерса. Клинок глубоко вошёл в левый бок, с заметным сопротивлением пропиливая рёбра. Противник отпрянул и освободил дверь. Гуннар едва не полетел через порог, столь сильно тащил поражённый за собою палаш. Рукоять полезла из ладони. Гуннар схватился левой за гарду и дёрнул на себя, но клинок застрял. Ударившись плечом о притолоку, ленсман сумел упереться и не упасть, потянул оружие, но палаш застрял как ржавый гвоздь, словно противник вцепился в него обеими руками.
  Андерс очухался и сделал что-то, отчего хватка ослабела. Клинок полез наружу. Гуннар вырвал палаш из тела и шагнул за порог.
  - Свои! - крикнул он по-шведски. - Свои.
  Впереди боролись, и не разобрать было, кто есть кто, но вот - человек выпал на крыльцо, следом за ним выскользнула проворная фигура со шпагой на отлёте, и Гуннар удержался, поняв, что бить её в спину не надо. Он выскочил вслед за лейтенантом, перепрыгнув через тело, и побежал к воротам, куда уносил ноги последний разбойник. На фоне чёрно-синего неба его уже было видно и было видно коней.
  Из темноты сверкнул огонь. Бахнул выстрел. Лейтенант развернулся и побежал назад. Гуннар сбавил ход, перекинул палаш в другую руку, выдернул из-за голенища маленький пистолет, взвёл курок и пальнул в сторону ворот. Пронзительно завизжал конь. Послышались крики, а потом слаженный топот копыт.
  Когда Гуннар выглянул на улицу, то увидел мотающиеся вдали силуэты троих всадников, да лошадей, разбежавшихся без привязи.
  Ленсман побрёл к дому, не выпуская из рук палаша и пистолета. Он удивился, что различает всё вокруг.
  Занимался рассвет.
  Осада кончилась.
  
  
  НАПЕРЕГОНКИ СО СМЕРТЬЮ
  
  Солнце восходило над Корписелькя и кричали петухи, пока королевское воинство считало и зализывало раны, проклиная судьбу и разбойников.
  - Семеро, - сказал Гуннар. - Их всё-таки было семеро.
  - А теперь трое, - Эберхардт обвёл взглядом вынесенные на двор тела четверых бандитов. - Это мы знаем точно.
  - И один из них Вилли.
  - Один успел убежать и ещё один - русский переводчик, его я среди них не вижу.
  Ночная резня проредила обе стороны. Разбойник, которого застрелил Эберхардт, вот-вот должен был отдать богу душу, он не приходил в сознание, хрипел и брызгал красным. Кровь булькала в его груди - лейтенант прострелил правое лёгкое.
  Мужик, заколотый Нильсоном, оставался в сознании, но выглядел ужасно. Палаш рассёк лицо от середины щеки и почти отрезал верхнюю губу, так что она отвалилась и открыла красные зубы. Укол в бок проломил нижние рёбра слева и проткнул все потроха: клинок рейтарского палаша оказался до половины в сале. Мужик посерел и слабо стенал, он моргал, но мало что видел.
  Бандит, отведавший лейтенантской шпаги, зажимал обеими руками живот и просил пить. Ему подносили, он жадно хлебал из ковша, и вода тут же выливалась из раны, розовая и пенящаяся.
  Мёртвым был только напавший на Антти Коппу. Выстрелив друг в друга и не попав, они сцепились на ножах. Изрезались. Валялись в навозе и катались под ногами напуганной скотины. В конце концов, ягдфогт разбойника загрыз. Сам Коппа отделался множеством поверхностных и кровоточащих порезов, которые причиняли ему боль при каждом движении, отчего Антти безостановочно ругался, но оставался на ногах и мог сам себя перевязать.
  Куда пуще досталось Андерсу. На него напал мужик с топором. Андерс заслонялся мушкетоном, ложе было изрублено в щепки, но мужик бил и бил, пока не попал по руке. Андерс выпустил ствол, и следующий удар пришёлся по груди. Лезвие скользнуло, пробило кафтан, камзол и рубаху, рассекло кожу и слегка повредило мясо. Если бы не ленсман, тут бы и конец Андерсу, потому что после удара по руке сопротивляться он не мог. Топор сломал левую локтевую кость, почти лишив солдата чувств. И хотя кровяная жила не пострадала, Андерс едва мог дать отчёт, на каком свете находится, и ему не помешал бы гарнизонный врач.
  - Вы окажете им большую услугу, доставив в Ниеншанц, герр Эберхардт, - ленсман взял седло и направился в хлев с видом суровым и непреклонным.
  - Вы собираетесь преследовать разбойников, герр Нильсон? - Эберхардт вскинул голову, но запретить не мог.
  - Так точно, герр лейтенант, - ответил из хлева ленсман. - На своих крестьянских лошадках они далеко не уйдут. Даже если у Макгилла хороший конь, равняться они будут на самого последнего. Снабб их догонит.
  - Я еду с вами, - лейтенант взял из сеней свою упряжь. - Герр Коппа, мы пришлём вам мужиков, а вы командуйте. Справитесь?
  - Да уж справлюсь, герр Эберхардт, - прорычал ягдфогт. - Вы только пару телег пришлите, а уж я доставлю в крепость всех поголовно, будьте уверены, герр лейтенант. У меня чёрная кость не забалует.
  И все поверили ему, включая разбойников. Даже Андерс расслышал и улыбнулся.
  Да, у Антти Коппы не забалуешь.
  - Удачи тебе, Кровавая Борода, - пожелал напоследок Гуннар, когда они с лейтенантом пригнали мужиков из ближайшего дома.
  - До встречи, герр Нильсон, храни вас Бог, - с несвойственным ему почтением ответил Коппа, которому давно не мешало бы умыться, и, преодолевая боль, поднял руку, чтобы перекрестить их обоих.
  Они выехали за ворота, глядя вперёд и вниз, где чётко разливались следы коней.
  - Старосту надо повесить, - сквозь зубы отпустил лейтенант.
  - Найдём - повесим, а пока надо покончить с Вилли, чтобы он не вернулся и не покончил с нами.
  'Со мной, - додумал правду Гуннар, пугаясь налёта на Паркала-хоф. - Только со мной'.
  Солнце взошло, казалось, только для того, чтобы увидеть мерзость, царящую в Корписельском погосте, и, увидев ея, поспешило спрятаться за тучами, словно стыдясь того позора, которым покрыли себя многогрешные твари, а навстречу ему скакали два шведа. Один ради исполнения воинского долга, а другой для того, чтобы спасти свою шкуру.
  Из села вышли рысью и на дороге пустили галопом. Конь лейтенанта был хорош, но всё же начинал отставать. Снова перешли на рысь и пошли вровень
  - След ещё не простыл, - Гуннар внимательно рассматривал глубокие вмятины копыт и песок, который щедро выбрасывали подковы. Как он и предполагал, широкий разлёт следов у разбойничьих коней вскоре кончился, они выдохлись и порысили, временами сбиваясь на шаг. - А если ты оставляешь следы, значит, за тобой идут. Это знает каждый охотник. Только шотландец по воинской своей прямоте этого не понимает. Мы их найдём. Догоним и найдём.
  Они пришпорили коней и снова помчались намётом. Снабб - широким, выбрасывая попеременно передние и задние ноги, конёк лейтенанта - коротким, 'волчьим', как сказали бы русские.
  Встречная телега ещё вдали свернула на обочину, но медленно - едва разъехались.
  - Видел верховых? - спросил Гуннар по-фински и не ошибся.
  - Видел.
  - Сколько их было?
  - Трое, - помедлив, ответил мужик.
  - Как выглядели?
  - Выглядели...
  - Да, выглядели.
  - Ну, выглядели, - растерялся финн и призадумался.
  - Я тебя до вечера должен ждать?
  - Что? - напористость шведа сбила его с мысли. - Не, господин, не должны.
  - Как они выглядели?
  - Кто?
  - Эти трое, - напомнил Гуннар и уточнил: - Верховых. Которые тебе встретились.
  - Они... Странные они были. Один знатного вида, на большом коне, с золотыми кудрями. Ещё он в шляпе был. Другой был русским, конь тоже боевой. Третий - лихой человек, да из простых. Лошадёнка у него ледащая. Он с ружьём был, - финн напряг голову и дополнил: - Все они были в шляпах.
  - Давно их встретил?
  - Давно?
  Вопрос поставил финна в тупик, и он там застрял.
  - Как давно?! - вспылил Гуннар. - Думаешь, мне потрепаться не с кем?
  - Ничего я такого не думаю, - с расстановкой возмутился мужичок и тут же испугался. - Нет. Я...
  - Когда? - произнёс ленсман голосом, от которого в лесу зазвенело эхо.
  - Как рассвело. Я затемно поднялся...
  Но шведы больше не слушали его. Неспешный финн остался далеко позади договаривать, как провёл утро и как задумывает провести день, чтобы закончить мысль больше для своей лошади, чем для себя самого и тем более для встречных путников.
  Свежий след от дюжины копыт с не осыпавшейся по краям землёй уводил на юго-восток, в обход Ниена. Гуннар опасался, что разбойники свернут и засядут на хуторе, откуда их будет не выкурить вдвоём, но злодеи уносились к тракту на Русь, не рассчитывая более отыскать пристанище в Ингерманландии.
  За деревней Мяурякюля , возле коей в песчаных холмах барсуки рыли норы и таскали из огородов морковку с репою, а деревенские ловили их ради вкусного мяса, целебного жира, тёплых шкур да во избежание потравы, удача поохотиться выпала и ленсману.
  На пригорке лес расступился и Гуннар увидел трёх верховых, едущих быстрым шагом. Они были в шляпах, при них были ружья.
  Лейтенант Эберхардт откинул огниво, досыпал на полку пороха, взвёл курок. Гуннар вытащил из седельной кобуры и проверил свой мушкетон.
  - Вперёд!
  Заслышав топот копыт, всадники оглянулись и пришпорили коней.
  - Стой! - заорал в азарте ленсман и шлёпнул по боку прикладом Снабба. - Стой, приказываю остановиться!
  Под горку все пятеро коней устремились резво, но, выйдя на ровную дорогу, быстро показали, кто чего стоит. Низенькая коняшка у разбойников принялась отставать. Видать, давно выдохлась и не тянула бега. Зато Снабб припустил во всю прыть. Гуннар сунул мушкетон в кобуру, выхватил палаш, быстро догнал отставшего и огрел плашмя по затылку. Разбойник кулём повалился с седла, не издав ни звука, а Гуннар промчался мимо, ткнул клинок в ножны и хлестнул поводьями. Этого и не требовалось. Снабб обиженно рыкнул и прыгнул вперёд. Он и сам охотно гнался, чтобы показать лошадям противника, кто здесь главный конь, а те припустили в галоп, погоняемые кнутами. Всадник в сером плаще с загнутыми по бокам полями наяривал свою мышастую кобылу плёткой. Передний же всадник на крупном гнедом скакуне, облачённый в чёрный плащ и шляпу с загнутым правым полем, из-под которой развевался по ветру жёлтый парик, больше орудовал шпорами. В седле он держался как влитой.
  'Макгилл', - понял Гуннар и впился глазами в его спину, почти не замечая ничего кругом.
  Серый наездник начал отставать и что-то заорал неразборчиво. Макгилл оглянулся и сбавил ход. Снабб быстро нагонял их.
  'Верхом сражаться не умеют?' - изумился Гуннар, выхватывая палаш, чтобы разделать обоих под орех и взять в плен. На такую победу он не мог прежде рассчитывать. Спина в сером плаще приближалась.
  Впереди открылось поле, оставленное под пар. Макгилл гаркнул, Гуннар не понял что, и поворотил коня. То же сделал его приспешник.
  'Съехаться решил? - обрадовался и того пуще Нильсон. - Тем хуже для вас'.
  Он осадил Снабба. Разбойники оторвались, описали полукруг и встали, чтобы изготовиться. Гуннар, который встал раньше, прицелился в Макгилла и спустил курок.
  Бахнул выстрел, дым скрыл фигуру, пуля ушла куда-то в ту сторону, но Гуннар на успех не рассчитывал. Он сунул мушкетон в кобуру, хлестнул Снабба, зажал зубами поводья и выхватил два пистолета. Он проехал через пороховое облако и увидел противников в седле. В правой руке у каждого было по пистолету.
  'Не рейтары вы', - обрадовался Гуннар.
  Разбойники двинулись вперёд. Слева был всадник в сером, справа Макгилл, но Гуннар направил Снабба, чтобы объехать их. Вилли будет неудобно выцеливать справа-налево через голову коня, и он прикроет собой от подельника, которому придётся совсем неловко стрелять мимо него с опасностью зацепить командира.
  Они съезжались, набирая ход. 'Ждать! - приказывал себе Гуннар. - Ждать. Подпустить ближе. Ближе! Ещё ближе!'
  Он надавил на спусковой крючок. Прокрутилось колесцо, вспыхнул порох на полке. От руки Макгилла взлетел дымок. Руку Гуннара толкнуло и он тут же нырнул за шею коня. Что-то шлёпнуло. Противники пронеслись мимо друг друга, но тут ноги Снабба подкосились. Гуннар выпрямился, выдернул ботфорты из стремян. Снабб споткнулся и завалился. Не на полном скаку, так что Гуннар соскочил, упал и перекатился. Бросил пустой пистолет и встал на колено, выцеливая тех, кто должен был развернуться, чтобы атаковать. С пистолетом против всадника шанс был.
  Но разбойники не развернулись. Гуннар увидел две удаляющиеся фигуры верховых, причём, один сидел косо. Это был всадник на гнедом коне.
  Их нагонял Эберхардт.
  Серый всадник выстрелил в него, но не попал, зато лейтенант решил не ввязываться в бой, а отвернул на поле.
  Гуннар завыл:
  - Бей их!!!
  Но лейтенант ехал к нему.
  Разбойники ускакали в лес.
  'Как вас теперь поймать?' - подумал ленсман и обернулся к своему коню.
  Снабб неуверенно поднимался на ноги.
  
