Book 9 Canto II

Книга 9 Песнь вторая

THE JOURNEY IN ETERNAL NIGHT

Путешествие в вечной Ночи

AND THE VOICE OF THE DARKNESS

И голос Тьмы

Awhile on the chill dreadful edge of Night

Какое-то время на холодной ужасной грани ночи

All stood as if a world were doomed to die

Все стояли, словно мир был обречен на смерть,

And waited on the eternal silence' brink.

И ждали на краю вечного безмолвия.

Heaven leaned towards them like a cloudy brow

Небеса нависали над ними подобно мрачному челу

Of menace through the dim and voiceless hush.

Угрозы сквозь тишину, смутную и безмолвную.

As thoughts stand mute on a despairing verge

Как умолкают мысли, застывая на грани отчаяния,

Where the last depths plunge into nothingness

Где последние глубины погружаются в ничто

And the last dreams must end, they paused; in their front

И должны оборваться последние грезы, они медлили; пред ними

Were glooms like shadowy wings, behind them, pale,

Мрак раскинул свои мрачные крылья, позади - бледный,

The lifeless evening was a dead man's gaze.

Безжизненный вечер взирал на них, подобный взгляду мертвеца.

Hungry beyond, the night desired her soul.

Там, по ту сторону, голодная ночь жаждала ее душу.

But still in its lone niche of templed strength

Но спокойный в своем одиноком убежище-храме силы,

Motionless, her flame-bright spirit, mute, erect,

Неподвижный, ее пламенный дух, безмолвный и прямой,

Burned like a torch-fire from a windowed room

Пылал словно факел из окон комнаты

Pointing against the darkness' sombre breast.

Пронзая мрачное сердце ночи.

The Woman first affronted the Abyss

Женщина первая бросила вызов Бездне,

Daring to journey through the eternal Night.

Дерзнув пересечь вечную Ночь.

Armoured with light she advanced her foot to plunge

Вооруженная светом, она сделала шаг и погрузила свою ногу

Into the dread and hueless vacancy;

В ужасную, бесцветную пустоту;

Immortal, unappalled, her spirit faced

Бессмертный, неустрашимый, ее дух встретил

The danger of the ruthless eyeless waste.

Опасность безжалостной слепой пустыни.

Against night's inky ground they stirred, moulding

На чернильно черной поверхности ночи зашевелились, формируя

Mysterious motion on her human tread,

Свое мистическое движение от ее человеческой поступи,

A swimming action and a drifting march

Расплывающиеся разводы и дрейфующие волны

Like figures moving before eyelids closed:

Словно фигуры, скользящие под закрытыми веками:

All as in dreams went slipping, gliding on.

Как во сне они плавно скользили все дальше.

The rock-gate's heavy walls were left behind;

Остались позади тяжелые створы каменных врат;

As if through passages of receding time

Словно через проходы отступаюшего времени

Present and past into the Timeless lapsed;

Настоящее и прошлое растворились в Вечности;

Arrested upon dim adventure's brink,

Схваченное на краю неясной авантюры

The future ended drowned in nothingness.

Будущее оборвалось, погрузившись в ничто.

Amid collapsing shapes they wound obscure;

Они кружили смутно среди разрушающихся форм;

The fading vestibules of a tenebrous world

Тусклые преддверия мрачного мира

Received them, where they seemed to move and yet

Приняли их, где они, казалось, двигались, и все же

Be still, nowhere advancing yet to pass,

Оставались неподвижными, никуда не продвигались, но куда-то все же проходили,

A dumb procession a dim picture bounds,

Немая процессия, ограниченная неясной картиной,

Not conscious forms threading a real scene.

Несознательные формы, ступающие по реальной сцене.

A mystery of terror's boundlessness,

Мистерия безграничности ужаса,

Gathering its hungry strength the huge pitiless void

Собирающая свою голодную силу огромная, безжалостная пустота

Surrounded slowly with its soundless depths,

Постепенно окружила их своими беззвучными глубинами,

And monstrous, cavernous, a shapeless throat

И чудовищная, подобная пещере, бесформенная глотка

Devoured her into its shadowy strangling mass,

Поглотила ее в свою темную удушающую массу,

The fierce spiritual agony of a dream.

Свирепая духовная агония грезы.

A curtain of impenetrable dread,

Занавесом непроницаемого ужаса

The darkness hung around her cage of sense

Тьма повисла вокруг клети ее чувства,

As, when the trees have turned to blotted shades

Так деревья превращаются в расплывающиеся тени

And the last friendly glimmer fades away,

И последний дружеский отблеск гаснет

Around a bullock in the forest tied

Вокруг вола, привязаного в лесу

By hunters closes in no empty night.

Охотниками среди полной опасностей ночи.

The thought that strives in the world was here unmade;

Мысль, что боролась в мире, здесь была отмененеа;

Its effort it renounced to live and know,

Она отвергла свое усилие жить и знать,

Convinced at last that it had never been;

Убежденная, наконец, что ее никогда не существовало;

It perished, all its dream of action done:

Она погибла, все ее грезоподобное действо кончилось:

This clotted cypher was its dark result.

Этот свернувшийся нуль был ее темным результатом.

In the smothering stress of this stupendous Nought

В удушающем давлении этого чудовищного Ничто

Mind could not think, breath could not breathe, the soul

Ум не мог думать, дыхание не могло дышать, а душа -

Could not remember or feel itself; it seemed

Помнить или чувствовать себя; оно казалось

A hollow gulf of sterile emptiness,

Пустынной бездной стерильной пустоты,

A zero oblivious of the sum it closed,

Нулем, не помнящим суммы, им завершаемой,

An abnegation of the Maker's joy

Отрицанием радости Творца,

Saved by no wide repose, no depth of peace.

