Под подушечками лап пронизывали пирс вибрации, исходящие от мерно бьющегося огромного холода внизу, и небесное тепло окутывало коту правый бок. Перекрикивались кружащие чайки, и вспыхивало искорками охотничье чувство, но кот не следовал ему. Ни к чему было караулить присевшую на пирс глупую птицу, когда сплетавшаяся в сознании из запахов карта указывала верную дорогу к рыбному рынку.

 Соль, влагу и мокрое дерево раздражающая и терпкая перепятнала смола, и кот ускорил свой шаг, чтобы не пришлось потом вылизывать шёрстку. С фырканьем обогнул он границу обжигающего едкого многоцветия, которое сходилось, набирая силу, за изогнутой, воздетой ввысь древесиной. Там, в глубине барковых трюмов, дремали пряности, опиумные шары, шёлк и сукно, переложенные для сохранности ароматными травами...

 Заскрипели сильнее доски пирса, загрохотали громче шаги человеческих ног, затянутых в кожу какого-то зверя, поплыли резкие запахи табака и человечьего пота... Людей было слишком много, чтобы рассчитывать на их дружелюбие. Кот юркнул побыстрее к портовым воротам.

 Моряки шли в таверны пропивать королевское жалованье, рассказывая о кракенах и морских змеях, о равно гибельных штормах и штилях, о диковинных заморских яствах и удивительных ласках чужеземных женщин, о жутких обычаях людей дальних стран и поразительных чудесах, порождённых их наукой. Под добродушные напоминания хозяев и подавальщиц о ждущих толстые морячьи кошельки жёнах и детях спорили, хвалились удачливостью своих капитанов, негромко поругивали зажравшихся адмиралов... С тревожной радостью вслушивались мальчишки, которых взяли с собой пришедшие переговорить с моряками отцы...

 Свистнул воздух под сталью, стуком отозвалось дерево прилавка. Кот довольно заурчал, когда рыботорговец бросил ему отсечённую тресковую голову. Подпортившаяся рыба была как раз в его вкусе. Торговец же, когда у трески не стало глаз, показывавших её свежесть, порубил тушку на куски и выложил их на прилавок, под которым стояли полные рыбой корзины. Кот остался здесь, ожидая следующего угощения.

 Он вздыбил шерсть, когда крики исказили обычное течение голосов, но вернулся к трапезе, увидев, что человек бежал не к нему, а прочь с рыночной площади, преследуемый двумя людьми в сверкающих под солнцем высоких шлемах. Должно быть, вор, попавшийся, когда срезал кошелёк. Возможно, он получит шестопёром по голове и будет приговорён к плетям или каторге. Или в тёмном проулке он даст стражникам привычную мзду.

 Рыбачьи дети несли торговцам новые корзины с отцовским уловом. На загорелых запястьях подрагивали нанизанные на шнурки ракушки. Все дети Лейхтвейса собирали на берегу подарки приливов.

 Иногда после бурь среди вынесенных морем плавника и тины находили куски нетающего прозрачного льда. Игольчатая боль устремлялась в пальцы, если к нему прикоснуться. Моряки рассказывали, что в дурных широтах, когда погода была ясной, сквозь холодные воды можно увидеть было закованные в лёд города...

 Когда мир посерел и небо перестало давать тепло, кот направился с рынка вслед расходившимся торговцам, зарычав напоследок на слетавшихся к рыбьей требухе чаек. Аккуратно ступая по мостовой, чтобы не касаться острых кромок камней, он пошёл к приятному запаху закваски, оставаясь у стен домов, подальше от тяжёлых лошадей и влекомых ими повозок.

 Кот требовательно замяукал, и светловолосая девушка появилась среди плывущего из пекарни тепла. Её фартук был испачкан мукой. Она присела и потрепала кота за ушами, что-то прожурчал её голос. Кот отряхивал шерсть от муки, когда девушка вернулась, принеся ему сливки в щербатой глиняной миске.

 Приятно щекотали открытую пасть феромоны живущей в пекарне Полосатой, но у кота пока не было настроения для любовных игр, хоть желание и начинало уже пульсировать в его теле. Он навострил на миг уши, когда полетели наверху громкие ритмичные звуки. Отбивали время часы на городской ратуше.