  
  
  В ЛАВУЙСКОМ ОСТРОГЕ
  
  Заставной голова немецкого свейского рубежа боярин Степан Парфеньевич Елагин принял с донесением удравшего от королевских властей толмача Посольского приказа Гюряту Мешкова.
  - Здрав будь, воевода Степан Парфеньевич, - поклонился он и перекрестился на образа.
  - Здоров, Гюрята, - приветствовал командир пограничной заставы. - Один явился? Где твой скотский немец?
  - В деревне лежит, - понуро вздохнул Мешков. - Велел тебе кланяться. Сам по ранению прийти не может, ибо слаб.
  - Рассказывай, рассказывай, - мотнул бородой Елагин. - Да ты присядь, в ногах правды нет. Сам-то цел?
  - Бог миловал, - Гюрята опустился на лавку. - Меня Господь уберёг, а вот остальных истребили свейские люди. И командир оплошал. Поехал на стычку с рейтарами и был ранен в мякоть руки.
  - Рейтара хоть завалил? - с интересом осведомился воевода Елагин.
  - Свалился вместе с конём, я свидетель.
  - Как так получилось с немцем твоим?
  - История нехитрая, Степан Парфеньевич, ты большую часть знаешь, - повесил голову толмач. - На прошлый Михайлов день застигли мы в Корписелькя ленсмана с данью. Ленсмана с подручным порешили для ослабления власти на местах, добычу забрали, чтобы в казну не попала. Я докладывал.
  Елагин кивнул, пристально разглядывая Мешкова. Был Гюрята, как все новгородцы, крепко сбит, невысок, русые волосы до плеч, расчёсан на прямой пробор, светлые усы и борода коротко стрижены. Глубокие складки возле рта, обветренное лицо, проницательный взгляд серых глаз. Вот он был какой - толмач Посольского приказа, вышедший с Торговой стороны Великого Новгорода и навостривший своё умение среди английских купцов в Первопрестольной.
  - Долго свеи телились, но всё-таки нашли нового ленсмана, отыскался дурак. Молодой ещё, совсем ничего по службе не шарит, но бойкий. Из рейтар Горна. Мы думали, зелёный что гусиный помёт, да он дурак-дурак, а умный. Всех на уши поставил. С Ранъельмом спелся, они знакомы оказались. Начал свой правёж наводить, у нас ажно шуба завернулась. Дерзкий, гад, никого не боится, а Ранъельм ему помогает всячески.
  - Всячески... Ну, а ты?
  - А я при Макгилле.
  - А Макгилл что?
  - Что он мог? Пока поспеем, свеи сдристнут, только пленных заберут. Наехали мы на поместье этого ленсмана. Ничего не отыскали, там одни бабы, не знают ничего. Надо было сжечь, но Макгилл оставил с умыслом, что ленсман вернётся. Подкараулить его там, взять тёпленьким. А потом вишь как обернулось... Они в канце-то всё продумали хитро и взяли нас в оборот.
  - Получается, дурень - ты, Гюрята.
  - Я не советник, я толмач.
  - Толмач и есть советник наипервейший, - наставительно заявил воевода Елагин. - Кто командиру в ухо шепчет? Толмач. Вот и говорил бы по делу.
  - Будет Макгилл слушать... Он сам учёный, в Англии всякое постигал. Его мать была дворянкой со скотландских равнин, а отец княжеского рода скотландских горцев. Из-за распрей с королём он бежал с острова и нанимался к разным курфюрстам. Он - зверь матёрый, себе на уме. Гордый зело. Неуживчивый. Нигде на службе не засиживался.
  - Гордец... - признал Елагин. - Есть такое.
  - Вся Европа участвовала в сотворении Макгилла, - задумчиво изрёк Гюрята. - Ингрия сделала из него Вилли. Только в безраздельной власти над дремучими племенами отыскал он отраду души своей и отдохновение в буйстве, тщась превзойти самых ярых среди лиходеев. Знал бы ты, Степан Парфеньевич, как он всю плешь мне проел своими речениями... - Гюрята тяжко вздохнул. - Сколько Макгилл разглагольствовал о том, что выходцы из государств, достигших известной степени развития, должны казаться отсталым племенам востока существами мудрыми и могущественными. Это мы-то племена с востока, прикинь, воевода?
  - Он ещё татаровей не видел, - боярин Елагин насупился. - Язык бы ему клещами.
  - Пуще того, - с охотою подтвердил толмач. - Рёк он, что таких лучезарных пришлецов обязаны встречать как богов, спустившихся с небес. Главное, проявлять неукротимую силу в отношениях с дикарями. Как он говорил, тренируя волю, мы можем добиться власти неограниченной и благотворной для племён. Для нас, значит, Степан Парфеньевич.
  - Для племён... - помрачнел воевода.
  - Преисполненный гордыни, Макгилл истово проповедовал и карелам. По-своему, по-скотландски. По-людски он лишь пару слов знает: принеси, подай, есть, пить, а команды все отдаёт на немецком. Но Бог наделил его красноречием и даром вдохновлять. Чудно, но карелы вроде бы начали понимать его, по крайней мере, некоторые, а Вилли не унимался. Мысли свои он изложил на бумаге. Досуга-то у него много. Он нашёл способность исписать мелким почерком семнадцать страниц! Рукописание своё Макгилл назвал памфлетом. Я прочёл сей памфлет, - выплюнул гнусное слово Гюрята.
  - И как показался?
  - Блудное письмо, полное выспренных, пламенных слов. При скудости мысли, оно не содержит никаких практических указаний. Сплошной поток ретивой благоглупости. Должно быть, за это Макгилла с острова и выперли. И только в конце своего воззвания он добавил: 'Истребляйте всех скотов!'.
  - Скотов, в смысле, скотландцев? - уточнил Елагин.
  - Так да не так. 'Exterminate all the brutes' он написал, - припомнил толмач Посольского приказа и разъяснил в меру своей образованности: - По-латыни 'extermino' означает 'выводить за пределы', ибо 'terminus' есть 'изгонять'. А 'brute' - это типа 'дикий зверь', но может означать и скотину грубую. Навроде быка или кабана, або лося во время гона. То есть Макгилл считает, что, если истребить всех плохих, останутся только хорошие, и наступит в мире счастье.
  - Другие народятся, - рассудил боярин.
  - Он не в своём уме, этот Вилли, - с горечью вздохнул толмач. - Недаром его финны Бешеным прозвали.
  - Боишься его?
  - Да, боюсь. Да и ты, Степан Парфеньевич, уж прости за дерзость, в его присутствии больше слушаешь.
  Воевода Елагин нахмурился.
  - Как дальше намерен жить?
  - Вернусь в Москву с докладом, а там как прикажут.
  Командир погранзаставы не мог ему запретить.
  - Ты вначале мне этот скотский памфлет достань, - приказал он. - Я отошлю.
  - У меня порченые бумаги в мешке, - ответил Гюрята. - Макгилл их выкидывал, а я сохранил. Я их сам доставлю в лучшем виде, будьте покойны, Степан Парфеньевич.
  - А Макгилл?
  - Он пока не вояка. Будет раны зализывать. Да и что он теперь навоюет? Тоже вернётся в Москву как поправится. Без меня не пропадёт. Худо-бедно сумеет объясниться. Чему-то же я его научил.
  - Villi, - сказал воевода по-фински. - Дикарь. Его бы и истребить первым.
  
  
  СВЯЩЕННЫЙ ДОЛГ
  
  - Вы подшибли Макгилла.
  - Я упустил Макгилла, - с горечью обронил ленсман. - И, похоже, надолго остался без коня.
  - Но вы подстрелили самого Вилли, - приободрил его слотсгауптман. - Это немалая заслуга. Герр Эберхардт доложил, что Вилли едва держался в седле, а от переводчика в бою было совсем мало толка.
  - Если он сам не мог их догнать, почему отказался одолжить мне своего коня? - возмущение не оставляло Гуннара при каждом напоминании о лейтенанте. - Я бы их взял в плен. Возможно, обоих! Стоило только дать мне своего коня...
  - Не держите зла на лейтенанта. Я для того и отправил командира моих мушкетёров, человека исключительного благоразумия, чтобы он за вами приглядывал. И герр Эберхардт не подвёл, к его чести. Вы вернулись живыми, а от банды остались полторы калеки. Своё дело вы сделали.
  - Я не доделал, - упрямо возразил Гуннар. - И остался ему должен. После всего, что я причинил Макгиллу, что он устроил мне, что я с ним сделал в отместку, я чувствую за собой должок. Перед ним, перед роднёй, перед самим собой. Я должен добраться до него первым, пока Макгилл не добрался до меня. До тех пор я не смогу спать спокойно.
  - Вы разбили Макгилла наголову. Банда уничтожена, - примиряющим тоном сказал Ранъельм.
  Ленсман помотал головой как ужаленная слепнём лошадь.
  - Только Вилли так не думает. Забрав его доспех и другие семейные реликвии, я оскорбил его честь. Лично я. На переговорах парламентёр дал это понять. Теперь шотландец не уймётся, потому что он - villi. Я должен найти этого выдающегося человека и выплатить ему сполна всё причитающееся. Или он поправится, соберёт новую шайку и вернётся бесчинствовать с утроенной силой. Пока не будет произведён окончательный расчёт, никому из нас не будет покоя.
  Капитан Ранъельм выждал, чтобы убедиться в целеустремлённости молодого ленсмана. Тот больше ничего не сказал, считая свой довод исчерпывающим. Уверившись, что рыбка клюнула, слотсгауптман уточнил доверительным тоном:
  - То есть вы готовы предпринять вылазку на свой страх и риск?
  - И на свои средства! - вскинул голову ленсман.
  
