Gloria In Abyssum Euntibus
История лучницы

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками Юристы. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Они всегда приходили в конце лета. Гоблины спускались с предгорий, пересекали заросшие лесом холмы и атаковали селения, стоящие на тучных приозёрных лугах. Дочь охотника ясно видела с надвратной площадки наступающих. Гоблинов было больше, чем в прошлом году. И чем в позапрошлом. Нестройными пешими колоннами зеленокожие поднимали пыль с дороги, ведущей к селу, топтали придорожные жёлтые поля. Гомонило и суетилось село, готовясь к осаде. Дочь охотника снова проверила тетиву лука, осмотрела оперение стрел в коробе и вернула взгляд в зазор бруствера... (Dark fantasy / weird fiction. Строго 18+, жёсткие сцены, сниженная лексика).
  Они всегда приходили в конце лета. Гоблины спускались с предгорий, пересекали заросшие лесом холмы и атаковали селения, стоящие на тучных приозёрных лугах.

  Дочь охотника ясно видела с надвратной площадки наступающих. "Блядь", - сплюнула она. Гоблинов было больше, чем в прошлом году. И чем в позапрошлом.

  Нестройными пешими колоннами зеленокожие поднимали пыль с дороги, ведущей к селу, топтали придорожные жёлтые поля... Не весь убранный урожай успели свезти в амбары. Не пригнали за стены скот с дальних лугов... Хоть дозорные и загодя заметили перемещения гоблинов в холмах... Позади гомонило и суетилось село, готовясь к осаде.

  Церковный звон бился в воздухе, как муха в паутине. На восток от кольца стен озёрные воды дружелюбно играли со светом солнышка. Хорошо, что погода ясная. Дочь охотника снова проверила тетиву лука, осмотрела оперение стрел в коробе и вернула взгляд в зазор бруствера.

  "Сотни три, не меньше", - услышала она. "Вот и охуенно, на следующий год меньше придёт", - прозвучал весёлый голос юного Отиса, рыбачьего сына. Она скривилась на его смех... Охуенно ему... Раскрасневшийся Отис, опёршись на задние перила надвратной площадки, утирал пот со лба пыльным рукавом гамбезона. Уже заняв позицию, лучники заметили на лугу дурочку Иву, как-то выскользнувшую незамеченной из села и привычно отправившуюся собирать целебные травы прежде дневного зноя. Отису пришлось сбегать забрать её.

  Старый Томас-мельник прикрикнул: "Не болтать!", не отрывая взгляда от дороги внизу и не переставая поглаживать седеющие усы.

  Из села доносилось зычное "Во имя Отца и Сына..." священника, чьи-то причитания о рассыпавшемся зерне... Дочери охотника вспомнилось, как отец спешно благословил её ещё до восхода. В этом году сам он решил не идти на ворота, глаза уже не те. Сейчас он где-то на стенах... Длинная коса, пучком собранная под воротником, давила на шею, противная теплота отвлекала, крадясь под плотной одеждой и подшлемником шапели...

  "На тетиву!" - выкрикнул старый Томас. "Веселимся, Элли?" - шепнул Отис, беря стрелу. Элеанор не ответила.

  "Тяни!" - скомандовал Томас, и первая троица лучников стала у выбранных ими бойниц.

  "Спуск!" - и успокаивающе хлестнул знакомый звук.

  "Смена!" Элеанор идёт со вторыми. Её силы не хватит натянуть лук, чтобы стрелять так далеко, как мужчины. Зато меткая. Справа возится Отис.

  Дорога. Восемь бегут к воротам. Четверо пращников, рядом с каждым гоблин, прикрывающий сверху плетёным щитом. Из пары щитов торчат стрелы.

  Стук по навесу над площадкой. Гоблинские лучники вступили в бой. Не важно.

  "Тяни!"

  Гоблины ударом ставят щиты на землю перед собой. Пращники выскакивают из-под их защиты и вкладывают в петли глиняные горшки с дымовым зельем.

  Элеанор видит неухоженные грязные доспехи на кряжистых, коренастых телах - у кого нагрудники, у кого кольчуги... Кольца подрагивают в торчащих из-под шлемов длинных острых ушах, выступают с нижних челюстей бурые клыки, и меж ними жёлтыми каплями стекает слюна... Мышцы вздуваются на худых потных руках, раскручивающих пращи...

  От одного облика гоблинов Элеанор чувствует зловоние.

  "Спуск!" Уютно хлопает тетива. Пращник хрипит, когда стрела пробивает ему горло.

  Ещё один, недокрутив, выпускает снаряд и хватается за стрелу в плече. Отис обиженно выдыхает: "Ссука!" Его стрела скользнула гоблину по шлему, тот уже бежит к своим, пусть и пошатываясь...

  "Смена!"

