Book Ten

КНИГА ДЕСЯТАЯ

THE BOOK OF DOUBLE TWILIGH

Книга густых Сумерек

Canto I

Песнь первая

THE DREAM TWILIGH OF THE IDEAL

Грезы-сумерки Идеала

All still was darkness dread and desolate;

Там все еще была пустынная и страшная тьма;

There was no change nor any hope of change.

Не было ни перемены, ни какой-либо надежды на изменение.

In this black dream which was a house of Void,

В этой черной грезе, что была домом Пустоте,

A walk to Nowhere in a land of Nought,

Шествие в Никуда в стране Ничто,

Ever they drifted without aim or goal;

Они все так же скользили без намерения, без цели;

Gloom led to worse gloom, depth to an emptier depth,

Мрак вел в худший мрак, глубина - в еще более пустую глубину,

In some positive Non-being's purposeless Vast

В какой-то бесцельной Обширности позитивного Небытия

Through formless wastes dumb and unknowable.

Сквозь бесформенные непостижимые немые пустыни.

An ineffectual beam of suffering light

Бесплодный луч страдающего света

Through the despairing darkness dogged their steps

Скользил по их следам сквозь безысходную тьму,

Like the remembrance of a glory lost;

Как воспоминание об утраченном великолепии;

Even while it grew, it seemed unreal there,

И даже хотя он рос, он здесь казался нереальным,

Yet haunted Nihil's chill stupendous realm,

И все же преследовал холодное, непостижимое царство Ничто,

Unquenchable, perpetual, lonely, null,

Неутолимое, нескончаемое, одинокое, несуществующее,

A pallid ghost of some dead eternity.

Бледный призрак какой-то мертвой вечности.

It was as if she must pay now her debt,

Было так, словно сейчас она должна была оплатить свой долг

Her vain presumption to exist and think,

За свою тщеславную самонадеянность мыслить и существовать

To some brilliant Maya that conceived her soul.

Некой сияющей Майе, что вообразила ее душу.

This most she must absolve with endless pangs,

Бесконечными муками она должна была искупуить

Her deep original sin, the will to be

Свой первородный, глубочайший грех, желание быть,

And the sin last, greatest, the spiritual pride,

И грех последний, величайший, духовную гордость,

That, made of dust, equalled itself with heaven,

Что, сотворенная из праха, равняет себя с небом,

Its scorn of the worm writhing in the mud,

Своё презрение к червю, что корчится в грязи,

Condemned ephemeral, born from Nature's dream,

Осуждая эфемерность, рожденную из грез Природы,

Refusal of the transient creature's role,

Отказываясь от роли мимолетного существа,

The claim to be a living fire of God,

Претензию быть живым огнем Бога,

The will to be immortal and divine.

Желание быть бессмертным и божественным.

In that tremendous darkness heavy and bare

В этой ужасной тьме, тяжелой и нагой,

She atoned for all since the first act whence sprang

Она искупила все, с самого первого действия, откуда возникла

The error of the consciousness of Time,

Ошибка сознания Времени,

The rending of the Inconscient's seal of sleep,

Разорвав печати сна Несознания,

The primal and unpardoned revolt that broke

Первобытный непрощенный мятеж, что нарушил

The peace and silence of the Nothingness

Тишину и покой Ничто,

Which was before a seeming universe

Существовавший прежде кажущейся вселенной,

Appeared in a vanity of imagined Space

Проявился в суете воображенного Пространства,

And life arose engendering grief and pain:

И возникла жизнь, порождая горе и боль:

A great Negation was the Real's face

Великое Отрицание было ликом Реальности,

Prohibiting the vain process of Time:

Запрещающее напрасный процесс Времени:

And when there is no world, no creature more,

И когда нет мира, не больше больше творения,

When Time's intrusion has been blotted out,

Когда вторжение Времени стёрто,

It shall last, unbodied, saved from thought, at peace.

Это будет продолжаться, бестелесное, спасенное от мысли, в покое.