 Часы на ратуше били и тогда, когда юный ученик колдовской академии, вынутый из постели восторженной и наивной рыбачьей дочурки, бежал по улицам перепуганного утреннего города, поправляя мантию и квадратную шапочку, которые всегда казались ему нелепыми. Его путь лежал к Восточным воротам. Лейхтвейс, нерушимо защищённый с моря, подвергся нападению с суши.

 Наёмники, высадившиеся в одной из укромных бухт, не убоявшись своевольных течений, были уже рядом, прикрытые своим колдуном от ядер бомбард, от аркебузных пуль и болтов арбалетов. За ними остались трупы отряда городской стражи, попытавшегося дать бой за стенами.

 Рука Его Величества Зигмунда, конечно, морской ёж ему в печень. С этой мыслью юный ученик колдовской академии, в окружении товарищей и наставников сидевший на камнях бастиона, ушёл в медитацию.

 Вгрызались в створки ворот пороховые заряды, и роились болты и пули, и сияли рядом с юным учеником сознания таких же, как он, - пытливо искавших уязвимости в защите врага. И воля наёмничьего колдуна бродила по бастиону, окутывала свет их сознаний, проползала внутрь и гасила, один за другим.

 Не было времени печалиться по погибшим. Юный ученик ощутил в своём разуме разгорячённых наёмников под стенами, почувствовал, как бьются сердца, представил их стучащими в унисон, понял привычный ток крови, влекомой ими по жилам. Что-то словно оборвалось, когда он приказал крови переменить течение на обратное, когда магия заструилась сквозь него по дюжинам тел. Когда закрывались неумелые принять противотечение венозные клапаны, когда лопались переполненные сосуды, когда, захлебнувшись, замирали сердца...

 Потом юный ученик нередко сосредотачивался нервно, удостоверяясь, что с ним не случилось того же, что он сделал с наёмниками, что его кровь не забыла направление своего хода. Потом эти страхи ему стали смешны.

 Кот зевнул и потянулся на замшелой контрфорсной арке меж пекарней и зерновым складом. Под хранившим пекаренное тепло камнем ветер нёс запах конского навоза, и с обеих сторон улицы ощущались мыши. Грохотали уже люди, но ещё горели над водой два ночных светила. Кипели акулий и скатовый жир в каменных чашах на вершинах Армерии и Аканты, и вихри копоти пробивал яростный свет, указывая кораблям дорогу.

 Разочарованный слишком суетливым сегодняшним портом, кот пошёл вслед своему голоду на рыбный рынок. Он разлёгся на пустом прилавке в рядах, где меньше пахло солью. Ему не нравилась солёная рыба. Жадно следил он, как собирающиеся торговцы вывешивают каракатиц и камбал, выставляют бочки с мидиями, выкладывают сельдь и треску. Дёргал вибриссами на доносящийся дым из коптильни.

 В обмен на мелкую сардинку кот позволил себя погладить. Кисло пахнущий пивом торговец отвлёкся на покупателей - заплаканную женщину в сером чепце и стоявшего с ней рядом угрюмого мальчишку во флотском шейном платке. В их руках были наполненные едой корзины. Наверное, муж не вернулся из плавания. На городском кладбище появится ещё один кенотаф.

 Уходя с рынка, женщина наклонилась с монетой к полупьяному однорукому попрошайке в заношенном матросском дублете. Тот сказал что-то - пообещал, должно быть, выпить в честь её мужа.
 Люди сходились, обыденно обсуждая принесённые портом новости...

 Когда молодой колдун шагал по Лейхтвейсу к адмиралтейству и солнце мягко касалось его лица, плыли мимо разговоры горожан...

 Про суицидную атаку каракки "Праведная Сианур" на зигмундов галеон в сражении во Фрезийском проливе.

 Про привезённые в город голову и руки разорванного ядром храбреца-капитана Хансена, сбережённые командой в бочке с ромом во время дрейфа.

 Жаловались на цены, выспрашивали, где купить подешевле...

 Привычные уже проповедники страстно говорили, что каждый человек - есть меч, спящий в ножнах...