Не спасаемой ни широким отдыхом, ни глубоким покоем.

On all that claims here to be Truth and God

Все, что здесь претендовало быть Истиной и Богом,

And conscious self and the revealing Word

Сознательным я и Словом откровения,

And the creative rapture of the Mind

Созидательной радостью Ума,

And Love and Knowledge and heart's delight, there fell

Любовью, Знанием, восторгом сердца, там фатально сокрушалось

The immense refusal of the eternal No.

Безмерным отказом вечного Нет.

As disappears a golden lamp in gloom

Как золотая лампа тает во мраке,

Borne into distance from the eyes' desire,

Уносимая вдаль от глаз желания,

Into the shadows vanished Savitri.

Так в этой тьме исчезала Савитри.

There was no course, no path, no end or goal:

Там не было ни направления, ни пути, ни цели, ни конца:

Visionless she moved amid insensible gulfs,

Не видя, она двигалась среди бесчувственных пучин

Or drove through some great black unknowing waste,

Или ступала через какую-то великую, черную, неизвестную пустыню,

Or whirled in a dumb eddy of meeting winds

Или кружилась в немом вихре встречных ветров,

Assembled by the titan hands of Chance.

Собранных титаническими руками Случая.

There was none with her in the dreadful Vast:

Здесь, в этой ужасной Безграничности, никого с нею не было:

She saw no more the vague tremendous god,

Она не видела больше ужасного, темного бога,

Her eyes had lost their luminous Satyavan.

Ее глаза потеряли сияющего Сатьявана.

Yet not for this her spirit failed, but held

И все же не слабел ее дух, но удерживал cвоего возлюбленного.

More deeply than the bounded senses can

Глубже, чем могли бы ограниченные чувства,

Which grasp externally and find to lose,

Хатающиеся лишь внешне и обретающие, чтобы потерять,

Its object loved. So when on earth they lived

Так, когда они жили на земле,

She had felt him straying through the glades, the glades

Она чувствовала его на расстоянии, как он бродит по полянам, что

A scene in her, its clefts her being's vistas

Представали перед ней как разорванная внутренняя сцена в пространствах ее существа,

Opening their secrets to his search and joy,

Раскрывая свои тайны его поиску и его радости,

Because to jealous sweetness in her heart

Ибо для ревнивой сладости ее сердца,

Whatever happy space his cherished feet

Какое бы счастливое пространство не лелеяли

Preferred, must be at once her soul embracing

Его возлюбленные ноги, оно должно было тотчас принадлежать ее душе,

His body, passioning dumbly to his tread.

В безмолвной страсти чувствующей его поступь, и обнимающей его тело.

But now a silent gulf between them came

Но теперь меж ними легла безмолвная бездна,

And to abysmal loneliness she fell,

Она погружалась в бездонное одиночество,

Even from herself cast out, from love remote.

Даже выброшенная из самой себя, отдаленная от любви.

Long hours, since long it seems when sluggish time

Долгие часы, что стали долгими с тех пор, как медленное время

Is measured by the throbs of the soul's pain,

Измерялось трепетом страдания её души,

In an unreal darkness empty and drear

В той нереальной тьме, пустынной и унылой,

She travelled treading on the corpse of life,

Она шла, ступая по трупам жизни,

Lost in a blindness of extinguished souls.

Затерянная в слепоте угасших душ.

Solitary in the anguish of the void

Одинокая в муке пустоты,

She lived in spite of death, she conquered still;

Она жила вопреки смерти, она все же побеждала;

In vain her puissant being was oppressed:

Тщетно подвергалось давлению ее могучее существо:

Her heavy long monotony of pain

Тяжелая, долгая монотонность ее страдания

Tardily of its fierce self-torture tired.

Медленно уставала от своей собственной муки.

At first a faint inextinguishable gleam,

Сначала слабый негаснущий проблеск,

Pale but immortal, flickered in the gloom

Бледный, но бессмертный, замерцал во тьме,

As if a memory came to spirits dead,

Словно память возвращлась к умершим духам,

A memory that wished to live again,

Память, что снова желала жить,

Dissolved from mind in Nature's natal sleep.

Исчезнувшая из ума в изначальном сне Природы.

It wandered like a lost ray of the moon

Она блуждала, как потерянный луч луны,

Revealing to the night her soul of dread;

Открывая ночи свою душу ужаса;

Serpentine in the gleam the darkness lolled,

Змеевидная в этом проблеске тьма разлеглась,

Its black hoods jewelled with the mystic glow;

В своих черных капюшонах, сверкая мистическим пламенем;

Its dull sleek folds shrank back and coiled and slid,

Ее тусклые, лоснящиеся складки сжимались, вились и скользили,

As though they felt all light a cruel pain

Словно свет был для них мучительной болью

And suffered from the pale approach of hope.

Страдая от бледного приближения надежды.

Night felt assailed her heavy sombre reign;

Ночь ощущала атаку на свое тяжелое, мрачное царство;

The splendour of some bright eternity

Великолепие какой-то сияющей вечности

Threatened with this faint beam of wandering Truth

Угрожающее этим слабым лучом блуждающей Истины

Her empire of the everlasting Nought.

Ее империи вечного Ничто.

