|
|
||
Ближайшее будущее, где изменение климата и природные катастрофы уже привели к массовому вымиранию. Отец Николай Каминский в растерянности. Он присягнул на верность католической церкви, чтобы избавиться от зова плоти. Но лишь усугубил положение. Теперь он сомневается в устоях самой религии. Какой смысл в вере, если ты находишься в симуляции? Кто же Бог на самом деле? И при чём тут юная девушка, пришедшая к нему на исповедь? | ||
Теория игр[1]
Предисловие Ричарда К. Моргана
РАЗЫСКИВАЕТСЯ ПУСТЫННЫЙ ПРОРОК
За корни волос моих схватил меня безвестный бог,
Я шипел в его синих вольтах, словно пустынный пророк.
- Сильвия Плат, Висельник (1960)
Вообще-то мало кто знает, но мы с Питером Уоттсом начинали как профессиональные антагонисты.
В 2009-м я предлагал сюжетную линию очень высокопрофильной игровой компании для их первоклассной серии шутеров от первого лица[2].
Как выяснилось, Питер - тоже.
Нас обоих пригласили на эту работу. Одновременно. По-видимому, между начальниками отделов возникло недопонимание, и в итоге нас вслепую стравили за единственный заказ. Тогда я понятия не имел, что на место претендует кто-то ещё. Потому для меня стало откровением, когда Питер ни с того ни с сего связался со мной и сообщил об этом. "Наверное, не в моих интересах - предупреждать тебя, - дружелюбно написал он. - Но что поделать, меня воспитали баптисты".
Откровение... во многих смыслах.
Не повредил и тот факт, что я уже прочёл его шедевр о Первом контакте "Ложная слепота" и чуть не свалился со стула от чистой зависти к тому, как безупречно там выдержан баланс строгой твёрдой НФ, пронзительной человеческой тоски и стилистической литературной лихости. Я уже знал, что этот человек - огромный талант и в общелитературном, и в жанровом смысле.
Теперь я знал ещё, что Питер является тем, кого американская еврейская община любит называть "менш". Человеком чести и порядочности. Человеком, на которого можно положиться, ведь он поступит правильно.
Питер Уоттс всю свою писательскую карьеру в научной фантастике поступает правильно. Он знает, как говорится, какие нынче времена, и вновь и вновь напоминает нам о роковом часе. Его рассказы избегают лёгких героических нарративов, угодливых хэппи-эндов, бодрых хоуп-панковых перспектив будущего, где человеческая изобретательность и блестящие технологии всех нас спасут или, если не спасут, то хотя бы отправят жить долго и счастливо на Луну и Марс Илона Маска.
Питер Уоттс здесь не для этого дерьма.
И кто посмеет его осудить.
Мы живём в критическое время. Будущее уже здесь, и оно пришло не налегке. Если прислушаться, можно услышать, как оно колотит в люк нашего уютного технократического кокона культуры самореализации. Долго его не удержать. Наше время почти вышло, счёт к оплате подходит. Изменение климата, истощение ресурсов, инвазивные технологии, расколотые, безответственные цифровые племена - и о, смотрите, на заднем плане притаился возрождающийся тоталитаризм. Будущее принесло нам срочные, неудобные истины о нашем жестоком обезьяньем виде и его ограничениях, о нашем разрушительном триумфальном подъёме и воздействии на планету, о нашей вероятной гибели, если мы не соберёмся с силами - и не сделаем это быстро. И неудивительно, что научная фантастика внезапно стала литературой не какого-то безопасно далёкого человеческого будущего для размышлений, а кричащего, тяжелораненого, захваченного, подавленного и выставленного напоказ человеческого здесь и сейчас.
Нам нужны истории, которые всё это отражают.
И в них есть яростная сырость. Бескомпромиссная интенсивность, которая вызывает (по крайней мере у меня) ту же дрожь, что и поэзия Сильвии Плат, которую я процитировал выше. Как и Плат, Питера схватила какая-то неодолимая сила, и когда мы читаем его, она хватает и нас. Должность пустынного пророка распределена, синие вольты видений идут густо и быстро. Как стихи Плат, текст яркий, захватывающий, тревожный. Как у Плат, он до краёв полон ужасного очарования обнажённой плотью человеческих ран, физических и психических, бесконечным потенциалом повреждений в мягких машинах, которыми мы являемся, и сложными, суровыми местами, куда будущее отправляет нас терпеть. Здесь есть и поэтическая плотность, экономия стиля, которая не упускает ни единого шанса задеть нас точной деталью тех сложных, суровых мест, куда мы направляемся. Мгновенные кадры деградировавшей природной среды повсюду, отчаянные инженерные и политические схемы, чтобы сдержать наши многочисленные апокалипсисы. Бунтующие обездоленные, груды трупов, горящий океан. Уродливый аппарат государства безопасности в режиме полного кризиса и предательства технологических гигантов, чьи скальпели врезаются прямо в трепещущую человеческую плоть, вплоть до клеточного уровня, до уровня синаптических искр в нашем мозгу - и ни одна из этих жизненных искр или тканей больше не принадлежит нам и не может приниматься как должное.
Хотите будущее? Вот оно. Берите, пока горячее. Очень горячее.
Ах да, ещё одно. Та же поэтическая плотность? Она будет возвращать вас назад, снова и снова, когда пройдёт буря первого столкновения. Возвращать к перечитыванию, как вы перечитываете сильное стихотворение, чтобы выскрести из этих рассказов каждую последнюю пророческую крошку и образ, каждый захватывающий случай экзистенциального ужаса автомобильной катастрофы, но также каждую последнюю каплю ноющего человеческого сострадания.
Потому что прежде всего это человеческое будущее. Человеческие истории.
И вот что действительно больно.
Итак, к пустынному пророку. Послушаем, какие видения он узрел.
***
Бог открывает Свое око в струйном течении, на мгновение зависает, ориентируясь.
Увеличение. 43R4301.92СШ 79R2030.02ВД, 1.876 ТераСек.
Он захватывает цель, идёт на последний заход. Тощий ветер визжит всё громче в сгущающейся атмосфере. Диссонирующие голоса сталкиваются в постепенном восхождении: гудки, движение, сирены, воющие, возможно, чаще, чем можно было ожидать даже год назад.
Запустить каскад 4.57*26 циклов (глобальный), 1.65*18 циклов (целевой) Десять-ноль-два целевое время...
Дальнее оконное стекло разбивается; крик, поблизости, обрывается...
Базилика Святой Маргариты, неф, восточная стена.
Далёкое бормотание, достаточно громкое, чтобы опознать как набор вопросов и ответов, но слишком слабое, чтобы разобрать сами слова. Редкие, отдающиеся эхом шаги. Стена свечей мерцает в высоких сводах сумерек. Ладан вьёт нити дыма через собор.
Отец Николай Каминский принимает исповедь.
- Благослови меня, отец, - бормочет Коллин Хауснер, - ибо я согрешила.
Ось ГГН[3] отца Каминского переходит в состояние повышенной готовности. Уровни кортизола и вазопрессина подскакивают на 12 и 14 процентов соответственно. Он знает этот голос. Он вызывает эмоциональную реакцию.
- Прошло две недели с моей последней исповеди, - продолжает Хауснер. - Вот мои грехи.
Отец Каминский знает о грехе не понаслышке. Его совесть посылает виноватый коктейль глюкокортикоидов в кровь каждый раз, когда тот видит Коллин Хауснер, каждый раз, когда он хотя бы думает о её дочери. За последние пару лет он научился с этим справляться. Кожная проводимость и расширение зрачков почти стабильны. Теперь, чтобы увидеть возмездие за грех, понадобилась бы МРТ.
- Я... я накричала на дочь. Несколько раз. Я стараюсь не делать этого, но она стала очень угрюмой в последнее время, раньше была такой общительной, а теперь едва со мной разговаривает. Она снова режет себя, не показывает, но я просто знаю, и...
Ось ГГН снова срывается. Отец Каминский сам замечал следы, когда они бывали вместе. Хотя Талия старалась ограничить своё рукоделие местами, где большинство не заметит шрамов. Он думал, как бы...
- Нет, отец. Это всё хуйня. Не поэтому я здесь.
Язык тела Коллин изменился. Отец Каминский видит это даже сквозь решётку. Кожная проводимость начинает расти. Пилоэрекция[4] от носа до пят.
- Я здесь, потому что я зла, - говорит она. - Ты предал наше доверие. Ты предал всех нас.
Она узнала. Она что-то увидела, или Талия рассказала, или...
- На что ты так злишься, дитя?
Он играет в дурачка, тянет время, поддерживая видимость и проделывая эти движения как по часам. Потому что всё ещё остаётся место для сомнения. Потому что до этого момента всё было косвенно и обиняками.
Но в основном Каминский проделывает эти движения, потому что сам является часами. Пока он просто не знает.
- Я едва в состоянии это произнести, отец. Я едва могу заставить себя... - Дыхание шипит по экрану, словно предупреждение змеи. - Я так зла на тебя. На всю Церковь, но... в основном на тебя. Я доверяла тебе.
И вот оно. Эндокринная система отца Каминского уходит в красную зону от надпочечников до миндалевидного тела; в животе открывается пропасть, пот покрывает кожу, кровь кипит химическими тревогами. Все его осторожные меры предосторожности, его алиби, виноватая дубина его собственной божественной власти, опущенная с целью обеспечить молчание ребёнка в ризнице всё это время: всё впустую. Всегда запоминающий внешность, он сам выбрал девочку.
Сквозь звон в ушах он отстранённо отмечает, что тоже злится на Церковь. Он стал священником в отчаянной надежде, что священный институт исцелит его, даст ему силы бороться с мерзкими побуждениями и вести жизнь праведного воздержания. Вместо этого тот лишь развязал ему руки.
Коллин Хауснер не единственная, у кого есть причины чувствовать себя преданной.
Отец Каминский думает всё отрицать. Его слово против слова одиннадцатилетней, в конце концов, человека Божьего, которого никто никогда не обвинял в...
