Canto II

Песнь вторая

THE GOSPEL OF DEATH AND VANITY OF THE IDEAL

Евангелие Смерти и тщета Идеала

Then pealed the calm inexorable voice:

Затем раздался спокойный безжалостный голос:

Abolishing hope, cancelling life's golden truths,

Отменяя надежду, аннулируя золотые истины жизни,

Fatal its accents smote the trembling air.

Его фатальные акценты поразили трепещущий воздух.

That lovely world swam thin and frail, most like

Этот прекрасный мир плыл, тонкий и хрупкий, больше похожий

Some pearly evanescent farewell gleam

На какой-то мимолетный прощальный жемчужный отблеск

On the faint verge of dusk in moonless eves.

На слабеющей грани сумерек безлунного вечера.

"Prisoner of Nature, many-visioned spirit,

"Пленник Природы, многовидящий дух,

Thought's creature in the ideal's realm enjoying

Творение мысли, наслаждающееся в царстве идеала

Thy unsubstantial immortality

Своим невещественным бессмертием

The subtle marvellous mind of man has feigned,

Которое выдумал чудесный тонкий ум человека,

This is the world from which thy yearnings came.

Вот тот мир, из которого пришли твои стремления.

When it would build eternity from the dust,

Когда ум хочет построить вечность из праха,

Man's thought paints images illusion rounds;

Мысль человека раскрашивает образы иллюзорных кругов;

Prophesying glories it shall never see,

Пророча славу, которую он никогда не увидит,

It labours delicately among its dreams.

Он трудится осторожно среди своих грез.

Behold this fleeing of light-tasselled shapes,

Посмотри на бегство этих разрисованных легкой кистью форм,

Aerial raiment of unbodied gods;

На воздушное одеяние бестелесных богов;

A rapture of things that never can be born,

Восторг вещей, что никогда не могут родиться,

Hope chants to hope a bright immortal choir;

Надежда поет надежде, светлый, бессмертный хор;

Cloud satisfies cloud, phantom to longing phantom

Облако удовлетворяет облако, Фантом сладостно склоняется к страстно желающему

Leans sweetly, sweetly is clasped or sweetly chased.

Фантому, сладостно пойман или преследуется сладостно.

This is the stuff from which the ideal is formed:

Таково вещество, из которого формируется идеал:

Its builder is thought, its base the heart's desire,

Его строитель - мысль, его основа - желание сердца,

But nothing real answers to their call.

Но ничто реально не отвечает их зову.

The ideal dwells not in heaven, nor on the earth,

Не живет идеал ни на земле, ни на небе,

A bright delirium of man's ardour of hope

Яркая бредовая страсть человеческой надежды

Drunk with the wine of its own fantasy.

Выпита с вином ее собственной фантазии.

It is a brilliant shadow's dreamy trail.

Она след-грёза сверкающей тени.

Thy vision's error builds the azure skies,

Ошибка твоего зрения строит лазурные небеса,

Thy vision's error drew the rainbow's arch;

Заблуждение твоего зрения чертит арку радуги;

Thy mortal longing made for thee a soul.

Твое смертное, страстное желание создало для тебя душу.

This angel in thy body thou callst love,

Этот ангел в твоем теле, которого ты зовёшь любовью,

Who shapes his wings from thy emotion's hues,

Создающий себе крылья из теней твоих эмоций,

In a ferment of thy body has been born

Рождается в ферментах твоего тела

And with the body that housed it it must die.

И умрет вместе с телом, что его приютило.

It is a passion of thy yearning cells,

Любовь это страсть твоих жаждущих клеток,

It is flesh that calls to flesh to serve its lust;

Это плоть, призывающая плоть, чтобы удовлетворить свою похоть;

It is thy mind that seeks an answering mind

Это ум твой, что ищет отвечающий ум,

And dreams awhile that it has found its mate;

И грезит, пока ищет своего супруга;

It is thy life that asks a human prop

Это жизнь твоя, что просит опоры у другого человека

To uphold its weakness lonely in the world

Для поддержания своей одинокой слабости в мире

Or feeds its hunger on another's life.

Или чтобы насытить свой голод жизнью другого.

A beast of prey that pauses in its prowl,

Хищный зверь, что медлит, подкрадываясь к добыче,

It crouches under a bush in splendid flower

Он сгибается под цветущим кустом,

To seize a heart and body for its food:

Чтобы схватить твоё сердце и тело как пищу:

This beast thou dreamst immortal and a god.

И этого зверя ты считаешь бессмертным и богом.

O human mind, vainly thou torturest

О ум человека, тщетно ты пытаешь растянуть

An hour's delight to stretch through infinity's

Час восторга в долгую пустоту бесконечности

Long void and fill its formless, passionless gulfs,

И заполнить её бесформенные, бесстрастные бездны,

Persuading the insensible Abyss

Убеждая бесчувственную Пучину

To lend eternity to perishing things,

Придать вечность быстротечным вещам,

And trickst the fragile movements of thy heart

И обманываешь хрупкие движения сердца

With thy spirit's feint of immortality.

Притворным бессмертием духа.

All here emerges born from Nothingness;

Ибо здесь появляется все, рождаясь из Ничто;

Encircled it lasts by the emptiness of Space,

Окруженное, оно длится благодаря пустому Пространства,

Awhile upheld by an unknowing Force,

Какое-то время поддержанное незнающей Силой,

Then crumbles back into its parent Nought:

Затем снова всё рушится в свой источник, Ничто:

Only the mute Alone can for ever be.