 Кот лакал сливки, когда Полосатая спустилась по деревянной внешней лестнице со второго этажа пекарни, обходя глиняные горшки с ромашками и фиалками, и приветственно лизнула его, собирая капли сливок с вибрисс. От Полосатой пахло мукой и мышами. Светловолосая дочка пекаря засмеялась, продолжая поливать цветы, нежно трогая их листья и лепестки.

 Колдун чувствовал вражеский город яснее и полнее, чем могли увидеть глаза. За пыльным ароматом диких цветов, который не смогли перебороть запахи людского и лошадиного пота и смазки механизмов, Леокадия, ощетинившаяся пушками на бастионах, чувствовалась уязвимой и нежной, в гармонии со своим женским именем... Он уже погружался в медитацию, когда бомбарды начали обстрел городских стен...

 Небесное тепло не пришло, и серым остался мир под непогасшими ночными светилами. Падала с неба вода, прибивая к земле запахи, становившиеся бессмысленным месивом, размазывала неритмичными неровными ударами звуки. Щекотливо текли капли по коже под шерстью, растекались по вибриссам, ломая чувство пространства. Пробежав мимо смердящего смолисто колеса портового крана, мимо грузчиков, суетившихся возле пакгаузов, кот нашёл приют в портовой конюшне. Тела нелюбимых им лошадей согревали воздух.

 Мышь истошно пищала, когда он подбрасывал её и ловил на выпущенные когти. К мокрой шерсти кота прилипли соломинки со стога, на котором он лежал перед ловчим прыжком. Вспомнив про голод, он перекусил мыши шейные позвонки.

 Хрустели косточки в пасти. Он побрезговал лишь мышиными потрохами, оставив их на полу конюшни в кровавой лужице.

 Человеческие кости и мышцы обретали самость, разрывали целостность сковавших их тел, переплетались и срастались в стремлении соединиться в одно. На пропитавшихся телесными жидкостями Лилейских холмах лежал гигантский лишайник из спаянной людской плоти. Вопили и выли уцелевшие на ней рты. Когда дни спустя у истощённого боем колдуна хватило сил подняться с походной постели, посланник короля Леонгарда вложил жезл великого магистра в его руку.

 Хлюпала под подушечками лап скользкая жижа из лошадиного навоза и уличной грязи, но капли с неба стали редки. Липко чадили факелы, и затихали человечьи шумы. Кот шёл к борделю, где ему давали иногда сыра или начинки рыбного пирога. У дверей плечистый охранник деловито избивал кого-то - наверное, посетитель обидел одну из бордельных девчонок... Кот зашипел и прошёл мимо.

 Когда поднялся дневной мокрый зной, он укрылся в порту под навесом и расположился на бочке. Равнодушно кот смотрел на выстроившихся городских стражников в блестящих под солнцем шлемах, на мастера гавани в бархатном плаще и берете, с золотой цепью на шее. Мимо с марионеточной гордостью прошествовал королевский герольд в гербовой накидке.

 Колдун узнал герб. Панцирная рыба, под ней два скрещённых топора, увитых цветами олеандра, и вокруг кольцо колючей лозы. Герб короля Хайнриха, последнего из старой династии.

 Значит, его дед уже жив. Ещё не почтенный старшина гильдии строителей - с ухоженной короткой седой бородой, в кожаной гильдейской жилетке, в карманах которой он прятал мощные, понемногу точимые ревматической слабостью руки. Юнец, он сейчас живёт где-то здесь, в Лейхтвейсе. Увидев кошачьими глазами, колдун не сможет узнать своего молодого деда в лицо.

 Башню колдуна возвели на одном из клыков Кронхорнских гор, земля пред стопами которых была щедрой кормилицей своим оратаям с тех пор, как пришедший тысячу лет назад варвар, только узнавший писаный закон, выжег леса и на их пепле разбил поля и сады. Здесь, над пиками хребта, было одно из средоточий магии, артерия, пронизавшая мировую плоть.

 Тех, кто слабее, попытавшихся неразумно впустить это магическое течение в себя, оно просто спалило бы.

 Колдуну оно, напротив, умножит силы. Больше не нужно будет его телесного присутствия на поле боя. Рана от арбалетного болта в боку была залечена чисто и без следов, но по-прежнему саднила, скорее духовно, чем физически...

 Везде шла война.