Implacable in her intolerant strength

В своей безжалостной силе неумолимая,

And confident that she alone was true,

Уверенная, что лишь только она может быть истинной,

She strove to stifle the frail dangerous ray;

Она старалась задушить опасный хрупкий луч;

Aware of an all-negating immensity

Сознавая все-отрицающую необъятность,

She reared her giant head of Nothingness,

Она подняла свою гигантскую голову Ничто,

Her mouth of darkness swallowing all that is;

Свою пасть тьмы, глотающую все, что существует;

She saw in herself the tenebrous Absolute.

Она видела в себе мрачный Абсолют.

But still the light prevailed and still it grew,

И всё же свет побеждал и всё же продолжал расти,

And Savitri to her lost self awoke;

И Савитри пробудилась к своему утерянному я;

Her limbs refused the cold embrace of death,

Ее члены отбросили холодные объятия смерти,

Her heart-beats triumphed in the grasp of pain;

Удары сердца торжествовали в хватке боли;

Her soul persisted claiming for its joy

Ее душа упорствовала, требуя для своей радости

The soul of the beloved now seen no more.

Душу волюбленного, теперь незримую.

Before her in the stillness of the world

Перед собой в безмолвии мира

Once more she heard the treading of a god,

Снова она услышала поступь бога

And out of the dumb darkness Satyavan,

И из немой тьмы Сатьяван, её муж,

Her husband, grew into a luminous shade.

Вырос в светлую тень.

Then a sound pealed through that dead monstrous realm:

Затем звук прорвался сквозь это чудовищное, мертвое царство:

Vast like the surge in a tired swimmer's ears,

Обширный как огромные волны, в ушах утомленного пловца,

Clamouring, a fatal iron-hearted roar,

Шумный, фатальный, разрывающий железом сердце, рев,

Death missioned to the night his lethal call.

Смерть бросила в ночи свой гибельный призыв:

"This is my silent dark immensity,

Вот моя темная безмолвная необъятность,

This is the home of everlasting Night,

Вот дом вечно длящейся Ночи,

This is the secrecy of Nothingness

Это тайна Ничто,

Entombing the vanity of life's desires.

Погребающая тщету желаний жизни.

Hast thou beheld thy source, O transient heart,

Узрело ли ты свой источник, о мимолетное сердце,

And known from what the dream thou art was made?

Узнало ли, из какой грезы ты было сотворено?

In this stark sincerity of nude emptiness

В этой абсолютной искренности нагой пустоты

Hopest thou still always to last and love?"

Ты еще надеешься вечно жить и любить?

The Woman answered not. Her spirit refused

Не ответила Женщина. Ее дух отверг

The voice of Night that knew and Death that thought.

Голос Ночи, что знала, и Смерти, что думала.

In her beginningless infinity

В безначальной своей бесконечности

Through her soul's reaches unconfined she gazed;

Через безграничные дали своей души она вглядывалась;

She saw the undying fountains of her life,

Она видела бессмертные истоки своей жизни,

She knew herself eternal without birth.

Она знала себя вечной, всегда вне рождения,

But still opposing her with endless night

Но все еще подавляя ее нескончаемой ночью,

Death, the dire god, inflicted on her eyes

Смерть, ужасный бог, навязывал ее глазам

The immortal calm of his tremendous gaze:

Бессмертное спокойствие своего ужасного взора:

"Although thou hast survived the unborn void

Хотя ты пережила нерожденную пустоту,

Which never shall forgive, while Time endures,

Которая никогда не простит, пока продолжается Время,

The primal violence that fashioned thought,

Это изначальное насилие, которое сотворило мысль,

Forcing the immobile vast to suffer and live,

Заставляя неподвижную обширность жить и страдать,

This sorrowful victory only hast thou won

Лишь печальная победа одержана тобою,

To live for a little without Satyavan.

Пожить немного без Сатьявана.

What shall the ancient goddess give to thee

Что даст тебе древняя богиня,

Who helps thy heart-beats? Only she prolongs

Помогающая ударам твоего сердца? Она лишь продлевает

The nothing dreamed existence and delays

Ничто, кажущееся существованием, и препятствует

With the labour of living thy eternal sleep.

Трудами жизни твоему вечному сну.

A fragile miracle of thinking clay,

Хрупкое чудо мыслящей глины,

Armed with illusions walks the child of Time.

Вооруженное иллюзиями шагает дитя Времени.

To fill the void around he feels and dreads,

Чтобы заполнить вокруг пустоту, которую оно ощущает и которой страшится,

The void he came from and to which he goes,

Пустоту, из которой пришел человек и в которую он возвращается,

He magnifies his self and names it God.

Он восхваляет свою самость и именует ее Богом.

He calls the heavens to help his suffering hopes.

Он призывает небеса помочь своим страдающим надеждам.

He sees above him with a longing heart

Своим жаждущим сердцем он видит над собой

Bare spaces more unconscious than himself

Голые пространства, более бессознательные, чем он сам,

That have not even his privilege of mind,

Не имеющие даже его привилегии раума,

And empty of all but their unreal blue,

Пустые ото всего, кроме своей нереальной синевы,

And peoples them with bright and merciful powers.

И населяет их своими светлыми и милосердными силами.

For the sea roars around him and earth quakes

Ибо море ревет вокруг него и сотрясается земля

Beneath his steps, and fire is at his doors,

Под его шагами, огонь пылает у его дверей,

And death prowls baying through the woods of life.

И рыщет смерть, преследуя его в непостоянных лесах жизни.

Moved by the Presences with which he yearns,

Движимый Присутствиями, по которым он тоскует,

He offers in implacable shrines his soul

Он предлагает свою душу в суровых храмах

And clothes all with the beauty of his dreams.

И одевает все красотою своих грез.