...и я знаю, это несправедливо, ты просто передавал учение Церкви, я понимаю, в конечном счёте всё идёт от Папы или кого-то там, но я не знаю Его Святейшество, правда? Папа никогда не был в нашем доме, Папа никогда не являлся частью нашей жизни, Папы не было рядом, когда Конрад... когда всё развалилось и нам нужен был кто-то, на кого можно опереться. Это всегда был ты. Ты был Церковью, и именно ты передавал эту ложь, и ты казался таким уверенным, в твоём уме, видимо, никогда не было ни единого сомнения, и это давало мне силы. Я верила, даже когда вера была почти невозможной. Я верила, потому что верил ты, а ты был намного мудрее меня, у тебя была такая вера, но ты ничего не знал. Ты лгал обо всём этом.
Погоди, что...?
- Все эти правила, которые мы должны были соблюдать. Смертные и простительные грехи, и чётки, и "Богородице Дево", и мужеложество - зло, и контрацепция - грех, и аборт - убийство - вовсе не Божьи законы. Твои. Ты просто всё это выдумал.
До отца Каминского наконец доходит, что святость исповедальни - маловероятное место для обвинений в растлении детей.
- Коллин. - Он изумляется твёрдости собственного голоса. - О чём это ты?
- О чём, ты думаешь? Об этой штуке с квантовым ластиком[5]. Об эксперименте "который путь". Это всё есть в интернете.
- Коллин, в сети всякое бывает. Большая часть...
- Хочешь сказать, что не знаешь? Это всё ложь, отец. Они доказали. Ничто из этого не является реальностью. Ни Земля. Ни Рай. Ни Ад.
Плетёная решётка взрывается у его локтя. Маленький кулак пробивает барьер, как какой-то грудолом из дешёвого фильма категории Б. Наконец, так поздно явившись на вечеринку, отец Николай Каминский познаёт Истину:
- Даже мы не настоящие, - шипит Коллин.
Что ж. Им рано или поздно пришлось догадаться.
Отче наш, иже еси...
Но "отче"вышло из моды, да? Тебя теперь называют Админом. Советом. Творение было групповым проектом. Не знаю, откуда им это известно, но, видимо, вас там много. Может, мне называть тебя Одином или Тором. Или... Локи, судя по тому, как всё здесь разваливается.
Я всегда думал о тебе как о Небесном Отце, и всё это время молился комитету.
Оно должно ощущаться иначе. В конце концов, это уже не вера. Это наука. Это, как они любят говорить, основано на доказательствах. Раньше я мог просто говорить с тобой; мне никогда не приходило в голову задаваться вопросом, как ты услышишь мой маленький голос среди всех этих миллиардов. Думаю, возможно, часть меня надеялась, что не услышишь.
Но теперь существует механизм. Нынче все мы просто числа, и всегда ими были. Эти мысли в моей голове - математика, переменные состояния и логические вентили. Если это правда - а какой плоскоземельщик станет подобное отрицать после пяти лет безжалостных подтверждений? - тогда модель можно заморозить между первым и последующим тиками системных часов. Вся вселенная могла только что остановиться, ты мог копаться в ней сколько душе угодно. В промежутке между вдохами ты мог прочитать мысли каждого существа во вселенной.
Возможно, ты строишь график моей души: стыд по одной оси, раскаяние по другой. Может, ты видишь каждый x, готовый опрокинуться в y. Ты знаешь, какой будет моя следующая мысль, и мысль после неё. А когда насмотришься, можешь просто... запустить космос снова и уйти за кофе, и тебе даже не нужно оставаться, чтобы дослушать эту молитву, потому что ты уже знаешь, чем она кончится.
Мне плевать, как они это теперь называют: протоколы рукопожатия, пинг в ОС, Божественный Диал-ап. Это всё равно молитва. Я знаю, потому что он чувствуется так же, как всегда, даже если всё остальное - нет.
Такое ощущение, что никто не слушает.
***
Кто-то стучит в дверь: сначала тихо, потом - не получив ответа - настойчивее.
- Отец Каминский.
- Минутку. Одну минутку.
Каминский поднимается, заставляет себя открыть дверь. Брат Нолан сияет улыбкой, слишком широкой, чтобы выглядеть совсем настоящей.
- Куда сегодня? - спрашивает Каминский.
- Вниз. - И на недоуменный взгляд другого: - Очередное предупреждение о жаре. Говорят, к середине дня индекс Humidex[6] достигнет пятидесяти. Тебе повезло, отец. Хотел бы я провести смену в леднике.
Каминский хватает облачение и присоединяется к брату Нолану на лестнице.
- Спасибо.
- Скажи спасибо отцу Дженсену. Он сегодня не пришёл на смену.
- Он...
- Уверен, с ним всё в порядке. Наверное, его матери стало хуже, и он забыл отметиться, и кто его осудит? Его потеря - твоя выгода, да? Даже ходячим мертвецам нужен перерыв от жары.
Лестничная клетка выносит их в неф. Мягкие эхо шагов твердеют, когда какой-то риэлтор с клиентами цокает мимо, осматривая архитектуру. "...и я уверена, мы сможем добиться, чтобы епархия открывала и по средам после обеда, если понадобится. Насколько понимаю, они больше не служат такое количество месс, как раньше, и им бы точно не помешал лишний доход".
- Придётся убрать эти свечи, - замечает кто-то из свиты. - Освободить место для наших собственных алтарей.
Неоязычники, понимает Каминский. Всё становится только лучше.
- Сколько места примерно они займут? - Улыбка агента всё ещё крепко приклеена. - В первую очередь, разумеется, это всё ещё церковь католической веры. И у вас ведь... ну, больше богов, чем здание рассчитано, хе-хе...
- Наверное, мы могли бы убрать Браги и Хеймдалля из списка, если придётся... Гурьба выходит слева, в притвор.
Николай украдкой смотрит на брата Нолана. Брат Нолан ловит его на этом.
- Что у тебя на уме, отец?
Николай пробует улыбку.
- Ничего.
- Уверен? Выглядишь ужасно задумчивым для мёртвого человека.
Две шутки про зомби за пять минут. Николай пропускает мимо ушей.
- Я просто... думал, как ты это делаешь.
- Делаю что?
- Епархия... вся церковь разваливается, все эти стервятники выстраиваются, чтобы поклевать падаль. А от тебя как будто... отскакивает...
- Эх. - Нолан пожимает плечами. - Части, которые клюют стервятники, не так уж важны.
- Бог не важен.
- Он говорит Яхве, она говорит Один. Ты говоришь Троица, я говорю Комитет. Выдуманные имена для вещей, которые нельзя назвать. Вещей, которых даже не существует, как мы теперь знаем. Во всяком случае, не так, как мы думали.
- Ты не думаешь, что Бог существует.
- Рай, Ад, Лимб, Чистилище? Какая-то иерархия с непогрешимым главой государства наверху? Кто знает? Я и раньше считал многое из этого чушью, но моя вера никогда не держалась на том, что всё это буквально истинно. Я верил, потому что это полезно. Потому что это хорошо.
- Полезно.
В устах Нолана сказанное звучит безобидно. В устах Николая - как оскорбление.
Они покидают неф и идут к другой лестнице: на стенах нет богатых панелей красного дерева, перила из какого-то обычного металла, обмазанного комковатой краской. Никаких попыток внушить благоговение; эти ступени ведут к дешёвым местам. Светский подвал.
Брат Нолан не обращает внимания.
- Цель... ценность Церкви скорее социальная, нежели божественная. Неважно, истинны ли мифы и ритуалы. Важно то, что они позволяют жить нравственно и осмысленно. Если хочешь знать моё мнение, должен быть Творец где-то там, сущность, сотворившая то, что создало нас. Но наши тупые человеческие мозги всё равно никогда не смогут постичь это иначе как метафорой и сказками, так смысл пытаться?
Николай качает головой.
- Ты учился где, в Орегонском?
- Верно.
- Там, должно быть, преподают совсем другую хрень, чем когда я пребывал в семинарии.
Это вызывает смех.
- По-моему, Откровение являлось хорошей вещью. Мы все знаем, что Церкви давно была нужна серьёзная встряска. Потому я и не сбежал. Все говорят, Ватикан всё, скамьи пустеют, все наши самые драгоценные убеждения - детские слабоумные суеверия. Я говорю: зачем покидать корабль, когда у тебя наконец появился шанс перепроектировать эту чёртову штуку?
- А, вот и мы пришли.
Тихий гул голосов, гудение кондиционера окатывает их, когда они входят в охлаждающее убежище. Периодические высокочастотные электронные звуковые сигналы: уведомления о выселении для тех, кто превысил минимальный гомеотермический[7] интервал. Кто-то тихо плачет в углу.
Кондиционер дёргается, ловит ритм.
- Новый блок не привезли, - говорит Нолан. - Обычное дело. Теперь говорят, в четверг. Мы звонили, но ремонтники завалены, так что... просто ухаживай за ним как можешь.
Женщина-индианка пробирается через полосу препятствий из бездомных, стульев и раскладушек. Буйство цветов на её платке делает институциональный цвет яиц малиновки на стенах особенно унылым.
- Отец Каминский, познакомьтесь с нашей новой волонтёркой. - Брат Нолан разводит руку театральным жестом. - Доктор Сабита Бхасин.
- Просто Сабита. - Она протягивает руку. - Приятно познакомиться, отец.
- Не думаю, что ваша докторская по машиностроению, - говорит Каминский, когда кондиционер снова кашляет.
- Извините. Я, может, и смогу починить центрифугу в крайнем случае. Кондиционеры - далеко за пределами моей компетенции.
Он пожимает плечами.
- Спросить не вредно.
Нолан кашляет.
- В любом случае, отец Каминский покажет вам, что к чему. В основном просто проверяйте, чтобы все пили воду, не больше тридцати человек в комнате одновременно, следите за водяными свиньями. Я загляну позже.
Он отступает обратно к лестнице.
Отец Николай оглядывает переполненное убежище и чувствует себя совершенно одиноким.
- Э-э, отец?
- Точно. - Он ведёт Сабиту за переоборудованную кухонную стойку, тянущуюся вдоль восточного конца комнаты, даёт ей окинуть взглядом увядающую картину. - Люди входят через эту дверь. Выходят через ту. Иногда приходится... напоминать им. Вы, наверное, видели очередь.