  Уже четыре трупа лежат на утоптанной, ровной дороге. Раненого в плечо гоблина добил лучник из первой троицы. Белая дымка лениво ползёт из оставшихся на земле горшков, спорит с солнышкиными лучами. На грани обоняния чувствуется едкий запах, рядом с выкинутым из сознания запахом пота. Гоблинская стрела, попытавшаяся вонзиться в крепкое надёжное дерево бруствера, дрожит и падает. "Жрать, паскуда!" - кричит радостно Отис. Подстреленный им щитоносец суетливо пытается закатиться под щит... "Смена!"

  Пращник безостановочно вопит и бьётся на земле. Элеанорина стрела попала ему в живот чуть ниже доспешного нагрудника. Влажные пятна вокруг него на грунте не красные. Похоже, он обоссался. "Смена!" Отходя, Отис улыбается Элеанор: "Красиво". Таясь, по-воровски незаметно, дым пробирается на надвратную площадку. Словно крохотные незримые паучки бегают внутри носа, перебирают лапками на глазных яблоках...

  Снаряд уже уходит в полёт, когда стрела царапает пращнику щёку. Он спотыкается, неуклюже машет руками... Удар в бруствер. Едкое белое молоко расплывается по глазам, пытается проникнуть к мозгу, к сердцу, к лону. Помни, надо дышать... Элеанор хлопает ртом, чувствует вкус соплей, заливших лицо вместе со слезами... "Тихо!" - приказывает старый Томас.

  Она отходит, стараясь проморгаться, вслепую протягивает левую свободную руку. Кто-то вкладывает в ладонь тряпку из заранее заготовленного ведра с водой... Кожа лица откликается на холод. Здесь, на задней стороне площадки, дыма меньше, но всё равно мир искажён линзами из слёз, и нос всё равно хлюпает... Элеанор покрывает мокрой тряпкой лицо ниже глаз, наклоняется, чтобы прибежавший помогать мальчишка завязал ткань между её подшлемником и воротником гамбезона...

  Гоблинская стрела на излёте вынырнула из молока, плещущегося в зазоре бруствера, и, бессильная, ткнулась в дерево площадки. Ветерок играет с дымом. Элеанор глубоко втягивает воздух через повязку. Старый Томас командует: "На тетиву!"

  Белым испятнана дорога под солнышком, блёклое марево под площадкой дрожит и колышется. Едкий привкус угнездился во рту. Взгляд Элеанор пробегает вопящие, трясущие оружием гоблинские рати за дымом... На сотню больше, чем раньше. Боль ворочается за глазами, обнажает когти. Пошла вон. Цып-цып-цып, гоблинский вожак, зачем прячешься? И не только ты... "Не вижу тарана", - рапортует Элеанор. Неприятное удивление кусает разум и остаётся там. Её стрела уходит в марево, которое месит гоблинский пращник. Удары снарядов по воротам, по брустверу.

  "Смена!" Это голос Томаса? Или Элеанор сама приказывает себе, а Томас давно молчит, позволяя лучникам действовать в чётком усвоенном ритме? Не важно. Дым неторопливо вплывает на площадку...

  ...переползает от одного мертвеца к другому, чтобы поглодать их. Одиннадцать прилегли перед воротами, и не бегут новые гоблины присоединиться к этой компании. "Тихо! Это застрельщики, не штурм!" Уверенный голос Томаса успокаивал бы, если бы не перешёл в кашель.

  Одиннадцать... Элеанор не помнила, чтобы оборона начиналась с такой хорошей охоты. Но теперь гоблинов больше на сотню... Двое запасных лучников, заранее с повязками на лицах, возбуждённые, бодрые, пробежали мимо неё на лестницу надвратной площадки, чтобы принять дозор.

  Даже здесь в воздухе была лёгкая дымка. Элеанор сидела на земле, оттирала лицо холстиной, пила жадно воду из кадки, и капли падали на её серые шоссы. Не забыли бы поприкрыть всю утварь с водой, иначе от гоблинского дыма появится горький осадок... Очень хотелось снять шапель и подшлемник...

  Она не заметила, когда умолк церковный колокол - когда-то во время боя. Тихо шебуршали в воздухе над стеной одинокие гоблинские стрелы.

  Подошедший Томас хлопнул Элеанор и Отиса по плечам: "Вы как, детки?" Отис зарделся и сжал губы, но Элеанор пихнула его в бок со словами: "Отлично, дядя Томас". Правда, они младшие. И по возрасту, и по опыту. Восемнадцать зим Элеанор, позапрошлый год на стене, над воротами прошлый. Семнадцать зим и прошлогодняя стена Отиса. Он пробурчал, не глядя на Томаса: "Всех захуярим".

