Исповедь на мокрой простыне

В углу - презерватив, разорванный неровно.
Я не помню, снимали ли его зубами.
Она спит, лицо в подушку -
как еврейский алфавит, который никогда не выучит.
Я глотаю кофе из кружки с трещиной:
по ней стекает коричневое, как смытое масло.

На тумбочке - её рубашка.
Она пахнет куревом и церковью,
где я не был двадцать лет.
Я прикасаюсь к пуговице -
она оторвана, я вижу нитку,
которая держится за ткань,
как грешник за край рясы.

Она хрипит во сне - не то имя,
не то молитву. В этом хрипе -
та же нота, что на записях,
которые я прокручиваю в такси,
когда еду никуда.

Я встаю, разрываю презерватив
ещё сильнее - теперь он похож
на карту, где нет дорог,
только граница, которую я перешёл,
не заметив поста.

Кладу его в пепельницу.
Сворачиваю рубашку в узел
и засовываю в ящик.
На дне ящика - старый нож.
Я не знаю, зачем я его там держу.
Может, чтобы разрезать,
когда не выходит вздохнуть.

Я захлопываю ящик.
Она просыпается, смотрит на меня
так, как смотрит раввин в кино,
когда герой врёт о вере.

Я не вру. Я ничего не помню.
Она спрашивает: "Ты куда?"
Я говорю: "Выйти на воздух".
На лестнице я поворачиваю ключ,
и он ломается в замке -
остаётся внутри, как осколок
в теле, который не тревожит, пока не пытаешься вынуть.

На ступеньках сидит чужая собака.
Я сажусь рядом, она кладёт голову
мне на колено - там, где болит.
Я глажу её, говорю:
"Ты тоже никому не нужна,
когда спишь на лестнице? "

Она молчит. Я молчу.
Ключ остаётся в замке.
Я не вернусь за ним -
он теперь часть двери,
как я часть этой ночи.