Сабита кивает.
- Вокруг квартала.
- Мы должны поддерживать движение, иначе весь поток застопорится. - Николай указывает на раковину, врезанную в столешницу. - Вода из крана. Немного ржавая, но безопасная. Стаканчики здесь. Иногда люди всё ещё просят бутилированную; вероятно, думают, у нас есть секретный запас или что-то в таком роде.
Очередь уже выстраивается: люди без жилья, люди без кондиционера - или по крайней мере те, кто выживал достаточно долго, чтобы прийти сюда на несколько минут передышки от палящей октябрьской жары. Отец Николай наливает каждому стакан воды, пока таймеры пищат, а ножки стульев скребут по изрезанному линолеуму.
- Всем выдают таймер на входе. Они предустановлены на тридцать минут; никто не остаётся больше получаса. Как видите, комната маленькая, и здесь просто так... так много...
Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне...[8]
- Отец...?
Он снова встряхивается, возвращаясь в реальность.
- Да. Простите. Никого с явно нездоровым видом. Снаружи волонтёр проверяет, но иногда кто-то проскакивает, а с последними вспышками мы просто не можем рисковать. Увидите кого-то с поражениями, кого-то явно больного - не подходите. Просто держитесь на расстоянии, нажмите вон ту кнопку тревоги и молитесь, чтобы никто не ринулся в панике.
Сабита поднимает бровь.
- Что?
- Просто ради убеждения, что я всё правильно поняла, - говорит она. - Мы христианская группа помощи с явной политикой отказывать больным и немощным.
- Знаю. Иисус не испытал бы гордости. - Николай вздыхает. - С другой стороны, Иисус мог исцелять больных. Здесь не практикуется возложение рук, доктор...
- Просто Сабита.
- Сабита. Мы делаем, что можем, но после поселений, и коллективных исков, и - ну, Откровения - наши ресурсы сильно уменьшились. Нам приходится где-то провести черту, если мы хотим принести хоть какую-то пользу.
Сабита не отвечает. Она просто наполняет бумажный стакан и передаёт следующему в очереди:
- Держите.
- Жара должна спасть за ночь, - говорит ей Николай. - Бог даст, завтра нам не придётся прибегать к подобной... сортировке...
Он набирает свою порцию воды, передаёт следующей паре ждущих рук.
- Иди с Богом.
- На хуй Бога. Бог - садист.
Взгляд Николая поднимается от потрескавшихся рук, вдоль обожжённых солнцем предплечий, оплетённых венами, исчезающими в грязных потрёпанных рукавах: останавливается на испещрённом морщинами лице, которое, в каком-нибудь прежнем веке, возможно, проводило большую часть светового дня в угольной шахте. Искры чистой зелёной ненависти мерцают в глазах, запавших в этом черепе.
- Простите? - говорит Сабита.
Искры переводят фокус на неё.
- Или Корень. Или Админы. Как бы мы их ни называли. Они могли бы это исправить, они могли бы просто... повернуть где-то ручку. Очистить океаны, очистить воздух, вот так... - Одна рука отпускает бумажный стакан, щёлкает пальцами. - Но они предпочитают просто смотреть на наши страдания.
Николай открывает рот, но Сабита опережает его:
- Может, весь смысл модели в том, чтобы увидеть, что мы делаем с тем, чем обладаем. Возможно, они ждут, повернём ли мы нужные ручки.
- Тогда Бог - идиот и садист. Причинять все эти страдания и...
- А что, если это не настоящие страдания? - спрашивает Сабита. - Что, если мы не можем по-настоящему страдать?
Искры мерцают, тускнеют.
- Чего?
- Вы когда-нибудь слышали о Теории карикатуры[9]? - Сабита ждёт ответа. - Видимо, нет, - говорит она, когда он молчит. - Слушайте, мы все живём в модели, так? В симуляции. Там, откуда я родом, мы строим модели, чтобы понять сложные системы. Но если сделать модель такой же сложной, как Природа, то её так же трудно понять, как Природу, и в ней не будет смысла. Фокус в том, чтобы построить такую модель, которая схватывает суть без сложности, что-то, помогающее понять реальность, не воссоздавая её. Ты упрощаешь вещи. Раздеваешь их. Так что если мы живём в модели, мы, вероятно, все просто... палочные фигурки. Упрощённые карикатуры на то, что действительно там существует.
Беженец щурится на неё.
- К чему вы клоните?
- К тому, что наши чувства - любовь, боль, вина, счастье - всё это лишь слабейшая тень того, чем эти вещи являются на самом деле, на Небесах. Ты думаешь, что страдаешь в этом мире, но это ничто по сравнению с мукой, которую ты испытал бы в реальности. Самая страстная любовь, которую ты когда-либо чувствовал, там бы едва являлась щекоткой. Так что, знаешь ли. Считай свои благословения, друг. Подумай, насколько хуже могло бы быть. Наслаждайся водой.
Беженец отступает, неуверенный и немного сдувшийся.
- Не знаю, нужна ли была ему сейчас Теория карикатуры, - замечает Николай.
- Правда? Я думала, вы, ребята, будете её обожать. Неописуемая радость Небес; невообразимая мука Ада. Она даже объясняет, как человек может быть одновременно создан по образу Божьему и ничтожно жалок.
Николай хмурится.
- Я не... вот, держите... - следующему обезвоженному просителю в очереди... - у вас докторская по чему именно?
На противоположной стороне комнаты мягко пищит тридцатиминутный таймер.
- Молекулярная экология, - признаётся Сабита. - Я вообще-то биолог. Была, во всяком случае. До того, как люди перестали заниматься наукой.
- Я не знал, что перестали. Я думал, космологи...
- О да, ну конечно, эти ребята сорвали джекпот, - говорит она поверх продолжающегося писка. - Теория бран[10] и вся эта планковская штука и так были наполовину магией, верно? Так что если кто и будет пытаться понять, что находится снаружи, лучше уж с их помощью. Ну а остальные? Биологи, химики - даже ваши астрономы и физики - какой смысл, а? Больше нет великих тайн для решения, нет нужды в объединяющих теориях. Нет великих космических истин, всё это просто... боги и прихоти. Ответ на любой вопрос - "Потому что Он так сказал". Она вздыхает.
- Наука сожгла себя дотла в тот момент, когда доказала Гипотезу симуляции. Единственное, что выжило, - Антропный принцип, и - чёрт побери - простите, отец - почему этот парень просто не уходит?
Просроченный таймер пищит в мясистых руках архетипического школьного хулигана: тридцать с чем-то, жир поверх подростковых мышц квотербека, тусклые кипящие глаза, отражающие интеллект, достаточный лишь для того, чтобы понять: жизнь достигла пика в школе, а дальше идёт только вниз. Осознаёт ли он вообще, что его время истекло, - открытый вопрос.
- Я пойду с ним поговорю, - говорит Николай, - как только разберусь с этими стаканами...
- Не, я сама. - Сабита обходит стойку и пересекает комнату. - Извините, - говорит она, затем - Извините.
Он поднимает взгляд.
- Чего?
- Простите, но ваши тридцать минут истекли. Пожалуйста, положите таймер в корзину и...
- Ещё десять минут. Я всё ещё потею как свинья.
- Извините, но мы не можем делать исключений, иначе придётся совершать это для всех.
- Пять.
- Я знаю, снаружи печь. - Николай смутно удивляется, что вообще разбирает её слова на фоне окружающего гула. - Дело в том, что люди стоят в этой печи, и у них может случиться тепловой удар или хуже, если они не...
Мясистая лапа сжимается вокруг таймера, заглушая его.
- Тогда уходи ты. Отдай им своё место.
Ножки его стула скрипят, освобождаясь от веса. Они скребут по полу, когда он встаёт. Каким-то образом Николай уже находится там и не помнит, как пересёк комнату.
- Спасибо, Сабита. Я сам.
Мужчина смотрит на него сверху вниз с недоверчивым отупением мегатерия[11].
- Ты? И что ты сделаешь?
- Другим нужно это место, сэр.
- Иди на хуй.
- Сэр, я вынужден попросить вас уйти. - Николай изумляется твёрдости собственного голоса. - Сейчас.
- Или что, конкретно? Я могу раздавить тебя, как клопа, ты, очкастый чадолюб. Я могу, блядь...
- Убить меня, мудак? - Каким-то образом голос Николая звучит ещё мертвее. - Это ты можешь? Я не против. Серьёзно, не против.
Внезапно становится не слышно ничего, кроме дыхания и случайного нервного скрипа мебели на фоне заикающегося кондиционера, ставшего сверхъестественно громким.
- Но я должен предупредить, - продолжает Николай. - Тебе будет трудно меня убить. Я уже мёртв. Так что вперёд.
Мегатерий моргает, глядя на него, сбитый с толку.
- Чего ты ждёшь, записки от мамочки? - Всё ещё никакой реакции. - Давай же. Неужели этот очкастый чадолюб тебе не по зубам?
- Пошёл ты, - говорит наконец Мегатерий и швыряет таймер на пол. Порыв печного ветра обжигает комнату, когда тот открывает дверь и захлопывает её за собой.
Постепенно картина оттаивает. Застывшие фигуры осмеливаются снова двигаться; окружающий гул возобновляется. Николай и Сабита возвращаются к стойке и продолжают подавать стаканы ржавой воды. Где-то нож режет упаковочный скотч. Николай слышит шипение и шорох чего-то, извлекаемого из ящика, набитого упаковочным пенопластом, и тупо удивляется, обнаружив, что человек с ножом - он сам.
- Что это было? - выдыхает Сабита, когда ещё один таймер срабатывает и обрывается. Державший его человек семенит по полу и выходит слева.
Сабита всё ещё в оцепенении.
- Ты сказал, что... - Где-то маленький пластиковый предмет падает в урну. Где-то ещё открывается и закрывается дверь. - Ты не шутил, да...? Это был не какой-то трюк из курса психологии. Ты говорил на полном серьёзе...
Каминский ничего не отвечает. Через комнату входная дверь открывается и закрывается, впуская слабый поток хаотичных городских звуков.