  
  ГРАНИЦА НА ЗАМКЕ
  
  Он понял, что поторопился, и пожалел, но отступать было поздно. Теперь он ехал отплатить Макгиллу из своих средств, распечатав кубышку в Паркала-хоф. Сожаление о потраченных на казённые нужды, но не из казны средствах, снедало и грызло нутро ленсмана как голодная росомаха.
  Командир пограничной заставы лейтенант Линдберг вовсе не был обрадован визиту гостей из Ниена.
  Когда на заставу прибыл молодой человек в сопровождении троих рейтар и предъявил письмо от слотсгауптмана Ниеншанца, Линдберг постарался скрыть возмущение.
  - Вы желаете перейти на Русь? Извольте, я пропущу вас, но что вы скажете русской страже?
  Нильсон смотрел ему в глаза и наблюдал растерянность и глупость.
  - Не совсем так, герр лейтенант, - вкрадчиво молвил он. - Капитан Ренъельм просит вас оказать содействие в переправе меня на ту сторону. Он подразумевает, что следует обойтись без учёта с их стороны и с нашей. Полагаю, сия нехитрая операция не затруднит вас, герр лейтенант, учитывая ваш опыт.
  - Должно быть, герр капитан считает, что у меня не граница, а проходной двор! - воскликнул Линдберг. - Вы сообща предлагаете мне пойти на прямое нарушение закона?
  - Отнюдь, герр лейтенант, - после всего Гуннар Нильсон чувствовал себя сильнее и держался увереннее. - Предприятие деликатное, поэтому на открытое нарушение мы вас не толкаем. Лишь исключительно на скрытое, которое останется в тайне для всех. Я зайду на территорию противника и вернусь. Мне нужен проводник в одну сторону - показать дорогу туда, а там я сориентируюсь.
  - Какова же, позвольте узнать, цель вашего визита?
  - Я должен найти и уничтожить главаря бандитской шайки, который называет себя полковником Макгиллом, известным в нащих краях под кличкой Вилли. Вы знаете его?
  - Кто не знает Вилли? - скривился лейтенант. - Преступник исключительный. Нам приказали не брать его в плен в ситуации возможной поимки, чтобы не предавать суду и огласке. Но вы сильно рискуете, герр Нильсон, и мне вас жаль. Вы будете находиться на русской земле, в полностью враждебном вам окружении. Вы знаете вепсское наречие?
  - Я вырос среди карел, - скромно промолвил Гуннар. - Мы с вепсами друг друга поймём.
  - Кроме того, Макгилл бывалый кондотьер и даже один очень опасен.
  - Что можно найти преувеличением, герр лейтенант, - вежливо ответил Нильсон. - Я знаю, чего стоит Вилли в седле. Не так давно мы с ним столкнулись. Теперь он носит мою пулю, а я цел и невредим. Думаю, что пока он ранен и не может командовать пехотной ротой или хотя бы шайкой бывших под его началом солдат, мне по силам с ним справиться.
  - А вы уверены в себе, герр Нильсон.
  В глазах Линдберга читалось недоверие, смешанное уважением.
  Лейтенант колебался.
  - Повторяю, дело деликатное, - напомнил Гуннар.
  В бывшей русской деревне Путила , расположенной на пути из варяг в московиты при пограничной заставе, стоял трактир для привлечения не столько пограничников, сколько купцов, буде им угодно перекусить перед отъездом или отметить досмотр груза и уплату пошлин.
  Гуннар угостил обедом своих знакомых рейтар, а потом они убыли в Ниеншанц и солдат подвёл к столу доверенного мужичка.
  У него было широкое плосковатое лицо, обрамлённое светлыми волосами - льняные усы и борода, белёсые брови над голубыми глазами, пепельные патлы до плеч.
  'Вепс?' - Гуннар прежде таких не встречал.
  - Вот он - проводник, - сказал солдат по-фински.
  - Паушши мы, - с достоинством представился мужик, кланяться не стал, однако снял шапку.
  Солдат стоял и ждал чего-то. Нильсон дал ему эре и служивый отправился к раздаче за кружкой тёмного и крепкого.
  'Хорошему ленсману люди должны доверять и говорить с ним по душам', - вспомнил Гуннар наставление матёрого ленсмана Игнаца Штумпфа и мотнул подбородком:
  - Присаживайся, окажи любезность. Зови меня Юхан Юхансон.
  Мальчонка живо приволок кружку для Паушши, кувшин столового пива и миску солёного гороха. Они сидели как работник и наниматель, причем, работник был на родной земле и в своём праве, а наниматель, пусть родовитый. Но молодой да пришлый.
  - На ту сторону? - кивал Паушши. - Отведу куда надо. У меня родня там. Ходим-то? Да на праздники ходим - именины, крестины, крестины да именины, да похороны, - холодный испытующий взгляд прощупывал мутного шведа, а язык мёл помелом, заговаривая голову. - Знамо дело, не через мосты, а для чего они нам нужны? К чему людей служивых обременять мужицкой суетой? Так и ходим своими дорогами. И вас, герр Юхансон, отведу, граница-то на замке!
  Граница была на замке, но открывалась серебряным ключом.
  На порубежье за деньги можно было всё.
  Ночевать отправились к Паушши, чтобы с утра выйти затемно и покинуть деревню незамеченными. Так тут было положено из уважения к пограничной страже. Хочешь ехать с бабами на возу - кати через мост, да плати обеим сторонам. Не хочешь сверкать монетою - иди разбойничьей тропой. Можно даже верхом, хотя не в любое время года. Мужики ходили на своих двоих. Лошадь Паушши почитал господской причудой, Гуннару ещё предстояло понять, почему.
  Он взял самого крупного в Паркала-хоф мерина Сякки с большим пузом, но который мог ходить под седлом. Сякки остался лучшим из имевшихся в поместье коней. Он мог тянуть большой воз, но ездить верхом на нём для кавалериста было унизительно.
  Верный скакун занедужил. Пуля ударила его по макушке и отлетела, но чувствовал себя Снабб неважно. Ему надо было отстояться на конюшне в тиши и покое, в окружении приветливых тёлок и кобыл, знакомых коров и дружелюбных кур, откормиться, залечиться, а там и хворь сама пройдёт. Гуннар очень дорожил им, справедливо полагая, что другого такого скакуна раздобыть в мирное время будет не по карману. С другой стороны, слишком хороший конь в тайной вылазке по тылам неприятеля был бы только обузой - все его заприметят, а некоторые соблазнятся желанием присвоить такую ценность любым путём.
  В путешествие Гуннар и оделся неприметно. Старый отцовский кафтан и его шляпа, но ботфорты оставил свои. Он старался избегать любой принадлежности к армии. Мушкетон и палаш оставил дома. Два пистолета были запрятаны в его поклажу, да маленький пистолет всегда находился за правым голенищем. Крестьянский пуукко для повседневных нужд не привлекал внимания и не считался оружием.
  В избёнке у Паушши, кроме дородной жены, колготились пятеро ребятишек мал мала меньше все с льняными волосами и скуластыми лицами - чисто в отца. Спать они улеглись на полатях, Паушши на лавку, жена - на ларь, Гуннару кинули армяк, ленсман вольготно растянулся на полу. Внизу спалось наисладчайше - не вонько и не душно, из двери поддувало, но не морозило, просто освежало.
  Встали перед рассветом. Паушши зажёг от лампадки лучинку, жена затопила печь, метнула на стол гороховой каши, порушила хлеб. Запили квасом и собрались. Обоим было только подпоясаться да оседлать коней.
  Деревню покинули скрытно, скотину ещё не начали выгонять. В оконцах пограничной казармы и на башне теплился свет, однако движения не наблюдалось. Сырая тишь висела над заставой - сама надёга.
  Граница крепко спала на замке!
  
  
  ЧРЕЗ ЛАВУЙСКИЙ КАНЬОН
  
  - Вот она - Лавуя, - указал проводник.
  Спешились и подвели коней к краю бездны, вчетвером смотрели вниз. Паушши и его коняшка привычно, Гуннар и Сякки - робея. Каждый хозяин был подобен зверю своему, а низший вёл себя подобно высшему.
  'Вот куда бы Снабба не надо', - оторопело подумал Гуннар. Снабб заартачился бы. А его поди заставь, когда он всемеро тяжелее и вдесятеро сильнее. Крестьянского Сякки ленсман рассчитывал принудить. Здесь было отчего засомневаться и пешему, а с конём задача казалась и вовсе не для слабых, а для удачливых.
  Когда-то бурная Лавуя прорезала глубокую падь, неся свои воды в Ладожское озеро. Крутые берега то и дело оползали, обнажая выходы плиточного камня, заграждающего спуски к реке как зубы земли. И хотя со временем Лавуя стала узкая и мелкая, свою работу она сделала.
  Государственная граница пролегала по ней гармонично и категорично.
  Они посмотрели вниз и выдохнули. Паушши повёл Гуннара к переправе, годной для коня. Шведский берег тут был пологий и вроде как заболоченный там, где река отступала. Русский берег, на который она наступала и подмывала, был неприятен, но проходим. На нём виднелась протоптанная тропа. Поодаль высились холмы с непроходимым косогором.
  'Чёрт меня дёрнул сюда податься', - сейчас Гуннар жалел, что затеял преследование Вилли, а подлый Ранъельм подтолкнул искать разбойника за свои деньги, как предлагал с самого начала этого проклятого предприятия.
  - Колеблетесь, герр Юхансон? - спросил проводник.
  Гуннар посмотрел ему в глаза. Взгляд не понравился. Паушши изучал его пристально и как будто с вызовом: 'Я здесь живу, - как бы сообщало выражение глаз проводника. - Меня все знают, тебя никто не знает. И мы здесь совсем одни. Как ты думаешь, что может сделать смелый глупый деревенский мужик в такой обстановке?'
  Гуннар постарался отогнать от себя эту мысль.
  'У него большая семья', - подумал он и сейчас договор с командиром заставы не казался ему гарантией личной безопасности.
  - Ну и местечко, - сказал Гуннар.
  - Сами просились, герр Юхансон, - твёрдо и с подковыркой ответил Паушши, в лесу он держался не столь услужливо как в деревне.
  'Убьёт и ограбит, - подумал Гуннар. - За лошадь и сапоги. Нельзя поворачиваться к нему спиной'.
  - Ты водил кого-нибудь на ту сторону вроде меня? - спросил он, чтобы оттянуть начало спуска.
  - Часто вожу, - сказал Паушши. - Когда им бывает надо.
  - Служивых из армии?
  - И этих водил. Последнего на Илью . На той стороне он выстрелил себе в сердце.
  - Выстрелил в сердце? - не поверил Нильсон. - Сам?
  - Наверное, сам, - пожал плечами мужик. - Я не видел. Я привёз его труп на заставу.
  - Зачем?
  - Положено.
  - Выстрелил себе в сердце зачем?
  - Мне почём знать? Дожди одолели или распутица. Я не знаю.
  - Ты видел его, когда он выстрелил?
  Проводник тряхнул головой.
  - Нет. Он был далеко. Я услышал выстрел и приехал, когда всё было кончено.
  'Кончено', - подумал Гуннар. Дело набирало обороты.
  - Разбойнички ту шалят? - заговорил в нём ленсман.
  - Есть немного, - сдержанно ответил Паушши, не прекращая буравить его взглядом.
  - Вилли бывает?
  - Бывает и Вилли.
  - А сейчас он здесь?
  - Леший его знает, - невозмутимо ответствовал Паушши. - Наезжает когда захочет, а нам не докладывает.
  - Хотелось бы встречи с ним избежать, - ленсман передёрнул плечами, будто озяб.
  - Так вы туда не ходите, герр Юхансон, и будете целы, - искренне предупредил проводник.
  На душе Гуннара потеплело.
  'Не ограбит', - решил он и тут же спросил:
  - Куда не ходить?
  - В Сибола, - выдал мужик и с важностью знатока добавил: - Там у него баба и дом.
  Гуннар кивнул, переваривая обретённое знание.
  'Я знаю, где лежбище Вилли!' - ликовал он.
  - Постараюсь обойти стороной, - он отвернулся к реке, чтобы не выказать своих чувств.
  Они осторожно спустились, ведя коней под уздцы. Лошади шли спокойно, даже когда подковы оскальзывались на обнажениях известняка. Низменный берег оказался не таким и топким, как представлялось издалека, хоть и заросшим высокой травой. Через реку переправлялись верхом. Вода в самом глубоком месте не намочила и травяной мешок Сякки, а дно было твёрдым, каменным. Там кони остановились и начали пить.
  Фыркая и дёргая шкурой, лошади вышли на берег. Здесь предстояла задача посложнее. От переправы наверх вели две тропы. Прямая и поуже - напрямик для пеших. Другая постепенно взбиралась на обрыв и была шире. По ней вели коней и, при лихой удаче, уводили чужих коров. Воровская дорога между государствами была нахожена подмётками и копытами.
  Показывая пример, Паушши поторопился подняться, а лошадка, привычная к крутояру, проворно поспешала за ним. У Гуннара получилось не так ловко, но обошлось. Сякки ступал разборчиво, стараясь ставить копыта на камень. Возле края обрыва ноги у него соскользнули, но мерин напрягся, оттолкнулся и выпрыгнул на ровную землю.
  На Русь.
  
