Book Five

КНИГА ПЯТАЯ

THE BOOK OF LOVE

Книга Любви

Canto I

Песнь первая

THE DESTINED MEETING-PLACE

Предначертанное место встречи

But now the destined spot and hour were close;

Но теперь предначертанное место и час были близки;

Unknowing she had neared her nameless goal.

Неведая, она приближалась к своей безымянной цели.

For though a dress of blind and devious chance

Ибо, хотя покров слепого и непредсказуемого случая

Is laid upon the work of all-wise Fate,

Лежит на действии всемудрой Судьбы,

Our acts interpret an omniscient Force

Наши поступки раскрывают всезнающую Силу,

That dwells in the compelling stuff of things,

Что пребывает в материи вещей, которая их вызывает,

And nothing happens in the cosmic play

И ничто так просто не происходит в космической игре,

But at its time and in its foreseen place.

Но лишь на своём месте и в назначенное время.

To a space she came of soft and delicate air

Она достигла деликатного пространства мягкого воздуха,

That seemed a sanctuary of youth and joy,

Казавшееся убежищем юности и радости,

A highland world of free and green delight

Высокогорного мира свободного, зеленого восторга,

Where spring and summer lay together and strove

Где весна и лето возлежали вместе и боролись

In indolent and amicable debate,

В ленивом и дружеском споре,

Inarmed, disputing with laughter who should rule.

Обнимаясь, смеясь и споря, о том, кто должен править.

There expectation beat wide sudden wings

Вдруг предчувствие внезапно затрепетало широкими крыльями,

As if a soul had looked out from earth's face,

Словно душа выглянула из-за лика земли,

And all that was in her felt a coming change

Все, что в ней было, почувствовало близкую перемену,

And forgetting obvious joys and common dreams,

И, забывая очевидные радости и обычные грезы,

Obedient to Time's call, to the spirit's fate,

Послушная зову Времени и духу судьбы,

Was lifted to a beauty calm and pure

Было поднято в спокойную и чистую, красоту

That lived under the eyes of Eternity.

Что живет под глазами Вечного.

A crowd of mountainous heads assailed the sky

Горные вершины неудержимо рвались в небо,

Pushing towards rival shoulders nearer heaven,

Протискиваясь через соперничающие плечи ближе к небесам,

The armoured leaders of an iron line;

Возвышались покрытые бронею лидеры железного строя;

Earth prostrate lay beneath their feet of stone.

У каменных их ног простершись лежала Земля.

Below them crouched a dream of emerald woods

Ниже греза изумрудных лесов припала к земле

And gleaming borders solitary as sleep:

И мерцающие границы уединения лежали, подобные сну:

Pale waters ran like glimmering threads of pearl.

Бледные воды бежали, словно мерцающие нити жемчуга.

A sigh was straying among happy leaves;

Вздох блуждал среди счастливой листвы;

Cool-perfumed with slow pleasure-burdened feet

Прохладные, благоухая на обремененных сладостью ногах,

Faint stumbling breezes faltered among flowers.

Слабые стихающие бризы трепетали среди цветов.

The white crane stood, a vivid motionless streak,

Белый журавль, неподвижной живой полоской, стоял там,

Peacock and parrot jewelled soil and tree,

Попугаи, павлины украшали деревья и землю,

The dove's soft moan enriched the enamoured air

Мягкий стон голубей наполнял очарованный воздух,

And fire-winged wild-drakes swam in silvery pools.

И огненнокрылые дикие селезни плыли в серебряных омутах.

Earth couched alone with her great lover Heaven,

Земля возлежала наедине со своим великим возлюбленным, Небом,

Uncovered to her consort's azure eye.

Открытая лазурному глазу своего супруга.

In a luxurious ecstasy of joy

В своем роскошном упоении радостью

She squandered the love-music of her notes,

Она расточала любовную музыку своих нот,

Wasting the passionate pattern of her blooms

Растрачивая страстные узоры своего цветения,

And festival riot of her scents and hues.

И праздничный разгул своих красок и запахов.