- Он, очевидно, так и подумал, во всяком случае. Я думала, он обмочится.
Николай пожимает плечами.
- Хулиганы - трусы. Они говорят грозно, но отступают, если...
Глаза Сабиты сканируют его сверху вниз.
- Нолан сказал, что ты мало говоришь. Сказал, ты замкнут. И я должна стараться тебя вовлекать.
- Вот как. - Николай отвечает ей взглядом. - Брат Нолан желает добра. Но мне не нужна нянька.
- Так вот кто он такой? - гадает Сабита. - Неужели я не лучше?
Николай вздыхает.
- Он бы так не сказал, полагаю. Мы все просто исполняем волю монсеньора. Но монсеньор иногда чрезмерно осторожен.
- Не знаю, согласилась бы я. Если бы всё пошло иначе с тем... тем бандитом, тебе понадобилась бы не нянька. Скорее фельдшер.
- Он не мог ничего мне сделать.
- Потому что ты мёртв.
- Неважно.
- Не согласна.
Николай отмеряет стандартную порцию следующему в очереди.
- Держите, - тихо говорит он. - Идите с Богом.
Сабита не отстаёт.
- Нолан кое-что мне рассказал. Сообщил, у тебя пост-откровенческий синдром Котара[12]. Я наполовину не поверила, но...
Николай раздаёт хлеба и рыбы нуждающимся.
- Ты правда думаешь, что мёртв?
Он закрывает глаза.
- Я знаю, что нет. Именно здесь. - Николай стучит по виску. - Но в глубине я чувствую... - Он останавливается, пробует снова. - Закрой глаза, и ты точно будешь знать, где твои руки и ноги. Где они начинаются, где заканчиваются. Не видя их. Даже не думая о них. Ты просто знаешь.
- Ладно, - говорит Сабита.
- Предположим, твоя рука исчезла. Просто... исчезла, каким-то образом. Ты бы тоже это узнала, с закрытыми глазами. Ты бы чувствовала это отсутствие, без начала и конца, просто... ничего. И ты открываешь глаза, и да, там что-то есть. Это выглядит как рука. Все говорят тебе, что это она и есть. Тебе показывают рентген и УЗИ, и ты не в состоянии отрицать доказательства, но не можешь это почувствовать. Ситуация выглядит неправильно, но тебе неизвестна причина. Всё выглядит сделанным из воска. Или как мёртвая конечность, которую кто-то отрубил у трупа и пришил тебе к плечу, пока ты не смотрела. Они просто не твои. И когда произносишь это вслух, тебе говорят, что ты пребываешь в отрицании, это защитный механизм, психика. И ты перестаёшь об этом говорить. Но знаешь. Остаётся лишь то, что ты раньше чувствовала, а теперь нет, и на этом месте ты чувствуешь... пустоту. Гниение.
Он открывает глаза.
- Вот как ты узнаёшь, что уже мёртв. Даже если все остальные считают тебя сумасшедшим.
Они служат нуждающимся ещё немного времени, ничего не говоря.
- Если это что-то значит, - говорит наконец Сабита, - не думаю, что ты сумасшедший. Эмпирически ты даже не ошибаешься. - Она смеётся: печально, неохотно. - Полагаю, настоящие сумасшедшие - те из нас, кто всё ещё думает, что мы живы.
***
Небесный Отче,
Ты должен быть где-то там. Я не могу просто разговаривать сам с собой. Даже если это всего лишь модель в какой-то подвальной лаборатории, несомненно этот подвал существует в какой-то большей реальности, в чём-то более... существенном. Возможно, ты им правишь.
Если только подвалы не идут до самого верха.
Ты вообще видишь нас, Господи? Слышит ли Создатель истинной реальности молитвы из всех ложных, вложенных внутрь? Как могут наши молитвы быть реальными, если мы сами не реальны? Как могут у нас быть души, если мы всего лишь числа, вызванные безумными учёными? Безумный учёный - это всё, что есть? Это и есть ты?
И почему, о Господи? Почему ты сделал это со мной?
Говорят, числа не лгут. В 2+2 нет места для манёвра. Я не такой, потому что выбрал быть таким, я не такой, потому что слаб. Я извращенец, потому что ты сделал меня таким, и не глине спрашивать горшечника. Ты выбрал вылепить меня в эту форму. Не в моей власти принять другую.
Так долго меня терзала вина, потому что я думал, что обладаю выбором. Может, это ты так развлекался, отрывая крылья мухам; но даже если Свободная Воля - лишь глупое суеверие, изобретённое в ложном мире, ложные существа, которые его изобрели, были созданы реальными вещами, которые создал ты. В конечном счёте мы - твоя работа: заводные игрушки, у которых нет выбора, кроме как верить в собственное дело. Мне было стыдно, а потом я злился. Так долго я злился на тебя за то, что ты заставил нас всё это пройти.
Но мне стало лучше. Если ты слушаешь... если тебе не всё равно... то знаешь, что годы минули с тех пор, как я чувствовал подобное. Прошли годы с тех пор, как я вообще что-либо чувствовал.
Отче в Подвале, полагаю, я обязан тебе благодарностью хотя бы за это.
***
Настоящий мир. Здесь нет благоговейной тишины, нет разговоров шёпотом, нет парадоксальной акустики, одновременно заглушающей звук и поднимающей эхо. Машины, торговцы, сирены. Крики, вопли и угрозы.
Николай боялся бы за свою жизнь, если бы обладал ею.
- Что мы делаем, Нолан? Почему мы здесь?
- Монсеньор назначил меня помочь вернуть тебя в мир живых, разве нет? - Нолан разводит рукой в театральной дуге. - Осмотрись. Каждый из этих людей жив.
Над их головами вывеска гласит "Церковь Второй Точки Омега" каким-то псевдокомпьютерным шрифтом из прошлого века.
- Не думаю, что монсеньор хотел, чтобы ты доставил меня к конкурентам.
- Перестань думать о них так. - Нолан хлопает его по плечу братской рукой. - Думай о них как о людях, у которых может быть кусочек пазла, даже если они не видят всей картины. Возможно, это именно тот кусочек, которого не хватает нам.
Электроника поднимает мягкую тревогу, когда дверь открывается и закрывается, аккуратно отрезая уличную какофонию. Вместо неё гудит более мягкая атмосфера: низкие голоса, бипы и бупы мириад электронных устройств. Это напоминает Николаю деловую претенциозность Apple Store, когда Apple ещё была вещью. Вероятно, с убавленными на пару делений децибелами благоговения.
- Отец! Добро пожаловать! - Одна из этих новоявленных самозванцев, привлекательная женщина лет шестидесяти с серебристыми волосами до плеч (модемиты, вспоминает Николай; так они себя называют), явно уже встречала Нолана. - Эй, все, это соревнование!
Разрозненные аплодисменты и приветствия от потрёпанной горстки техно-братьев лет двадцати с хвостом, поднимающих головы от своих QWERTY-алтарей.
- Простите. - Лицо Николая горит. - Мы не хотели вторгаться...
- Никакого вторжения, отец. - Женщина, если что, выглядит немного самодовольной. - Мы здесь для того, чтобы распространять доброе слово. Хотя признаю, к нам не часто заходят традиционалисты.
- Николай... - Рука Нолана описывает маленькую соединяющую дугу... - познакомься с Джесс. - Николай кивает; Джесс улыбается. - Но разве вы раньше не были у Святой Маргариты?
Она кивает.
- У нас был реклама на улице, но знаете. Нынешние дети. По крайней мере, здесь, в торговом центре, есть какая-то охрана, даже если они берут за квадратные метры частями тела.
- Не идёт ни в какое сравнение с вашими соборами и базиликами.- Ученик, судя по цвету лица, проводивший на улице ещё меньше времени, чем сам Николай. - Но, может, когда-нибудь, а? Если существует рынок для Истины.
- Угу. - Нолан понимающе кивает. - И что есть Истина?
- Истина, друг мой, - это всё, что бьёт альфу десять в минус пятой.
- А. И ваше p-значение для Бога...?
- О, мы не измеряем Бога. - Джесс театрально содрогается. - Мы измеряем постоянную тонкой структуры. Поле Хиггса. Слабые и сильные ядерные силы. Мы измеряем работу Бога, чтобы делать эмпирически убедительные выводы о Нём.
- И о языке, на котором Он может говорить, - вставляет её напарник.
Джесс кивает.
- С точки зрения структуры Творения наши p-значения все на нижней границе десяти в минус шестой. Что, не хочу хвастаться, но есть Истина с большой буквы.
- Так вот как вы демократизируете молитву, как говорится в рекламе.
Нолан тихо присвистывает.
- Мы знаем, что работаем в симуляции, так? Значит, под всем этим есть язык программирования. И Создатели - Истинные Создатели, без обид - понимают этот язык, ну, потому что изобрели его. Так что всё, что ты хочешь сказать, мы можем превратить в данные, которые они услышат.
Нолан подыгрывает.
- Ладно, но откуда вы знаете, что вывели правильный язык?
Напарник номер один закатывает глаза.
- Потому что иначе это бы не работало, говорю для начинающих.
Джесс:
- Слушайте, цифровая физика была вещью задолго до того, как кто-то доказал Симуляцию. Ещё в прошлом веке люди смотрели на планковскую длину и говорили: "Ого, это похоже на размер пикселя", смотрели на планковское время и говорили: "Это похоже на такт процессора".
- Смотришь на материю - это железо. - Снова напарник. - Смотришь на законы физики - это ОС.
Джесс выглядит почти так, будто её не раздражают постоянные перебивания.
- Смотришь на каждый раз, когда собака лаяла или монета падала, и говоришь: это вычисление. И причина, по которой они так говорили, лежит в том, что всё это соответствовало паттерну, было эмпирическим, совпадало с последовательным набором правил, а не просто случайной хуйнёй. Когда копнёшь глубже, теория симуляции являлась не такой уж радикальной, а просто инкрементальным продвижением. Маленьким прыжком от "Реальность делает математику" к "Реальность есть математика". А математика имеет смысл. Она последовательна. То, что построило модель, должно знать математику этой модели. И именно её мы используем, чтобы с ней общаться.
- Модем к Богу... - Николай едва может это осмыслить. Почти богохульство.