The gods who watch the earth with sleepless eyes

Боги, что наблюдают землю бессонными глазами

And guide its giant stumblings through the void,

И направляют ее титанические спотыкания через пустоту,

Have given to man the burden of his mind;

Вручили человеку бремя его разума;

In his unwilling heart they have lit their fires

В его противящемся сердце они зажгли свои огни,

And sown in it incurable unrest.

Посеяв в нем неизлечимое смятение.

His mind is a hunter upon tracks unknown;

Его ум это охотник на неведомых дорогах;

Amusing Time with vain discovery,

Развлекая Время своими тщетными открытиями,

He deepens with thought the mystery of his fate

Он углубляет мыслью мистерию своей судьбы,

And turns to song his laughter and his tears.

Он превращает в песню свой смех и свои слезы.

His mortality vexing with the immortal's dreams,

Он беспокоит свою смертность грезами бессмертия,

Troubling his transience with the infinite's breath,

Тревожит дыханьем бесконечности свой недолгий век,

They gave him hungers which no food can fill;

Они даруют ему голод, который ничто не может утолить;

He is the cattle of the shepherd gods.

Он - скот рогатый богов-пастухов.

His body the tether with which he is tied,

Его тело та привязь, которой он связан,

They cast for fodder grief and hope and joy:

Они бросают ему надежду, радость и горе, как корм:

His pasture ground they have fenced with Ignorance.

Его земные пастбища они оградили Неведением.

Into his fragile undefended breast

В его незащищенную и хрупкую грудь

They have breathed a courage that is met by death,

Они вдохнули в него мужество, встречающее смерть,

They have given a wisdom that is mocked by night,

Они вручили ему мудрость, которую осмеивает ночь,

They have traced a journey that foresees no goal.

Они наметили пути, которые не предвещают цели.

Aimless man toils in an uncertain world,

Бесцельно трудится человек в каком-то неясном мире,

Lulled by inconstant pauses of his pain,

Убаюкиваемый недолгими передышками средь своего страдания,

Scourged like a beast by the infinite desire,

Бичуемый, как зверь, своими бесконечными желаниями,

Bound to the chariot of the dreadful gods.

Привязанный к колеснице ужасных богов.

But if thou still canst hope and still wouldst love,

Но если ты еще можешь надеяться и еще хочешь любить,

Return to thy body's shell, thy tie to earth,

Вернись в скорлупу своего тела и в свои узы с землей,

And with thy heart's little remnants try to live.

И попробуй жить с малым остатком своего сердца.

Hope not to win back to thee Satyavan.

Не надейся отвоевать себе своего Сатьявана.

Yet since thy strength deserves no trivial crown,

Но так как твоя сила не заслуживает тривиальной короны,

Gifts I can give to soothe thy wounded life.

Я могу подарить в утешение твоей израненной жизни.

The pacts which transient beings make with fate,

Договор, который могут заключить с судьбою смертные существа,

And the wayside sweetness earth-bound hearts would pluck,

И придорожную сладость, которую срывают привязанные к земле сердца,

These if thy will accepts make freely thine.

Это, если ты пожелаешь принять, станет всецело твоею судьбою.

Choose a life's hopes for thy deceiving prize."

Избери тогда жизненные надежды своим обманчивым призом.

As ceased the ruthless and tremendous Voice,

И когда умолк страшный безжалостный Голос,

Unendingly there rose in Savitri,

Без конца поднимались в Савитри,

Like moonlit ridges on a shuddering flood,

Словно лунные гребни на дрожащем потоке,

A stir of thoughts out of some silence born

Шевеления мыслей, рожденные из какого-то безмолвия,

Across the sea of her dumb fathomless heart.

Бегущие по морю ее безмолвного бездонного сердца.

At last she spoke; her voice was heard by Night:

Наконец, она произнесла слово; ее голос был услышан Ночью:

"I bow not to thee, O huge mask of death,

Я не кланяюсь тебе, о чудовищная маска смерти,

Black lie of night to the cowed soul of man,

Черная ложь ночи, предлагающая запуганной душе человека,

Unreal, inescapable end of things,

Нереальный неизбежный конец всего,

Thou grim jest played with the immortal spirit.

Ты лишь мрачная шутка, играющая с бессмертным духом.

Conscious of immortality I walk.

Я иду, сознавая бессмертие.

A victor spirit conscious of my force,

Побеждающий дух, сознающий свою силу,

Not as a suppliant to thy gates I came:

И не как просительница я явилась к твоим вратам:

Unslain I have survived the clutch of Night.

Не погибнув, я переживаю хватку Ночи.

My first strong grief moves not my seated mind;

Мое первое сильное горе не движет моим умом;

My unwept tears have turned to pearls of strength:

Мои непролитые слезы превратились в жемчужины силы:

I have transformed my ill-shaped brittle clay

Я преобразила свою несовершенную хрупкую глину

Into the hardness of a statued soul.

В твердость изваяния души.

Now in the wrestling of the splendid gods

Ныне в борьбе великолепных богов

My spirit shall be obstinate and strong

Мой дух будет упрямым и сильным,

Against the vast refusal of the world.

Противостоя многочисленным отказам мира.

I stoop not with the subject mob of minds

Я не сгибаюсь с покорной толпою умов,

Who run to glean with eager satisfied hands

Бегущих подбирать страстными руками довольства,

And pick from its mire mid many trampling feet

Выковыривая из грязи среди многих толпящихся ног,

Its scornful small concessions to the weak.

Его презрительные мелкие уступки слабому.