  ...Гоблины сейчас, наверное, готовят таран из дерева, срубленного в ближайшем лесу. Они пойдут на штурм ворот, прикрываясь плетёными щитами и залив защитников дымом. Элеанор будет стрелять с надвратной площадки в едкую мглу, будто в рыбу средь толщи воды, пока девчонки, кашляя, будут лить из котелков на врага кипяток, пока мужчины будут кидать вниз копья... Убежит отдышаться, вернётся, отыщет в толчее свой короб для стрел, выстрелит снова... А в это время другие гоблинские отряды пойдут с приставными лестницами на стены... Как обычно. Три дня боя, потом день похорон. И на Михайлов день тосты в честь павших. Как обычно. Не важно, что гоблинов на сотню больше.

  Элеанор обвела взглядом привратную площадь. Меховщик Кендрик в тёмно-синей богатой котте, с мечом на поясе, нетерпеливо расхаживал взад-вперёд. В дни своей молодости он много ходил с караванами, и общим согласием выбирался теперь год за годом командовать обороной. Сидел в кресле староста, дедушка Руфус, закутанный в пледы и похожий на растрёпанную мокрую птицу. Толстая лекарка Эдит суетилась над разложенными на холстине снадобьями и тканями для перевязки.

  К створкам ворот уже поставили деревянные подпорки. В этом году сделали новые, старые были с трещинами. Силач Мэтью, сын кузнеца, притащил два тяжёлых мешка с землёй и пристроил их к остальным между подпорками и воротами. Он без гамбезона, из-за жары, конечно. Не забыл бы надеть, пока щепки не полетели...

  Взгляд Элеанор поднялся к боевым настенным мосткам, тем, которые были видны отсюда. Где-то там сейчас её отец. Там спокойно, кажется.

  Пробегавший мальчишка вскрикнул, когда перелетевшая через стену гоблинская стрела ударила его в бок. Толстая Эдит бросилась к нему, но мальчишка лишь засмеялся, схватил с земли даже не пробившую одежду стрелу и убежал, крепко держа свой трофей.

  Дочка пекаря с плетёной корзиной в руках прокричала, что несёт хлеб ребятам на стены...

  Почему молоко превратилось в лишайник, и зачем оно хочет съесть солнышко?

  Зачем, швея, ты делаешь стёжки на внутренней стороне глаз?

  Сладкий запах горелой плоти бродит по раздражённым дымом ноздрям. Гоблин, на которого упал собственный снаряд, лишь недавно перестал кричать. Если смотреть на переливчатые дымные потоки, кажется, что платформа под ногами покачивается. Хорошо, ветерок не пускает их за бруствер.

  "Смена!"

  Влажной сочащейся трещиной раскрывается дым, обнажая квадрат из четырёх сомкнутых щитов, дрожащих в такт бегу несущих их гоблинов. Неуклюже, но слаженно щитоносцы отпрыгивают полукольцом, выпуская гоблина, закутанного поверх доспеха в плащ из медвежьей шкуры с когтистыми лапами. В правой руке посох с навершием из черепа какой-то многорогой зубастой твари, а левая ладонь направлена на ворота. "Радуйся, ярмарка. Фигляр приехал", - тараторит Отис, спуская тетиву...

  Что-то сломалось. Словно что-то ударило по самой ткани мира там, где стоял колдун. Промолчали бессильные пять родных, обыденных чувств, но Элеанор ощутила это с пронзительной, немыслимой чёткостью...

  Она успела заметить три стрелы, вонзившиеся в поднятые щиты.

  И снежинки. Задорно кружащиеся в летнем воздухе вослед чему-то незримому, стремящемуся к воротам. А потом ветерок задёрнул завесу.

  Оно уже было под ногами, у ворот, то, что не должно существовать, сплетённое в пульсирующий клубок. Прилив тошноты, и ворох снежинок в воздухе, и пар изо рта, и в зазоре бруствера вместо дыма чистое небо.

  То, что исходило снизу, пронизало тело лучницы, насадило на невидимые клинки её разум. Где-то вдали был грохот, слишком громкий, который сразу стал слишком тихим, был холодный пол платформы под овлажневшей скулой, была летящая пыль, был вкус крови, текущей из носа...

  Она всё ещё сжимала лук. Села, яростно моргая, чтобы очистить глаза от пыли, сглатывая, чтобы прогнать неприятную тишину. Мир понемногу становился самим собой. Лучники вставали, кто с руганью, кто со стонами, растирали ушибы, отряхивались. Элеанор завозилась, снимая повязку. Попыталась вытереть ею подбородок, губы, разбитую скулу. Глубоко вдохнула. К вони дыма и жжёной плоти теперь мешались запахи мочи и крови.

  Элеанор сидела на полу платформы, поправляя шапель. Старый Томас принёс ведро со свежей водой и тряпками. Его усы стали буро-красными от крови. Элеанор хотелось спросить: "Как там?", но эти слова уже произносил незнакомый голос, глухой и хриплый. Томас сказал устало: "Ребят у ворот побило щепками. Ральфа и Кеннета задело". Запасных лучников не будет. Разве что придут со стен... Элеанор посмотрела на Томаса снизу вверх, и незнакомый голос спросил: "А ворота?" "Стоят. Покосились, потрескались, и будто... состарились. Стоят".