Лишь безмолвный Единый способен быть вечным.

In the Alone there is no room for love.

Но в Едином нет места любви.

In vain to clothe love's perishable mud

Чтобы прикрыть тленную грязь любви,

Thou hast woven on the Immortals' borrowed loom

Напрасно ты ткешь на станке, заимствованном у Бессмертия,

The ideal's gorgeous and unfading robe.

Неувядающее великолепное платье идеала.

The ideal never yet was real made.

Идеала, который никогда еще не стал реальностью.

Imprisoned in form that glory cannot live;

Заточенный в форму, где не может жить великолепие;

Into a body shut it breathes no more.

Запертый в теле, он не дышит больше.

Intangible, remote, for ever pure,

Неосязаемый, уединенный, навеки чистый,

A sovereign of its own brilliant void,

Властитель своей собственной сияющей пустоты,

Unwillingly it descends to earthly air

Неохотно спускается он в земной воздух,

To inhabit a white temple in man's heart:

Чтобы жить какое-то время белым храмом в человеческом сердце:

In his heart it shines rejected by his life.

В его сердце сияет он, отвергнутый его жизнью.

Immutable, bodiless, beautiful, grand and dumb,

Неизменный, бестелесный, прекрасный, величественный и безмолвный,

Immobile on its shining throne it sits;

Неподвижно восседает он на сияющем троне

Dumb it receives his offering and his prayer.

И безмолвно принимает подношения человека и молитвы.

It has no voice to answer to his call,

У него нет ни голоса, чтобы ответить на зов человека,

No feet that move, no hands to take his gifts:

Нет ни ног, чтоб идти, ни рук, чтобы принять его дары:

Aerial statue of the nude Idea,

Эфемерная статуя обнажённой Идеи,

Virgin conception of a bodiless god,

Девственная концепция бестелесного бога,

Its light stirs man the thinker to create

Её свет побуждает мыслящего человека творить

An earthly semblance of diviner things.

Земное подобие более божественных вещей.

Its hued reflection falls upon man's acts;

Его расцвеченное отражение падает на человеческие действия;

His institutions are its cenotaphs,

Человеческие институты это его кенотафы (пр. памятники),

He signs his dead conventions with its name;

Именем идеала человек подписывает свои мертвые условности;

His virtues don the Ideal's skiey robe

Его добродетели облачаются в небесное платье Идеала

And a nimbus of the outline of its face:

И носят нимб с очертаниями его лица:

He hides their littleness with the divine Name.

Их ничтожность человек прикрывает божественным Именем.

Yet insufficient is the bright pretence

И всё же недостаточно сверкающего притворства,

To screen their indigent and earthy make:

Чтобы скрыть их земное нищее происхождение:

Earth only is there and not some heavenly source.

Там лишь земля, а не какой-то небесный источник.

If heavens there are they are veiled in their own light,

Если и есть там небеса, они скрыты в своем собственном свете,

If a Truth eternal somewhere reigns unknown,

Если неведомая вечная Истина правит где-то,

It burns in a tremendous void of God;

Она пылает в огромной пустоте Бога;

For truth shines far from the falsehoods of the world;

Ибо истина сияет вдали от мировой лжи;

How can the heavens come down to unhappy earth

Как могут спуститься на несчастную землю небеса

Or the eternal lodge in drifting time?

Или вечное жилище пребывать в бегущем времени?

How shall the Ideal tread earth's dolorous soil

Как может Идеал ступить на страдающую землю,

Where life is only a labour and a hope,

Где жизнь всегда лишь труд и надежда,

A child of Matter and by Matter fed,

Дитя Материи и вскормленный Материей,

A fire flaming low in Nature's grate,

Огонь, слабо горящий в камине Природы,

A wave that breaks upon a shore in Time,

Волна, что разбивается о берега Времени,

A journey's toilsome trudge with death for goal?

Утомительный путь путешествия к смерти?

The Avatars have lived and died in vain,

Аватары, что жили и умерли напрасно,

Vain was the sage's thought, the prophet's voice;

Напрасной была мысль мудреца, голос пророка;

In vain is seen the shining upward Way.

Напрасно виден сияющий, ввысь убегающий Путь.

Earth lies unchanged beneath the circling sun;

Земля неизменно лежит под кружащимся солнцем;

She loves her fall and no omnipotence

Она обожает свое падение, но не всемогущество,

Her mortal imperfections can erase,

Способное уничтожить ее смертные несовершенства,

Force on man's crooked ignorance Heaven's straight line

И навязать кривому невежеству человека прямую линию Небес

Or colonise a world of death with gods.

Или заселить богами мир смерти.

O traveller in the chariot of the Sun,

О путешественница в колеснице Солнца,

High priestess in thy holy fancy's shrine

Высокая жрица в храме своей святой фантазии,

Who with a magic ritual in earth's house

Что с магическим ритуалом в доме земли

Worshippest ideal and eternal love,

Поклоняется идеалу и вечной любви,

What is this love thy thought has deified,

Что есть любовь, которую обожествила твоя мысль,

This sacred legend and immortal myth?

Эту священную легенду и бессмертный миф?

It is a conscious yearning of thy flesh,

Это сознательное стремление плоти,

It is a glorious burning of thy nerves,

Великолепное горение нервов,

A rose of dream-splendour petalling thy mind,

Роза восхитительной грезы, скрывающая лепестками твой разум,

A great red rapture and torture of thy heart.

