Сдача с войны

Крышка цистерны выглядела как огромная ржавая монета, которой кто-то когда-то расплатился за войну, а потом забыл подобрать сдачу.

Вокруг тянулась сухая земля. Не пустыня. У пустыни есть достоинство быть природой. Здесь же всё казалось остатком чужого решения: металл, трубы, бетон, горизонт, на котором давно ничего не происходило, но который продолжал помнить приказ.

Две девушки находились на бронзовом от солнца железе так спокойно, будто родились не от женщин, а от этой ржавчины.

Меня всегда удивляло, что война производит такое количество круглых отверстий. Стволы. Воронки. Люки. Глазницы касок. Даже история обычно заканчивается дырой в земле и списком фамилий.

В центре цистерны чернел открытый люк.

Настолько чёрный, что взгляд проваливался внутрь раньше мысли о ню, которое дано нам в ощущениях, а мы всю жизнь пытаемся эти ощущения исправить. Добавить ткань, мораль, историю, объяснение. Словно голое тело само по себе является черновиком человека, который ещё не прошёл редактуру общества.

Одна из девушек сидела рядом и смотрела прямо перед собой. Вторая стояла босиком на краю металла. Их тела казались не обнажёнными, а освобождёнными от какой-то лишней информации. Будто одежда относится к биографии, а здесь биография больше не требовалась.

Война вообще плохо относится к биографиям. Ей удобнее работать с количеством. Состав. Потери. Личный состав. Единицы техники. Даже смерть она старается превратить в статистику. Возможно, поэтому среди военных сооружений человеческое тело выглядит особенно странно. Не как объект желания. Как напоминание о том, что вся арифметика государства однажды упирается в кожу.

Я смотрел на ржавый круг люка. На девушек. Снова на люк.

Странная вещь: большинство цивилизаций начинают с одежды и заканчивают ямой.

Где-то между этими двумя событиями проходит история.

Солнце лежало на металле густым медовым слоем. Ржавчина светилась так, будто железо медленно вспоминало собственную кровь. Девушки молчали. Им не нужно было оправдывать своё присутствие. В отличие от цистерны, труб, бетона и всего остального вокруг, они ничего не охраняли.

Только существовали.

И почему-то этого оказалось достаточно, чтобы весь военный пейзаж выглядел временным. Словно не тела оказались среди руин войны, а сама война случайно забрела в пространство, где ей никогда не принадлежало главное слово.

Я подумал, что любая армия пытается превратить человека в функцию. Номер. Звание. Должность. Координату на карте.

Тело сопротивляется.

Оно продолжает быть коленом, ступнёй, шеей, плечом.

Продолжает хотеть воды, сна, прикосновения и солнца.

Даже среди металла.

Особенно среди металла.

Люк оставался открытым.

Я смотрел на него слишком долго и постепенно заметил неприятную вещь: большинство важных событий в жизни начинаются одинаково. Как отверстие в поверхности мира. Сначала появляется пустота. Потом вокруг неё выстраивается всё остальное.

Любовь.

Страх.

Память.

Желание.

Война.

Сначала дыра.

Потом государство начинает строить вокруг неё укрепления.

Солнце медленно сползало по ржавчине. Металл светился тёплым цветом старой крови. Девушки молчали. Им, кажется, не нужно было объяснять присутствие друг друга.

Возможно, именно поэтому они выглядели сильнее всех армий мира.

Армии существуют потому, что боятся потерять территорию.

Тело существует потому, что однажды всё равно её потеряет.

Над люком дрожал горячий воздух.

Издалека казалось, будто чёрная глубина дышит.

Или просто вспоминает.

Я был уверен, что это воспоминание.

Проблема заключалась в том, что оно происходило со мной каждую среду около пяти часов вечера возле станции метро Mont-Royal.

Издалека казалось, будто чёрная глубина дышит.

Или просто вспоминает.

Тогда, много лет назад, на войне, мы нашли заброшенную нефтебазу. Огромные ржавые резервуары стояли посреди степи, словно армия металлических слонов, которые умерли стоя. Боёв там уже не было. Только жара, ветер и странное ощущение, что война ушла, забыв выключить декорации.

На одном из резервуаров сидела девушка.

Я не знаю, откуда она появилась.

На войне многие вещи возникают без объяснения причин. Снаряды. Слухи. Любовь.

Она сидела возле открытого люка и болтала ногой над чёрной пустотой так спокойно, будто это был край пирса.

-- Ты местная? - спросил я.

Она пожала плечами.

-- А ты?

Это был хороший вопрос.

Даже сейчас, в Монреале, я не всегда уверен в ответе.

Тогда мне было двадцать с небольшим. Сейчас шестьдесят с лишним. Между этими двумя людьми накопилось столько лет, что иногда кажется: один из нас выдумал другого.

Девушка посмотрела в люк.

-- Там темно, - сказала она.

Я заглянул. Там вообще ничего не было.

Только темнота.

Но несколько секунд спустя мне действительно показалось, что внизу блестит поверхность.

Словно резервуар был наполнен ночью. А её мы должны были заполнить сами.

Именно поэтому спустя сорок лет я начал вспоминать "чем" и замечать её в Монреале сегодня - в день памяти и скорби.

Сначала в витрине магазина на улице Saint-Denis.

Потом в окне автобуса.

Потом возле фруктовой лавки, где продавали персики из Онтарио.

Всегда одно и то же.

Длинные волосы.

Спокойный взгляд.