 В гиблых джунглях Юга, где семена плотоядных болотных цветов прорастали в глазах у солдат, и те лежали отрешённо, не думая ни о воде, ни о пище, лишь обращались иногда к уже умершим товарищам, восторгаясь иномирными красотами, явившимися их взору...

 На благодатных полях Райхенраума, гостеприимно принимавших в себя одно за другим оборотившиеся золой предместья и сёла...

 Среди вечных снегов северного Полюса, у подножия дочеловеческих пирамид, где дикая необузданная магия огнями плыла в бессолнечном мраке, смертоносными светлячками устремляясь к горячим телам...

 Черепица складской крыши хранила долго дневное тепло. Внизу, у стены, двое людей вели третьего за плечи. Тот вскрикнул, осел безвольно на землю. Кот прижал уши и зарычал, чувствуя выплеск энергии от человеческой смерти. Пока городская стража была занята на официальных церемониях, контрабандисты решали свои вопросы.

 Минуло серое время суток, когда кот, обходя промасленные канаты, пришёл к рыбацким причалам, увенчанным куполом из чаячьих криков. Рыбаки перегружали улов из сетей в корзины. Побрякивали связки глиняных грузил, заманивавших в сети доверчивых морских тварей, навязывались помогать нищие, просительно и нетерпеливо мяукали собратья кота.

 Он проследил за полетевшей из рыбачьей руки в море мелкой скорпенкой, которую не стал бы есть так же, как и люди, тронул когтем жёлтые листья, опавшие с прибрежного кустарника. Он рассчитывал на пару слизистых костлявых бычков или что-нибудь повкуснее.

 Ещё не было нетающей ледовой крошки, обильно несомой течениями к побережью. Не полнила сети больная, слабая рыба, проглотившая ледяные кристаллы, непригодной ставшая в пищу.

 Как учили в колдовской академии, каждое применение магии отдаётся холодом среди её круготечений, порождая со временем лёд, который лишь через тысячи лет способно будет растопить мировое тепло...

 Кот в приятной усталости смотрел с портовых бочек на тускнеющее море. Растрёпанная серая кошка, призывно певшая у рыбного рынка, ответила на его ласки. Она была в охоте, в отличие от сердитой Полосатой.

 Всё беднее съедобной рыбой становились уловы, когда наросшие льды перекрыли портовый фарватер и вскоре ящеровыми гребнями поднялись из пенистого, похолодевшего моря.

 Лёд не даровал долгого умирания порту, лишившемуся своей сущности. Скоро множащиеся с каждым днём кристальные шипы выползли на берег, частоколом окружили погасших сестёр-маяков, захватили улицы и проникли в дома... Магические течения приносили колдуну образы судьбы Лейхтвейса. Собственными же глазами он видел с башни, как новорождённый ледник пожирает лениво тысячелетние селения предгорий, как заковываются тучные нивы кристальной броней.

 Холодный ветер трепал его седую длинную бороду.

 Кот старательно обходил воняющие людьми и лошадьми лужи. Мимо тепла кузни он вышел к пустеющему крестьянскому рынку, в неинтересные запахи овощей, орехов и фруктов. Притягательное, пусть и солёное, ощущалось в воздухе сало. Но другое влечение вело кота от порта и рыбного рынка, которые он привык считать принадлежащими ему, к нелюбимой и чужой восточной части Лейхтвейса.

 Он прошёл мимо гадалки, с вдохновенной улыбкой пророчившей моряку, лицо которого было явно тронуто сифилисом.

 Ветер прятал запах стаи. Она уже перешла на бег, когда кот заметил её. Клацнули зубы, вырывая с бока клок шерсти. Лай отхлынул, пронзённый кошачьим яростным криком. Чуть не сомкнулась на лапе пасть, но отдёрнулась, раскровяненная ударом когтей. Кот вскочил собаке на спину, рассекая её когтями, и подпрыгнул на подоконник. По толстой старой лозе он взобрался на черепицу крыши.

 Он не прекращал рычать, слыша снизу лай и скулёж. Ныл бок, но собачьи зубы успели коснуться лишь шерсти. Кот втянул когти и лизнул лапу. Запах крови был единственно приятным из собачьих запахов. Злая дрожь волнами пробегала по мышцам...