Великий красный экстаз, мука твоего сердца.

A sudden transfiguration of thy days,

Внезапное преображение твоих дней,

It passes and the world is as before.

Она проходит, и мир становится прежним.

A ravishing edge of sweetness and of pain,

Восхитительное лезвие боли и сладости,

A thrill in its yearning makes it seem divine,

Трепет ее страсти позволяет ей казаться божественной,

A golden bridge across the roar of the years,

Золотым мостом над грохотом лет,

A cord tying thee to eternity.

Канатом, связующим тебя с вечностью.

And yet how brief and frail! how soon is spent

И всё же как кратка она и хрупка! Как быстро истощается

This treasure wasted by the gods on man,

Это сокровище, расточаемое на человека богами,

This happy closeness as of soul to soul,

Эта кажущаяся счастливая близость души к душе,

This honey of the body's companionship,

Этот мед дружбы тел,

This heightened joy, this ecstasy in the veins,

Парящая радость, экстаз вен,

This strange illumination of the sense!

Это странное озарение чувств!

If Satyavan had lived, love would have died;

Если бы жил Сатьяван, умерла бы любовь;

But Satyavan is dead and love shall live

Но Сатьяван мертв, и любовь будет жить

A little while in thy sad breast, until

Еще немного в твоей печальной груди, пока

His face and body fade on memory's wall

Не поблекнут на стене памяти его тело и лик,

Where other bodies, other faces come.

И придут другие тела и другие лица.

When love breaks suddenly into the life

Когда любовь внезапно врывается в жизнь,

At first man steps into a world of the sun;

Сначала человек вступает в мир солнца;

In his passion he feels his heavenly element:

Он ощущает в своей страсти небесный элемент:

But only a fine sunlit patch of earth

Но прекрасный, клочок земли, залитый солнцем -

The marvellous aspect took of heaven's outburst;

Лишь один чудесный аспект, взятый у вспышки небес.

The snake is there and the worm in the heart of the rose.

Есть змея там и червь, таящиеся в сердце розы.

A word, a moment's act can slay the god;

Одно слово, секундное действие способны убить эту богиню;

Precarious is his immortality,

Ненадежно ее бессмертие,

He has a thousand ways to suffer and die.

У нее тысячи способов страдать и погибнуть;

Love cannot live by heavenly food alone,

Не способна любовь жить одной лишь небесною пищей,

Only on sap of earth can it survive.

Продолжаться она лишь способна на соках земли.

For thy passion was a sensual want refined,

Страсть твоя лишь желание утонченное, чувственное,

A hunger of the body and the heart;

Голод твоего тела и сердца,

Thy want can tire and cease or turn elsewhere.

Оно может наскучить, прекратиться, свернуть в сторону.

Or love may meet a dire and pitiless end

Иль любовь может встретить финал, ужасный, безжалостный

By bitter treason, or wrath with cruel wounds

Из-за горькой измены, иль гнев с жестокими ранами

Separate, or thy unsatisfied will to others

Разлучит, или твое неудовлетворенное желание побудит

Depart when first love's joy lies stripped and slain:

Тебя уйти, когда первая радость любви падёт, ободранная и убитая:

A dull indifference replaces fire

Тусклое равнодушие сменит тогда огонь

Or an endearing habit imitates love:

Или милая привычка будет имитировать любовь:

An outward and uneasy union lasts

Беспокойное, внешнее сожительство продолжается

Or the routine of a life's compromise:

Или рутина компромисса жизни:

Where once the seed of oneness had been cast

Там, где было когда-то посеяно семя единства

Into a semblance of spiritual ground

В подобие духовной почвы

By a divine adventure of heavenly powers

Божественной авантюрой небесных сил,

Two strive, constant associates without joy,

Двое борются, живя неразлучно без радости,

Two egos straining in a single leash,

Два эго, запряжённые в одной упряжи,

Two minds divided by their jarring thoughts,

Два разума, разделенные несогласными мыслями,

Two spirits disjoined, for ever separate.

Два духа, разобщенные, разделенные вовек.

Thus is the ideal falsified in man's world;

Так идеал становится фальшивым в мире человека;

Trivial or sombre, disillusion comes,

Тривиальное или мрачное приходит разочарование,

Life's harsh reality stares at the soul:

Грубая реальность жизни смотрит пристально на душу:

Heaven's hour adjourned flees into bodiless Time.

Отложенный час Небес убегает в бестелесное Время.

Death saves thee from this and saves Satyavan:

Смерть спасает тебя от этого, тебя и Сатьявана:

He now is safe, delivered from himself;

Сейчас он спасен, освобожден от себя;

He travels to silence and felicity.

Он путешествует к тишине и блаженству.

Call him not back to the treacheries of earth

Не зови его назад в вероломные бездны земли,

And the poor petty life of animal Man.

В скудную, пустяковую жизнь животного Человека.

In my vast tranquil spaces let him sleep

Позволь ему спать в моих широких, спокойных просторах

In harmony with the mighty hush of death

В гармонии с могучим безмолвием смерти,

Where love lies slumbering on the breast of peace.

Где любовь лежит в дреме на мирной груди.

