Аннотация: Статья о романе Б. С. Гречина "Голоса".
Роман Бориса Гречина "Голоса" - роман не только исключительного, по современным меркам, объёма (просто взвесьте книжку на ладони), но и исключительной плотности. Он напоминает ковёр или, например, верёвку, в которой сплелись не четыре, как в "Русском зазеркалье", а целых двенадцать нитей. А то и двадцать четыре, учитывая, что рядом с ниточкой каждого современного персонажа есть и вторая, историческая, бегущая параллельно, но совсем не обязательно на неё похожая цветом или фактурой. В иных случаях дистанция между этими двумя минимальна в самом начале, в других они отстоят друг от друга так далеко, как вообще могут отстоять друг от друга разные люди, и придётся ждать несколько глав, чтобы они сплелись.
"Нити" - это, конечно, доцент Андрей Могилёв и его десять студентов (одиннадцать, если брать в расчёт Настю, единственную аспирантку). Речь идёт не о первом курсе, а о четвёртом, о будущих бакалаврах за два месяца до их окончания вуза. Кто-то успел отслужить, кто-то - поучиться в других заведениях, взяв академический отпуск. В общем, вполне себе "дяденьки" и "тётеньки". И вот, эти дяденьки и тётеньки под руководством своего тридцатидевятилетнего холостого доцента (он бывший монах православной церкви, обожжённый своим старым грехом, в котором долгое время каялся, но не завершил работу раскаяния полностью), вовлекаются в педагогический эксперимент - написание коллективной монографии о Российской империи накануне революции с условным названием "Голоса перед бурей". Студентов освобождают от всех других учебных занятий и даже от ряда экзаменов, так как Владимир Бугорин, заведующий выпускающей кафедрой и непосредственный начальник Могилёва, кровно заинтересован в этой монографии: ему она нужна в его карьерных играх (Бугорин собирается на повышение, но не является единственным кандидатом на должность декана).
Андрей же Михайлович живёт как птица небесная и о карьере думает мало, но, коль скоро перед ним поставили задачу, засучивает рукава. Группа уходит в работу, и работой будут не скучные семинары, вернее, не только семинары. Каждый студент выбирает для себя одну историческую личность - здесь и балерины, и великие княгини, и монархисты, и социалисты, и священство, наконец, сама царственная чета. Выбирает - и погружается в неё через чтение, обсуждение, думание. Студенты готовят доклады, пишут прозу и стихи, ставят сценки, исследуя альтернативные возможности, совершают "суд истории" над своими персонажами, в общем, чего только не делают. Что называется, завидки берут! Нет, серьёзно: жаль, что в моей молодости не было в моём вузе такого Могилёва.
Между тем проект по разным причинам становится неугоден, верней, к самому доценту накопились у начальства вопросы. Только пожилой, накануне пенсии, декан факультета поддерживает энтузиастов, но он - своего рода "хромая утка". Творческая лаборатория вынуждена покинуть стены вуза и скитаться по случайным помещениям, от Дома русско-немецкой дружбы до недостроенной дачи. Накопились вопросы, впрочем, и у студентов к заведующему кафедрой: год назад он повёл себя с одной девушкой из группы очень некрасиво, а когда история едва-едва не стала общеизвестной, заткнул всей группе рот самым грубым способом, понаставив "двоек" на экзамене. Вот и сейчас отчисление кое для кого замаячило на горизонте... Да как бы не для всей группы, если проект будет признан ненужным. Тучи сгущаются, и вечер, языком незабвенного Гоши из "Москва слезам не верит", перестаёт быть томным.
Всё в итоге будет хорошо - хоть и не совсем "хорошо" в кинематографическом смысле. Каждый получит по заслугам, нити личных отношений и судеб расплетутся и сплетутся иначе, несколько неожиданным образом. Не буду лишать читателя удовольствия, рассказывая, как именно это произойдёт.