Accursed in what had been her godhead source,

Обвиняемая в том, в чем был ее божественный источник,

Condemned to live for ever empty of bliss,

Приговоренная жить навеки без блаженства,

Her immortality her chastisement,

Неся в бессмертии своё наказание,

Her spirit, guilty of being, wandered doomed,

Её дух, виновный в том, чтобы существовать, был обречен скитаться,

Moving for ever through eternal Night.

Вечно странствуя сквозь вечную Ночь.

But Maya is a veil of the Absolute;

Но Майя это лишь вуаль Абсолюта;

A Truth occult has made this mighty world:

Оккультная Истина сотворила этот могучий мир:

The Eternal's wisdom and self-knowledge act

Мудрость Вечного и знающее себя действие пребывают

In ignorant Mind and in the body's steps.

В невежественном Уме и в шагах тела.

The Inconscient is the Superconscient's sleep.

Несознание - это сон Сверхсознания.

An unintelligible Intelligence

Непостижимый Разум

Invents creation's paradox profound;

Изобретает глубокий парадокс творения;

Spiritual thought is crammed in Matter's forms,

Духовная мысль втиснута в формы Материи,

Unseen it throws out a dumb energy

Незримая, она выбрасывает безмолвную энергию

And works a miracle by a machine.

И вырабатывает чудо посредством своей машинерии.

All here is a mystery of contraries:

Все здесь является мистерией противоположностей:

Darkness a magic of self-hidden Light,

Тьма - лишь магия скрывающего себя Света,

Suffering some secret rapture's tragic mask

Страдание - трагическая маска какого-то тайного восторга

And death an instrument of perpetual life.

А смерть это орудие вечной жизни.

Although Death walks beside us on Life's road,

Хотя Смерть гуляет позади нас на дорогах Жизни,

A dim bystander at the body's start

Смутным наблюдателем начал тела

And a last judgment on man's futile works,

И последним судьёй суетных человеческих работ,

Other is the riddle of its ambiguous face:

Иную загадку несёт её двусмысленный лик:

Death is a stair, a door, a stumbling stride

Смерть есть ступенька, дверь, запинающийся шаг,

The soul must take to cross from birth to birth,

Который душа должна совершать, чтобы идти от рождения к рождению,

A grey defeat pregnant with victory,

Мрачное поражение, несущее в себе будущую победу,

A whip to lash us towards our deathless state.

Хлыст, что гонит нас к нашему бессмертию.

The inconscient world is the spirit's self-made room,

Несознательный мир есть самосотворенное пространство духа,

Eternal Night shadow of eternal Day.

Вечная Ночь тень вечного Дня.

Night is not our beginning nor our end;

Ночь ни наше начало, ни наш конец;

She is the dark Mother in whose womb we have hid

Она темная Мать, в чьем лоне мы спрятаны,

Safe from too swift a waking to world-pain.

Хранимые от слишком скорого пробуждения к мировой боли.

We came to her from a supernal Light,

Мы пришли в нее из вечного Света,

By Light we live and to the Light we go.

Светом мы живем и идем к Свету.

Here in this seat of Darkness mute and lone,

Здесь, в этом месте немой, одинокой Тьмы,

In the heart of everlasting Nothingness

В сердце вечнодлящегося Небытия,

Light conquered now even by that feeble beam:

Свет сейчас одерживал победу даже этим слабым лучом:

Its faint infiltration drilled the blind deaf mass;

Его тусклое проникновение бурило слепую мертвую массу;

Almost it changed into a glimmering sight

Почти он превратился в мерцающее видение,

That housed the phantom of an aureate Sun

В котором поселился призрак ослепительного Солнца,

Whose orb pupilled the eye of Nothingness.

Чья сфера стала глазом Ничто.

A golden fire came in and burned Night's heart;

Золотой огонь вошел и вопламенил сердце Ночи;

Her dusky mindlessness began to dream;

Ее сумрачная бездумность начала грезить;

The Inconscient conscious grew, Night felt and thought.