And thou, go back alone to thy frail world:

Одна возвращайся в свой хрупкий мир:

Chastise thy heart with knowledge, unhood to see,

Обуздай своё сердце знанием, раскрой глаза, посмотри

Thy nature raised into clear living heights,

На свою природу, вознесённую в чистые живые высоты,

The heaven-bird's view from unimagined peaks.

Видением небесных птиц с невообразимых вершин.

For when thou givest thy spirit to a dream

Ибо, когда ты отдаешь свой дух мечте,

Soon hard necessity will smite thee awake:

Скоро тяжелая необходимость заставит тебя проснуться:

Purest delight began and it must end.

Чистейший восторг, который начался, должен неизбежно закончиться.

Thou too shalt know, thy heart no anchor swinging,

Ты тоже узнаешь, и твое сердце не будет колебаться,

Thy cradled soul moored in eternal seas.

Свою убаюканную душу, пришвартованную в вечных морях.

Vain are the cycles of thy brilliant mind.

Тщетны циклы твоего сияющего ума.

Renounce, forgetting joy and hope and tears,

Откажись, забывая радость, надежду и слезы,

Thy passionate nature in the bosom profound

От своей страстной природы в глубоком лоне

Of a happy Nothingness and worldless Calm,

Счастливого Небытия и внемирового покоя,

Delivered into my mysterious rest.

Достигнув моего мистериального отдыха.

One with my fathomless Nihil all forget.

Забудь все наедине с моим бездонным Ничто.

Forget thy fruitless spirit's waste of force,

Забудь бесполезную трату сил своего духа,

Forget the weary circle of thy birth,

Забудь утомительный круг своего рождения,

Forget the joy and the struggle and the pain,

Забудь радость, борьбу и страдание,

The vague spiritual quest which first began

Неясный духовный поиск, который впервые начался,

When worlds broke forth like clusters of fire-flowers,

Когда миры вырвались вперед, как грозди цветов пламени

And great burning thoughts voyaged through the sky of mind

И великие пылающие мысли начали путешествие по небесам ума,

And Time and its aeons crawled across the vasts

Время и его эпохи поползли сквозь беспредельности,

And souls emerged into mortality."

И души проявились в смертности.

But Savitri replied to the dark Power:

Но Савитри ответила этой темной Силе:

"A dangerous music now thou findst, O Death,

Опасную музыку ты предъявляешь сейчас мне, Смерть;

Melting thy speech into harmonious pain,

Расплавляя свою речь в гармоничной чаше страдания,

And flut'st alluringly to tired hopes

И играя на флейтах соблазна для усталых надежд,

Thy falsehoods mingled with sad strains of truth.

Смешивая лживые ноты с печальным напряжением правды.

But I forbid thy voice to slay my soul.

Но я запрещаю твоему голосу убивать мою душу.

My love is not a hunger of the heart,

Моя любовь это не голод сердца,

My love is not a craving of the flesh;

Моя любовь не стремление плоти;

It came to me from God, to God returns.

Она пришла ко мне от Бога и возвращается к Богу.

Even in all that life and man have marred,

Даже во всём том, что исказили человек и жизнь,

A whisper of divinity still is heard,

Всё еще слышен шепот божества,

A breath is felt from the eternal spheres.

И ощущается дыхание вечных сфер.

Allowed by Heaven and wonderful to man

Допущенный Небесами и чудесный для человека

A sweet fire-rhythm of passion chants to love.

Сладкий, пламенный ритм страстных песен-призывов любви.

There is a hope in its wild infinite cry;

Есть надежда в его буйном, нескончаемом крике;

It rings with callings from forgotten heights,

Он звенит призывами с позабытых высот,

And when its strains are hushed to high-winged souls

И когда его напевы затихают для высококрылых душ

In their empyrean, its burning breath

В их эмпиреях, его горячее дыхание

Survives beyond, the rapturous core of suns

Выживает за пределами, восторженное ядро солнц,

That flame for ever pure in skies unseen,

Что пылает вечно чистое в незримых небесах,

A voice of the eternal Ecstasy.

Голос вечного Экстаза.

One day I shall behold my great sweet world

Однажды я увижу свой великий и сладостный мир,

Put off the dire disguises of the gods,

Отбросивший страшные маски богов,

Unveil from terror and disrobe from sin.

Снявший покровы ужаса и свободный от грехов.

Appeased we shall draw near our mother's face,

Умиротворенные, мы приблизимся к лику нашей матери,

We shall cast our candid souls upon her lap;

И возложим ей на колени свои искренние души;

Then shall we clasp the ecstasy we chase,

Тогда мы ухватим экстаз, который так долго преследовали,

Then shall we shudder with the long-sought god,

Тогда затрепещем от божества, которого так долго искали,

Then shall we find Heaven's unexpected strain.

Тогда мы обнаружим неожиданную мелодию Небес.

Not only is there hope for godheads pure;

Надежда - не только чистым богам;

The violent and darkened deities

Темные и неистовые божества

Leaped down from the one breast in rage to find

Яростно вырвутся из единой груди, чтоб обнаружить

What the white gods had missed: they too are safe;

То, что упустили светлые боги: они тоже спасены;

A mother's eyes are on them and her arms

Глаза Матери на них и ее руки

Stretched out in love desire her rebel sons.

Простерлись с любовью к ее бунтарям-сыновьям.

One who came love and lover and beloved

Тот, кто пришел, любовь, возлюбленный и любящий

Eternal, built himself a wondrous field

Вечный, сделавший себя чудесной площадкой

And wove the measures of a marvellous dance.