  ...Все слышали, что гоблины владеют магией. Пойманные дозорными, когда охотились в холмах или разбойничали на дальних дорогах, они под пытками между лепетом про голодные горные зимы проклинали, грозились. Какой дурак будет верить охотничьим байкам?

  Гоблин, похоже, не понял, что умер. Он молча заваливается назад со стрелой, глубоко вонзившейся в прорезь шлема, но его рука уже верно выпустила снаряд из пращи, и белизна снова начинает наползать в зазор бруствера.

  Элеанор шипит, когда гоблинская стрела царапает по её шапели. Будто кто-то провёл пальцами по мозгу. Рядом Отис хлюпает носом, расквашенным при падении.

  "Заклинаю тебя, осквернённое железо и расколотое дерево, именем Того, Кто победил ад: извергни из себя яд дьявольского колдовства!" - басит внизу отец Фредерик. "Да воскреснет Бог, и расточатся враги Его!.. Не убоишься ужаса в ночи, стрелы, летящей днем... Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится..." Губы Элеанор изгибаются в кривой непроизвольной усмешке.

  Стрела летит над бахромой дыма и находит покой в теле крупного гоблина с ожерельями из клыков на доспехах, выступившего в первый ряд. "Смерть!" - довольно выдыхает Отис. Элеанор на мгновение улыбается.

  ...Дым выест глаза, и боль сожрёт разум. Слепые безумные тела будут стоять с луками среди завитков белого дыма над добрыми, крепимыми многолетними трудами и молитвами, стенами...

  "Смена! Не отвлекаться!" Томас говорит ровным, спокойным тоном: "Кендрик передал. Голубь от соседей. Ещё гоблины в холмах. С бабами и гоблинятами, прости Господи... Смена!" Элеанор сжимает зубы, чтобы не застонать. Не набег. Переселение. Пальцы натягивают тетиву. Губы растягиваются в хищном оскале. Не вернёшься ты, пращник, к своей жёнушке и к своему, прости Господи, гоблинёнку. Блядь, стрела ушла на дюйм влево...

  Когда Альфред-охотник теряет сознание, Томас занимает в первой троице его место, прилаживается, примеряет к руке чужой лук. Наверное, его собственный сгинул где-то там, у ворот... Изгиб дыма закрывает от Элеанор пращника. Предатель ты, ветерок.

  ...Дым в зазоре бруствера, дым над видимыми с платформы настенными мостками. Дым и крики. Так трудно держать открытыми опухшие глаза. Так и не увидела штурмовых лестниц. Конечно, зачем они теперь гоблинам...

  Элеанор не удивляется, когда сквозь белое круговращение различает силуэты четырёх поднятых квадратом щитов.

  "Пиздец нам, Отти", - говорит она, и добавляет, отворачиваясь: "Спаси и сохрани, Господи".

  А мир уже раскололся, и то, чему нет места ни под луной, ни под солнышком, поэтому и не видит его глаз человеческий, оно уже движется к воротам, и вот уже открывается небо... Элеанор поднята на незримых ножах, и её бросают куда-то... Так себя чувствуют птицы?

  Темнота не была к ней милосердна.

  Там жила боль, сладострастно терзавшая наивно забрёдших.

  Элеанор не заметила, как очнулась, как выбралась из-под завала столбов и досок, перемешанных с человеческой плотью, бывшего когда-то надвратной платформой и стоявшими на ней лучниками. Как проскользнула в тень стены рядом с проломом, где раньше были ворота, и сжалась, дрожа, упирая подбородок в колени.

  Она смотрела на вывеску с резными дубовыми листьями. Здесь, во "Владетельном Дубе", она за кружкой пива отдыхала с другими стражниками, закончив дежурство. После того, как Ламберт-охотник привёл свою наследницу на настенные боевые мостки два года назад, её стали призывать в стражу вместе с мужчинами. Скучно было целый день стоять у ворот или со стены бесконечно смотреть на поля и раскинувшиеся за ними Пустоши, но Элеанор не возражала.

  Прости, отец, ты уже умер, конечно.

  Трактирщик был приколочен к вековому дубу рядом со входом. Рыжие волосы упали на лицо. Ноги отрублены, и руки ниже локтей. Гениталии вырезаны.

  Из трактира, чуть слышимые, доносились женские крики. Отовсюду. Теперь крики напоминали, что село живое.

  Дурным зерном привратную площадь усеяли трупы. Почти все человеческие.

  Бурой стала тёмно-синяя богатая котта, изрубленной. Больше не было при Кендрике ни его меча, ни ножен, ни украшенного пояса. С усталым, суровым лицом он лежал в собственной крови, как в постели.

  Ножки разбитого кресла смотрели из бесформенной кучи тёплых полосатых пледов, в которые обычно кутался дедушка Руфус.