A cry and leap and hurry was around,

Крики, прыжки и суета бурлили вокруг,

The stealthy footfalls of her chasing things,

Крадущаяся поступь ее охотящихся созданий,

The shaggy emerald of her centaur mane,

Косматый изумруд ее гривы кентавра,

The gold and sapphire of her warmth and blaze.

Золото и сапфир ее тепла и огня.

Magician of her rapt felicities,

Чародейка своих восторженных блаженств,

Blithe, sensuous-hearted, careless and divine,

Веселая, чувственная, беззаботная и божественная,

Life ran or hid in her delightful rooms;

Жизнь бежала или пряталась в своих наполненных восторгом комнатах;

Behind all brooded Nature's grandiose calm.

Над всем царил величественный покой Природы.

Primaeval peace was there and in its bosom

Первозданный мир был там, и в его груди

Held undisturbed the strife of bird and beast.

Разворачивалась, непотревоженной, борьба птицы и зверя.

Man the deep-browed artificer had not come

Человек, этот разумный ремесленник, еще не появился здесь,

To lay his hand on happy inconscient things,

Чтобы наложить свои руки на счастливые несознательные вещи;

Thought was not there nor the measurer, strong-eyed toil,

Ни мысли здесь не было, ни оценщика, ни зоркого труда.

Life had not learned its discord with its aim.

Жизнь еще не знала своего разногласия со своей целью.

The Mighty Mother lay outstretched at ease.

Растянувшись в покое лежала Могучая Мать.

All was in line with her first satisfied plan;

Все шло согласно ее первому удачливому плану;

Moved by a universal will of joy

Движимые универсальной волей радости

The trees bloomed in their green felicity

Деревья расцветали в своем зеленом блаженстве,

And the wild children brooded not on pain.

И эти дикие дети не думали о боли.

At the end reclined a stern and giant tract

Вдали простирались суровые, огромные пространства

Of tangled depths and solemn questioning hills,

Спутанных глубин и торжественно вопрошающих гор

Peaks like a bare austerity of the soul,

Пики, подобные обнаженной суровости души,

Armoured, remote and desolately grand

Вооруженные, отдаленные, одиноко величественные,

Like the thought-screened infinities that lie

Как скрытые мыслями бесконечности, что лежат

Behind the rapt smile of the Almighty's dance.

Позади восторженной улыбки танца Всемогущего.

A matted forest-head invaded heaven

Косматая голова леса вторгалась в небеса,

As if a blue-throated ascetic peered

Словно голубогорлый отшельник вглядывался

From the stone fastness of his mountain cell

Из каменной тверди своей горной кельи,

Regarding the brief gladness of the days;

Наблюдая краткую радость дней;

His vast extended spirit couched behind.

Его великий распростёртый дух таился позади.

A mighty murmur of immense retreat

Могучее бормотание необъятного уединения

Besieged the ear, a sad and limitless call

Осаждало ухо, печальный, нескончаемый зов,

As of a soul retiring from the world.

Словно голос души, ушедшей от мира.

This was the scene which the ambiguous Mother

Это была сцена, которую непредсказуемая Мать

Had chosen for her brief felicitous hour;

Выбрала для краткого времени своего блаженства;

Here in this solitude far from the world

Здесь, в этом уединении, далеком от мира,

Her part she began in the world's joy and strife.

Начиналась ее роль в борьбе и радости мира.

Here were disclosed to her the mystic courts,

Здесь перед ней распахнулись мистические дворы,

The lurking doors of beauty and surprise,

Потаенные врата неожиданности и красоты,

The wings that murmur in the golden house,

Крылья, что трепещцут в доме из золота,

The temple of sweetness and the fiery aisle.

Храм сладости и его феерический неф.

A stranger on the sorrowful roads of Time,

Путник на скорбных дорогах Времени,

Immortal under the yoke of death and fate,

Бессмертие, идущее под ярмом смерти и рока,

A sacrificant of the bliss and pain of the spheres,

Предлагая священную жертву блаженства и страдание сфер,

Love in the wilderness met Savitri.

В этом диком краю Савитри встретила свою Любовь.

Конец первой песни

End of Canto One