Соткал такты этого чудесного танца.

There in its circles and its magic turns

В его кругах и в его магических поворотах,

Attracted he arrives, repelled he flees.

Привлеченный, он приближается, отталкиваемый, убегает.

In the wild devious promptings of his mind

В необузданных блуждающих порывах его ума

He tastes the honey of tears and puts off joy

Он вкушает мед слез и отвергает радость,

Repenting, and has laughter and has wrath,

Раскаиваясь, он смеется и гневается:

And both are a broken music of the soul

И то и другое неровная музыка души,

Which seeks out reconciled its heavenly rhyme.

Что ищет, примеряясь, свой небесный ритм.

Ever he comes to us across the years

Всегда он к нам является сквозь годы,

Bearing a new sweet face that is the old.

Неся такой же сладостный и новый, и, все же, прежний, лик.

His bliss laughs to us or it calls concealed

Его блаженство нам улыбается иль, скрытое, призывает,

Like a far-heard unseen entrancing flute

Как слышимая издалека, невидимая флейта

From moonlit branches in the throbbing woods,

Из лунным светом залитых ветвей в трепещущих лесах,

Tempting our angry search and passionate pain.

Нас искушая на гневный поиск и неистовую боль.

Disguised the Lover seeks and draws our souls.

Тайный Возлюбленный нас ищет и притягивает наши души.

He named himself for me, grew Satyavan.

Он мне назвал себя и стал Сатьяваном.

For we were man and woman from the first,

Ибо изначально мы были мужчиной и женщиной,

The twin souls born from one undying fire.

Двойные души, рожденные из одного бессмертного пламени.

Did he not dawn on me in other stars?

Разве не являлся он мне под другими звездами?

How has he through the thickets of the world

Когда сквозь чащи густые мира

Pursued me like a lion in the night

Подобно льву преследовал меня в ночи,

And come upon me suddenly in the ways

И обнаружил меня внезапно на своём пути,

And seized me with his glorious golden leap!

И захватил в чудесном золотом прыжке!

Unsatisfied he yearned for me through time,

Неудовлетворенный, он тосковал по мне во времени,

Sometimes with wrath and sometimes with sweet peace

И с гневом иногда, а иногда со сладостным покоем,

Desiring me since first the world began.

Желая меня с тех пор, как начал своё существованье этот мир.

He rose like a wild wave out of the floods

Он вздыбился, как дикая волна всемирного потопа,

And dragged me helpless into seas of bliss.

И потащил меня беспомощную в моря блаженства.

Out of my curtained past his arms arrive;

Из позабытого прошлого я ощутила прикосновенье его рук;

They have touched me like the soft persuading wind,

Они меня ласкали, убеждая, как нежный ветер,

They have plucked me like a glad and trembling flower,

Они меня сорвали, как радостный, трепещущий цветок,

And clasped me happily burned in ruthless flame.

И обняли меня, счастливую, сгорающую в беспощадном пламени.

I too have found him charmed in lovely forms

И я нашла, им очарованная, его в чудесных формах,

And run delighted to his distant voice

Восторженная, бежала на его далекий голос,

And pressed to him past many dreadful bars.

Рвалась к нему, минуя сонм немыслимых препятствий.

If there is a yet happier greater god,

И если есть ещё какой-то счастливый и великий бог,

Let him first wear the face of Satyavan

Пусть носит он всегда лишь лик Сатьявана

And let his soul be one with him I love;

И пусть его душа всегда единой будет с тем, кого люблю;

So let him seek me that I may desire.

Пусть ищет он меня, чтоб я могла его желать.

For only one heart beats within my breast

Ибо одно лишь сердце бьется здесь в моей груди

And one god sits there throned. Advance, O Death,

И бог один лишь там сидит на троне. Вперед иди, о Смерть,

Beyond the phantom beauty of this world;

За пределы призрачной красоты этого мира;

For of its citizens I am not one.

Ибо я - не его гражданин.

I cherish God the Fire, not God the Dream."

Я поклоняюсь Богу Огня, не Богу Грезы.

But Death once more inflicted on her heart

Но Смерть вновь ударила ей в сердце

The majesty of his calm and dreadful voice:

Величием своего спокойного, ужасного голоса:

"A bright hallucination are thy thoughts.

Твои мысли это лишь яркие галлюцинации.

A prisoner haled by a spiritual cord,

Пленник, волочимый духовной веревкой,

Of thy own sensuous will the ardent slave,

Пылкий раб своего собственного чувственного желания,

Thou sendest eagle-poised to meet the sun

Ты посылаешь орлиные слова чтобы встретить солнце,

Words winged with the red splendour of thy heart.

Окрыленные жарким великолепием твоего сердца.

But knowledge dwells not in the passionate heart;

Но знание не живет в страстном сердце;

The heart's words fall back unheard from Wisdom's throne.

Слова сердца падают неуслышанными с трона Мудрости.

Vain is thy longing to build heaven on earth.

Тщетно твое стремление возвести небеса на земле.

Artificer of Ideal and Idea,

Ремесленник Идеи и Идеала,

Mind, child of Matter in the womb of Life,

Ум, дитя Материи в лоне Жизни,

To higher levels persuades his parents' steps:

Убеждает своих родителей подняться на более высокие уровни,

Inapt, they follow ill the daring guide.

Неумелые, они едва следуют за отважным гидом.