Mine is the labour of the battling gods:

Мой труд это труд борющихся богов:

Imposing on the slow reluctant years

Навязывая на медленные, неохотные годы

The flaming will that reigns beyond the stars,

Пылающую волю, что царит за пределами звезд,

They lay the law of Mind on Matter's works

Они возлагают закон Ума на работы Материи

And win the soul's wish from earth's inconscient Force.

И отвоевывают желание души у бессознательной Силы земли.

First I demand whatever Satyavan,

Во-первых, я требую всего того, что Сатьяван желал,

My husband, waking in the forest's charm

Мой муж, проснувшийся в очаровании леса

Out of his long pure childhood's lonely dreams,

От своих одиноких грез долгого чистого детства,

Desired and had not for his beautiful life.

Но не имел для своей прекрасной жизни.

Give, if thou must, or, if thou canst, refuse."

Дай, если ты должен, или откажись, если можешь.

Death bowed his head in scornful cold assent,

Смерть голову склонила в презрительном холодном согласии,

The builder of this dreamlike earth for man

Создательница этой, подобной грезе, земли для человека,

Who has mocked with vanity all gifts he gave.

Которого она дразнит тщетой всех тех даров, что она дает.

Uplifting his disastrous voice he spoke:

Возвышая свой гибельный голос, она произнесла:

"Indulgent to the dreams my touch shall break,

Я снисходительна к тем грезам, которые разрушит мое прикосновение,

I yield to his blind father's longing heart

Я отдаю тоскующему сердцу отца Сатявана

Kingdom and power and friends and greatness lost

Королевство и власть, утраченных друзей и величие,

And royal trappings for his peaceful age,

И царские атрибуты для его мирной старости,

The pallid pomps of man's declining days,

Ту бледную пышность дней человека, что клонятся к закату

The silvered decadent glories of life's fall.

И посеребренную, увядающую славу падения жизни.

To one who wiser grew by adverse Fate,

Тому, кто стал мудрее благодаря враждебной Судьбе,

Goods I restore the deluded soul prefers

Я возвращаю блага, которые предпочитает душа, обманутая иллюзиями,

To impersonal nothingness's bare sublime.

Имперсональному обнаженному величию ничто.

The sensuous solace of the light I give

Я дам чувственное утешение света

To eyes which could have found a larger realm,

Глазам, которые cмогли найти более обширное царство,

A deeper vision in their fathomless night.

И более глубокое видение в своей бездонной ночи.

For that this man desired and asked in vain

Ибо именно этого человек желает и просит напрасно,

While still he lived on earth and cherished hope.

Пока живет на земле и лелеет надежду.

Back from the grandeur of my perilous realms

Возвращайся назад, из величия моего опасного царства,

Go, mortal, to thy small permitted sphere!

Беги, смертная, на свой маленький позволенный тебе земной шар!

Hasten swift-footed, lest to slay thy life

Спеши, быстроногая, чтобы не погубить свою жизнь.

The great laws thou hast violated, moved,

Великие законы ты нарушила, затронула,

Open at last on thee their marble eyes."

И, наконец, они открыли на тебя свои мраморные глаза.

But Savitri answered the disdainful Shade:

Но Савитри так отвечала презрительной Тени:

"World-spirit, I was thy equal spirit born.

О, Мировой Дух, я была рождена духом, что равен тебе.

My will too is a law, my strength a god.

Моя воля - тоже закон, моя сила - бог.

I am immortal in my mortality.

Бессмертна я в своей смертности.

I tremble not before the immobile gaze

Я не дрожу пред твоим неподвижным взором

Of the unchanging marble hierarchies

И перед неизменной мраморной иерархией,

That look with the stone eyes of Law and Fate.

Что смотрит каменными глазами Закона и Рока.

My soul can meet them with its living fire.

Моя душа способна встретить их своим живым огнем.

Out of thy shadow give me back again

Отдай назад мне из своих теней

Into earth's flowering spaces Satyavan

Сатьявана в цветущие просторы земли,

In the sweet transiency of human limbs

И в сладостную скоротечность человеческих членов,

To do with him my spirit's burning will.

Чтоб я могла соединить с ним пылающую волю моего духа.

I will bear with him the ancient Mother's load,

Я вместе с ним желаю нести бремя древней Матери,

I will follow with him earth's path that leads to God.

Я с ним желаю следовать земной тропой, ведущей к Богу.

Else shall the eternal spaces open to me,

Ещё откроются мне вечные пространства,

While round us strange horizons far recede,

Пока вокруг далеко отступают неведомые горизонты,

Travelling together the immense unknown.

Мы вместе шествуем в обширном неведомом.

For I who have trod with him the tracts of Time,

Ибо я, ступавшая с ним путями Времени,

Can meet behind his steps whatever night

Могу встретить позади его шагов любую ночь

Or unimaginable stupendous dawn

Или невообразимый потрясающий рассвет,

Breaks on our spirits in the untrod Beyond.

Что прольется на нас в нехоженом Запредельном.

Wherever thou leadst his soul I shall pursue."

Куда бы ты не повёл его душу, я буду следовать за ним.

But to her claim opposed, implacable,

Но противостоя ее требованию, неумолимо,

Insisting on the immutable Decree,

Утверждая непреложный Декрет,

Insisting on the immitigable Law

Утверждая неумолимый Закон

And the insignificance of created things,

И ничтожность сотворенных созданий,

Out of the rolling wastes of night there came

Из катящихся пустошей ночи

Born from the enigma of the unknowable depths

Рожденный загадкой непостижимых глубин,

A voice of majesty and appalling scorn.

Донёсся голос величия и пугающей насмешки.