  
  НА РУСИ
  
  Впервые в жизни Гуннар Нильсон оказался за границей. Он оглядывался, втягивал ноздрями воздух, тщась уловить чужие запахи, прислушиваясь к новым звукам, незнакомым и пугающим, но не улавливал их. Ему думалось, что такие звуки и запахи должны быть.
  Он никогда не покидал Швеции. Более того, даже на войне он не выбирался за пределы Ингерманландии. А теперь очутился на Руси. В Вепсавии, о которой только слышал. Один. Что-то будет.
  - Приглядываетесь, герр Юхансон?
  - Принюхиваюсь.
  - Русью пахнет?
  Гуннар не совсем понял, о чём он спросил, достал кисет и угостил табаком. Закурили.
  Лес по берегам Лавуи был лиственный, с ольхой и осиной, но дальше стояли высокие сосны и темнели ёлки. Зашумело в кронах. Проводник задрал голову и сам принюхался.
  - Ветер с Ладоги, - заявил он, глубоко затянулся, оттопырил нижнюю губу и выпустил дым себе в нос. - Холодает, - промолвил он, будто ветер в деревьях пробил его до костей. - Так и снега нанесёт.
  - Снег - это неприятно, - Гуннар затянулся.
  'По снегу оставляешь следы, - думал он. - Оставляешь следы - за тобой идут. За тобой идут - тебя найдут'.
  Всё это ему не нравилось.
  - Куда дальше? - спросил проводник.
  - Здесь разочтёмся и здесь расстанемся, - решил Гуннар. - Дальше я один.
  - Ага, - Паушши вынул трубку из пасти, залихватски исторг длинную струю слюны в сторону воды и добил за обрыв, на недоверие ему было плевать, а вот оказаться дома до темноты было радостно. - Тогда показываю. Отсюда три дороги. Вдоль берега держи путь на Ладогу и будет русский острог, вон, башню отсюда видно, он на верхоте стоит. Обратно по речке, от Ладоги, дорога приведёт в Немцову усадьбу. Там живут своеземцы Немцовы, вроде, свейские, только в незапамятные времена поселились. Они русские и православные, но говорят по-вашему, герр Юхансон. Только мало их там осталось, - добавил Паушши, затянулся и снова прогрел дымом нос. - А вот сюда, от Лавы, дорога ведёт на Сирокасску, ничего себе деревня, далее - на Войпалу, деревня справная, а дальше Сибола будет, там Вилли живёт и, даже когда он там не появляется, деревня считается воровской и её следует проезжать без остановки, если там не знаешь никого. Вот я в крации вам всё обсказал, а дальше сами решайте, герр Юхансон.
  Гуннар отсыпал ему полмарки серебром, щедрая награда за полдня езды по лесу, и вынул из кармана камзола свёрнутую записочку, заготовленную им по уговору с командиром заставы.
  - Возьми, - сунул он в кулак проводнику. - Передашь лейтенанту Линдбергу, он будет ждать.
  - Что это? - испугался Паушши.
  - Гарантийное письмо, - ухмыльнулся Гуннар Нильсон. - В нём сказано, что ты доставил меня куда надобно, получил условленную награду и оставил меня в добром здравии. Если бы ты возвратился без письма, у командира заставы возникли бы к тебе вопросы. Он меня о чём-то таком предупреждал, хоть и не уточнял, потому что у тебя стреляться за рубежом начали.
  В голубых глазах Паушши сверкнула злоба.
  - Эх, вы, погранцы, с прокладками вашими! - в сердцах брякнул он. - Не доверяете простому мужику, будь он хоть трижды всей душой вам запроданный.
  'Доверяй, но проверяй', - подумал Нильсон, твёрдо глядя Паушши в глаза, а тот, похоже, догадался и отвернулся к нему спиной.
  Так они и расстались. Гуннар проследил, как проводник спускается к Лавуе, переходит реку и скрывается в лесу на шведской стороне.
  Пистолет за голенищем ботфорта грел ногу.
  Гуннар весь день думал о нём.
  
  ***
  Изрядно за полдень, оголодав и замёрзнув, Гуннар выбрался по дороге к поместью. Не то, чтобы он горячо желал встретить соотечественников, которые давно стали русскими подданными, но найти приют на ночь и поговорить на человеческом языке о здешних порядках представлялось ему лучшим выбором, чем заехать в деревню вепсов и пытаться объясниться с ними. Теперь, когда ему сообщили, где может находиться Макгилл, план стал приобретать ощутимые формы и конкретные шаги по его реализации пугали больше, чем полное непонимание ситуации, с которым он, очертя голову, ринулся в этот омут.
  Он видел, что находится на верном пути. По обеим сторонам дороги лежали поля, которые можно было счесть оставленными под пар, если б они не начали зарастать - подлые берёзки дали свою нежную поросль, грозящую быстро и незаметно вымахать в крепкий березняк, который придётся выкорчёвывать с тем же трудом, что и первозданный лес.
  Далее тянулись возделанные поля, одни сжатые, другие запаханные под озимь. У подлеска стояли решётки хмельника, увитые зелёными плетями. Показалась усадьбы, а за ней деревенька, часовня и прикрытое плакучими берёзами место последнего упокоения. Это был полноценный хоф, с умом расположенный и заботливо обустроенный. Паркала-хоф был ему не чета. Гуннар свернул к усадьбе. Большая мыза без флигелей возвышалась над службами, но вид обрела малость запущенный.
  Всадника заметили. Простоволосая девчонка забежала в дом, залаяли собаки и, пока Гуннар нарочито медленно подъезжал к воротам, из господского дома вышли двое. Они были с оружием. Они были в шведской военной форме.
  Высокий седой старик в синем пехотном камзоле. Медные пуговицы на месте и начищены. Без портупеи, но в руках мушкет. Рядом отрок лет двенадцати. Синий камзол подогнан на детскую стать, и он уж вымахал, руки торчат из обшлагов, замызган, залатан, пуговицы через раз. В руках младой воин держал мушкетон, казавшийся огромным для его нескладной фигуры.
  'Что это за воинство?' - подумал Гуннар. Они одновременно сошлись у ворот. Поднёс руку к шляпе и вежливо сказал по-шведски:
  - Добрый день, уважаемые господа!
  Учтивый тон, посадка и, главное, язык, на котором он обратился, возымели чудотворное действие на старика. Злобы во взгляде сменилась благорасположением. Он помотал головой, словно не веря услышанному, и, желая убедиться, сказал:
  - God dag. Vad hander?
  - Меня зовут Юхан Юхансон, - чуть склонил голову ленсман Нильсон. - Я здесь проездом.
  - Приятно видеть, - быстро ответил старик и приказал мальчику: - Поздоровайся.
  - Tjena , - обронил отрок, кивая в точности как дед, однако злоба в его глазах не исчезала.
  Гуннар с детства умел замечать такие мелочи. В армии помогло уцелеть.
  - Герр Юхансон, - приказал дед.
  - Герр Юхансон, - добавил отрок, злобы в его глазах не убавилось.
  'Выстрелить может, - подумал Гуннар. - Его бить надо первым'.
  Старик приставил мушкет к ноге, благодаря чему сделался похож на неплохо сохранившегося в бегах дезертира, и представился:
  - Якоб Лейфсон Немцов, помещик.
  'Скольких выставил на войну?' - сразу подумал сын помещика Нильсон.
  - Представься как подобает, - строго бросил старик отроку.
  Мальчик опустил приклад мушкетона где-то возле себя, выпятил грудь и отрапортовал:
  - Сигге Линуссон Немцов!
  На этом его разум иссяк и малец не произнёс ни слова.
  - Почтите нас своим присутствием, герр Юхансон, - пригласил старик. - Внучок, открывай.
  - Благодарю, герр Немцов, - со всем почтением ответствовал Гуннар, приподнимая шляпу.
  Мальчик, приставив мушкетон к забору, возился с воротами.
  - У нас скоро обед! - старик отошёл, чтобы не мешать.
  - У меня есть превосходный снапс, - не покривил душой Гуннар, у которого в поклаже была припасена оплетённая соломой бутылка свежего первача тройной перегонки, взятая для таких представительских случаев; совершеннейший Рай и Ад в одном фиале.
  - Из Швеции? - с надеждой спросил старик.
  - Из Швеции.
  
  ***
  Обед перешёл в ужин, а разговоры всё не кончались и не кончались.
  - Землю мы купили по праву сильного полвека назад, когда фельдмаршал Якоб Понтуссон де ла Гарди захватил Новгород и с боярами стало легко договариваться. Дед повторял, что лучше быть львом в Вепсавии, чем собакой в Ёмтланде . Мы оттуда, да! - с гордостью подтвердил Якоб Лейфсон Немцов. - Он был львом! Это его любимое изречение выбито на могильном камне на нашем семейном кладбище, где когда-нибудь упокоюсь я и все мы.
  Он обвёл торжественным взглядом сидящую за столом родню, словно призывая отправиться под землю прямо сейчас, дабы примкнуть к предкам ради общего дела. Женщины отчего-то потупились, должно быть, не спешили, больше любви уделяя дольним радостям и плотским утехам, а вот старик во всю мочь, сообразно возрасту, думал о вечном.
  - Но ведь эти земли были жалованы русским царём от казны на службу? - уточнил Гуннар. - Как их не отобрали, когда закончились смутные времена?
  - Зачем их отбирать, если мы перешли на службу царю? - то, что для Гуннара было внове, для патриарха рода Немцовых являлось историей. - Мы давно русские, только выкупили землю в личную собственность, а права шведских подданных, пусть и бывших, чтили тогда, уважают и сейчас. Здесь всё наше, - старик широким жестом обвёл рукой от края до края стола, простирая на полмира. - Когда я приехал с отцом и дедом, здесь был лес. Теперь здесь больше никогда не будет леса. Будут поля, и люди станут растить лён на продажу. Вот наследник подрастёт, - он потрепал по голове Сигге Линуссона.
  'А где сам Линус? - задался вопросом ленсман. - Где все мужчины? За столом-то старый да малый, да бабы. В русском войске полегли?'
  Но интересоваться, сколько поместье выставляло на войну, Нильсон воздержался. И старик понял, что гость воздерживается, хотя и понимает, в чьё войско, если хоф стоит на Руси и русские его не трогают.
  Якоб Лейфсон Немцов помотал головой.
  - Нас не сковырнуть, - заявил он, отвечая на незаданный вопрос. - Мы преодолеем любую трудность. Сожгут усадьбу - будем жить в погребе. Снесут погреб - мы выроем землянку в лесу. Спилят лес - мы спрячемся в болоте на островах. Туда никому не добраться. И когда они уйдут, мы вернёмся.
  - А откуда у вас военная форма и оружие? - выказывая максимальное дружелюбие, поинтересовался ленсман.
  'Почти новое', - додумал он, но вслух не сказал.
  - Из леса, - охотно признал старик и, приметив смятение гостя, улыбнулся: - После штурма Лавуйского острога возле Ладоги много всего валялось и никто не подбирал. Некому было, все разбежались. Мы как будто за ягодами на своё болото пришли - ходи да бери, спросить некому. Мы и набрали.
  - А потом?
  - Потом мужики подтянулись. Вооружились тоже, а то испокон века с луком да силками охотились.
  - На кого они принялись охотиться с мушкетами и пистолетами? - растянул края губ в ироничной гримасе ленсман.
  - Много на кого... - обронил старик. - Не здесь, конечно, у нас ловить нечего. На юг подались - к Твери, в Московию. Самые удачливые вернулись, а некоторые забогатели.
  Он говорил о разбойниках так спокойно, что ленсман понял - стесняться повидавшему всякое деду нечего и спросил:
  - Вы видели Макгилла?
  - Бывал у нас. Сидел, где вы сейчас сидит.
  Ленсман пристыл гузном к скамье.
  - Каким он вам показался?
  Старик долго смотрел на него, подбирая слова.
  - Не хочу, чтобы вы думали, будто я злословлю о своих гостях, - вымолвил он. - В отношении Комнола Макгилла я должен признать, что он - человек ущербный.
  - Ущербный? - воскликнул Гуннар. - Мне все наперебой толкуют, какой он выдающийся человек.
  - Ущербный, - повторил помещик Немцов.
  - Но почему?
  - Он не может говорить без высокопарных слов, не прибавив, почему он убивает правильно, а все остальные неправильно. Он мог так увлечься своим красноречием, что даже я заслушивался, хотя говорил он через переводчика, а переводчик у него хороший, но потом признавал, что всё это - лосиная лепёшка и чувствовал себя так, как будто сей лепёшки отведал.
  - Мне говорили, что у Макгилла есть дар убеждения, а вот разум хромает.
  - Возможно, это потому, что он - шотландец, - сделал предположение старый швед. - Наверное, по этой причине он пошёл на службу к царю, а не к королю.
  - Подполковник Томас Киннемонд тоже был шотландцем. Значит, поэтому он бездарно сдал Ниеншанц, - с солдафонской прямотой высказался Нильсон.
  - Бездарно сдал? - обрадовался новостям старик. - А что случилось?
  Гуннар Нильсон рассказал во всех подробностях о падении Ниена - и про подожжённые склады, и про брошенные пушки.
  - Вот же чудо какое! - веселился старый помещик. - Послал Бог дурака нашему воеводе.
  Боярин Потёмкин был для Немцова свой. А Вилли?
  - Говорят, Комнол Макгилл теперь пребывает в Сибола? - закинул удочку Нильсон.
  - Правду говорят, - признал старик, насторожившись. - А вы с какой целью интересуетесь?
  - Я должен передать ему послание с той стороны, - малость исказил правду ленсман. - Насчёт ленсмана.
  