But Mind, a glorious traveller in the sky,

Но Ум, великолепный путник в небесах,

Walks lamely on the earth with footsteps slow;

Бредёт хромая на земле неспешными шагами;

Hardly he can mould the life's rebellious stuff,

Едва способен он оформить мятежное вещество жизни,

Hardly can he hold the galloping hooves of sense:

Едва способен удержать несущиеся копыта чувства:

His thoughts look straight into the very heavens;

Его мысли устремлены прямо в небеса;

They draw their gold from a celestial mine,

Они извлекают из небесных шахт свое золото,

His acts work painfully a common ore.

Его действия мучительно обрабатывают обычную руду.

All thy high dreams were made by Matter's mind

Все твои высокие грезы рождены умом Материи,

To solace its dull work in Matter's jail,

Чтобы в тюрьме Материи ублажить его скучную работу,

Its only house where it alone seems true.

Его единственный дом, где только он один кажется истинным.

A solid image of reality

Убедительный образ реальности

Carved out of being to prop the works of Time,

Высечен из бытия, подпирая труды Времени,

Matter on the firm earth sits strong and sure.

Материя закрепилась уверенно и прочно на твёрдой земле.

It is the first-born of created things,

Она - перворожденная среди сотворенных вещей,

It stands the last when mind and life are slain,

Она остается последней, когда жизнь и разум уходят,

And if it ended all would cease to be.

И если б она исчезла, весь мир перестал бы существовать.

All else is only its outcome or its phase:

А всё остальное лишь ее результат или стадия:

Thy soul is a brief flower by the gardener Mind

Твоя же душа лишь мимолётный цветок, что выращен был садовником-Разумом

Created in thy matter's terrain plot;

На крохотном клочке земли, что зовётся твоей материей;

It perishes with the plant on which it grows,

И вместе с растением, на котором растет, она погибает,

For from earth's sap it draws its heavenly hue:

Ибо из соков земли она извлекает небесные свой цвет:

Thy thoughts are gleams that pass on Matter's verge,

И мысли твои это блики, мерцающие на границе Материи,

Thy life a lapsing wave on Matter's sea.

А жизнь твоя лишь волна, исчезающая в море Материи.

A careful steward of Truth's limited means,

Заботливый дворецкий ограниченных смыслов Истины,

Treasuring her founded facts from the squandering Power,

Хранящий ее фундаментальные факты от расточительной Силы,

It tethers mind to the tent-posts of sense,

Она привязывает ум к постовым будкам чувства,

To a leaden grey routine clamps Life's caprice

Капризы Жизни прикрепляет к свинцово-серой рутине

And ties all creatures with the cords of Law.

И связывает всех существ узами Закона.

A vessel of transmuting alchemies,

Сосуд преобразующей алхимии,

A glue that sticks together mind and life,

Клей, соединяющий ум и жизнь,

If Matter fails, all crumbling cracks and falls.

Если слабеет Материя, все крошится и распадается.

All upon Matter stands as on a rock.

Все держится на Материи как на камне.

Yet this security and guarantor

И всё же этот поручитель и гарант настаивает

Pressed for credentials an impostor proves:

На проверке верительных грамот, предъявленных самозванцем:

A cheat of substance where no substance is,

Обман субстанцией, где субстанции нет,

An appearance and a symbol and a nought,

Видимость, символ, ничто,

Its forms have no original right to birth:

Чьи формы не имеют изначального права рождаться:

Its aspect of a fixed stability

Аспект ее фиксированной стабильности

Is the cover of a captive motion's swirl,

Это покров плененного водоворота движения,

An order of the steps of Energy's dance

Порядок шагов танца Энергии,

Whose footmarks leave for ever the same signs,

Чьи следы всегда оставляют всё те же знаки,

A concrete face of unsubstantial Time,

Конкретный лик невещественного Времени,

A trickle dotting the emptiness of Space:

Струйка, усеивающая точками пустоту Пространства:

A stable-seeming movement without change,

Кажущееся стабильным движение без перемен,

Yet change arrives and the last change is death.

Но перемены приходят, и последняя перемена есть смерть.

What seemed most real once, is Nihil's show.

То, что когда-то казалась самым реальным, оказывается видимостью Ничто.

Its figures are snares that trap and prison the sense;

Его фигуры это ловушки, что пленяют чувство;

The beginningless Void was its artificer:

Его ремесленником была безначальная Пустота:

Nothing is there but aspects limned by Chance

Здесь нет ничего, кроме аспектов, разрисованных Случаем,

And seeming shapes of seeming Energy.

И кажущихся форм кажущейся Энергии.

All by Death's mercy breathe and live awhile,

Все милостью Смерти и дышит и живет какое-то время,

All think and act by the Inconscient's grace.

Все мыслит и действует благодаря благосклонности Несознания.

Addict of the roseate luxury of thy thoughts,

Привязанная к радостной роскоши своих мыслей,

Turn not thy gaze within thyself to look

Не направляй свой взор внутрь себя, чтобы смотреть

At visions in the gleaming crystal, Mind,

На видения в мерцающем кристалле Ума,

Close not thy lids to dream the forms of Gods.

Не закрывай свои веки, чтобы видеть в грёзах формы Богов.

At last to open thy eyes consent and see

Открой глаза, наконец, согласись и увидь

The stuff of which thou and the world are made.

То вещество, из которого ты и мир созданы.