При всём при том "Голоса" - вовсе не только "роман о факультете" и факультетских интригах. Это - погружение в историю не по щиколотку, а с головой: факты - подлинные и малоизвестные, студенческие статьи - качественные, их же эссе - глубокие, реконструкции - правдоподобные, цитаты из исторических документов - к месту: весь этот материал, достаточно неоднородный, задайся Гречин такой целью, действительно украсил бы коллективный сборник. (Снова я, что называется, "купился", подумав вначале: вдруг автор описывает настоящий сборник, настоящий эксперимент?) Это портреты наших юных современников, интересных, своеобразных, живых, очень друг на друга непохожих, думающих и действующих по-своему - словно шахматные фигуры, которые автор расставил на доске и предоставил им ходить самим, следуя своей воле и своему характеру. Это - и голоса давно ушедших, которые начинают звучать через живущих: путём актёрского отождествления, конечно, путём "исторической эмпатии", а вовсе не путём некоего магического одержания, хотя, к примеру, в Лизе, которая представляет персонажа, с которым у неё общее - только имя, "переключение" происходит сразу и изумляет всех окружающих. Автор оставляет механизм её волшебного фонаря без пояснений, верней, на полях рассуждает о нескольких возможностях и все их отбрасывает как негодные. История прорастает в современность и начинает влиять на поступки живущих тысячью разных способов. Порой кажется, что группа погрузилась слишком глубоко и рискует не вынырнуть на поверхность. Всё, к счастью, обойдётся, но проект оставит на каждом шрам - благотворный шрам, целительный шрам, если мне будет позволено это странное сочетание слов: такие шрамы нас углубляют и делают человечней.
И именно это третье измерение романа, за рамками кафедральных интриг, за рамками исторических погружений, даже за рамками личных симпатий, судеб, которые сплетаются и расплетаются, любви, которая вспыхивает и угасает, - именно оно заслуживает, пожалуй, особого внимания. Это то измерение, в котором происходит таинственная работа души; то, в котором "недумающая многоножка" (выражение Марты) становится вполне человеком. У всех эта работа совершается по-разному, и каждый к своему лучшему себе проходит разное число шагов. Меньше других затронуты, пожалуй, Лина, Марк, Штейнбреннер, хотя и с этим можно было бы поспорить. Лиза после окончания проекта и утери связи со своим "присутствием" снова становится сама собой (и всё же этих трёх недель она, думаю, не забудет, и картонную корону "своего царственного зятя" тоже сохранит как драгоценное напоминание об однажды бывшем). Но избавляется от старой боли, мешающей ему жить, сам Могилёв. Но гигантскую дугу характера, смею судить, проходит Ада. А самый дальний путь - от бесцветности, незаметности, инфантильности, через бунт, через рост и буйное цветение юной женственности, наконец, до подлинно евангельского самоотречения - совершает Марта. О, Марта, какой это значимый персонаж! Хоть Марта - вовсе не самый яркий цветок в букете женских образов романа, хоть и в обычной жизни люди вроде Марты редко заметны, насколько она выразительна, насколько глубока, какое чувство, близкое восхищению и даже стыду, мы испытываем, открывая любое из её сдержанных, стыдливых писем! Ради одной Марты стоило бы, наверное, писать этот роман, и ей одной он - святоотеческое выражение - может оправдаться.
Мы следим за всеми этими живыми шахматами, и видим, как ещё одна пьеса разворачивается через них, сквозь них, уже вовсе не историческая, но - архетипическая? Нет, неточное слово, скорее - драма идей. Идеи не лежат на поверхности, и читателю придётся, словно студентам Могилёва, совершить работу по их извлечению на свет Божий. Но многое, многое закопано в земле "Голосов". Травма и исцеление от травмы. Грех и преступление. Человечность настоящая и человечность упрощённая. Наконец, справедливость - и Благодать, которая действует таинственно и совершенно алогично. Порой - параллельно человеческой справедливости, порой - под углом к ней, порой - строго перпендикулярно, да и вообще глупо в Благодати видеть оценку за хорошее поведение. Порой - через письмо, которое, окончательно, казалось бы, утерянное, настигает нас спустя целое столетие, воссозданное заботливой рукой. Порой - через заступничество людей, живых и умерших. Порой - через тихое веяние пасхальной службы. Порой - через действие симфонической поэмы вековой давности или стихотворение о бессмертном соловье, созданное два века назад. Незримой работы Благодати вообще очень много в этом романе, и всякий раз она дышит где хочет, ни с чем не сообразуется и не просит разрешения. Ей всего лишь нужно пространство, открытая дверь, и кто-то - как Марта, Лиза, Могилёв, даже Настя - эту дверь открывает, а кто-то, вроде Антона, Ивана или Бугорина, с треском захлопывает. И ещё важное: сосудами Благодати (точней, милости), переливающимися сосудами, открытыми другим, в романе становятся не "чистенькие", а обожжённые своей или чужой жестокостью - и научившиеся из своей боли столь многому, что теперь и с другими им не жалко поделиться.
К более глубокому исследованию идей я, пожалуй, даже не должен приступать в статье такого рода, обзорной, верней, ознакомительной. Они заслуживают - каждая из тем - отдельной статьи или эссе.