  Прощай, вольное село. Такое чистое небо, ясный воздух без гоблинского дыма. Ещё не налетели полчища мух...

  В солнышкином свете темнели острия двух воткнутых в землю копий, на которых, насаженное, лежало тело силача Мэтью. Руки и ноги повисли, когда некому стало направить их силу. Ветерок играл лохмотьями гамбезона, окровавленными повязками на лице кузнечьего сына. Его же посекло щепками от ворот...

  Лекарка Эдит, чьи руки наложили те повязки, привалилась к стене дома привратника. Её передник был неподвижен, побурел ниже оперенья стрелы. Повезло, - сказал внутренний голос Элеанор.

  Взгляд бродил по обломкам ворот, отброшенным на площадь, за один день ставшим ветхими и крошащимися.

  Она выбежит из села, таясь, чтобы не получить стрелу в спину. Пройдёт охотничьими тропами, не напорется на спускающиеся с холмов гоблинские семейства. Будет ждать в соседнем селе пришествия гоблинского колдуна. Или попытается прибиться к уходящему каравану, если он будет, но кто и зачем возьмёт безденежную девчонку...

  Прости, отец. У нас не будет могил. Элеанор прикрыла глаза, опустила руку, нащупала поясной нож. Хорошо, что не потерялся. Она встрепенулась, посмотрела на болтающуюся на одной петле трактирную дверь, прищурила опухшие глаза.

  Гоблины, гогоча, вышли на площадь из разорённого арсенала. Элеанор юркнула в тени стены, нырнула за дом привратника, присела, прижавшись к белёному углу.

  А сознание уже услужливо вычленило знакомый звук, на который она не обращала внимания. Церковный колокол снова бил.

  Элеанор обменялась взглядами с мёртвой Эдит. За каменными стенами и деревянными крепкими дверями церкви. Укрылись, просят о помощи. Был бы у неё лук...

  Элеанор, оглядываясь, уходит в узкий проулок. В сумерки, исходящие от стен домов.

  Кузнец Оливер с, как всегда, чисто выбритым, испятнанным искрами лицом, смотрит близорукими глазами в пустоту. Труп гоблина под его спиной, ещё один рядом. Рука кузнеца так и не выпустила окровавленный топор.

  Мелькает в памяти любимая присказка дедушки Руфуса: "На беду человек рождается..." Иногда он поднимал палец и добавлял: "Адама-праотца дело".

  Двое гоблинов с мечами на поясах тащат за руки плачущую, упирающуюся девчонку, её нос и губы разбиты, её светлые волосы качаются вниз и вверх, как солома, торчащая изо рта у коровы.

  Элеанор успеет добежать до дома, взять свой запасной лук. Лишь бы там не шуровали гоблины... Или до дома Отиса, его старый лук должен подойти ей. Пока колдун не собрался с силами, пока не ударил по дверям церкви...

  Дочь охотника прячется за старой яблоней, ветви которой краснеют мелкими плодами. Истошно квохчут куры, будто пытаются выдать. Гоблины выносят рулоны жёлтого сукна из дома швеи. Может, она с дочерьми в церкви... Слышится хриплое чавканье: "От сынок будет счастлив, какой подарок батя принёс..." Не хочется представлять, как выглядит у зеленокожих потомство.

  Она перебегает деревянный мостик. Резвый ручей, питавший село, несёт, покачивая, человеческие трупы. Ветерок, зачем ты поселился в ушах, зачем начинаешь там бурю?

  Элеанор не попадётся гоблинам и у Церковного холма в одном из домов найдёт позицию для стрельбы. Первой стрелой убьёт колдуна. Шансов нет, оценивает она.

  Это не спасёт укрывшихся в церкви. Даже без колдуна гоблинов слишком много. Только под стены их пришло столько, сколько было людей в селе. Церковные двери всё равно падут.

  Наплевать.

  Не видно пожаров... Зеленокожие же пришли поселиться здесь. Одинокий гоблин во дворе дома Уорда-сапожника сидит на корточках среди белых одуванчиковых шаров и ковыряется, пытаясь открыть двери в подпол. Элеанор танцующим, почти беззвучным движением заходит ему за спину, хватает за ноздри и перерезает горло. "Уёбок", - оскалясь, выдыхает она. Снова саднит в носу, капельки крови устремляют свой бег к губам...

  Вечернею мглою ударило по глазам, когда камень врезался в шлем. Она упала на землю, и частички гравия впились в ладони. Её схватили за подмышки, подняли. Двое гоблинов потащили её, третий шёл впереди. Они слюняво хихикали: "Молодой... Позабавимся".

  Элеанор бросили на землю у стены амбара, гоблин поставил ей сапог на спину. Мельком она заметила рядом с амбарной дверью какую-то тёмную массу...

  Чавкали: "По очереди амбар сторожим. Главная доля этого добра наша, никого не пускай". Божий язык в их устах казался грубым, запачканным.