Несознательное становилось сознательнее, Ночь ощущала и думала.

Assailed in the sovereign emptiness of its reign

Атакованная в самодержавной пустоте своего царства,

The intolerant Darkness paled and drew apart

Нестерпимая Мгла бледнела и отступала,

Till only a few black remnants stained that Ray.

Лишь немногие черные остатки пятнали тот Луч.

But on a failing edge of dumb lost space

Но на слабеющем краю потерянного немого пространства

Still a great dragon body sullenly loomed;

Все еще угрюмо маячило тело великого дракона;

Adversary of the slow struggling Dawn

Противник медленного борющегося Рассвета,

Defending its ground of tortured mystery,

Защищающий свою землю мистериальной пытки,

It trailed its coils through the dead martyred air

Он вился кольцами сквозь мертвый, измученный воздух

And curving fled down a grey slope of Time.

И, извиваясь, скользил вниз по серому склону Времени.

There is a morning twilight of the gods;

Наступили предутренние сумерки богов;

Miraculous from sleep their forms arise

Удивительные ото сна поднимались их формы,

And God's long nights are justified by dawn.

И долгие ночи Бога были оправданы рассветом.

There breaks a passion and splendour of new birth

Там прорывается страсть и восторг нового рождения

And hue-winged visions stray across the lids,

И блуждают под веками цветные, крылатые видения,

Heaven's chanting heralds waken dim-eyed Space.

Поющие герольды небес будят тусклоглазый Простор.

The dreaming deities look beyond the seen

Грезящие божества смотрят за пределы зримого

And fashion in their thoughts the ideal worlds

И формируют в своих мыслях идеальные миры,

Sprung from a limitless moment of desire

Рождающиеся из безграничного момента желания,

That once had lodged in some abysmal heart.

Что однажды хранились в каком-то бездонном сердце.

Passed was the heaviness of the eyeless dark

Миновало бремя непроглядной тьмы,

And all the sorrow of the night was dead:

И погибло все горе ночи:

Surprised by a blind joy with groping hands

Внезапно тронутая ищущими руками слепой радости,

Like one who wakes to find his dreams were true,

Как тот, кто проснулся и обнаружил, что его грезы были истинны,

Into a happy misty twilit world

В счастливом, туманном и сумеречном мире,

Where all ran after light and joy and love

Где все бежало за светом, любовью и радостью,

She slipped; there far-off raptures drew more close

Она скользила вперёд; там отдалённые блаженства притягивали её к себе

And deep anticipations of delight,

И глубочайшие предвкушения восторга,

For ever eager to be grasped and held,

Стремящегося вечного быть обладаемым и владеть,

Were never grasped, yet breathed strange ecstasy.

И, ни разу не ухваченный, дышал все же странный экстаз.

A pearl-winged indistinctness fleeting swam,

Плыла, неудержимо, жемчужнокрылая неясность,

An air that dared not suffer too much light.

Воздух, не смеющий выносить так много света.

Vague fields were there, vague pastures gleamed, vague trees,

Неясные поля мерцали там, неясные пастбища, смутные деревья,

Vague scenes dim-hearted in a drifting haze;

Таинственые сцены, в плывущей дымке смутно говорили c сердцем;

Vague cattle white roamed glimmering through the mist;

Неясный белый скот бродил, мерцающий в тумане;

Vague spirits wandered with a bodiless cry,

И призрачные духи скитались с бестелесным криком,

Vague melodies touched the soul and fled pursued

Неясные мелодии души касались, но преследуемые исчезали

Into harmonious distances unseized;

В неуловимые и гармоничные дали;

Forms subtly elusive and half-luminous powers

Формы едва уловимые и наполовину просветлённые силы,

Wishing no goal for their unearthly course

Что не желали цели для своих таинственых путей,

Strayed happily through vague ideal lands,

Блуждали счастливо через неясные, призрачные страны

Or floated without footing or their walk

Или плыли без опоры, или их шествие

Left steps of reverie on sweet memory's ground;

Оставляло следы мечты на почве сладостной памяти;

Or they paced to the mighty measure of their thoughts

Или они шагали могучей мерой своих мыслей,

Led by a low far chanting of the gods.