Но намекну хотя бы на одну, да и невозможно её обойти. "Голоса" бинокулярны (слово странное, о точное) потому, что в них часто сталкиваются два взгляда, и ни один из них нельзя посчитать неполноценным. Вот, например, разговор Ады и Могилёва на ступеньках Дома дружбы - разговор, в котором староста группы открывает руководителю проекта некрасивый, нехороший поступок его прямого начальника, не преступный, пожалуй, но по-человечески гадкий. Ада требует справедливости - увольнения, разбирательства, может быть, и суда. И сложно к ней не прислушаться: перед нами - умная, тонкая, хоть и мужеподобная девушка, а вовсе не комсомолка с одной извилиной. Андрей Михайлович предлагает оставить всё как есть, всему порасти травой. И вовсе не потому, что покрывает начальника: ему пострадавшую тоже жалко, он тоже не находит для произошедшего слов. Но он, старший Ады почти двадцатью годами, знает, насколько бестактными и грубыми бывают такие разбирательства, как легко они могут потревожить ткань, которая только-только начала зарубцовываться... Грех - ещё не преступление, а иначе бы ему пришлось - и он прямо признаётся в этом своей студентке - провести несколько лет в тюрьме, искупая свой собственный.
А вот и другая стереоскопичность: в середине романа Могилёв наконец признается студентам в том своём старом грехе - связи с замужней женщиной, - который бросил тень на половину его жизни. Реакция студентов - разная, но в основном сводится к "А зачем вы нам это рассказали?". Уже знакомая нам Ада прямо недоумевает: разве та женщина пострадала? Её избил муж, выгнал из дома? Нет? Так ничего тогда не случилось! Или - тут она чуть более проницательна - вы винитесь в неуважении, в том, что вы, два мужика (любовник и муж) решили за женщину, саму её не спросив?
И здесь поднимается Марта, гневно - первый и последний раз гневно! - бросая, что уважение, настоящее, в том состоит, чтобы сберечь человека от греха, а не в том, чтобы быстро потворствовать его сиюминутным желаниям. Какая умница, и как поразительно, что двадцатиоднолетняя девушка, хоть и православная, произносит такие глубокие слова!
В обоих случаях сталкиваются две правды, и обе по-своему правдивы. Как много весит каждая, решать, конечно, читателю.
Иногда бинокулярность романа становится просто-напросто изложением двух версий одного и того же - и речь идёт не об исторических событиях, а непосредственно о ткани романа, о том, что произошло между героями. Ради справедливости нужно сказать, что случается это только раз, в белорусском Могилёве, куда Могилёв (знаменательное, думаю, совпадение) едет в командировку с тремя студентами. Гречин словно задаётся вопросом: что было бы с Мартой, если бы она осталась сама собой - и если бы, напротив, она полностью перевоплотилась в своего персонажа? Это не игра, хотя такое почти нарочитое усложнение легко может показаться просто литературной игрой. Автор оговаривается: одна версия - настоящая, другая написана для читателя, для того, чтобы "спрятать дерево в лесу". Читателю предлагается самому стать историком и попробовать докопаться до правды.
Что ж, мы пробуем. Мы прочитываем фрагменты 20/1 и 20/2 главы 8 один раз, прочитываем другой - и всё не можем понять, что же произошло на самом деле, пока нам не приходит в голову: обе версии правдивы. Обе могли случиться, и обе - в неких неясных нам реальностях - действительно произошли. История нелинейна. Она дышит множественными вероятностями. Воплотить из этих вероятностей в нашем грубом мире с его тремя пространственными координатами и евклидовой геометрией мы обычно можем только одну. Но "человекам это невозможно, Богу же всё возможно" (Мф 19:26).
Что же делать нам, простым людям, перед лицом этой дышащей, клокочущей истории? Жить и делать наиболее честные для нас в нашем текущем состоянии выборы. Кто-то, как Марта, в этих выборах поднимется до подвига, а кто-то, как Настя, просто перешагнёт через свои прошлые глупости, оставив их за спиной, но и этого уже "слишком довольно". Трудиться, создавать новое, не боясь бугориных и наших, и прошедших дней, и возделывать свой сад. Сажать новые деревья, но только не плакучие ивы, как говорит Марта в самом конце романа, - и поразительно, что именно ей автор доверил произнести самые последние слова, и поразительно, каким плотным скрытым смыслом наполнены эти немудрящие, простенькие слова. "Яблоньку, вишенку. Хвойные иногда тоже хорошо принимаются". То, что принесёт плод, то, что перестоит суровую зиму, не сбросив своих иголок. И, сделав всё это, не слишком полагаться на награду и человеческую справедливость, которая подводит нас в этом мире слишком часто. Мы в любом случае не останемся без своей награды, если только не забудем, что каждый из нас - в руках Того, Кто однажды позвал Марту - Марфу! - по имени, причём целых два раза.