  Мир плыл, покачиваясь, и капала кровь из носа, и журчал в ушах ручей, который не должен был быть слышен отсюда. Гоблин, прижавший Элеанор к земле ногой, возился с завязками своих штанов.

  Она пытается извернуться, ударить неверной рукой, но попадает лишь в пустоту. Гоблин отвешивает ей оплеуху, шипит, зацепив шлем, и срывает его вместе с подшлемником. Соскучившийся ветерок касается собранной в пучок косы, превратившейся от пота в колтун.

  "Братва, это ж баба! У наших хуёв сегодня двойной праздник".

  Выжигает изнутри тошнота. Элеанор уже не раз блевала сегодня, но ей хочется исторгнуть из себя все внутренности, стать выпотрошенной, как рыба под ножом у хозяйки. Но всё, что покидает её губы - лишь стон.

  Всё очень просто. Ты в аду. Странно, что ты не поняла это сразу. Твоё спасение в кармане между бруствером, навесом и полом рухнувшей надвратной площадки. То, что ты слышала голоса и видела издали лица живых, но не узнавала их, а знакомы тебе были лишь трупы. Твои метания по селу в поисках лука, твой дурацкий план убить колдуна. Как ты не поняла, что это иллюзия, что так твоё сознание учится воспринимать уготованное тебе царство мучений?

  От амбара открывался вид на ярмарочную площадь, на гоблинов, столпившихся под Церковным холмом, на четверых селян, повешенных на ветви старого ясеня. Колебался нерастоптанный почему-то злак. С Элеанор пытались снять пояс, стянуть шоссы, задирали её гамбезон...

  Она не хотела почувствовать зеленокожих внутри себя. Нужно, чтобы разум оставил её прежде, чтобы некому стало чувствовать. Напоследок она попыталась вспомнить недавний вкус свежего хлеба. Тот был с привкусом гоблинского дыма.

  Оно пришло. Его присутствие прижимало к земле, и немыслимо было встать, немыслимо выдавить звук. Трое гоблинов безмолвно лежали рядом с Элеанор.

  Дочь охотника чувствовала, как оно приближалось. Чуткость уха, острота глаза - так уютно-ничтожны были они перед вселенским первородством этого чувства, так незаметна была на краю сознания телесная боль. Ни гоблинского рычащего многоголосья, ни колокольного звона - лишь тишине над площадью, где лежали ниц гоблины, разрешено было поприветствовать приближавшееся.

  Дочери охотника оставалось лишь смотреть, как на бывшую ярмарочную площадь вышел воин в незнакомой, серебряно блестящей броне. У его бледного лица были человеческие черты. Не тронутый старостью, безусый и безбородый. Длинные тёмные волосы колыхались на непокрытой голове. Покачивались на поясе украшенные ножны с коротким мечом.

  К воину жалась светловолосая девочка-подросток в грязном изорванном платье, обнимала и что-то непрерывно ему говорила.

  Он приближался. Элеанор тихо надеялась, чтобы он шёл не к ней. Когда воин остановился, дочь охотника услышала властный холодный голос: "Выйди". Облегчение колыхнулось, когда она поняла, что по-прежнему прижата к земле.

  Дёргаясь и спотыкаясь, неуклюже взмахивая руками, из бывшего дома Кендрика-меховщика выбежал гоблин-колдун, снял шлем, почтительно поклонился, тряхнув пучком седых волос.

  "Назови себя". Слова звучали слишком чётко и громко для доносимых ветерком с площади.

  Колдун проговорил что-то пискляво и быстро. Ему последовал равнодушный ответ: "Ты оскорбил меня, Рхокнари, сын Офтнари. Ты и твои воины".

  ...Посреди площади сосредоточился мир, и ветерок трогал голую спину, и рядом пыхтели гоблины. Колдун что-то спрашивал недоумённо, а светловолосая девочка гладила блестящую броню, касалась её то одной, то другой щекой...

  Безразличный голос сказал: "Эта девчонка посвящена мне. Твои воины попытались надругаться над ней. Ты знаешь закон, сын Офтнари. Вина на каждом из вас".

  Элеанор узнала девочку, восторженно смотрящую на воина в серебристой броне. Дурочка Ива.

  ...Она была не местная. Её отец занемог и умер на постоялом дворе четыре года назад, и она осталась в селе. Спала там, где пустят, помогала в мелких работах, какие были ей понятны. Постоянно бормотала какую-то невнятицу, невпопад радовалась и грустила. Забывала надеть обувь зимой, спрашивала в декабре, куда делись бабочки подалирии, которых она хотела посмотреть...

  По-змеиному чешуйчатый доспех, которого касалась девочка, сиял под солнышкиным светом злым неестественным блеском, будто с жадным удовольствием поглощая лучи...