As when the storm-haired Titan-striding sea

Подобно тому, как когда штормоволосое море-Титан

Throws on a swimmer its tremendous laugh

Бросает пловцу свой грозный смех,

Remembering all the joy its waves have drowned,

Вспоминающему всю радость, которую утопили его волны,

So from the darkness of the sovereign night

Так из тьмы суверенной ночи

Against the Woman's boundless heart arose

Против безграничного сердца Женщины поднялся

The almighty cry of universal Death.

Всемогущий крик Смерти:

"Hast thou god-wings or feet that tread my stars,

Имеешь ли ты крылья бога или ноги, чтобы ступать по моим звездам,

Frail creature with the courage that aspires,

Хрупкое cоздание, что домогается столь храбро,

Forgetting thy bounds of thought, thy mortal role?

Забывая свои границы мысли и свою смертную роль?

Their orbs were coiled before thy soul was formed.

Их орбиты были проложены прежде, чем была создана твоя душа.

I, Death, created them out of my void;

Я, Смерть, сотворила их из своей пустоты;

All things I have built in them and I destroy.

Все вещи на них я воздвигла и всегда разрушаю.

I made the worlds my net, each joy a mesh.

Я сделал своей сетью миры и каждая радость есть сеть.

A Hunger amorous of its suffering prey,

Голод, влюбленный в свою страдающую добычу,

Life that devours, my image see in things.

Жизнь, что пожирает: таков мой образ в вещах.

Mortal, whose spirit is my wandering breath,

Смертный, чей дух есть мое скитающееся дыхание,

Whose transience was imagined by my smile,

Чья скоротечность была придумана моей улыбкой,

Flee clutching thy poor gains to thy trembling breast

Беги, прижимая к своей трепетной груди, свою жалкую добычу

Pierced by my pangs Time shall not soon appease.

Пронзенный моей острой болью, которую не скоро залечит Время.

Blind slave of my deaf force whom I compel

Слепой раб моей глухой силы, которого я заставляю

To sin that I may punish, to desire

Грешить, чтобы я могла наказывать, заставляю желать,

That I may scourge thee with despair and grief

Чтобы я могла бичевать тебя отчаянием и горем,

And thou come bleeding to me at the last,

И ты приходишь ко мне, наконец, истекая кровью.

Thy nothingness recognised, my greatness known,

Твое ничтожество признано, мое величие известно,

Turn nor attempt forbidden happy fields

Не пытайся попасть на запретные, счастливые земли,

Meant for the souls that can obey my law,

Предназначенные душам, что способны повиноваться моему закону,

Lest in their sombre shrines thy tread awake

Чтобы в их мрачных храмах твоя поступь не разбудила

From their uneasy iron-hearted sleep

Фурий от тревожного сна их железных сердец,

The Furies who avenge fulfilled desire.

Которые мстят осуществленным желаниям.

Dread lest in skies where passion hoped to live,

Страшись, чтоб в небесах, где надеялась жить страсть,

The Unknown's lightnings start and, terrified,

Где берут начало молнии Неведомого, ужаснувшаяся,

Lone, sobbing, hunted by the hounds of heaven,

Одинокая, рыдающая, преследуемая гончими неба,

A wounded and forsaken soul thou flee

Израненная и покинутая душа, ты не бежала

Through the long torture of the centuries,

Сквозь долгую пытку столетий,

Nor many lives exhaust the tireless Wrath

Не многие жизни истощают неутомимый Гнев,

Hell cannot slake nor Heaven's mercy assuage.

Который не может утолить Ад, ни смягчить небесная милость.

I will take from thee the black eternal grip:

Я сниму с тебя черную вечную хватку:

Clasping in thy heart thy fate's exiguous dole

Сжимая в своём сердце мелкие горести cвоей судьбы,

Depart in peace, if peace for man is just."

Ступай с миром, если для человека есть мир.

But Savitri answered meeting scorn with scorn,

Но Савитри, ответила насмешкой на насмешку,

The mortal woman to the dreadful Lord:

Смертная женщина так ответила ужасному Властелину:

"Who is this God imagined by thy night,

Кто этот Бог, которого вообразила ночь,

Contemptuously creating worlds disdained,

Презрительно творящий презренные миры,

Who made for vanity the brilliant stars?

Что сотворил напрасно сияющие звезды?

Not he who has reared his temple in my thoughts

Не он свой храм построил в моих мыслях

And made his sacred floor my human heart.

И сделал своей священною опорой моё живое сердце.

My God is will and triumphs in his paths,

Мой Бог триумф и воля на его дорогах,

My God is love and sweetly suffers all.

Мой Бог - любовь, что сладостно всё переносит.

To him I have offered hope for sacrifice

Ему как жертву я надежду предложила

And gave my longings as a sacrament.

И свои страстные желания как жертвенный обет.

Who shall prohibit or hedge in his course,

Кто может запретить иль воспрепятствовать его проходу,

The wonderful, the charioteer, the swift?

Стремительному, чудесному возничему?

A traveller of the million roads of life,

Божественному страннику милльонов жизненных дорог,

His steps familiar with the lights of heaven

Его шаги, знакомые светилам,

Tread without pain the sword-paved courts of hell;

Без боли шествуют по вымощенным острыми мечами агорам ада;

There he descends to edge eternal joy.

Туда нисходит он оттачивать неумирающую радость.

Love's golden wings have power to fan thy void:

Золотые крылья любви способны развеять твою пустоту:

The eyes of love gaze starlike through death's night,

Глаза любви, как звезды, взирающие сквозь ночь смерти,

The feet of love tread naked hardest worlds.

Ноги любви ступают нагими в самых жестоких мирах.