Возраст, который не двигался вместе со временем.

Утром я даже пошёл за ней.

Она свернула за угол.

Я ускорил шаг.

За углом никого не оказалось.

Только строительное ограждение и круглый канализационный люк.

Настолько чёрный внутри, что мне снова захотелось проверить, нет ли там хотя бы воды.

С тех пор я стараюсь не смотреть в подобные отверстия.

Возраст вообще превращает человека в археолога собственных провалов.

Достаточно случайной тени, запаха нагретого железа или женского силуэта в летнем свете, чтобы прошлое снова поднялось на поверхность.

Иногда мне кажется, что той девушки никогда не существовало.

Что её придумала сама война.

Как способ доказать простую вещь: среди всего созданного человеком именно тело выглядит самым сюрреалистическим объектом.

Танк понятен.

Приказ понятен.

Граница понятна.

А вот почему чьи-то колени на солнце способны пережить государство, объяснить гораздо труднее.

Позднее я сидел на террасе кафе в Монреале. За соседним столиком женщина читала книгу. Ветер перелистывал страницы без её участия.

Она подняла голову.

На секунду мне показалось, что это снова она.

Та самая.

С нефтебазы.

С края ржавого резервуара.

Которую я спросил:

-- Ты местная?

Но сегодня было двадцать второе июня. Люди любят даты, потому что им кажется, будто катастрофы начинаются по расписанию.

На самом деле война начинается значительно раньше.

Сначала человек сидит на солнце.

Потом оглядывается.

И однажды оказывается последним человеком, который ещё помнит мир до взрыва.

Возможно, именно поэтому я до сих пор помню её.

Сегодня двадцать второе июня.

Странная дата.

Люди называют её началом войны.

Но начало войны всегда обнаруживается задним числом.

В тот день кто-то завтракал.

Кто-то гладил рубашку.

Кто-то целовал женщину.

Кто-то читал книгу на террасе кафе.

Никто ещё не знал, что через несколько часов все эти действия перейдут из настоящего в историю.

Возможно, поэтому я вспомнил её именно сегодня.

И то как она посмотрела на меня - словно вопрос относился не к её географии, а к моей.

-- Иногда.

Тогда этот ответ показался мне кокетством. Сейчас, прожив в Монреале больше четверти века, я понимаю, что это был самый точный ответ, который вообще можно дать о человеке.

Она поднялась и подошла к люку.

Сверху он казался отверстием в металле. Вблизи напоминал вход в другое время.

Внутри резервуара было прохладно. Железо за день накопило солнце, но где-то глубоко под ним сохранялась ночная температура. Мы спустились по ржавой лестнице. Каждый шаг отдавался долгим гулом. Казалось, резервуар не пуст, а просто наполнен эхом.

Внизу пахло железом, пылью и чем-то ещё.

Так иногда пахнут старые письма.

Или люди, которых давно не видел.

Свет проникал сверху через круглый люк. Он падал вниз длинным столбом и делил темноту на две неравные части. Девушка стояла внутри этого света. Я видел её лицо, плечи, руки. Всё остальное то появлялось, то исчезало, словно память ещё не решила, что сохранить.

Странная особенность желания состоит в том, что оно редко начинается с тела.

Тело приходит позже.

Сначала появляется внимание.

Потом невозможность отвлечься.

Потом окружающий мир начинает вести себя подозрительно.

Например, огромный военный резервуар внезапно оказывается похожим на собор.

А луч света начинает напоминать нечто гораздо менее религиозное.

Мы разговаривали.

Я уже не помню слов.

Память вообще нечестно относится к разговорам. Она оставляет интонацию и выбрасывает содержание.

Помню только, что в какой-то момент она засмеялась.

Звук ударился о железные стены и вернулся обратно десятком голосов.

На секунду мне показалось, что внутри резервуара стоят многие женщины сразу.

Молодые.

Старые.

Будущие.

Прошлые.

Те, которых я ещё не встречал.

Те, которых уже потерял.

В том числе женщина с книгой на террасе монреальского кафе.

Хотя до Монреаля тогда оставались десятилетия.

Она шагнула ближе.

Настолько близко, что я увидел на её шее тонкую дорожку света.

И вдруг понял, что война находится где-то снаружи.

Там, наверху.

Среди техники, приказов и карт.

А здесь, внизу, существовало нечто значительно древнее.

То, ради чего люди вообще строят города, армии, государства и потом так бездарно пытаются их сохранить.

Когда мы выбрались наружу, солнце уже клонилось к закату.

Она села на край резервуара.

Я сел рядом.

Некоторое время мы молчали.

Потом она сказала:

-- Когда-нибудь ты будешь вспоминать всё неправильно.

-- Почему?

-- Потому что иначе не получится.

Тогда я не понял.

Сейчас понимаю.

Почти всё исчезло.

Её имя.

Страна.

Причина войны.

Даже лицо стало расплываться.

Но всякий раз, когда в Монреале летний ветер переворачивает страницы книги за женщину, которая не просила его о помощи, мне кажется, что где-то под городом по-прежнему стоит тот резервуар.

И внутри него медленно ходит по кругу наше эхо.

Словно прошлое до сих пор ищет выход наверх.

Так и вышло - женщина на террасе кафе улыбнулась кому-то через улицу, встала и ушла.

Только на столе остались чаевые официанту и стакан воды.

Солнце падало в него под таким углом, что внутри медленно колыхалась маленькая тёмная глубина.

Будто кто-то снова забыл закрыть люк.