  
  В СЕРДЦЕ ТЬМЫ
  
  Ночью пошёл снег. Проводник оказался прав насчёт ветра с Ладоги. Он пронзительно дул над полями и хлестал в лицо колючей белой крупою, а она падала и тут же таяла - земля ещё не остыла. Только когда Гуннар въехал в лес, стало тише. Крошка сыпала с неба не густо, но без остановки. Наступили сумерки среди бела дня. Низко над головой висели тёмно-серые тучи, и с них падало-падало-падало.
  Из соснового бора дорога пошла под уклон. Впереди был ельник, исконный и матёрый, как всё в Вепсавии. Высокие чёрные ели обступали путь, который нырял в подобие дыры, и ленсман ехал к этой дыре. Дыре в лесу, из которой, омрачая день, просачивалась тьма, словно в глубине чащи билось сердце тьмы, но проход, открывающийся перед ленсманом, был похож не на само сердце тьмы, а на её афедрон. Гуннар обречённо устремился в него, но Сякки нерешительно приблизился к дыре и встал. Нильсон стегнул его кнутом. Мерин пронзительно заржал, подчинился злобе наездника и пошёл во мрак.
  К сердцу тьмы.
  И чёрные лапы сомкнулись над ними.
  Гуннар Нильсон прочувствовал, что оказался в Вепсавии. Сумеречный день. Великий лес. Непроходимые дороги. Конь переступал через торчащие корни, казалось, не знавшие тележных колёс. В Ингерманландии такого не было. Казалось, здесь вся природа воюет с человеком из принципа вытеснения его из себя как нежелательного тела, и человеку требуется не терять бдительности, чтобы с ней справиться.
  Мрачный ельник кончился. Когда Гуннар выехал на прогалину, обнаружил, что и снег падает редко. Дорога шла на подъём, деревья расступались, но ветер больше не задувал в душу и тучи улетали, светлело.
  Теплей однако же не становилось. 'Лучше летом у костра, чем зимой на солнце', - думал Гуннар, ёжась под плащом и кафтаном. Вылазка, не предполагаемая как лёгкая прогулка, всё больше напоминала ему войну, главной бедой на которой оказался холод. О ночёвках в палатке на снегу у Нильсона остались самые неприятные воспоминания, а таких ночёвок выпало много. Рейтары фельдмаршала Горна то спешили на помощь, то гнались за неприятелем, то бежали от него, то совершали обходной манёвр и под крышей ночевали редко. Зиму Гуннар возненавидел и, вернувшись в Паркала-хоф, старался без крайней нужды по снегу не рассекать.
  Сейчас снег таял на земле, сваливался с веток и быстро пропитывался водой, обращаясь в неё же. Лес вокруг стал жёлтым и красным, лиственным. Деревья ещё не до конца облетели, они шумели на лёгком ветру мягким, влажным шёпотом.
  Вепсавия. Страна вепсов.
  Гуннар Нильсон ехал по ней и приглядывался, какая она незнакомая, странная. Вроде, листья зеленее и уж точно темнее. Вроде, и трава гуще. И деревья гнутся не так. И птички щебечут... тревожно?
  Зачем сюда заехал? - поневоле закрадывается в голову мысль и её тут же сменяет кручина: - Обратно уйти невозможно?
  Так все думают.
  Не все передумывают.
  Некоторые стреляют себе сердце.
  Заткнув за пояс оба пистолета, и прикрыв их плащом, ленсман выбрался на торную дорогу. Она была распахана телегами, глубокие колеи заполнены водой. Начались поля. Озирая распаханную землю, Нильсон с удивлением исследователя признавал, что она тут выглядит по-другому и воздух чувствовался совершенно иным. Здесь было суше, выше, казалось, болота остались в Ингерманландии. Это в Паркала спустился с горы - и вот тебе осиновая роща, озёра, чёрные болотные речки, а там и до трясины недалеко. Пуще было только в невской губе, где наносимый и смываемый песок постоянно менял острова и русла многочисленных проток. В Вепсавии же земля стояла на камне, хорошо приметном по береговому обрыву Лавуи, и насыпать её Творец не пожалел.
  Показалась деревня. На поле, где травка ещё зеленела, паслось стадо, и немаленькое - овцы, козы, дюжина коров, лошади. За ними присматривал паренёк с длинным кнутом и коротким ружьём за спиною, в котором Гуннар узнал мушкетон. 'На пользу пошла добыча с ладожского берега', - подумал он. Парень взмахнул кнутом. До ушей долетел громкий сухой щелчок. Человек неопытный мог бы и с выстрелом перепутать.
  Заметив всадника, пастух больше не отводил от него взгляда. Ленсман поравнялся с ним и пустил коня по полю. Приветственно кивнул, паренёк ответил тем же.
  - Что это за деревня? - спросил Гуннар по-карельски.
  Пастух не понял и тогда Гуннар повторил ещё раз, медленней и чётче. На этот раз получилось.
  - Сирокасска, - начал он и продолжил длинной фразой, в которой Гуннар не разобрал ничего. Язык был похож на привычный, но из обрывков смысла, уловленных умом, душа не принимала ничего, на что могла бы откликнуться.
  - Угу, - кивнул Гуннар, поворотил мерина и поскакал своим путём.
  На восток.
  - Вепсавия... - уже за околицей Сирокасски вздохнул он.
  Кривыми дорогами до Войпалы было версты три. Сякки одолел их быстрым шагом. Гуннар не гнал, мерин и так натерпелся в пути от Ниеншанца до пограничной заставы в компании добрых рейтарских скакунов. Этот травяной мешок был не гоночный, а раненый Вилли никуда не убежит. Пусть отдохнёт и Сякки.
  Войпала и впрямь оказалась справной деревней на десяток дворов, проводник не соврал. Стадо коров и овец под присмотром мужика с мушкетом (от волков, от волков) было куда солиднее, чем в Сирокасски, а дома стояли большие и веяло от них зажиточностью. Из-за заборов и проулков на проезжего чужака глядели пристально, мол, что за гусь к нам пожаловал, но без враждебности, должно быть, привыкли к пёстрому народцу шайки Вилли. Любили его здесь - не любили? Бог весть.
  Ответ на этот вопрос Гуннар едва не получил в самый мозг, проехав Войпалу. Он был уже в лесу, когда перед глазами чиркнула тёмная нитка. Слева стукнуло, и Гуннар с удивлением увидел дрожащее пёстрое оперение. Из ствола торчала стрела!
  Он пришпорил коня, и вовремя. Следующая стрела пролетела за спиной и беззвучно скрылась в подлеске. Гуннар выхватил пистолет и пальнул с полоборота в сторону невидимого лучника. В лесу стало тихо. Ни звука не донеслось в ответ, даже эхо было съедено подлеском, но стрелы пускать прекратили.
  'А говорил, что с луком охотиться перестали', - с насмешкой припомнил заверения старика Гуннар Нильсон.
  Тут, как говорится, смотри в оба, а зри в три. Гуннар Нильсон так и делал.
  На том же расстоянии появилась и следующая деревня. Нильсон почуял, что прибыл к месту назначения. От ближайшего двора доносился стук топора, кряканье полена и звон отлетевшего хорошо просушенного дерева. Когда он подъехал к забору, мужик оставил колку, воткнул топор в плаху и утёр пот, выжидательно поглядывая на всадника, остановившегося напротив. Он совсем не был похож на местную белокурую породу с широким скуластым лицом. 'Карел'. - обрадовался Гуннар и спросил по-карельски:
  - Это Сибола, я правильно приехал?
  - Сибола, - охотно кивнул мужик и подошёл к забору. - День добрый.
  - Добрый день, - вежливо ответил Гуннар, радуясь, что его понимают. - Я ищу полковника Макгилла. Герр Макгилл приказал мне прибыть в Сибола. Проводите меня к нему.
  Гнусавый шведский выговор, армейский лексикон и то, как незнакомец держался в седле, выдавали в нём служивого человека, а заношенная одежда и большой рабочий конь являлись наглядным подтверждением, что человек этот знавал и лучшие времена, но теперь вынужден пользоваться тем, что есть, и желает при этом лучшего. Такие люди атамана разбойников и разыскивали. Житель Сиболы проникся к нему доверием.
  - Он уехал сегодня, - доброжелательно ответил мужик.
  У ленсмана упало сердце.
  - Куда?
  - В Пелчела лечиться. Он у нас отлежаться хотел, но стало хуже, - объяснил карел. - Вот в Пелчела и повезли. Там лекарь хороший, сауной лечит! Будет его травами пользовать и припарками, все раны и затянутся, - мужик говорил с явным облегчением, что деревня на какое-то время избавилась от Вилли.
  - Как до неё доехать?
  И Гуннар поскакал за бешеным шотландцем, ибо уверился, что нельзя им теперь расставаться, пока не останется на свете только один.
  Через пару вёрст на перекрёстке он свернул налево, к Ладоге, и пнул мерина пятками по бокам. Без шпор управлять было непривычно и он хлестнул кнутом. Сякки припустил тяжеловесной рысью. Лучше, чем быстрым шагом, но не слишком. Было понятно, что разогнать его в галоп не получится, да и рысью хватит едва ли надолго.
  Его хватило.
  Когда из-за поворота показалась телега, позади которой на поводу шёл гнедой конь, Гуннар понял, что снова встретился с Вилли.
  На телеге лежал человек в чёрном плаще, спереди - возница, сбоку, свесив ноги, сидел другой сопровождающий, мужики все рослые, крепкие. Биться предстояло с троими.
  Услышав топот копыт, лежавший на соломе человек приподнялся. Из-под шляпы сверкнули золотистые волосы.
  'Удача! - возликовал Гуннар. - Сегодня - удача!'
  Он остановил коня, выхватил пистолеты, откинул огнива и добавил на полки пороха, который от тряски изрядно высыпался. Он проверил ключом замки. Пружины были взведены туго. Ленсман пнул мерина пятками, хлестнул поводьями Сякки пошёл, набирая скорость. Гуннар бросил поводья и нацелился на мужиков.
  Макгилл издалека узнал ленсмана по фигуре, посадке и характерной рейтарской позе. Такое он совсем недавно видел, а рана давала знать, чем эта встреча заканчивается. Ленсман скакал ему навстречу. Его лицо, маска спокойной ненависти, было омрачено тенью от лучей повисшего за спиной солнца.
  Мужики попрыгали с телеги. Похватали мушкеты. Взлетел дым, бахнуло, пуля прожужжала где-то в стороне и выше.
  - Имеющий глаза да прицелится, - сквозь зубы процедил Гуннар.
  Сякки не был приучен к стрельбе и шарахнулся было, но Гуннар дал шенкеля, а у другого разбойника, к счастью, осеклось. Нацелившись на них и доводя стволами, Гуннар с близкого расстояния выжал спусковые крючки.
  Он положил по пуле в грудь каждого человека с ружьём, проскакал мимо телеги. Сякки испугался, заржал и понёс, когда Комнол Макгилл навел пистолет и спустил курок.
  'Чёртов мерин!' - мелькнуло в голове, но тут в шею Сякки громко шлёпнула пуля, и он повалился на левый бок. Гуннар выдернул ноги из стремян, но соскочить не успел. Здоровенный мерин рухнул на него. Нильсон грохнулся оземь, в глазах сверкнули искры, зубы лязгнули и хрупнули, а ногу ударило молотом.
  