 Зверьё убегало по мертвеющим полям, апатично пожирая друг друга в дороге, нападая на бредущие колонны беженцев и гонимый ими скот, и кричали наверху птицы, бессмысленно летящие от зимы привычными путями...

 Люди уходили туда, где потоки магии в сверхсложных законах своих оставили убежища, недоступные торжествующим льдам. Колдун не пошёл с ними. Магическое течение над Кронхорнскими горами не пускало лёд в башню, и припасов в башенных кладовых должно было хватить на годы. Лишь когда они опустеют, колдуну придётся отправиться в последнее опасное путешествие.

 Глядя с башни, он думал о семенах, несомых бурными ветрами и ложащихся на колдовские льды в вековые тёмные сны. Возможно, какие-то из них смогут проснуться спустя тысячи лет на теплеющей влажной земле, искажённые воздействием магии, но живые, и робко дадут ростки...

 Кот бежал по крышам под Луной, сродство с которой он чувствовал, как и все из кошачьего рода. Лунный зов вёл котов Лейхтвейса на восток города, туда, где таяла власть сестёр-маяков над светом. Кот коротко зашипел, увидев Одноухого из пакгаузов. Когда-нибудь они снова сойдутся в бою, но не сейчас. Он нашёл Полосатую, рыкнул на её чёрно-белого ухажёра, и тот покорно удалился. По запаху он показался коту знакомым - наверное, это его сын от одной из многочисленных подруг. Полосатая привычно пахла мукой и мышами, когда они приветственно лизнули друг друга.

 Под сегодняшней торжествующей Луной коты будут танцевать на крышах в лучах Лунной Хозяйки, нежиться под её ласковым взором...

 Колдун стоял на смотровой площадке башни под укоризненным взглядом Луны и смотрел на сиявшие внутри льдов мосты и радуги неестественно фосфоресцирующего отражённого света. Удалялся в свои согретые магическим пламенем покои, где стояли на полках собранные за много лет артефакты и гримуары... Пил из узорчатого кубка терпкое вино со сгинувшего виноградника, слушая посвистывания за окнами горного ветра...

 Мир обрёл краски и вновь их утратил, когда кот вернулся в порт. Ещё на рыбном рынке он видел, как люди идут толпами к берегу. Сейчас оттуда слышалось многоголосое пение, диссонансное для кошачьего уха. Колдун с трудом разобрал обрывки знакомой с детства мелодии.

 Кот не собирался идти в громкое многолюдье, но колдун знал, что сейчас происходило на Дозорном утёсе.

 Почти все жители Лейхтвейса были там. Они пели нежные слова о жёнах и детях, тоскующих по ушедшим в плавание морякам, славили мужество пересекающих океан, воздавали хвалу верным и крепким их кораблям. Суеверные канты не призывали домой моряков, ибо это был ритуал в память о флоте, много лет назад разбитом бурей о родной берег при возвращении.

 Старшие женщины семей держали свечи, золотом блестевшие среди синевы ночи и моря. Мелодия кантов ложилась в ритм бьющих об утёс волн, с их ударами ощущалась в телах.

 Потом каждый пришедший отламывал кус от пресных хлебов с изображениями кораблей и пяти Счастливых Звёзд и бросал в море, на радость рыбам и прожорливым чайкам.

 Колдун слушал, как давно умершие люди ритуально чтят других мертвецов. Коту не нравился усилившийся ветер, и он, потянувшись, ушёл подальше на бочки. Засыпая, он равнодушно слышал далёкие голоса женщин, расходящихся с детьми по домам, и идущих в таверны мужчин...

 Когда в следующий раз серел мир, кот пришёл к пекарне, и дочка пекаря вынесла ему сливки. Закончив поливать цветы, она с улыбкой смотрела, как мотыльки слетаются к её поднятому указательному пальцу, вычерчивают в воздухе прихотливые узоры, влекомые призывом и отторгаемые запретом. Дочка пекаря была причастна к магии. Конечно, у её отца не найдётся достаточно денег, чтобы она отправилась учиться.

Колдун был достаточно опытным сновидцем и понимал, что однажды он забудет, как вернуться, и пришедшие с трапезой верные слуги обнаружат лишь пустое, лишённое разума тело. Его это не печалило.