  ...В селе не знали, сколько зим девочке... Может, четырнадцать, может - пятнадцать... Ива не понимала, зачем считать зимы. Она любила сидеть у колодца и выкладывать на земле странные, неровные узоры из камешков, и плакала, когда кто-нибудь нарушал их. Радовалась, когда ей показывали незнакомое растение или живность, могла часами разглядывать их, ничего не замечая вокруг, требовала, чтобы ей сказали, как их зовут...

  Воин отставил руку, и над его раскрытой ладонью возник шар из багрового пламени. "Неправедная добыча сыновей позорит имя отцов. Я избавляю их от позора. Это место и всё в нём становится моим, а не вашим". Пламя словно вращалось одновременно в разных направлениях, притягивало взор, манило к себе. Больше головы воина, шар послушно парил над его рукой.

  "Что ты выбираешь для себя и своих воинов, Рхокнари, сын Офтнари? Смерть от моей руки или виру, вложенную в мою руку?" Колдун упал на колени. Элеанор не слышала его ответ, но понимала, какой он.

  Воин холодно засмеялся: "Быть посему. Когда вы соберёте должную виру, вы принесёте её в это место, отныне принадлежащее мне. И заберите своих мёртвых. Пока вира не будет уплачена, я не дарую им право на погребение".

  Колдун кивнул, потом встал, приосанился и церемонно поклонился. Затем он поднял посох с навершием из черепа многорогой неведомой твари и закричал: "Слава чудовищным ангелам Пустошей!"

  Колкая морозная ночь поселилась в позвоночнике Элеанор, вошла клином в разум, который и приказал ей явиться. Ангелов Божьих, гордых и верных, о которых священник читал из Писания, что смотрели сурово с церковных фресок... никогда не восславил бы колдун зеленокожих. Не их.

  А колдун снова кланялся, клялся, и огненный шар исчез над ладонью воина, и присутствие больше не давило к земле, а лишь удерживало внимание прикованным к площади... Ива продолжала обнимать воина, рассказывала ему что-то, смеялась.

  Гоблины неуверенно вставали и, тихо перешёптываясь, уходили. Элеанор пыталась приподняться, опираясь на ободранные ладони: "Срала я на могилы отцов ваших!" Но гоблины не обращали на неё внимания... Или, может, она просто слишком тихо шептала...

  На ярмарочной площади, среди человеческих трупов, стояли лишь воин и девочка. Что-то отвело взгляд Элеанор, и когда она смогла вновь повернуть голову, то увидела только счастливую Иву, сидевшую в пыли в грязном порванном платье. И саднила та часть сознания, что ощущала присутствие воина, словно пустота была вместо одного из чувств.

  Элеанор со стоном поднялась, натягивая рваные шоссы, глубоко вдохнула и пошла к Иве. Девочка заметила её, вскочила, подбежала, щербато улыбаясь: "Я знала! Я всегда знала, что если я правильно попрошу моего господина, он придёт и поможет мне!"

  Дочь охотника попыталась прорычать, но получилось больше похоже на шёпот: "Что ты сотворила? Кому ты отдала нас?" Она понимала, что не получит ответа.

  Лучезарная девочка стояла среди людей, убитых гоблинами: "Мой господин сказал, что будет присматривать за мной! И я не забыла! Я попросила его присмотреть за моими односельчанами тоже!"

  Элеанор закрыла глаза и стиснула зубы.

  "Тётя Элли, они тебя не обидели?" Она только покачала головой. Когда у неё нашлись силы, чтобы открыть глаза, Ива танцевала на площади под сияющим солнышкиным светом, одуваемая ласковым ветерком, умудряясь не касаться трупов своими босыми ногами.

  "Ой, тётя Эмма заснула... И дядя Освальд... Жалко... Тётя Эмма кормит меня вкусным супом... А у дяди Освальда под крышей дома свили гнездо малиновки..."

  Девочка, не использующая слово "смерть", уже снова была рядом с Элеанор и смеялась, тряся грязными спутанными волосами: "Тётя Элли, нас никто теперь не обидит!"

  Не оставляемая танцующей Ивой, Элеанор, размахивая над головой руками, пошла на Церковный холм.

  Голос того, кого призвала Ива, был ясно слышен даже в стенах Божьего храма. Элеанор рассказала остальное.

  "Чьи тела пришедшей богомерзостью сражены были, тех души к вечному блаженству приобщены будут. Тех же, кто в час страха земного не на милость Христову отдался, но на посулы Врага Человеческого, тех едино проклятие ожидает и на земле, и на небе", - сказал отец Фредерик на проповеди после вечерни. Его голос был глухим и сиплым.

  Элеанор потёрла плечо, которым, как оказалось, ударилась, когда рухнула надвратная платформа. Оно синее под рукавом воскресного платья. Странно, что почти не болит. И бесчисленные ссадины только саднят немного, и получается дышать сквозь обожжённые гоблинским дымом ноздри...

  У церкви мальчишки зашушукались, один указал пальцем, но его сразу одёрнули: "Тихо, не болтай про неё! Заколдует!"