  
  ОХОТНИК ЗА ГОЛОВАМИ
  
  Он сразу пришёл в себя и попытался выползти. Не получилось, нога прочно застряла под травяным мешком. Гуннар лёг на лопатки и повернул голову. Мужики валялись на земле - один недвижно, другой корчился. Комнол Макгилл неуклюже сползал с телеги, а в правой руке у него была кривая сабля.
  'Зарубит. Отрубит голову. Сейчас он мне отрубит голову', - обречённость была страшна своей неотвратимостью. Макгилл брёл к нему, тяжело ступая, но уверенно. Он был достаточно силён, чтобы отрубить ленсману голову.
  Он шёл, а Гуннар лежал и смотрел. Макгилл был плотным мужчиной лет сорока, с хищным носом и запавшими глазами, в которых горел бешеный огонь. Он начисто брился, но в болезни зарос густой щетиной, кожа на лице приобрела нездоровую желтизну. Плечи его перекосились на левую сторону и рука под плащом не шевелилась.
  Когда их разделяло шагов пять, ленсман выхватил из ботфорта маленький пистолет и выстрелил Макгиллу в грудь.
  Пистолет этот никогда не подводил.
  Когда он навёл ствол, на лице Макгилла выразилось удивление, а затем пороховой дым скрыл его. Послышался вскрик и звук упавшего тела. Гуннар перевернулся, вцепился обеими руками в землю и вытянул себя из-под Сякки. Когда он попробовал встать, ему показалось, что он опирается на бревно.
  Нога была не сломана, но отдавлена. Гуннар ступал через раз, спеша перенести вес на здоровую ногу. Он был беспомощен без заряженного оружия, сейчас даже заяц мог его победить.
  Но вокруг только пели птицы.
  Пороховой дым развеивался ветерком с Ладоги. Выглянуло солнышко и пригревало. Макгилл неподвижно лежал на спине и при каждом выдохе изо рта взлетали капли крови.
  Гуннар посмотрел на подстреленных вепсов. Они слабо шевелились и хрипели, выживут ли?
  'Заботы вепсов ленсмана не парят', - подумал он.
  Оружие было разбросано по дороге, но поднимать и перезаряжать сил не было.
  Гуннар подошёл к Комнолу Макгиллу и навис над ним, как ангел смерти с маленьким пистолетом в руке. Глазные яблоки Вилли зашевелились.
  Макгилл перевёл на него глаза.
  - Я принадлежу теперь к этому...
  Гуннар едва разобрал. Макгилл пытался говорить по-карельски, но языки явно давались ему по жизни с трудом.
  - Я стал частью этого...
  - Чего 'этого', дятел? - спросил его ленсман, но Макгилл не ответил.
  На лице его быстро сменялись мрачная гордость, безграничная властность, напряжённое ожидание, безнадёжное отчаяние и, в конце концов, - безумный страх.
  'Страх смерти', - понял Гуннар, который стоял над ним как Мрачный Жнец.
  Макгилл больше не обращал внимания на окружающее, включая Мрачного Жнеца, и смотрел в вечность. Глаза были устремлены в небо и в них плескался невыразимый, отчаянный ужас.
  Ужас гибели?
  На краю жизни он понял что-то.
  О чём?
  Агония была короткой. Макгилл забил по земле руками и ногами, на секунду выгнулся, упал и выдохнул:
  - Uamhas!* Uamhas!
  'Ужас! - понял по-русски Гуннар. - Ужас!'
  'Так же Вилли говорил и Безухову', - подумал он.
  Голова шотландского вождя замерла. Гуннар увидел, как взгляд потерял искру. Из него ушёл огонь Божий.
  'Комнол Макгилл умер', - подумал ленсман и долго ещё стоял над ним, глядя на мёртвого врага и покачиваясь, пока отдавленная нога не обрела способность двигаться, о чём возвестила боль.
  По счастью, на дороге никого не было.
  Неуклюже присев, Гуннар опёрся руками о землю и опустился на колени возле трупа Вилли. Шляпа свалилась с головы Макгилла при падении и откатилась в сторону. Гуннар запустил пальцы под затылок разбойника, приподнял голову и снял золотистый парик.
  Когда-то завитой, он давно не бывал в руках мастера или хотя бы цирюльника, зато много поездил под дождём и снегом. Локоны спадали волнами и вблизи оказались грязными. Парик давно не чистили.
  Под ним голова шотландца оказалась лысой.
  'Как колено, - подумал Гуннар. - Даже не бритый, а просто плешивый'.
  Он взял обеими руками парик и посмотрел изнутри на основу. Она была тканой. Гуннар ожидал увидеть выделанную человеческую кожу и немного разочаровался, но и обрадовался.
  - Да, - сказал ленсман. - Ужас. Ужас, но не ужас-ужас-ужас.
  С этими словами он надел парик на себя и приятная теплота добротного головного убора объяла его.
  Он посидел ещё немного, собираясь с силами.
  Нога затекала и болела всё сильнее.
  - Ну, ужас-ужас, - признал он. - Всё, пора.
  Гуннар взял кривую русскую саблю, откованную где-то в неведомых далях Тартарии, обозначаемых на карте белым цветом, и вознёс её над собой.
  Надо было привезти в Ниеншанц доказательство.
  ________________________________________
  * Ужас! (гэльск.)
  
  ***
  Он перевернул туловище Макгилла и выдернул из-под него плащ. Плащ был дорогой, но поношенный и залатанный. Его недавно выстирали. Свежие нитки стягивали края дыры на левом плече.
  'Вот куда я попал', - подумал Гуннар.
  К поясу Макгилла был прицеплен большой округлый кошель, украшенный пятью кожаными кисточками и серебряными заклёпками на лицевой стороне. Гуннар никогда таких раньше не видел. Кошель был набит. Гуннар вытащил пуукко и разрезал ремень, пояс у Вилли оказался самый простой, и его было не жалко.
  Наполненный кошель оказался лёгким. Гуннар раскрыл его и с удивлением вытащил толстую пачку бумаги. Вчетверо сложенные страницы были исписаны мелким почерком, почерком разборчивым, но язык был неизвестен ленсману. Листов оказалось семнадцать.
  'Сам написал? - не веря своим глазам, Нильсон вертел рукопись и не знал, что с ней делать - то ли выбросить в лужу, то ли положить обратно. - Или это ему какое-то наставление?' Но бумаги не выглядели затёртыми от частого употребления. Такими могли быть свежие страницы, которые однажды сложили, убрали в кошель и больше к ним не притрагивались.
  Ленсман пошарил внутри кошеля, но ничего не обнаружил. Тогда он сложил рукопись и засунул её в полагающееся ей место.
  В карманах Макгилла не отыскалось даже медной монеты, только трубка, кисет и трут с кремнём. Огнивом служил короткий русский нож, который Гуннар взял на память. Он увязал голову Макгилла в плащ, встал и поковылял к телеге.
  Напуганная выстрелами лошадка оттащила её по дороге, но конь Макгилла удержал, не дав разогнаться. Он был хороший, породистый конь, приученный к бою, превосходная замена Снаббу. На телеге лежало седло, лучше, чем у Гуннара, но он предпочёл своё.
  Также на соломе обнаружились сабельные ножны и малый мешок из толстой кожи, набитый чем-то тяжёлым и твёрдым. Гуннар Нильсон распустил устье. В мешке лежали деньги.
  В нём было очень много монет и все белые. Серебряные эре, марки, полновесные далеры, весомые риксдалеры. И не водилось в мешке ни кружка презренного красного металла. Медные эре и пеннинги Вилли, должно быть, раздавал приспешникам.
  - Вернёте деньги - получите деньги? - мстительно повторил Гуннар Нильсон слова капитана Ранъельма и заявил: - Я вернул за свои деньги свои деньги. Деньги теперь мои, все мои, а не жалкая подачка от казны!
  Это была собственность Вилли, награбленная бандой разбойников и заграбастанная её атаманом. И теперь она принадлежали ленсману по праву победителя.
  - Съездил на Русь за мошонкой далеров, - бормотал Гуннар Нильсон, седлая гнедого. - Деньги все мои, до последнего эре. Все мои, а не казённые!
  Он ничего не собирался предъявлять слотсгауптману Ниеншанца и не хотел никому рассказывать о них.
  Хромая и спотыкаясь, он отнёс седло Макгилла в подлесок и присыпал его хворостом. Седло и сбруя были превосходными. Можно будет вернуться на Русь - забрать.
  И когда Гуннар сообразил, о чём думает, он пронзительно засмеялся.
  Но и оставить седло на потребу первому встречному не мог - не позволяла нутряная хозяйственная суть потомственного помещика.
  Гуннар опасался, что породистый скакун Макгилла не подпустит чужака, но отношения быстро наладились. Он спокойно перенёс смену хозяина, видать, много повидал и был приучен жизнью не перечить. С ним оказалось проще, чем когда Нильсон уводил будущего Снабба из конюшни драбантов.
  Гуннар расседлал Сякки, который лежал, оцепенев. Когда он расстегнул подпругу, мерин глубоко вздохнул, но не двинулся. Казалось, он не чувствует боли. Нильсон долго смотрел на него, но пристрелить не поднялась рука. Гуннар оставил его валяться в надежде, что им займутся вепсы и, может быть, выходят. Дорога была наезженной. Кто-нибудь скоро наткнётся.
  Оседлав гнедого, Нильсон подобрал пистолеты, свои и Макгилла. Взял его кривую саблю, сунул в ножны и повесил на себя. Без холодного оружия ленсману было неуютно. Зарядил пистолеты и пристроил на своих местах, маленький - в ботфорт, три других - за поясом. Пистолеты на Руси очень пригождались.
  Два громоздких мушкеты было некуда деть, но оставлять их местным жителям Гуннар точно не собирался. В глухомани огнестрел сразу превращает мирных землепашцев в разбойников. Двое таких уже отдавали богу душу.
  В золотом парике, ещё хранящем тепло лысой головы Комнола Макгилла, ходил он по полю брани как хозяин его. Осматривался напоследок, вдруг что забыл? Навьючив на гнедого поклажу, Гуннар подвёл его к телеге и с неё забрался на коня. Гнедой презрительно фыркнул, но ничего не прибавил.
  Гуннар затащил с соломы мушкеты и уложил их поперёк седла. Надо будет найти место и схоронить, чтобы никто не нашёл.
  Изъятием огнестрельного оружия у местного населения следовало заниматься даже не на своём участке. Ради всеобщего блага.
  Ленсман поворотил гнедого и тронулся в обратный путь.
  
