ДУРАЦКИЙ ВОПРОС ЗА ЧЕТЫРЯ ДНЯ ДО ПЕНСИИ

В Монреале не было снега. Весь, видимо, выпал в прошлом году, когда я ещё числился человеком, а не приложением к банковской карте, на которой до ближайшей пенсии оставались четыре дня.

В морозилке лежал кусок говядины, завёрнутый в белую бумагу так аккуратно, будто его собирались не есть, а хоронить. Я вынул его на тарелку. Бумага прилипла к пальцам, на ней проступало розовое пятно, не кровь уже, а воспоминание о крови.

Соседки курили на балконе этажом ниже. От холода их лица краснели быстро и неравномерно, как мороженые креветки, которые уже облили кипятком, но ещё не решили, подавать людям или выбросить кошкам.

-- Любые женщины, - сказал я вниз, держа мясо на ладони, - не только канадские, как и забитое мясо, должны созреть на морозе. Трое-четверо суток. Тогда мышцы расслабляются, волокна отпускают, и человек перестаёт путать нежность с готовностью.

Они посмотрели сначала на меня, потом друг на друга, потом снова на меня.

-- Ты нас сейчас с бифштексом сравнил? - спросила та, что в шапке.

-- Нет, - сказал я. - Я говорю о сроках.

Это было хуже.

Вторая прыснула дымом и засмеялась. Сигарета у неё в пальцах ещё не договорила, поэтому она не уходила с балкона, хотя куртка была короткая, а ветер делал с её коленями то, что делает с водой в ноябре.

-- Людоед, - сказала она.

-- Минус десять, - добавила первая. - Минимум.

Минус десять.

Я сразу представил снег. Не сугробы, не открытку, не этот праздничный сахар для бедных витрин, а тонкую белую пыль на перилах, на ресницах, на чёрных ветках. Снег как единственный способ сделать видимым воздух между людьми.

-- Со снегом? - спросил я.

Они замолчали.

На секунду вопрос повис между балконами, как бельё, забытое в ноябре.

Потом обе рассмеялись.

-- Ты что, дурак такие вопросы задавать?!

Дома мясо лежало на белой тарелке и темнело. Из него выходил холод. Не пар, не запах, а именно холод: медленный, внутренний, запасённый за те дни, когда оно лежало среди льда и училось быть мягче.

Я тронул его пальцем. Вмятина осталась и стала медленно исчезать.

Вечером снег так и не пошёл. Девушки ушли с балкона, оставив в жестяной банке два окурка и красный след помады на фильтре. Сверху он был похож на маленькую кровавую запятую внизу дома, где предложение оборвалось не там, где я рассчитывал.

Ночью я проснулся от того, что в комнате стало светлее. Так светлеет город, когда с неба падает что-то, стыдясь собственного веса.

На перилах лежала тонкая белая полоса.

Снег всё-таки выпал. Очень мало. Будто его выдали по рецепту: принимать наружно при острой недостаточности смысла.

Балкон внизу был пуст. На жестяной банке с окурками выросла белая шапочка. Мясо на кухне уже почти оттаяло. До пенсии оставалось три дня, и это было похоже не на ожидание денег, а на разморозку: тебя вынули заранее, положили на тарелку и ждут, когда ты станешь мягче.

Утром снег растаял первым. Потом исчез след помады на фильтре. Потом я выбросил бумагу от мяса.

На ней осталось розовое пятно, похожее на карту страны, где пенсию назначают не за старость, а за то, что ты наконец перестал сопротивляться