Ведомые низким, далеким пением богов.

A ripple of gleaming wings crossed the far sky;

Рябь мерцающих крыльев пересекала далекое небо,

Birds like pale-bosomed imaginations flew

Птицы летали там, как белогрудые фантазии

With low disturbing voices of desire,

С низкими беспокойными голосами желания,

And half-heard lowings drew the listening ear,

И слух влекло к себе чуть слышное мычание,

As if the Sun-god's brilliant kine were there

Словно сияющие коровы Бога-Солнца, что были здесь,

Hidden in mist and passing towards the sun.

Шли к солнцу, но были скрыты в пелене тумана.

These fugitive beings, these elusive shapes

Эти мимолетные существа, неуловимые формы

Were all that claimed the eye and met the soul,

Были всем тем, что видел глаз и встречала душа,

The natural inhabitants of that world.

Естественные обитатели этого мира.

But nothing there was fixed or stayed for long;

Но ничто здесь не было устойчивым и не продолжалось долго;

No mortal feet could rest upon that soil,

Ноги смертного не смогли бы отдохнуть на этой земле,

No breath of life lingered embodied there.

И никакое дыхания жизни не могло бы здесь удержаться.

In that fine chaos joy fled dancing past

В этом тонком хаосе радость, танцуя, проносилась мимо,

And beauty evaded settled line and form

И красота избегала определенных линий и устойчивых форы

And hid its sense in mysteries of hue;

Скрывая свой смысл в мистериях оттенков;

Yet gladness ever repeated the same notes

И всё же радость всегда повторяла одни и те же ноты

And gave the sense of an enduring world;

Давая ощущение устойчивого мира^[1];

There was a strange consistency of shapes,

Странная последовательность форм присутствовала там,

And the same thoughts were constant passers-by

Одни и те же мысли там были постоянными прохожими,

And all renewed unendingly its charm

И все нескончаемо возобновляло свое очарование,

Alluring ever the expectant heart

Маня вечно ждущее сердце,

Like music that one always waits to hear,

Как музыка, которую всегда ожидают услышать,

Like the recurrence of a haunting rhyme.

Как возвращение повторяющегося ритма.

One touched incessantly things never seized,

Беспрестанное прикосновение никогда не схватываемых вещей

A skirt of worlds invisibly divine.

Окраина миров, незримо божественных.

As if a trail of disappearing stars

Словно следы исчезающих звезд,

There showered upon the floating atmosphere

Там вливались в плывущую атмосферу

Colours and lights and evanescent gleams

Цветные блики, лучи и мимолетные проблески,

That called to follow into a magic heaven,

Зовущие последовать за собой в волшебные небеса,

And in each cry that fainted on the ear

И в каждом крике, что едва касался слуха,

There was the voice of an unrealised bliss.

Там слышен голос был невоплощённого блаженства.

An adoration reigned in the yearning heart,

Там в сердце тоски царило обожание,

A spirit of purity, an elusive presence

Дух чистоты, неуловимое присутствие

Of faery beauty and ungrasped delight

Волшебной красоты, неуловимого восторга,

Whose momentary and escaping thrill,

Чьё моментальное и ускользающе трепетание,

However unsubstantial to our flesh,

Каким бы нереальным не было оно для нашей плоти

And brief even in imperishableness,

И кратким даже в своей нетленности,

Much sweeter seemed than any rapture known

Казалось много сладостнее, чем всякий известный нам восторг,

Earth or all-conquering heaven can ever give.

Который могут дать земля или всепобеждающие небеса.