He labours in the depths, exults on the heights;

Она трудится в глубинах и ликует в высотах;

He shall remake thy universe, O Death."

Она преобразует твою вселенную, о Смерть.

She spoke and for a while no voice replied,

Она сказала так и какое-то время не отвечал ей голос,

While still they travelled through the trackless night

Пока они следовали через бездорожную ночь

And still that gleam was like a pallid eye

И всё же этот проблеск был, как бледный глаз,

Troubling the darkness with its doubtful gaze.

Волнующий тьму своим неясным взором.

Then once more came a deep and perilous pause

Затем вновь возникла глубокая, опасная пауза

In that unreal journey through blind Nought;

В том нереальном путешествии через слепое Ничто;

Once more a Thought, a Word in the void arose

Еще раз Мысль, Слово поднялись в пустоте

And Death made answer to the human soul:

И Смерть дала ответ душе человека:

"What is thy hope? to what dost thou aspire?

На что ты надеешься? К чему стремишься?

This is thy body's sweetest lure of bliss,

Это - сладчайшая приманка блаженства твоего тела,

Assailed by pain, a frail precarious form,

Охваченного болью, хрупкой, ненадежной формы,

To please for a few years thy faltering sense

Чтобы лишь несколько лет услаждать твои слабеющие чувства

With honey of physical longings and the heart's fire

Медом физической сладости и огнем сердца,

And, a vain oneness seeking, to embrace

И тщетно искать единства, чтобы обнять

The brilliant idol of a fugitive hour.

Сверкающего идола быстротечного часа.

And thou, what art thou, soul, thou glorious dream

И ты, что ты такое, душа, великолепная греза,

Of brief emotions made and glittering thoughts,

Что создана краткими эмоциями и блестящими мыслями,

A thin dance of fireflies speeding through the night,

Хрупкий танец cветлячков, летящих сквозь ночь,

A sparkling ferment in life's sunlit mire?

Искрящееся брожение в залитой солнцем грязи жизни?

Wilt thou claim immortality, O heart,

Ты требуешь бессмертия, о сердце,

Crying against the eternal witnesses

Протестуя против вечным свидетелей,

That thou and he are endless powers and last?

Что ты и он это бесконечные и последние силы?

Death only lasts and the inconscient Void.

Только Смерть продолжается и несознательная Пустота,

I only am eternal and endure.

Только я вечная и стойко всё переносящая.

I am the shapeless formidable Vast,

Я - Обширность, грозная и бесформенная,

I am the emptiness that men call Space,

Я - пустота, которую люди зовут Пространством,

I am a timeless Nothingness carrying all,

Я - безвременное Ничто, несущее все,

I am the Illimitable, the mute Alone.

Я - Неограниченное, немое Единое.

I, Death, am He; there is no other God.

Я, Смерть, есть Он; и нет иного Бога.

All from my depths are born, they live by death;

Всё из моих глубин рождется, и всё живёт посредством смерти:

All to my depths return and are no more.

Всё возвращается в мои глубины и больше не существует .

I have made a world by my inconscient Force.

Я создала мир своей несознательной Силой.

My Force is Nature that creates and slays

Моя Сила это Природа, что созидает и убивает

The hearts that hope, the limbs that long to live.

Сердца, что надеются, члены, что стремятся выжить.

I have made man her instrument and slave,

Я сделала человека своим инструментом и рабом,

His body I made my banquet, his life my food.

Его тело я сделала своим пиром, его жизнь - своей пищей.

Man has no other help but only Death;

Человек не имеет иной помощи, кроме как в Смерти;

He comes to me at his end for rest and peace.

Он приходит ко мне в конце за отдохновением и миром.

I, Death, am the one refuge of thy soul.

Я, Смерть, единственное убежище твоей души.

The Gods to whom man prays can help not man;

Боги, которым человек молится, не могут ему помочь;

They are my imaginations and my moods

Они это лишь мои вымыслы и мои настроения,

Reflected in him by illusion's power.

Отраженные в человеке силой иллюзии.

That which thou seest as thy immortal self

То, что ты видишь как свою бессмертную самость, -

Is a shadowy icon of my infinite,

Это теневая икона моей бесконечности,

Is Death in thee dreaming of eternity.

Это Смерть в тебе, грезящая о вечности.

I am the Immobile in which all things move,

Я есть Неподвижное, в котором все движется,

I am the nude Inane in which they cease:

Я - нагая Пустота, где всё прекращается:

I have no body and no tongue to speak,

У меня нет ни тела, ни языка, чтобы говорить,

I commune not with human eye and ear;

Я не общаюсь с человеческим глазом и ухом;

Only thy thought gave a figure to my void.

Лишь твои мысли придают фигуры моей пустоте.

Because, O aspirant to divinity,

Лишь потому, о претендующая на божественность,

Thou calledst me to wrestle with thy soul,

Что ты призывала меня бороться с твоею душою,

I have assumed a face, a form, a voice.

Я притворилась лицом, формой и голосом.

But if there were a Being witnessing all,

Но если бы и было Существо, свидетельствующее всё,

How should he help thy passionate desire?

Как бы оно помогло твоему страстному желанию?

Aloof he watches sole and absolute,

В стороне оно наблюдает, одинокое и абсолютное,

Indifferent to thy cry in nameless calm.

Равнодушное к твоему крику в безымянном покое.

His being is pure, unwounded, motionless, one.

Его существо чисто, не изранено, неподвижно, одиноко.

One endless watches the inconscient scene

Единое бесконечное наблюдает бессознательную сцену,

Where all things perish, as the foam the stars.