Inconscient in the dumb inconscient Void

Несознательный, в немой несознательной Пустоте

Inexplicably a moving world sprang forth:

Необъяснимо возник движущийся мир:

Awhile secure, happily insensible,

Какое-то время спокойный, счастливо бесчувственный,

It could not rest content with its own truth.

Он не мог отдыхать, довольствуясь своей собственной истиной.

For something on its nescient breast was born

Ибо на его невежествнной груди рождено было нечто,

Condemned to see and know, to feel and love,

Осужденное видеть и знать, ощущать и любить,

It watched its acts, imagined a soul within;

Оно наблюдало свои действия, воображая внутри душу;

It groped for truth and dreamed of Self and God.

Оно нащупывало правду, грезило о Истинном Я и о Боге.

When all unconscious was, then all was well.

Когда все бессознательным было, все было прекрасно.

I, Death, was king and kept my regal state,

Я, Смерть, была королевой, храня свою царственность,

Designing my unwilled, unerring plan,

Проектируя свой ненамеренный, безошибочный план,

Creating with a calm insentient heart.

Творя со спокойным, бесчувственным сердцем.

In my sovereign power of unreality

В моей суверенной власти нереальности,

Obliging nothingness to take a form,

Заставляя ничто принимать форму,

Infallibly my blind unthinking force

Безошибочно моя слепая, немыслящая сила,

Making by chance a fixity like fate's,

Случайно устанавливающая устойчивость как неизбежность судьбы,

By whim the formulas of Necessity,

По прихоти формул Необходимости,

Founded on the hollow ground of the Inane

Утверждала на голой земле Пустоты

The sure bizarrerie of Nature's scheme.

Безошибочную причудливость схемы Природы.

I curved the vacant ether into Space;

Из пустого эфира я сформировала Пространство,

A huge expanding and contracting Breath

Огромное, расширяющееся и сжимающееся Дыхание

Harboured the fires of the universe:

Заселила огнями вселенной:

I struck out the supreme original spark

Я высекла высшую, первозданную вспышку

And spread its sparse ranked armies through the Inane,

И распространила рассеянные колонны ее армий сквозь Пустоту.

Manufactured the stars from the occult radiances,

Я создала звезды из оккультных сияний,

Marshalled the platoons of the invisible dance;

Выстраивая взводы незримого танца;

I formed earth's beauty out of atom and gas,

Из газа и атомов я сформировала земную красоту

And built from chemic plasm the living man.

И сотворила живых людей из химической плазмы.

Then Thought came in and spoiled the harmonious world:

Затем вошла Мысль и нарушила гармонию мира:

Matter began to hope and think and feel,

Материя начала надеяться, думать и чувствовать,

Tissue and nerve bore joy and agony.

Ткань и нервы ощущать радость и агонию.

The inconscient cosmos strove to learn its task;

Несознательный космос стремился узнать свою задачу,

An ignorant personal God was born in Mind

Невежественный персональный Бог был рожден в Уме

And to understand invented reason's law,

И, чтоб понимать, он изобрел закон рассудка,

The impersonal Vast throbbed back to man's desire,

Имперсональная Ширь затрепетала в желании человека,

A trouble rocked the great world's blind still heart

Беспокойство сотрясло слепое, тихое сердце великого мира,

And Nature lost her wide immortal calm.

И Природа утратила свой обширный, бессмертный покой.

Thus came this warped incomprehensible scene

Так появилась эта искаженная, непостижимая сцена

Of souls emmeshed in life's delight and pain

Этих душ, пойманных в сети восторга жизни и боли,

And Matter's sleep and Mind's mortality,

И сон Материи и смертность Разума,

Of beings in Nature's prison waiting death

Существ, ожидающих смерти в тюрьме Природы

And consciousness left in seeking ignorance

И сознания, оставленного в ищущем Неведении,

And evolution's slow arrested plan.

И медленный заторможенный план эволюции.

This is the world in which thou mov'st, astray

Таков мир, в котором ты блуждаешь

In the tangled pathways of the human mind,

В запутанных коридорах человеческого ума,

In the issueless circling of thy human life,

В безысходном кружении своей человеческой жизни,

Searching for thy soul and thinking God is here.

Ища здесь свою душу и мыслящего Бога.

But where is room for soul or place for God

Но где здесь место для души или пристанище для Бога

In the brute immensity of a machine?

В грубой огромности машины?

A transient Breath thou takest for thy soul,

Преходящее Дыхание ты принимаешь за свою душу,

Born from a gas, a plasm, a sperm, a gene,

Рожденный из газа, плазмы, спермы и гена,

A magnified image of man's mind for God,

Возвеличенный образ человеческого ума - за Бога,

A shadow of thyself thrown upon Space.

Тень себя, отброшенную на Пространство.

Interposed between the upper and nether Void,

Вставленное меж верхней и нижней Пустотой,

Thy consciousness reflects the world around

Твое сознание отражает окружающий мир

In the distorting mirror of Ignorance

В кривом зеркале Неведения

Or upwards turns to catch imagined stars.

Или смотрит вверх, чтобы схватить воображаемые звезды.

Or if a half-Truth is playing with the earth

Или, если Полуправда продолжает играть с землей,

Throwing its light on a dark shadowy ground,

Бросая свой свет на мрачную погружённую в тень почву,

It touches only and leaves a luminous smudge.

Она лишь касается и оставляет освещенное грязное пятно.