  ***
  Мушкеты он сбросил в ближайшую речку, к берегу которой можно было приблизиться верхом. Когда оба приклада скрылись под водой, Гуннар напутствовал местное население:
  - Охотьтесь с луком, следуйте стопами предков.
  Сердце тьмы исторгло его через свой колючий афедрон к границам Вепсавии. Гуннар оказался на краю Лавуйского обрыва. Здесь спуска не было и смеркалось. Гуннар поворотил вдоль реки налево - в Немцову усадьбу. Больше в Вепсавии некуда было податься шведу из Паркала-хоф.
  На лай собак вышел с фонарём отрок В левой руке он держал мушкетон, казавшийся теперь весьма уместным.
  - Добрый вечер, Сигге Линуссон, - учтиво поздоровался Нильсон. - Герр Немцов ещё не лёг спать?
  - Здравствуйте, герр Юхансон, - мальчик прислонил ружьё к забору, поставил фонарь, шуганул собак, принялся отворять ворота. - Мы сейчас ужинаем.
  Гуннар как будто не уезжал. Та же мыза, светлая и тёплая, тот же большой стол, за которым те же люди сидят на своих местах. Он вошёл, поклонился, женщины и девочки обернулись и с любопытством посмотрели на него.
  - Прошу простить меня за вторжение, герр Немцов. Бог свидетель. Я не хотел злоупотреблять вашим гостеприимством, но я заплутал и, когда увидел знакомую дорогу, не нашёл ничего лучше...
  - Полноте, герр Юхансон! - старик поднялся и всплеснул руками. - Милости просим! Я уже соскучился по беседе с вами. Прошу к столу! Марта, есть тёплая вода? Помоги герру Юхансону.
  Девушка с края стола вскочила, умелась к печи, забренчала жесть. Гуннар ждал в дверях. Отрок поставил ружьё в угол и уселся к столу с таким видом, будто сделал нечто значительное. Женщины, наоборот, принялись собирать посуду.
  Марта вышла с большим кувшином, от которого поднимался пар, и перекинутым через руку полотенцем.
  - Карен, возьми фонарь, посвети, - распорядился дедушка.
  Девочка оставила ложки, прихватила масляную лампу, с которой выходил Сигге, и с заметным удовольствием присоединилась к важному делу - наблюдать, как старшая сестра будет умывать незнакомца, и мешать им любезничать.
  В сенях Гуннар сунул ноги в ботфорты, снял кафтан и камзол, оставшись в одной рубахе - только она была чистой. Штаны после падения с коня тоже нуждались в отскребании ножом, но с этим можно было повременить.
  Они спустились с крыльца. Марта рявкнула на собак, и они убежали в тьму. Возле крыльца был привязан гнедой. Гуннар ослабил ему подпругу. Неизвестно, как пойдёт дальше, может быть, придётся уезжать на ночь глядя, но пусть разбойничий конь малость передохнёт.
  Прошли к могучей берёзе, которая издали была приметна и служила украшением усадьбы. Марта полила на руки. Гуннар старательно отмывался от грязи, налипшей на волосы с левой стороны, которой он ударился при падении. Наконец, с нею удалось справиться. Он то и дело поворачивался к девицам и спрашивал, насколько отмылся, а те смеялись и указывали, что ещё требует внимания.
  Утёршись и оставив на полотенце разводы, Гуннар примирился с тем, что ему надо бы в баню, и решил сойти за чистого. В сенях он осмотрел камзол, которого меньше всего коснулась дорожная слякоть, и Марта отряхнула полы веничком-голяком, приготовленным в сенях для таких целей.
  К его возвращению стол обновили. Он был накрыт на троих - патриарха, внука и гостя. Появилась миска с отварных горохом и горшок с полбой, а также квадратная бутылка зелёного стекла. Женщина, которую вчера представляли, но имени которой Гуннар не запомнил, принесла кувшин пива.
  - Прошу вас.
  - Не хочу вас обременять, но прежде я должен заняться конём...
  - За ним присмотрят. Марта, отведи на конюшню.
  - Пусть останется под седлом, - поспешил Гуннар. - Я уеду с утра пораньше.
  Конь Макгилла был отдохнувший и застоявшийся. Гуннар слегка прогрел его по дороге, но не гнал, потому что не чувствовал себя пригодным для скачки. После дороги гнедого даже не требовалось вываживать.
  Повинуясь безмолвному знаку старика, Гуннар присел на то же самое место, на котором сегодня завтракал. Отрок пристально смотрел на него. Старик налил из бутылки в чарки гостю и себе, а всем троим - пива.
  - Скёль! - поднял он.
  - Скёль! - Гуннар опрокинул чарку и стукнул дном по столешнице.
  Проглотил. Глотку обожгло и выдало назад мерзким выхлопом сивухи. Гнать здесь не умели. Нильсон усвоил только потому, что весь день не ел. Живот запылал пламенем и он затушил его пивом.
  - Угощайтесь, герр Юхансон, - предложил старик.
  - Благодарю, - самогон разжёг волчий голод.
  Тем временем старик снова налил. Он проявлял обходительность и словоохотливость. Шведский гость был редкой добычей.
  - И как же, удалось вам отыскать Комнола Макгилла? - с детской непосредственностью спросил он, поднимая чарку.
  - О, да! - кивнул Гуннар, берясь за свою. - Не без труда, но удалось.
  - За удачу! - поднял русский тост помещик Немцов.
  - За удачу, - учтиво повторил вслед за хозяином Гумннар.
  Содрогнувшись, Нильсон залил пивом. Оно было светлое, крепкое, в Ингерманландии такое не варили.
  - Вы передали ему послание с той стороны, герр Юхансон?
  Ленсман посидел, приходя в себя после ядрёной выпивки, поднимая в душе всё, что случилось днём. Ему показалось, что это длилось дня три, не меньше. Так бывало на войне. День нынешний сильно её напоминал.
  - Да, - твёрдо сказал он. - Передал.
  Он вспомнил, как выстрелил в грудь Макгиллу, идущему к нему с кривой саблей, чтобы отрубить голову, и как потом отрубил голову ему той же кривой саблей.
  Он залил это воспоминание, осушив до дна кружку.
  - Сигге, налей.
  Отрок взял обеими руками кувшин, наполнил кружку гостя, добавил деду и себе. Утвердил кувшин на столе, уселся, сложил руки перед собой и уставился на Нильсона строгим взглядом.
  'Этот выстрелит, - подумал Гуннар. - Этот застрелит'.
  - И что сказал герр Макгилл, если не секрет? - полюбопытствовал старик, и ленсман, размякнув от тепла, еды и выпивки, охотно поделился:
  - Он сказал: 'Ужас! Ужас!'
  - Там был в самом деле ужас?
  - Да, был, - кивнул Гуннар.
  Старик немедленно налил из зелёной бутылки и поднял традиционный:
  - Скёль!
  - Скёль, - ответствовал ему Гуннар Нильсон, потому что больше сказать было нечего.
  - Судя по вашему виду, герр Юхансон, там и в самом деле приключилось нечто ужасное, ведь вернулись вы с саблей и в этом чудном парике. Это парик полковника Макгилла?
  Наблюдательность старика, который не выходил во двор, задела ленсмана, но он не стал ни отрицать, ни признавать. Ему пришла в голову другая, отличная от прежних мысль.
  - Я убил Комнола Макгилла, - спокойно сказал Гуннар, глядя в глаза старику.
  В них он не заметил никакого движения души - ни волнения, ни смятения, они остались полны живой любознательности. Либо Якоб Лейфсон Немцов был исключительно крепок духом, либо не в своём уме. А вот Сигге испуганно поглядел на деда.
  - Вот как, - безучастно отметил старик.
  - Да, именно так.
  - И что же произошло?
  - Я его догнал.
  Повисла тишина. Никто не знал, что сказать. Наконец, Якоб Лейфсон заговорил:
  - Должно быть, вы долго за ним гнались, герр Юхансон, - ему было совершенно не жаль Комнола Макгилла.
  - Нет, - мотнул головой ленсман, решив запереться, тогда что-то толкнуло его и он решил открыться: - Я не Юхансон, я - Гуннар Нильсон, ленсман из Кексгольмского лена. Я прибыл за головой Комнола Макгилла. Я добыл её в Сибола, положив вместе с Вилли двоих его приспешников, и уеду с ней, чтобы представить доказательство стлотсгауптману Ниеншанца. Голову выставят в Ниене перед ратушей, и все желающие смогут убедиться, что опасности больше нет.
  Над столом повисла гробовая тишина. Казалось, ленсману никто не поверил. Малец застыл и даже не шевельнулся.
  Старик взял кружку и сделал большой глоток.
  - Теперь Ингерманландия вздохнёт свободно, - заметил он.
  - А я рад, что от него избавился. Банда Вилли убила ленсмана, что был до меня. А теперь его шайки нет и Макгилла сегодня не стало.
  - Это хорошо, - сказал старик. - Он был помешанным и даже в мирном разговоре за столом представлял угрозу.
  - Я его достал.
  - Вы действуете вот так, один?
  - Отчасти.
  - Всегда?
  - На той стороне за мной весь гарнизон Ниеншанца и кое-кто из мужиков. На русской стороне я один, а против меня вся русская армия и кое-кто из вепсов, если я правильно понимаю диспозицию.
  Старик кивнул.
  - Разве что кое-кто. На самом деле, вепсы этому не рады. Они держались в стороне от боевых действий и предпочитают жить своими насущными заботами, благо, скорбей хватает.
  'Заботы вепсов ленсмана не парят', - вспомнил слова ягдфогта ленсман.
  