Heaven ever young and earth too firm and old

Вечно юные небеса, и земля, что слишком тверда и стара,

Delay the heart by immobility:

Сдерживают сердце своей неподвижностью:

Their raptures of creation last too long,

Слишком долго длится их восторг созидания,

Their bold formations are too absolute;

Слишком абсолютны их смелые формации;

Carved by an anguish of divine endeavour

Высеченные мукой божественного усилия,

They stand up sculptured on the eternal hills,

Они стоят, как скульптуры на вечных холмах,

Or quarried from the living rocks of God

Или, добытые из живых камней Бога,

Win immortality by perfect form.

Завоевывают совершенной формой бессмертие.

They are too intimate with eternal things:

Они тоже близки вечным вещам:

Vessels of infinite significances,

Cосуды бесконечных смыслов,

They are too clear, too great, too meaningful;

Они слишком чисты, слишком велики, слишком значительны;

No mist or shadow soothes the vanquished sight,

Нет тумана и тени, что смягчили бы покорённое зрение,

No soft penumbra of incertitude.

И нет тонкой полутени сомнения.

These only touched a golden hem of bliss,

Здесь они лишь коснулись золотого края блаженства,

The gleaming shoulder of some godlike hope,

Мерцающее плечо какой-то богоподобной надежды,

The flying feet of exquisite desires.

Бегущие ноги утонченных желаний.

On a slow trembling brink between night and day

На медленном дрожащем краю меж ночью и днем,

They shone like visitants from the morning star,

Как гости с утренней звезды, они сияли,

Satisfied beginnings of perfection, first

Удовлетворенные первопричины совершенства, первые

Tremulous imaginings of a heavenly world:

Трепетные образы небесного мира:

They mingle in a passion of pursuit,

Они смешиваются в страсти преследования,

Thrilled with a spray of joy too slight to tire.

Трепеща брызгами радости, слишком тонкой, чтобы наскучить.

All in this world was shadowed forth, not limned,

Все в этом мире было в тени, не очерчено четко,

Like faces leaping on a fan of fire

Словно лица, мелькающие в раздувающемся пламени,

Or shapes of wonder in a tinted blur,

Как силуэты чуда бледных неясных очертаний,

Like fugitive landscapes painting silver mists.

Словно мимолетные ландшафты, окрашивающие серебряные туманы.

Here vision fled back from the sight alarmed,

Здесь видение ускользало от потревоженного зрения,

And sound sought refuge from the ear's surprise,

И звук искал убежища от удивления слуха,

And all experience was a hasty joy.

И всякое переживание здесь было торопливой радостью.

The joys here snatched were half-forbidden things,

Радости, здесь схваченные были полузапретными вещами,

Timorous soul-bridals delicately veiled

Трогательные брачные узы души, деликатно завуалированные,

As when a goddess' bosom dimly moves

Подобно тому, когда грудь богини смутно трепещет от

To first desire and her white soul transfigured,

Первого желания и преображения своей чистой души,

A glimmering Eden crossed by faery gleams,

Мерцающий Эдем, пересекаемый волшебными бликами,

Trembles to expectation's fiery wand,

Трепещет, ожидая огненного жезла,

But nothing is familiar yet with bliss.

Но в то же время ничто еще не близко там блаженству.

All things in this fair realm were heavenly strange

Все в этом прекрасном царстве было небесно странным

In a fleeting gladness of untired delight,

В мимолетной радости неутомимого восторга,

In an insistency of magic change.

В настойчивости волшебного изменения.

Past vanishing hedges, hurrying hints of fields,

Минуя исчезающие изгороди, торопливые намеки лугов,

Mid swift escaping lanes that fled her feet

По быстро убегающим тропинкам, где скользили ее ноги,

Journeying she wished no end: as one through clouds

Странствуя, она не желала конца: как тот, кто через облака

Travels upon a mountain ridge and hears

Взбирается на горный гребень и слышит

Arising to him out of hidden depths

Поднимающийся из скрытых глубин

Sound of invisible streams, she walked besieged

Звук невидимых потоков, она шла, осаждаемая

By the illusion of a mystic space,

Иллюзией мистического пространства,

A charm of bodiless touches felt and heard

Чувствуя очарование бестелесных прикосновений и слышала

A sweetness as of voices high and dim

Сладость как будто неясных, высоких голосов,

Calling like travellers upon seeking winds

Зовущих мелодично, подобно странникам ищущих ветров,

Melodiously with an alluring cry.