  По церковному двору танцующе шла счастливая Ива. Её не было на службе, конечно, но она и раньше на них почти не ходила. Пугалась, сжималась на скамейке, закрывала уши руками, что-то, раскачиваясь, бормотала.

  Сейчас она беззаботно болтала со всеми, кого видела. "Дядя Фредерик..." Священник спешно перекрестил воздух перед Ивой и выдохнул: "Отыди!" Но Ива, не заметив, продолжила говорить.

  Элеанор взяла её за плечи и отвела в сторону. Сквозь прорехи в платье девочки видно было, что у той нет шнурка на шее. Иве давали нательный крестик, но она его давно потеряла. А теперь он ей и не понадобится...

  Женщины столпились вокруг Ивы, и Элеанор уже не было рядом с безумолчно говорившей, отвлекавшейся то на светлячка, то на опавший лист девочкой.

  Агнес, жена каменщика (теперь вдова...) опасливо протянула Иве флакон из толстого стекла. Элеанор поняла, что там святая вода, в груди защемило, ей захотелось остановить это.

  Ива взяла флакон в руки, повертела с разных сторон. "Это... пить", - сказала Агнес. Девочка кивнула и одним глотком выпила содержимое: "Спасибо. Ещё?" Агнес отпрянула, попятилась, и круг женщин рассыпался.

  Швея, строго посмотрев на Элеанор, протянула руку к Иве, отдёрнула, не коснувшись. Но тон её был ласковым: "Ой, девонька моя, нельзя тебе в таких лохмотьях ходить. Тебе платьице новое нужно".

  Старая мать погибшего пекаря спросила, хочет ли Ива хлебушка.

  А на другом конце церковного двора худой, но крепкий для своих двенадцати зим Вилли, младший сын кузнеца, говорил, подбоченясь, мальчишкам, что через два дня будет снова работать кузня. "Меня папа и Мэт всему научили"...

  В доме Отиса пахло ладаном и горькими целебными снадобьями.

  "Если ты не пришла меня убить - не входи", - поприветствовал Элеанор его голос.

  Осунувшийся, Отис лежал на топчане, вытянув правую ногу. Короткую культю левой закрывали окровавленные повязки.

  "На что я теперь такой годен?" - тускло сказал он. Элеанор потрепала его по слипшимся от пота пшеничным волосам. Сестрёнка Отиса брякала посудой у очага.

  Он вздохнул, приподнимаясь на локтях: "Мне Грейс, дочка лекарки, сказала, что я везунчик. Что если даже я выжил под перебившим ногу столбом, то уж точно должен был помереть у неё под ножом. Я хотел извиниться, что посрамил её лекарскую прозорливость, но у меня не было настроения".

  Элеанор улыбнулась.

  Отис взглянул на неё устало: "Только мы?" Она кивнула: "Дядя Томас... Он пережил падение. Его за арсеналом нашли. С гоблинским копьём в руках, представляешь? Только, похоже, не осталось живых, чтобы рассказать, как он дрался..."

  Молчаливая сестрёнка Отиса подошла протереть ему лоб влажной тканью. Он проговорил: "Я не знаю, как батю... На главной улице он лежал. Расспрошу потом, кто нашёл... Твой?"

  "Живой", - Элеанор опять улыбнулась. "Стрела в ногу и рёбра, поломанные, когда падал с мостка. Его отнесли в дом шорника, и шорниковы детишки, Бог им здоровья, спрятали его в подполе, когда гоблины прорвались".

  В дом влетела улыбающаяся Ива и недоумённо уставилась на культю Отиса, заметила кровь на повязках.

  "Ой, Отти... Тебе больно? А ты не дал мне на лугу нарвать желнин лист и красноягодник... Но я ещё нарву, только ты опять не мешай мне..."

  Отис фыркнул. Он ещё не знает, наверное. А Ива счастливо тараторила, глядя на рыбацкие снасти на стенах: "Я просила моего господина, чтобы те, кому сегодня больно, не засыпали. Он сказал, что те, кто ещё не спят, не заснут".

  ...Элеанор подумала, что Ива будет день за днём приносить пучки трав, но дочери лекарки не откроют ей двери...

  Отец Элеанор ещё не пришёл в себя, но его дыхание было глубоким и ровным. Мерно поднимались и опускались укрывавшие его оленьи шкуры. Мирные домашние тени рождались от тусклого света догорающего очага. Когда отец очнётся, то попросит воды. Элеанор взяла ведро и вышла во двор.

  Ива сидела на скамейке у её дома и болтала ногами. На ней было серое платье, не по размеру, но чистое и целое. Её волосы были расчёсаны, а в руке она держала роговой гребень.

  Элеанор было не до того, чтобы помнить, что сейчас пора звездопада. Ива смотрела на небо: "Звёздочки засыпают. Жалко звёздочки". Она по-прежнему улыбалась.
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"