  ***
  Ночью Гуннар услышал крадущиеся шаги. Кто-то ступал тихо, стараясь, чтобы он не услышал, но Гуннар услышал. Сон его после всего сегодняшнего был краток и тревожен. Он открыл глаза и во мраке почувствовал на своём теле чужую руку, ощупывающую его, выбирающую место, а потом в грудь уткнулось что-то твёрдое, щёлкнул по железу кремень, взлетели искры.
  Гуннар сбил ствол, оттолкнул ногами человека. Тот отлетел и завалился с грохотом, сотрясшим весь дом. Человек заорал. Это был крик старика.
  Всё зашумело, задвигалось, завопило. По доскам протопали ноги проворного мальца. Во мраке ничего не было видно, но хозяева ориентировались в своём доме свободно. Гуннар Нильсон, толком не представляя, на каком свете находится и где тут что, вскочил и потерялся. Чудилось, что он находится на своей мызе в Паркала. Он не понимал, почему не стоит лицом к стенке, а перед ним находится открытое пространство. Спросонья он с трудом соображал, перед ним кряхтел и поднимался старик, а рядом возился отрок.
  - Убей его, Сигге, - простонал Якоб Лейфсон.
  'За что?' - не понял Гуннар, но лягнул в темноту, из которой доносилось сопение и шевеление. Он так попал, что разом сел на скамью, а Сигге отлетел в другой угол. Что-то тяжёлое громко стукнулось о пол.
  'Оружие!' - мелкнула мысль, но оружия под рукой не было, всё он оставил, понадеявшись на гостеприимство. Пальцы вцепились в рукоятку пуукко и выдернули из ножен.
  Сигге вскочил и подобрал с пола что-то твёрдое. Зазвенела кованная сталь.
  'Топор', - понял Гуннар и отшагнул вбок, поводя клинком перед собой, словно вынюхивая противника.
  Полагаться можно было только на слух. Мрак в доме царил полнейший.
  Отрок наступал. Воздух с шипящим свистом рассекло широкое лезвие. Он взмахнул топором ещё раз и ещё, чтобы вслепую поразить гостя. Гуннар отступил, радуясь, что ни на что не наткнулся, но долго танцы впотьмах продолжаться не могли. Сигге выбрал верную тактику и рано или поздно должен был достать, причём, скорее рано - через два-три взмаха. Когда топор свистнул опять, Гуннар быстро шагнул вперёд и пнул что было мочи. Пятка угодила во что-то мягкое. Мальчик утробно ойкнул и грохнулся на пол, сдавленно сипя. Топор загремел по половицам.
  Гуннар прыгнул вперёд, споткнулся о лежавшего, упал на него коленями, стараясь попасть по туловищу, и угодил, потому что ощутил, как промялись рёбра, а Сигге вскрикнул от боли. Гуннар пал на выставленную левую руку и почувствовал губы и раззявленный рот, слюни и зубы. Тогда он быстро принялся наносить укол за уколом в шею и грудь, уткнув торец рукояти в ладонь, чтобы пальцы не соскочили на режущую кромку. Пуукко неглубоко входил в плоть, натыкаясь на рёбра, но вот - в лицо ударила горячая струйка и Гуннар понял, что попал в кровяную жилу. Отрок захрипел.
  - Сигге! - завозился старик.
  Гуннар ощутил на плечах его хватку. Они повалились на дёргающегося в агонии мальца, словно два извращенца, задумавшие под покровом ночи вовлечь в свою шведскую семью несовершеннолетнего. Старик оказался мясист и грузен. Гуннар с трудом оттолкнулся и перевернулся, навалившись спиной на помещика Немцова. Выдрался из его цепких пальцев и встал на карачки. Старик немедленно нашарил его. Схватил за одежду, другой рукой зацепил за щёку, сжал. Пальцы поползли к глазу.
  Они молча боролись и тяжко сопели. Отрок прекратил сучить ногами, испустил тяжкий выдох, застыл. Гуннар мотал головой, пробуя избавиться от пальцев, но получалось только замедлить их роковое и омерзительное продвижение, будто в лицо вцепился большой и сильный паук. Тогда ленсман перехватил рукоятку почти обронённого ножа и со всего маху всадил клинок у грудь старика. Паук исчез. Гуннар навалился на пуукко, утопил его до упора и провернул.
  Издав стон отчаянно боли, старик схватился за руку с ножом, тщетно пытаясь избавиться от гибели, но Гуннар крепко прижимал рукоять, а иллюзия спасения улетучивалась из старой души с каждым ударом сердца.
  - Зачем, герр Якоб? - в отчаянии возопил Гуннар. - Зачем?
  - Головорез...
  - Что я вам сделал?
  - Пусть тебя...
  Нильсон быстро заткнул ему рот и с этими словами помещик Немцов отдал богу душу.
  Ленсман покинул проклятую мызу, повторяя про себя:
  - Ужас, ужас!
  Когда он вышел на крыльцо, в доме заголосили женщины, но Гуннар выстрелил в воздух и бабы замолкли.
  На конюшне светил фонарь. Гуннар увидел своего осёдланного гнедого, который храпел и бил копытом, а возле него с размотанного плаща откатилась голова с обглоданной щекой. Под ворота метнулся пёс. Котомка с серебром стояла бережно поднесённая ко входу.
  Гнедой рвался с привязи. Понять его было можно. Когда под ногами шарится серая псина, похожая на волка, и жрёт человеческую голову, поневоле забеспокоишься. Но Гуннар заговорил с конём и говорил долго, а конь начал вслушиваться и успокаиваться. Он дал затянуть подпругу и не стал надувать живот. Он даже не возразил, когда новый хозяин навесил на седло тяжёлую сумку и тюк с головой старого хозяина.
  Он покинул Немцову усадьбу, в которой пресёк род русских шведских помещиков.
  - Проклятые хаппсманы, - бормотал он.
  Нильсон ехал к границе. Злая звезда светила ему. Гуннар знал, что это Марс, бог войны, и он ехал навстречу звезде смерти.
  И ехал, и ехал, и ехал.
  Ночью дорога казалась совсем другой и лес выглядел иначе. Чтобы не сбиться с пути и не остаться в Вепсавии навсегда, ленсман развёл костёр, сыпанув на ветки и бересту немного пороха. Он сидел у огня, а гнедой подошёл к нему и тоже смотрел в пламя. Сырые дрова шипели и стреляли, но гнедой не вздрагивал, он был обстрелянный конь.
  Октябрьская ночь длилась долго. Казалось, она не кончится никогда. Гуннар поднимался, чтобы набрать хвороста и тогда конь мотал головой и шёл за ним, словно боялся, что человек скроется в дебрях и бросит его в тёмном лесу одного.
  Гуннар сидел у костра и думал. Думал, как нелепо всё обернулось. Как чьё-то глупое любопытство привело к трагедии и ненужной жестокости.
  'Я хотя бы оборонялся, - Гуннар расстегнул кафтан, подставляя грудь огненному жару. - А если бы пистолет выстрелил? Несомненно, я был прав и защищал свою жизнь самым доступным образом. Они даже не спросили меня, не попытались выяснить, а сразу напали. Хотели убить спящего. Спящего гостя. Нет, дело тут не в голове, а в мешке с деньгами. Жадность, вот что их погубило. Не страх. Или старику было жалко Макгилла? Теперь уже не понять, на чьей они стороне'.
  Он ждал рассвета и затягивался трубкой, гоняя думки. 'Что же хотел сказать Якоб Лейфсон, но не договорил? Проклясть? Уязвить напоследок? Теперь и этого никогда не узнать. А хорошо, что старый пень разучился управляться с оружием. Или никогда не умел?'
  Он не заметил, как посинело небо. Только когда костёр снова стал угасать, оторвался от огня и обнаружил, что видит вокруг деревья и дорогу среди них.
  Гуннар встал. Потрепал по холке гнедого, который не отходил от него. Конь шумно вздохнул.
  - Надо бы тебя назвать как-то, - сказал он коню.
  Гнедой внимательно посмотрел на нового хозяина, словно ждал его решения, но подсказку давать не хотел.
  От продолжительного сидения отдавленная нога затекла и болела, но шевелилась свободно. Гуннар с трудом поставил её в стремя, ухватился обеими руками за переднюю луку и закинул себя в седло. Голова Макгилла, завёрнутая в его плащ, мотнулась, словно Вилли укорял ленсмана за присвоенного гнедого.
  - Не болтайся, - сказал он голове и шевельнул поводьями. - Н-но, поехали.
  'Что же старик хотел сказать? - не находил покоя Гуннар. - Уж и не разобрать, что он плёл перед смертью. Думаешь, ты сможешь это вспомнить? Думаешь, ты сможешь это забыть?'
  Он много чего хотел бы забыть, чтобы оно никогда не снилось. И он опасался, что и вчерашние деяния станут его мучить по ночам после тяжёлого дня. Конь шагал, он ехал, а дорога расстилалась перед ним, хорошо изученная за последние дни.
  Дорога петляла, гнедой ступал тихо и они незаметно вышли на тетёрку, которая сидела между колеями и склёвывала камешки, чтобы перетирать в зобу жёсткие семена. Не сразу спохватившись, глухая тетеря истошно заорала и снялась, громко хлопая крыльями и летя по пустому пространству, а потом взялась за ум и скрылась в чащобе.
  Когда курица заполошно взлетела, гнедой прянул, столь было неожиданным ему такое поведение живого существа, но Гуннар погладил его по гриве и конь успокоился, ощутив ласковую руку наездника.
  Взошло солнце, когда он выехал к переправе, за которой начиналась Швеция и разбойничья тропа, ведущая к пограничной заставе. Впереди на высоком мысу стояла деревянная крепость. Две башни с раскатами для орудия. Частокол с крытым гульбищем, перед ним ров. Это был Лавуйский острог.
  Гуннар выбрал широкий и длинный спуск, по которому недавно взбирался на Русь. Он спешился, взял гнедого под уздцы и осторожно шагнул с обрыва. Конь Макгилла, привычный к этой тропе, последовал за ним.
  Сырая земля скользила. Вдобавок, спускаться оказалось втрое труднее, чем подниматься. Гуннар ступал мелкими шажками, упираясь каблуками, жалея, что не срубил хорошую слегу. Подвела нога. Он выпустил недоуздок, грохнулся на зад и покатился с обрыва, гремя саблей и роняя пистолеты. Он не долетел до воды, но быстро одолел самую отвесную часть крутояра. Когда мир перестал вертеться перед глазами, ленсман долго кряхтел, ощупывая себя, потом встал на четвереньки и словно большое причудливое насекомое пополз собирать оружие. Гнедой стоял и смотрел на него, должно быть, сильно поражаясь и удивляясь. А потом медленно и аккуратно двинулся вниз.
  У воды ленсман долго отмывался, приводя одежду и себя в порядок, но только размазывал грязь. Он забрался в седло, переправился через реку и поднялся на шведский берег.
  Из-за облаков выглянуло солнце.
  Гуннар Нильсон почувствовал, что тьма отпустила его.
  Он выехал на разбойничью тропу. По бокам коня болтались два мешка: один мешок с головой, другой - с серебряными монетами.
  Ленсман возвращался к свету.
  
  
  ИМЕНИННИК
  
  После полудня к пограничной заставе у деревни Путила на гнедом коне подъехало странное создание. Оно было с ног до головы покрыто засохшей слякотью с налипшими позади листьями. Грязь была даже на шляпе. Лицо украшали серые разводы, а плащ и ботфорты выглядели так, словно принимали участие в рукопашном бою с хтонической сущностью, исторгнутой землёй для отпугивания чужаков, причём сущность победила.
  Загадочное создание не было пропущено на заставу. Только когда к воротам вышел лейтенант Линдберг и признал в пришельце Гуннара Нильсона, ленсману было дозволено проехать внутрь.
  - У вас есть ко мне какая-то просьба? - командир заставы обладал служебной проницательностью.
  - Герр лейтенант, - учтиво ответил Гуннар. - Мой визит обусловлен необходимостью обезопасить себя до завтрашнего утра, прежде чем я отправлюсь в обратный путь. Во-первых, я хочу доложить вам о том, что я нашёл и уничтожил разбойника Макгилла на русской стороне, а с ним двоих бандитов, которые охраняли его и оказали мне вооружённый отпор.
  - Вы меня удивляете, герр Нильсон.
  - Таков уж я есть. За что возьмусь, от того не отступлюсь, - скромно признал Гуннар Нильсон. - Во-вторых, я бы хотел найти пристанище, где можно было бы хорошо отдохнуть и как следует помыться.
  - И, в-третьих?
  - У меня к седлу приторочена голова Макгилла.
  - Что?
  - Голова Комнола Макгилла, завёрнутая в его плащ. Я её отрубил, чтобы предъявить капитану Ранъельму. Чтобы он и вся наша округа не сомневалась в том, что Вилли никогда не вернётся.
  - Зачем вы мне это говорите?
  - Я хочу оставить её у вас до утра, пока я буду на постоялом дворе. Выставите голову на холод, чтобы не сгнила.
  - Хорошо. Я возьму... - Линдберг стиснул зубы. - ... до утра на хранение, до утра.
  - Благодарю, герр лейтенант, - Гуннар захотел уйти, но добавил: - Я не хочу, чтобы вы думали, что я какой-то особенный.
  - Особенный?
  - Не такой как все. Со странностями. Ведь ленсманы обычно не отрубают головы.
  - Что вы, герр Нильсон, никто вас каким-то особенным не считает, - поспешил заверить Линдберг пришельца в жёлтом парике из женских волос, потом спохватился и прикусил язык.
  - Благодарю вас, герр лейтенант.
  - Послушайте мой совет, - предупредил начальник заставы. - Не ходите на постоялый двор. Обратитесь к тому человеку, который провёл вас на ту сторону.
  Это был хороший совет. Гуннар и сам об этом подумывал.
  Когда он подъехал ко двору Паушши, мужик оказался дома.
  - Вижу, вам удалось вернуться, герр Юхансон.
  - Такое случается, - признал Гуннар. - Я не выстрелил себе в сердце на той стороне.
  - Но не раз падали.
  - Я сорвался с обрыва.
  - И конь у вас другой.
  - Это конь Макгилла.
  Мужик поднял брови и посмотрел на Гуннара с уважением, однако спросил лишь:
  - А где сам Вилли?
  - Частично с нами, - не стал врать ленсман.
  Паушши его не понял, но переспрашивать не стал.
  - Полагаю, герр Юхансон, вы желаете отдохнуть, поесть и сходить в баню? - проводник знал, что он него требуется.
  - В баню... - мечтательно сказал Гуннар.
  - Протопят, пока мы обедаем.
  - Я бы не хотел обременять вас и вашу семью, - лицемерно заявил ленсман и, отбросив ханжество, прямолинейно заявил: - За беспокойство плачу далер.
  - Герр Юхансон, человек на войне никогда не сочтёт за беспокойство помочь соотечественнику
  - А мы на войне? - уточнил ленсман.
  - Вы-то уж точно, судя по вашему виду, да и мы не можем быть уверены, что перемирие принесло мир.
  Гуннар спешился.
  - Оружие я буду держать при себе, - предупредил он. - Прошу меня понять и простить.
  - На войне это естественно и необходимо, - согласился Паушши.
  - Мы уже не на войне.
  - Да мы всегда на войне. Как только здесь построили пограничную заставу, мы на войне и воюем по-боевому, а вовсе не так, как указывают вам в Ниене ваши гражданские командиры.
  Гуннар достал из кармана камзола серебряную марку и. пока он оттирался и отмывался во дворе, дочка Паушши принесла из трактира снапса, пива и жареной рыбы. Гуннар занёс в дом тяжёлую суму и поставил возле стола, чтобы держать сокровище на виду и в пределах досягаемости. Сын Паушши занялся гнедым. Расседлал и принялся мыть и чистить. Сам Гуннар на такой подвиг был неспособен. Падение с крутояра доконало его. Поездка на Русь выдалась настолько лютой, что возвращаться молодому шведу туда не хотелось.
  Они с Паушши сидели, ели, пили и говорили. Гуннар всё больше веселел и вскоре девочка с новой маркой понеслась в трактир за новыми яствами.
  - Давай праздновать! - говорил ленсман, ухмыляясь так радостно, что пробирало даже видавшего виды проводника. - У меня сегодня день рождения.
  Мужик сразу понял, что Юхана Юхансона крестили под каким-то другим именем, но умел не нарываться на неприятности и был обучен проявлять сдержанность в разговорах с незнакомыми людьми.
  - Позвольте вас поздравить, герр Юхансон. Сколько же вам исполнилось?
  - Девятнадцать.
  Спать он устроился у Паушши на печи, устроив под голову мешок с серебром и разложив рядом пистолеты, в ногах саблю и держась кончиками пальцев за рукоять пуукко. Предосторожности были излишними, Гуннар находился под защитой командира пограничной заставы, все в деревне видели, к кому он приехал, но Русь научила его не терять бдительности.
  Ленсман спал до самого утра и ему ничего не снилось.
Оценка: 10.00*4  Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"