Где все вещи гибнут, как пена звезд.

The One lives for ever. There no Satyavan

Единый лишь живет вечно. Там нет Сатьявана,

Changing was born and there no Savitri

Изменение происходит - и нет Савитри,

Claims from brief life her bribe of joy. There love

Что требует от краткой жизни взятки радостью. Туда любовь

Came never with his fretful eyes of tears,

Никогда не приходила с глазами, капризными от слез,

Nor Time is there nor the vain vasts of Space.

Нет там ни Времени, ни тщетных беспредельностей Пространства.

It wears no living face, it has no name,

Оно не носит живого лица, и не имеет имени,

No gaze, no heart that throbs; it asks no second

Ни взгляда там нет, ни бьющегося сердца; оно не просит кого-то

To aid its being or to share its joys.

Помочь ему быть иль разделить его радости.

It is delight immortally alone.

Оно - бессмертный одинокий восторг.

If thou desirest immortality,

Если ты жаждешь бессмертия,

Be then alone sufficient to thy soul:

Будь самодостаточна в cвоей одинокой душе:

Live in thyself; forget the man thou lov'st.

Живи в себе, забудь человека, которого ты любишь.

My last grand death shall rescue thee from life;

Тебя спасет от жизни моя последняя величественная смерть;

Then shalt thou rise into thy unmoved source."

Тогда ты вознесёшься в свой неподвижный источник.

But Savitri replied to the dread Voice:

Но Савитри ответила ужасному Голосу:

"O Death, who reasonest, I reason not,

О Смерть, ты рассуждаешь, но не рассуждаю я,

Reason that scans and breaks, but cannot build

Рассудок, что изучает и ломает, но не способен строить

Or builds in vain because she doubts her work.

Или строит напрасно, ибо сомневается в своей работе.

I am, I love, I see, I act, I will."

Я есть, я люблю, я вижу, я желаю, я действую.

Death answered her, one deep surrounding cry:

Смерть отвечала ей глубоким всё поглощающим криком:

"Know also. Knowing, thou shalt cease to love

И это я знаю тоже. Знаю, ты перестанешь любить

And cease to will, delivered from thy heart.

И желать, освобожденная от своего сердца,

So shalt thou rest for ever and be still,

Ты утихнешь навеки и будешь спокойна,

Consenting to the impermanence of things."

Соглашаясь на непостоянство вещей.

But Savitri replied for man to Death:

Но Савитри отвечала Смерти, защищая человека:

"When I have loved for ever, I shall know.

Когда я полюбила навеки, я знала.

Love in me knows the truth all changings mask.

Любовь во мне знает правду, которую скрывают все перемены.

I know that knowledge is a vast embrace:

Я знаю, что знание - это широкие объятия:

I know that every being is myself,

Я знаю, что каждое существо есть я сама,

In every heart is hidden the myriad One.

В каждой груди спрятан мириадоликий Единый.

I know the calm Transcendent bears the world,

Я знаю, что безмятежный Трансцендентальный поддерживает мир,

The veiled Inhabitant, the silent Lord:

Скрытый Обитатель, молчаливый Властелин:

I feel his secret act, his intimate fire;

Я чувствую его тайное действие, его сокровенный огонь;

I hear the murmur of the cosmic Voice.

Я слышу шепот космического Голоса.

I know my coming was a wave from God.

Я знаю, мой приход был волною, идущею из Бога.

For all his suns were conscient in my birth,

Ибо все его звёзды были сознательны в моем рождении

And one who loves in us came veiled by death.

И тот, кто любит в нас, пришел, завуалированный смертью.

Then was man born among the monstrous stars

Тогда и был рожден человек среди коллосальных звезд,

Dowered with a mind and heart to conquer thee."

Наделенный сердцем и разумом, чтобы совладать с тобою .

In the eternity of his ruthless will

В вечности своей безжалостной воли,

Sure of his empire and his armoured might,

Уверенный в своей власти и в своей бронированной мощи,

Like one disdaining violent helpless words

Как тот, кто презирает бурные беспомощные слова

From victim lips Death answered not again.

Что произносят уста жертвы, Смерть не ответила.

He stood in silence and in darkness wrapped,

Она стояла в молчании, кутаясь во тьму,

A figure motionless, a shadow vague,

Неподвижная фигура, неясная тень,

Girt with the terrors of his secret sword.

Опоясанная ужасами своего тайного меча.

Half-seen in clouds appeared a sombre face;

Полузримое в тучах показалось её мрачное лицо;

Night's dusk tiara was his matted hair,

Сумрачной тиарой Ночи были её спутанные волосы,

The ashes of the pyre his forehead's sign.

Её лоб запечатлел пепел погребальных костров.

Once more a wanderer in the unending Night,

Снова, странницей в бесконечной Ночи,

Blindly forbidden by dead vacant eyes,

Под невидимым запретом мертвых, пустых глаз,

She travelled through the dumb unhoping vasts.

Савитри следовала немыми, безнадежными пространствам.

Around her rolled the shuddering waste of gloom,

Вокруг нее катились содрогающиеся пустоши мрака,

Its swallowing emptiness and joyless death

Глотающая пустота и безрадостная смерть,

Resentful of her thought and life and love.

Возмущенная ее мыслью, ее жизнью и любовью.

Through the long fading night by her compelled,

В долгой ночи, блекнущей под ее принуждением,

Gliding half-seen on their unearthly path,

Полузримо скользя по неземным дорогам,

Phantasmal in the dimness moved the three.

Призрачно в полумраке двигались трое.

End of Canto Two

Конец второй песни

End of Book Nine

Конец книги девятой