С другой стороны, что теперь не богохульство?
- Так, э-э... Бог берёт трубку? - интересуется Нолан.
Впервые напарник выглядит чуть менее уверенным.
- Вроде того.
- Мы всё ещё разрабатываем протоколы рукопожатия, - объясняет Джесс. - Мы в основном послали сигналы и получили что-то, похожее как ответ. Но пока это всё только проверка совместимости и наличия ошибок. Необходимо сначала понять, как говорить, прежде чем начать разговор.
- И вы делаете всё сами. - Нолан свистит сквозь зубы. - Вы и ваш всемирный ботнет.
- ЦРУ тоже над ним работает, если ты об этом. Не говоря уже о каждом правительстве и мегакорпорации на планете. Но не обладает монополией на математику, друг.
Нолан колеблется.
- Мож... можете показать нам?
- А вы поймёте, если покажу?
- Не знаю. Но хотел бы посмотреть.
Николай тихо впечатлён. Он понятия не имел, что отец Нолан программирует.
- Окей. - Джесс возвращается к своей рабочей станции, углубляясь в математику. - Предупреждаю, там много ассемблера[13]. Если вы не знакомы с... о, дерьмо...
- Что?
- Блядь, блядь, блядь... - Она колотит по клавишам, будто это скорпионы. Комната наполняется тревогой и оповещениями. Кто-то на дальнем конце комнаты ругается. - Эй, я не могу...
- Я знаю. - Джесс втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. - Ёбаные криптиоты влезли.
- Криптиоты? - беспомощно спрашивает Николай.
- Кучка полудурков-гаплоидов, которые не хотят, чтобы мы общались с Всевышним.
- Почему нет?
- Они думают, модель работает только пока мы о ней не знаем. - Пальцы Джесс летают по клавиатуре. - Как будто вселенная - какой-то двойной слепой эксперимент, и Админы отключат его, если субъекты узнают, в какой группе они находятся, или типа того.
- Так почему они роняют вашу...
- Алё? - Даже на красной тревоге напарник не может удержаться. - Потому что звонок Богу выглядел бы подсказкой?
- Но это не секрет, ты не можешь открыть новостную строку, не...
- Да, но весь этот шум - внутренний, так ведь? - Руки Джесс двигаются как автономные. - Мы не знаем, насколько пристально Они следят. Возможно, они проверяют нас раз в сто лет. Но если модель сама обратится и похлопает их по плечу...
- Но... - Нолан выглядит почти таким же сбитым, как Николай. - Но все знают. Во всех школах, в каждой книге, фильме, журнале, во всём интернете. Это в головах у людей...
- О, у них полно времени, чтобы разобраться... блядь, ты это видел? Как они это сделали? - они планируют со временем добраться до всего. Вычистить Откровение из интернета, из школ. Перемешать фильмы, сжечь книги. Может, начать дезинформационную кампанию в Xitter, заставить людей думать, что всё это была либерашная мистификация, чтобы отвлечь нас от Великой Депрессии. Но они ставят на то, что обладают временем совершить задуманное, и если мы свяжемся первыми...
- Но это безумие, - говорит Николай. - Думать, что они могут просто... стереть величайшее открытие в истории...
- Ага, а чего ты ждал от кучки религиозных фанатиков? - Напарник презрительно фыркает. - Можно подумать, они станут отрицать гелиоцентрическую систему.
- Без обид, - добавляет он через мгновение.
- Итак, - говорит сестра Белла, - кто хочет начать?
Снова Ледник: стоячая декорация, теперь переставленная, когда солнце село и перспектива того, что люди будут вариться в собственном соку, отодвинулась на несколько часов. Ряды стульев перестроены в круг, тёплая вода заменена на фильтрованный кофе и разложенные пончики в восковой глазури.
- Мне пришлось пробиваться мимо всех этих людей на улице, - подаёт голос женщина с кислым лицом. - Все эти... я имею в виду, нельзя ли кого-нибудь вызвать?
- Мелинда, они имеют полное право там находиться, - напоминает сестра Белла. - Они арендуют помещение.
- Но это так нелепо! Говорить о своих норвежских так называемых богах. Я имею в виду, они буквально поклоняются персонажам из фильмов и комиксов, а мы, мы это поощряем! На церковной земле!
Улыбка, приклеенная к лицу сестры Беллы, даже не вздрагивает.
- Мне не нужно напоминать тебе, что временами Бог призывает нас принимать болезненные решения. Жертвы. Деньги, которые мы получаем от этих... других вер, позволяют Святой Маргарите оставаться открытой, помогать общине. Проводить такие группы.
Мелинда остаётся скептичной.
- Первая заповедь гласит: да не будет у тебя других богов пред ликом Моим.
- Ага, и сама формулировка этого утверждения подразумевает существование других богов, что наука теперь вполне разрешает. Северное язычество - вера с древними корнями, как и наша.
- Но, сестра, существует лишь одна Истина.
- Согласна. - Улыбка сестры теперь кажется чуть более хрупкой. - Но как мы можем ожидать, что погрешимые, ограниченные люди - из разных культур, с разной историей - увидят ровно одно и то же, глядя на эту Истину? Возможно, каждая вера видит свою часть большего целого, как слепые и слон. Может, если прищуриться, наша вера не так монотеистична, как мы привыкли думать. Вероятно, пантеоны прочих вер не так далеки от Святой Троицы нашей.
- Но у Мелинды есть точка зрения.
Это Садьо; сенегалец, бежавший от преследований в Штатах. Николай узнаёт его с благотворительной распродажи для просителей убежища.
- Мы всё ещё католики, так? Это дом поклонения для католиков. И не очень-то весело пробиваться через кучу одинитов, омега-пойнтеров и креационистов, которые утверждают: "Ну-ну, мы же говорили, что ископаемые есть Божья проверка", только чтобы исповедовать свою веру в своём доме. Я знаю, мне было бы - ну, безопаснее - если б мы могли встречаться онлайн.
Сестра Белла издаёт тихий вздох.
- Мы это обсуждали, Садьо. Быть вместе физически необходимо для нашего чувства общности. Огромная разница между тем, чтобы знать, что мы говорим с другими людьми, и чувствовать это сердцем. Онлайн просто всех отдалит. Мы не будем говорить друг с другом; мы будем говорить с пикселями и аватарами.
- В наши дни есть разница? - бормочет кто-то.
- Я просто хочу, чтобы этого никогда не случилось, - говорит Десмонд, который, насколько Николай может судить, не был на исповеди уже год. - С тех пор как случилось Откровение, всё разваливается.
Садьо фыркает.
- Да ладно, Дес. Всё разваливалось задолго до всего этого дерьма - простите, сестра - задолго до того, как кто-то вообще услышал об Откровении.
- Но оно дало нам оправдание, разве нет? - говорит Десмонд. - Перестать пытаться. Внезапно это стало нереальным, или Комитет запрограммировал нас так себя вести, и мы не в состоянии измениться. Мы перестали даже притворяться, что нам не всё равно. И всё стало намного хуже, намного быстрее. Всё горит или пребывает под водой, все больны, у всех детей что-то не так. Ты даже не можешь дойти до встречи, не рискуя жизнью, и почему полиция должна утруждать себя сажать людей, когда защита хардкода позволяет им просто выйти... что, почему ты закатываешь глаза? Ты знаешь, что это правда!
- Это никогда не было ложью, - указывает Садьо. - Суды не заботятся о фактах. Философы тысячу лет говорили, что свободной воли не существует, а учёные подтверждали это как минимум пятьдесят, а закон просто затыкал уши и громко мычал, потому что зависим от виновности, и никто не хочет признавать, что мы все - кучка мясных роботов. Ты правда думаешь, что замена мяса на цифру что-то изменит?
Сестра Белла вежливо кашляет.
- Думаю, мне придётся надеть шляпу модератора и отметить, что мы уже ходили по этой почве несколько раз. Может, пора перейти к чему-то другому. Кто-нибудь ещё хочет высказаться?
Стул Николая скрипит, когда он откидывается. Он безуспешно пытается удержать руку от поднятия.
- Отец Каминский!
Сестра явно в восторге. Подумать только, она сможет выманить мёртвого священника из его скорлупы!
Ах что ж. Теперь не отвертеться.
- Я был на горе Дандас на днях, - говорит он.
Внезапно слышно, как падает булавка.
- Это не моё... некоторые из вас знают, что я мало выхожу в последнее время, но отец Дженсен пока ещё недоступен, и Нолан всё говорил о том, чтобы вернуться в седло, так что я... я помогал с поисковыми работами. Опознавал места захоронений.
- Э-э, отец Кам...
Он обрывает её взглядом. Ты хотела этого, сестра. Бойся своих желаний.
- Они используют георадар, - продолжает Николай. - Я шёл следом, помогал отмечать для землекопов. Когда находили тело, я втыкал маленький деревянный колышек с цветной лентой. Жёлтый - одно тело, синий - группы от двух до пяти. Фиолетовый - массовые захоронения. Их было немного, но колышков оказалось большое число. Ещё до моего прихода их были десятки. Школу закрыли только в восьмидесятых, так что... - Дыхание застревает в горле. Он сглатывает, продолжает: - Я удивился, почему они не используют красную ленту, хотя бы для массовых захоронений. Фиолетовый казался почти ... праздничным...
- В общем. Через некоторое время я оглянулся, и вот школа, и часовня, и общежития, и вокруг эти маленькие колышки в земле, повсюду. Как альпийский луг в цветах. Под каждым... как минимум один мёртвый ребёнок. И у нас даже нет записей, знаете ли. Мы никогда не сможем опознать даже часть из них.
- И я стоял там и практически видел скелеты, как слабый зернистый ультразвук в голове. И... и я почувствовал утешение. Впервые за пять лет, впервые с тех пор, как это случилось, я поблагодарил Бога за Откровени.
Никто ничего не говорит. Никто даже не встречается с ним взглядом.
- Я подумал... подумал: слава Богу, мы на самом деле этого не делали. Слава Богу, это никогда по-настоящему не происходило.
- Слава Богу, ничто из этого не реально.