Своим манящим криком.

As if a music old yet ever new,

Как будто древняя, но вечно юная музыка,

Moving suggestions on her heart-strings dwelt,

Волнующими звуками звенела на ее сердечных струнах,

Thoughts that no habitation found, yet clung

Мысли, чье жилище ещё не найдено, всё ж льнули

With passionate repetition to her mind,

Своими страстными повторениями к ее уму,

Desires that hurt not, happy only to live

Желания, не причиняющие вред, счастливые лишь тем, чтобы жить

Always the same and always unfulfilled

Всегда всё теми же и вечно неисполненными,

Sang in the breast like a celestial lyre.

Подобно небесной лире звучали в её груди.

Thus all could last yet nothing ever be.

Так все могло бы продолжаться, и всё же никогда не быть.

In this beauty as of mind made visible,

В той красоте, подобной грёзе ума, что стала зримой,

Dressed in its rays of wonder Satyavan

Сатьяван, облачённый в своё сиянье чуда,

Before her seemed the centre of its charm,

Казался впереди нее каким-то центром этого очарования,

Head of her loveliness of longing dreams

Сосредоточием всех страстных грез её любви

And captain of the fancies of her soul.

И предводителем фантазий ее души.

Even the dreadful majesty of Death's face

И даже ужасное величье лика Смерти

And its sombre sadness could not darken nor slay

И её мрачная печаль здесь не имели силы омрачить или погубить

The intangible lustre of those fleeting skies.

Неуловимое сияние тех мимолетных небес.

The sombre Shadow sullen, implacable

Тень мрачная, неумолимая, зловещая,

Made beauty and laughter more imperative;

Насущными делала красоту и смех;

Enhanced by his grey, joy grew more bright and dear;

Радость становилась сокровенной, яркой, подчеркнутая её серостью,

His dark contrast edging ideal sight

Её мрачный контраст, обрамляющий идеальное видение,

Deepened unuttered meanings to the heart;

Придавал глубокий невыразимый смысл сердцу;

Pain grew a trembling undertone of bliss

Боль становилась трепещущими оттенками блаженства

And transience immortality's floating hem,

А быстротечность плывущей каймой бессмертия,

A moment's robe in which she looked more fair,

Покров мгновения, в которых она выглядела лишь прекраснее,

Its antithesis sharpening her divinity.

Её противоположность лишь подчеркивала ее божественность.

A comrade of the Ray and Mist and Flame,

Товарищ Луча, Тумана и Пламени,

By a moon-bright face a brilliant moment drawn,

Ее луноподобный лик приближал сияющий миг,

Almost she seemed a thought mid floating thoughts,

Она почти казалась мыслью среди плывущих мыслей,

Seen hardly by a visionary mind

Что различались лишь с трудом визионером-умом

Amid the white inward musings of the soul.

Средь её чистых, обращённых внутрь, созерцаний души.

Half-vanquished by the dream-happiness around,

Наполовину покорённая этой грезой-счастьем, что её окружала,

Awhile she moved on an enchantment's soil,

Так шествовала она по этой земле очарования,

But still remained possessor of her soul.

Но всё еще оставалась обладателем своей души.

Above, her spirit in its mighty trance

Над нею, ее дух в своем могучем трансе

Saw all, but lived for its transcendent task,

Все видел, но жил лишь ради своей возвышенной задачи,

Immutable like a fixed eternal star.

Неподвижный, как неизменная вечная звезда.

End of Canto One

Конец первой песни