Immortality thou claimest for thy spirit,

Бессмертие ты приписываешь своему духу,

But immortality for imperfect man,

Но бессмертие для несовершенного человека,

A god who hurts himself at every step,

Этого божка, что вредит себе на каждом шагу,

Would be a cycle of eternal pain.

Было бы кругом вечных страданий.

Wisdom and love thou claimest as thy right;

Мудрости и любви ты требуешь, как своего права;

But knowledge in this world is error's mate,

Но знание в этом мире является супругом ошибки,

A brilliant procuress of Nescience,

Блестящей сводней Неведения,

And human love a posturer on earth-stage

Людская любовь - натурщица на земной сцене,

Who imitates with verve a faery dance.

Которая вдохновенно имитирует феерический танец.

An extract pressed from hard experience,

Экстракт, выжатый из тяжелого опыта,

Man's knowledge casked in the barrels of Memory

Знание человека, набитое в бочки Памяти,

Has the harsh savour of a mortal draught:

Имеет грубый привкус смертности:

A sweet secretion from the erotic glands

Сладкая секреция эротических желез,

Flattering and torturing the burning nerves,

Ласкающая и пытающая пылающие нервы,

Love is a honey and poison in the breast

Любовь это мед и отрава в груди,

Drunk by it as the nectar of the gods.

Опьяненной ею, как нектаром богов.

Earth's human wisdom is no great-browed power,

Человеческая мудрость на Земле это не высоколобая сила,

And love no gleaming angel from the skies;

А любовь - не сияющий ангел с небес.

If they aspire beyond earth's dullard air,

Если они стремятся выйти за пределы спертого воздуха земли,

Arriving sunwards with frail waxen wings,

Поднимаясь к солнцу на хрупких крыльях из воска,

How high could reach that forced unnatural flight?

Каких высот может достичь этот неестественный вынужденный полет?

But not on earth can divine wisdom reign

Не на земле возможно царство божественной мудрости,

And not on earth can divine love be found;

Не на земле можно найти божественную любовь;

Heaven-born, only in heaven can they live;

Небеснорожденные, они могут жить лишь на небесах;

Or else there too perhaps they are shining dreams.

Или, возможно, и там они тоже - лишь блестящие грезы.

Nay, is not all thou art and doest a dream?

Да разве все, что ты есть и что делаешь, не является грезой?

Thy mind and life are tricks of Matter's force.

Твой разум и жизнь это трюки силы Материи.

If thy mind seems to thee a radiant sun,

Если твой разум кажется тебе сияющим солнцем,

If thy life runs a swift and glorious stream,

Если быстрым и славным потоком течет твоя жизнь,

This is the illusion of thy mortal heart

Это лишь иллюзия смертного сердца,

Dazzled by a ray of happiness or light.

Ослепленного лучами счастья иль света.

Impotent to live by their own right divine,

Не способные жить по своему собственному божественному праву,

Convinced of their brilliant unreality,

Уверенные в своей сияющей нереальности,

When their supporting ground is cut away,

Когда уходит из-под ног почва, которая их поддерживает,

These children of Matter into Matter die.

Эти дети Материи умирают в Материи.

Even Matter vanishes into Energy's vague

Даже Материя исчезает в тумане Энергии,

And Energy is a motion of old Nought.

А Энергия это движение всё того же Ничто.

How shall the Ideal's unsubstantial hues

Если неуловимые оттенки Идеала

Be painted stiff on earth's vermilion blur,

Запечатлеть на алом, размытом фоне земли,

A dream within a dream come doubly true?

Станет ли тогда греза внутри грезы вдвойне истинной?

How shall the will-o'-the-wisp become a star?

Как блуждающий огонек сможет стать звездой?

The Ideal is a malady of thy mind,

Идеал это расстройство твоего ума,

A bright delirium of thy speech and thought,

Яркий бред твоей речи и мысли,

A strange wine of beauty lifting thee to false sight.

Странное вино красоты, поднимающее тебя к фальшивому зрелищу.

A noble fiction of thy yearnings made,

Благородная фикция, созданная твоим желанием,

Thy human imperfection it must share:

Ум должен разделить твое человеческле несовершенство:

Its forms in Nature disappoint the heart,

Его формы в Природе разочаровывают сердце,

And never shall it find its heavenly shape

И никогда он не обнаружит свою небесную форму

And never can it be fulfilled in Time.

И никогда не может он реализован быть во Времени.

O soul misled by the splendour of thy thoughts,

О, душа, обманутая великолепием своих мыслей,

O earthly creature with thy dream of heaven,

О, земное создание, грезящее о небесах,

Obey, resigned and still, the earthly law.

Уймись, покорись и повинуйся земному закону.

Accept the brief light that falls upon thy days;

Прими тот краткий свет, что падает на твои дни;

Take what thou canst of Life's permitted joy;

Возьми, что можешь, от тех радостей Жизни, что были тебе дозволены,

Submitting to the ordeal of fate's scourge

Подчинившись испытанию плетью судьбы,

Suffer what thou must of toil and grief and care.

Страдай, как ты должна, в труде, заботе и горе.

There shall approach silencing thy passionate heart

Тогда твое страстное сердце, умолкая, приблизится

My long calm night of everlasting sleep:

К моей долгой тихой ночи вечного сна:

There into the hush from which thou cam'st retire."

Там в этой тишине, из которой ты пришла.

End of Canto Two

Конец второй песни