***
Боги в Подвале, прошу, защитите отца Дженсена. Помогите ему найти дорогу домой, если на то Твоя...
Не ведаю, зачем я это делаю. Ты Бог. Разумное подобие, по крайней мере. Ты знал, что он пропал, раньше нас. Тебе ведома его судьба. Ты даже знал, что мы будем за него молиться... знал, что будем все... задолго до того, как он исчез. Возможно, ещё до того, как это Творение запустилось.
Ты знаешь всё. Это и есть суть Бога.
Так почему мы это делаем? Думаем, знаем что-то, что забыто Тобою, что Ты можешь изменить Своё божественное решение, если мы достаточно сильно дёрнем Тебя за рукав? Мы настолько глупы, чтобы думать о возможности торга, что решения, рождённые Твоей бесконечной мудростью, могут быть отменены, потому что несколько насекомых сказали "пожалуйста"? Почему я говорю с Тобой сейчас, даже если Ты можешь меня слышать?
Я пытаюсь надеяться, что существует какое-то совершенно невинное объяснение исчезновению отца Дженсена, телефону, который он оставил, тому, что у полиции, кажется, нет ни единой зацепки. Я пытаюсь надеяться, что отсутствие следов насилия означает, что насилия не было. Я пытаюсь надеяться, что с ним всё в порядке, хотя во мне осталось так мало того, что помнит, как это делается.
Мы страдаем, Господи. Что бы Ты ни был, Кодер или Божество, или Аспирант, Ты дал нам всем дар страдания. Это делает нас реальными, да? Значит, мы существуем в каком-то смысле. Patior, ergo sum[14].
Или... существуют они, по крайней мере. Я, кажется, потерял этот дар за последние годы.
Я уже мёртв, Отче. Ты мало что можешь для меня сделать. Но отец Дженсен... я его знаю. Он всё ещё может страдать. Он всё ещё реален.
Прошу, если на то Твоя воля. Верни его домой.
***
- Деяния, совершённые по политическим, религиозным или идеологическим мотивам, - галочка. - Говорящая голова на CBC поднимает палец, затем опускает его. - С намерением запугать - галочка. Чтобы принудить людей делать или не делать, намеренно причинить вред, причинить смерть или травму - галочка, галочка, галочка. Сколько тысяч мёртвых детей коренных народов мы выкопали только за последние десять лет? Католическая церковь соответствует каждому критерию террористической организации, прописанному в Уголовном кодексе. Вопрос только в том, объявит ли премьер-министр её таковой официально, или мы наконец признаем, что наши законы на самом деле скорее рекомендации, нежели свод правил.
Её оппонент носит белый воротничок и положенные капли пота на лбу. Николай гадает, кого в епархии он мог разозлить, чтобы его приговорили к такой епитимье.
- Никто не отрицает, что Церковь совершала ошибки в прошлом, - мужественно признаёт он. - Трагические ошибки. Но мы делаем всё возможное, чтобы загладить вину. Примириться. Извинения Папы...
- О, разумеется, Папа извинился. Он даже соизволил использовать слово "геноцид", как я помню. Но сокрушение Его Святейшества не остановило Церковь от борьбы с каждым судебным иском против неё. Не остановило их от апелляций по каждому проигрышу вплоть до Верховного суда. Не изменило их привычки ссылаться на бедность и получать особые освобождения, когда всё остальное не сработало.
Жертвенный агнец ёрзает в кресле.
- Церковь также совершила огромное число актов добра по всему миру. Она накормила голодных, одела нагих. Мы содержали приюты, больницы и школы...
- Поверьте, все знают о ваших школах. Как и о ваших сожжениях ведьм, Крестовых походах и Инквизи...
- И хотя нельзя отрицать, что Христос на Земле слишком часто воплощается в несовершенных людях, вещи нужно рассматривать в историческом контексте. Крестовые походы и инквизиция были века назад. Даже система школ-интернатов закрыта уже десятилетия.
- Непропорционально высокие уровни самоубийств и зависимостей среди выживших не снижаются, если я не ошибаюсь.
Николай морщится.
Отец Другая-Щека держит удар.
- Вы чрезмерно упрощаете, и вам это известно. Например, вы полностью игнорируете роль социальных сетей. Суицидальные наклонности были вдвое выше среди подростков, проводивших много времени онлайн, ещё до Откровения. Последующий всплеск полностью связан с психологическим воздействием данного открытия, и он произошёл в основном среди светского населения. Люди, отвернувшиеся от Бога, неизбежно более уязвимы психологически, чем те, кого держит на якоре христианская вера.
- Как будто это...
- Церковь со временем стала более просвещённой, согласно доктрине Прогрессивного Откровения, воплощённой в жизни Иисуса Христа. Теперь мы можем продолжать зацикливаться на древней истории или поговорить о католицизме, каков он сегодня. Разве мы за последние годы причинили столько же вреда, сколько культы самоубийц, массовые шутинги и взломщики кода, появившиеся после Откровения? А разрушение окружающей среды, ускоренное крахом международных договоров, сотни миллионов, ежегодно убиваемых голодом, наводнениями и смертельной жарой? Риму потребовались века, чтобы накопить список грехов, который вы выкатили; и хотя мы всё ещё пытаемся искупить те грехи, это ваше пост-религиозное мировоззрение, которым вы так гордитесь, посрамило их всего за пять лет. Правительство признаёт добро, которое мы делаем сейчас, перед лицом всего этого. Иначе нас давно объявили бы террористической организацией, как вы выразились.
- Ладно. - Генерал по поиску католиков скрещивает руки. - Давайте поговорим о католицизме, каков он сегодня. Давайте поговорим о буквально тысячах правдоподобных обвинений в насилии против духовенства, которое продолжает работать без надзора в католической системе даже сейчас.
- Если посмотреть...
- У вас был отличный забег, отец. Непрерывные века, вросшие в политические структуры власти по всему миру. Ещё пять лет назад, если бы я попыталась сказать хоть что-то из этого в эфире, мне бы выключили микрофон. Но теперь мы увидели человека за занавесом: нет душ, нет Рая, нет Ада. Нет рычагов. Люди больше вас не боятся.
- Вы глубоко ошибаетесь, если думаете, что Церковь потеряла свою актуальность или сущностную силу. Учения Христа так же жизненно важны сегодня, как и были всегда, и, вопреки тому, что вы хотели бы внушить нашим зрителям, в Откровении нет ничего, что противоречило бы этим сущностным истинам. Конечно, мы ошибались в некоторых деталях на протяжении веков - никто не ожидал бы, что средневековые теологи поймут планковские пиксели, ради всего святого! - но мы всегда верили, что созданы всемогущим существом. Мы всегда верили, что Он существует вне нашего понимания времени и пространства, что Он всевидящ и всезнающ, что Он слышит наши молитвы. Мы всегда верили в чудеса. Всё, что сделало Откровение, - открыло несколько деталей о том, как Бог совершает Свои рук...
Отец загадочно замолкает, хотя его рот продолжает двигаться. Николай оборачивается, замечает отца Нолана с пультом.
- Ты всё ещё это смотришь? - спрашивает Нолан.
- Удивишься, сколь мало чего ещё транслируется.
- Тогда хорошо, что я здесь, чтобы утащить тебя. Внизу прихожанка хочет исповедаться.
Николай качает головой.
- Ты знаешь, я этим больше не занимаюсь.
- Она особо просила тебя, отец. Видимо, ты - любимый исповедник, ещё из старых времён.
- Я не тот человек, Нолан.
- По-моему, ты просто... потерял хватку. Может, так ты её вернёшь.
- Нолан...
- Ты всё ещё священник, отец. У тебя всё ещё есть обязанности. Монсеньор делал поблажки в свете твоих особых обстоятельств, но постоянная капитуляция никогда не входила в его намерения. Мы должны иметь веру.
Николай вздыхает.
- Внизу, говоришь.
- Восточная стена.
Эхо тихо бормочущей молитвы. Далёкие шаги по мраморным полам. Снаружи, в нефе, атмосфера нарастает бесконечно малыми приращениями, когда несколько оставшихся верующих стекаются на мессу. Здесь, в исповедальне, только его мысли и его голос:
- Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь.
***
- Прости меня, отец, ибо я согрешила. - Женский голос, хриплый, изуродованный, возможно, респираторной эмфиземой, ставшей такой обычной с тех пор, как люди перестали заботиться о качестве воздуха. - Прошло... не знаю, возможно, неделя с моей последней исповеди.
- Расскажи мне о своих грехах, - бесцветно произносит Николай.
- Ну, я следила за тобой с перерывами какое-то время. Это считается?
Николай моргает.
- Я не понимаю. Почему...
- Видела тебя на горе Дандас, например. Возвращение на место преступления. Похвала за поступок, кстати говоря. Немного, но я ожидала меньшего. Я почти сделала это прямо там, знаешь, стоя над всеми теми трупами, которые вы, люди, сделали. Но потом подумала: нет. Слишком в лоб.
- Почти сделала что? - Он честно не понимает.
- Нажала на спусковой крючок.
Николай молчит много долгих секунд. Затем:
- Это не место для детских игр. Если тебе нечего исповедовать...
- Ага, примерно то же самое сказал и отец Дженсен. - По другую сторону решётки механический щелчок. Звук взводимого курка. - Я однажды читала о математическом парадоксе, который показывает, как можно обогнать пулю. Хочешь попробовать?
- Ты говоришь... ты говоришь, что убила... - Она не может говорить всерьёз. Это какая-то больная шутка...
- О, он был не единственный. Не думаю, что ты знаешь остальных. - Что-то между вздохом и смешком. - Так сколько "Богородиц" выйдет за это?
- Ради Бога, почему?
- Ты звучишь удивлённым, отец. Как будто он не заслужил.
- Что бы ты ни думала, заслужил он или нет, насилие - убийство - ничего не решает. Это совершенно противно учению Христа...
- Так какому из учений Христа ты следовал, когда трогал меня в ризнице? "Пустите детей?"
Он как будто отсоединился от собственного тела. Как будто смотрит сверху на неизвестное воплощение Николая Каминского, запертое в водолазном колоколе на тысячеметровой глубине.
- Что, это недостаточно сузило круг? Сколько из нас ты там развратил, а?
Он слышит это теперь, слышит её: остаток более молодого голоса, треснувшего и разъеденного возрастом и атмосферой.
- Талия Хауснер...
- Долго же до тебя доходило. Наверное, я звучу иначе, раз выросла. Видимо, надо было начать с нашего особого приветствия. Держу пари, ты его помнишь.
- Талия, моя...
- Если скажешь "моё дитя", клянусь, я пристрелю тебя прямо сейчас.
Он делает вдох, пытается собрать мысли.
- Я... я, конечно, понимаю, почему ты злишься. Но что бы ты ни помнила...
- Ааа, вот оно.
- Что бы я ни сделал - это было моё падение. Не отца Дженсена. Не Церкви.
- Точно. Церковь просто покрывала тебя.
- Талия, они не зна...
- И отец Дженсен, у него имелись свои грехи, которые надо было искупить. Но ты, должно быть, всё знаешь о Дионе. Держу пари, вы, ребята, сравниваете заметки всё время.
Николай хмурится.
- Дион... Стивенс?
- Сколько Дионов у вас было?
Он качает головой.
- Я... был на его похоронах. Сразу после Откровения. Говорили, то был несчастный случай.
- Ага. Он случайно спрыгнул с крыши своего здания. - Талия тихо фыркает. - Удивишься, сколько моих друзей в последнее время вытворяют подобное.
Отец Николай Каминский сидит и слушает бормотание какого-то далёкого, неважного собрания и не может придумать, что сказать.
- Мне виделись сны о тебе, знаешь? - говорит Талия через некоторое время. - После, я имею в виду. Ты буквально был мужчиной моих снов. Не видела тебя годами, а ты всё ещё был в моей постели минимум пару раз в неделю.
- Я...
- Вообще-то ты был типа единственным парнем в моей постели. Никогда не могла реально быть с кем-то, после...
- Талия, в этом нет необходимости. Есть люди, которые могут тебе помочь. Профессионалы. Люди, с которыми можно поговорить...
- О, я туда ходила. Поверь. Меня нагрузили целой аптекой: гейодон, прозак, клонидин. Довольно слабое дерьмо по сравнению с солями для ванн и фентанилом, но на них трудно получить рецепт. В любом случае, это было до того, как я поняла, что мне не нужна вся эта хуйня для NPC.
Он вспоминает этот термин откуда-то.
- NPC?
- Неигровой персонаж.
Щёлкает.
- Ты геймер? Веришь, что не...
- Говорит тот, кто рассказывал мне, что его особые крекеры превращаются в мясо Иисуса, когда их ешь.
- Ты правда думаешь, что всё существует для этого? Что любой Б... любое существо, достаточно могущественное, чтобы построить целую вселенную, потратит её на какую-то прославленную версию Grand Theft Auto?
- А разве не вы из тех, кто всегда говорит, что мы созданы по их образу?
- По Его духовному образу. Это не буквально. Ты никогда не слышала о Теории карикатуры?
- Я слышала, как ты говорил, что эта жизнь - просто генеральная репетиция. Или типа тест, чтобы посмотреть, куда мы попадём после. Я помню точно, где мы были, когда ты это сказал. Помню детально, что ты делал.
- Но это не игра, Талия. Мы не боги, играющие в людей; мы...
- Хочешь сказать, ты сам не бог.
Наконец до него доходит.
- Вот так ты это оправдываешь. Не считается убийством, если убивать только неигровых персонажей.
- Взгляни на светлую сторону. - Он почти слышит пренебрежительное пожатие плечами в её голосе. - Это также не насилие, если насильник не реален. Это не преступление, если жертва - всего лишь аватар. Я всё отпустила, отец. Я научилась прощать. Ты не винишь NPC за то, как они запрограммированы, они ведь даже не в состоянии сделать выбор.
Николай видит брешь.
- Тогда почему насилие, Талия? Почему угрозы...
- О, это не только угрозы. Это бэкграунд. Развитие персонажа. Побочные квесты, чтобы поднять уровень. Безос и Трамп далеко впереди. Я догоняю с тех пор, как поняла.
Николай качает головой.
- Значит, Трамп тоже... игровой персонаж.
Этой девочке явно нужна помощь.
- Ага.
- Ты его знала, тогда? Там, в реальном мире?
- Откуда, чёрт возьми, я могла знать?
- Если ты PC, то должна знать, каково снаружи игры.
- Это так не работает.
- Не знаешь, да?
- Это было бы читерством. В игре не весело, если играешь в режиме Бога. Возможно, разработчики играют так при бета-тестировании или типа того.
Николай нажимает:
- Ты ничего не помнишь из внешнего мира.
- Наверное, не буду, пока игра не кончится.
Это признание, кажется, её не беспокоит.
- Откуда ты вообще знаешь, что являешься игроком? Откуда ты знаешь, что я не игрок?
- Возможно, так и есть, - признаёт она. - Если бы пришлось угадывать, я бы сказала, ты слишком соответствуешь щаблону, чтобы быть настоящим, но, может, ты просто не выходишь из образа, чтобы трахнуть мне мозг. Это часть веселья, да? Никогда не знаешь, за какой кучей пикселей стоит реальный человек, а где просто игровой движок.
- Тогда откуда ты знаешь, что Безос...
- Господи, отец, мир - игра, так? Тогда кто побеждает? Безос. Маск. Нулевые роботы[15]. Гитлер в своё время; правда, его долгосрочная стратегия не очень окупилась. Может, даже Иисус, хотя держу пари, игра не заходит так далеко. Всё просто обязано стать лором после определённой точки, да?
- Ты не совсем миллиардер, - замечает он. - Ты не богата, не знаменита, не могущественна. С моей точки зрения ты больше походишь на NPC, чем я.
- Ты начинаешь любую игру на первом уровне. Смысл в том, чтобы продвигаться дальше.
- И ты считаешь, лучший способ сделать это - убийство?
- Почему тебе вообще должно быть дело, если я всажу в тебя пулю? Судя по тому, что я слышала, ты какой-то псих, который думает, что уже мёртв.
Но это не совсем правда, точно. Уже нет. Отец Николай чувствует нечто странное, что-то, что он почти помнит из прошлых лет. Это почти как... пробуждение...
Почему так, Господи? Почему ты возвращаешь меня к жизни только теперь, когда я стою рядом со смертью?
- Ты остановишься на мне? - спрашивает он.
- Папочка, я только начинаю. Епископ Кёниг точно в списке. Чёрт, раз уж я здесь, почему бы не убрать пару тех тупых идиотов на скамьях?
Что-то сжимается в груди Николая.
- Нет. Это хорошие люди, Талия.
- Правда. Тогда почему они вообще здесь, а? Они должны читать новости. Они должны знать всё о таких, как ты. И всё равно они здесь, целуют перила. Это делает их, как это слово, соучастниками, да? Заслуживают того, что получат.
- Они не те, кто причинил тебе боль, ты не можешь их винить...
- Я уже сказала, что не виню. Я даже тебя не виню. Это просто очки опыта. И, как ты так грубо заметил, мне нужно ещё много таких, прежде чем я смогу...
- Талия, слушай. Допустим, ты права. Забудь о добре и зле, забудь о десяти заповедях. Допустим, всё это действительно просто игра и твоя задача - поднять уровень. Ты правда думаешь, что это подходящий способ? Правда считаешь, что сможешь перехитрить полицию, даже если они всего лишь куча NPC?
Она фыркает.
- Что, эти умники, которые так блестяще нашли отца Дженсена? Даже им плевать, Ник. Всем, блядь, плевать. Копы ходят как сомнамбулы, как и все остальные.
- Это называется выученная беспомощность, Талия. Экзистенциальное отчаяние. Оно везде в последние годы. Возможно, ты замечала. Хорошие люди, целующие рейл[16], как ты выразилась, борются изо всех сил. Поэтому они продолжают приходить сюда. Это должно кое-что сказать тебе о твоих так называемых NPC.
- Мне это сообщает, что Откровение повредило их, как там ты выразился. Параметры апперцепции. Одна из теорий, ходящих вокруг, - что всё это Откровение было на самом деле больным хаком какого-то PC с целью встряхнуть игру.
- Они тебя поймают, Талия. Сомнамбулы или нет. Ты всё ещё просто ребёнок, ты всё ещё просто... слишком низкого уровня, и даже не мыслишь здраво. Будешь продолжать, и они тебя поймают. Или убьют.
- И что? В худшем случае я уйду в блистательной славе и респавнусь с последнего сохранения.
Никакой аргумент, никакая логика её даже не замедляют. Это как говорить со Свидетелем Иеговы.
Он продолжает пытаться.
- Уверена? Ты не можешь вспомнить ничего о мире, который создал эту игру, в которой мы находимся, но почему-то абсолютно уверена в правилах.
- Игры есть игры, отец. Я играю в них всю свою жизнь, даже если не понимаю этого...
- Талия, послушай меня. Ты пришла сюда не просто поднять уровень, иначе уже нажала бы на крючок. В глубине души ты хочешь, чтобы тебя отговорили.
- Да ну?
Он игнорирует презрение в её голосе.
- Ты говоришь, это игра, ты говоришь, всё это неважно, но я знаю, что важно, оно не может не быть важно. Всё, что ты делаешь сейчас, исходит из боли, я слышу это в каждом слове, которое выходит из твоего рта.
- Тогда ты, должно быть, прошёл кучу тренингов по чуткости с тех пор, как я тебя видела в последний раз. Имею в виду, ты не очень-то замечал, как мне больно, когда это ты был тому причиной.
- И я так сожалею об этом, Талия, я встану на колени и буду умолять о твоём прощении за... за то, что я тебе сделал. Но это не оправдывает того твоих действий, понимаешь?
- Я вижу, что ты пытаешься сделать, отец. И я знаю, ты думаешь, что являешься очень хитрым и всё такое, но, возможно, тебе стоит убавить громкость. Конечно, можешь привлечь внимание. Я всё ещё держу пистолет.
Он даже не уверен, делал ли это нарочно. Он продолжает тише:
- Я вижу привлекательность, поверь мне. Я даже вижу в этом смысл. Я вижу, как кто-то, выросший на Overdog или Windless IV, слышит "симуляция" и видит игру, я знаю, этот мир выглядит так, словно создан для очень немногих, а остальные из нас просто... пешки, поставленные сюда для игры. Но это лишь оправдание. Обоснование мести, способ попытаться избежать вины. Вина всегда будет там, Талия, тебя терзала вина с того момента, как я встретил...
Он замолкает, поражённый откровением.
Неужели поэтому, Господи? Неужели Ты действительно этого хочешь?
- Думала, ты будешь газлайтить меня, знаешь? - говорит Талия. - Что вы, люди, обычно делаете. Но тут я дала тебе такой лёгкий выход, даровала отпущение и сказала, что этого даже не случалось, а ты чуть ли не в слезах пытаешься убедить меня, что ты действительно тот монстр, которым я тебя считала.
- Потому что ты убиваешь невинных людей.
- И виновных тоже, - мягко говорит она.
- Не тебе судить. Я не притворяюсь, что много знаю об этом куль... этой вере, которую ты приняла, но поверь, я знаю пару вещей о защитных механизмах. Можешь говорить себе, что они снимают с тебя вину, но ты ошибаешься, они просто способ попытаться вернуть что-то, утраченное нами, то, что было... отнято у нас. Они помогают нам жить дальше, но это не есть реальность.
- Отлично, отец. Продолжай говорить заблуждающейся отсталой геймерше, что на самом деле реально. Продолжай игнорировать фактические доказательства. Потом можешь помириться с той невидимой небесной феей, которая отправит тебя в космический Диснейленд, когда я тебя...
- Помнишь, как впервые пришла ко мне? До того, как всё изменилось?
- ...убью...
- Тебе едва исполнилось шесть. Ты мало знала о Церкви, но знала о Грехе и об Исповеди. Ты плакала, глаза у тебя были как блюдца, и едва знала меня, чтобы поздороваться, но понимала, что я священник, и это была твоя первая исповедь. Помнишь?
Он ждёт ответа, продолжает, когда не слышит его.
- Помнишь, как это ты не хотела, чтобы твоя мать узнала? Не я. Это была ты.
- Ты мудак, - шипит Талия. - Ты знаешь, что я не...
- О, конечно, ты не желала ничего плохого. - Он видит трещину, ковыряет её. - Младшие братья могут быть настоящей занозой. Я знаю; у меня был один такой. Я даже толкал его раз или два, как ты. Не твоя вина, что ты находилась на верху насыпи. Не твоя вина, что твой отец выезжал с подъездной дорожки. Это был просто несчастный случай.
- И я хранил твой секрет все эти годы. Даже когда они нарушили свой завет и развелись, хотя правда могла бы облегчить их вину достаточно, чтобы...
- Пошёл ты, отец. Пошёл ты.
- Но, как я сказал, вина никогда по-настоящему не уходит. Она просто перемещается. Если она ушла от них, то просто вернулась в тебя, а ты не хотела ничего плохого. Ты уже и так много страдала, после того, что сделала с Конрадом.
- ...Ты жалкий кусок дерьма...
Он заставляет безразличие в голос.
- Почему ты так расстроена? Ничего из этого не существует, так? На хуй Конрада. Он даже не был реален. Он был просто ещё одним расходным NPC. Пара строк кода в игре, построенной, чтобы ты могла подняться и стать Избранной или как ты там себя назовёшь, когда прикончишь финального босса. Интересно, сколько очков опыта ты получила за убийство своего младшего брата. Наверное, узнаешь только когда победишь в игре.
- Я знаю, что ты делаешь, - шепчет она. - Что ты пытаешься сделать.
- Я просто следую твоим доказательствам. Я просто следую туда, куда они ведут.
- Интересно, сколько таких, как ты, реальных людей здесь, с нами. Я читал, что вы иногда тусуетесь вместе, у вас свои сборища и клубы в Second Life. Может, вы делитесь стратегиями или историями о всех NPC, которых прикончили. Хотя, полагаю, некоторые из вас и сами должны быть NPC, так? Притворяются в своей вере, что они игроки, потому что их так запрограммировали. Но, вероятно, эти люди, за которых ты мстишь, Дион и...
- Я не мщу... - Впервые что-то от ребёнка вернулось в её голос.
- Разумеется, нет. Ты просто гриндишь очки. Там. Но здесь это чистая вендетта. Бэкграунд, да? Поэтому ты выбрала отца Дженсена и меня, поэтому ты нацелилась на богобоязненных католиков, а не на случайных людей с улицы. Потому что это не какой-то дженерик шутер с зачисткой коридоров. Талия Хаусман - трёхмерный персонаж с реальной мотивацией. Она игрок.
- Может, Дион тоже был игроком. Возможно, он увидел, что отстаёт, и решил уйти, пока находится впереди. Уйти в блеске славе и респавнуться с последнего сохранения, разве не так ты сказала? Или, быть может, тот, кто играл за него, просто решил выйти и начать заново новым персонажем.
- И знаешь что, Талия? Наверное, он был умнее тебя. Посмотри, где ты сейчас, после всего этого времени. Живёшь на улице. Убила собственного брата. Позволила извращенцу-священнику сделать себя жертвой. Не можешь иметь нормальные отношения с нормальным человеком. Не можешь даже позволить кому-то прикоснуться к себе, предполагая, что найдёшь кого-то, кто сможет смотреть сквозь шрамы и следы уколов без содрогания. Теперь ты убийца, и если тебе очень повезёт, у тебя есть несколько дней, прежде чем тебя зажмут в углу куча сомнамбул-NPC с пушками и значками. И когда слово выйдет - а поверь, оно выйдет - ты будешь той, из-за кого священники наконец стали выглядеть хорошими парнями. Трамп? Маск? Иисус? Не смеши меня. Тебе повезёт, если Талия Хауснер останется жива к концу недели. И какого уровня ты успела достичь?
- Это... это так не рабо...
- Возможно, лучшее, что ты можешь сейчас сделать, - пойти по стопам Диона. Начать заново с новым персонажем. Потому что, честно, Талия, ты делаешь абсолютно дерьмовую работу с текущим. Я не вижу никого, кто захотел бы залезть в твою шкуру. Не вижу никого, кто захотел бы быть тобой.
- Ты ублюдок... - Больше дыхание, чем голос. Звук сдувания.
- Я? Я даже не реален. Ты сама так сказала. Ты настоящая. И это отлично, да? Значит, ты не можешь умереть, не по-настоящему, не там, где это важно. У тебя вечная жизнь. И все люди, которым ты причинила боль в этой глупой игре, которых убила - они даже не существуют. Ты не просто веришь в это, ты это знаешь. Потому что существуют доказательства, не то что моя глупая невидимая небесная фея. И потому что иначе ты действительно серийный убийца, и наркоманка, и пожизненная неудачница, о которой никто не заботится. Гниешь остаток своей короткой жалкой жизни, пока тебя не поймают или ты не вколешь себе в руку слишком много фентанила.
- Ты...
Снаружи, за исповедальней, месса в полном разгаре, полна невинных людей, которые не знают, что их жизни на весах.
- Но ты слишком умна, чтобы в это верить. Знаешь, что можешь приставить пистолет к голове прямо сейчас, нажать на крючок и просто... проснуться где-то ещё. Может, назови это Великим Аркадным залом на Небесах. Хотя я бы сказал лаконичнее. Просто Рай.
- Твои слова, Талия, не мои. Следуй доказательствам. Скажи мне, что я неправ. Скажи мне, что ты неправа.
- ...Я... не... - заикается она.
Сейчас или никогда, Господи. За все те души, ещё не отомщённые.
- Ладно, - говорит Николай. - Докажи.
***
По-видимому, я популярен в Польше. Достаточно популярен, чтобы кто-то, составляющий сборник аудиодрам вокруг вопроса "Что произойдёт, если Гипотеза симуляции будет доказана?", решил, если ему удастся заполучить меня, то другие авторы массов примкнут к движухе. Ну, он заполучил меня, и... тишина.
По-видимому, я не так уж популярен в Польше.
Проект провалился, оставив мою аудиопьесу без исполнителей. Сам рассказ, впрочем, звонит в несколько другие колокольчики, по сравнению с моей обычной продукцией, так что я переделал его в прозу. Он публикуется впервые.
Кстати, насколько я могу судить, Католическая церковь действительно соответствует всем критериям, чтобы стать классифицированной как террористическая организация согласно статье 83.01(1) Уголовного кодекса Канады. Удачи, однако, с попыткой заставить кого-нибудь во власти это признать.
Гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковая ось (ГГН-ось, или HPA axis) - это главная нейроэндокринная система организма, которая управляет реакцией на стресс и поддерживает внутренний баланс
Пилоэрекция - это научное название гусиной кожи, при которой волоски на теле приподнимаются из-за сокращения мелких мышц
Квантовый ластик - это физический эксперимент, который показывает, что информацию о пути квантовой частицы (например, фотона) можно стереть после того, как частица прошла через препятствие, вернув при этом интерференционную картину
Humidex - это метеорологический индекс, разработанный в Канаде для оценки того, насколько жаркой ощущается погода с учетом влажности воздуха
Теория карикатуры изучает, как человеческий мозг распознает лица и как художники могут преувеличивать черты для создания узнаваемого, но комичного образа
Брана - гипотетический фундаментальный многомерный физический объект размерности меньшей, чем размерность пространства, в котором он находится
Мегатерий - вымерший род гигантских ленивцев, существовавший в плиоцене и плейстоцене от 5 млн до 12 тыс. лет назад на территории Южной и, отчасти, Северной Америки
Синдром Котара (или синдром "ходячего трупа") - это редкое психическое расстройство, при котором человек искренне верит, что он умер, разлагается или у него отсутствуют внутренние органы
Ассемблер - это низкоуровневый язык программирования и программа-транслятор, которая переводит этот код в понятные процессору двоичные инструкции (машинный код)
Нулевой робот - гигантский тренировочный робот из вселенной аниме и манги "Моя геройская академия"
"Kiss the rail" (поцелуй рейла) - это известное и сложное испытание в мобильной игре Alto's Odyssey
|