Аннотация к разделу: Полноценно переполненная всеми соками жизни человеческая сущность, руководствуясь именно теми издревле еще ей присущими - фактически каждодневными - стандартами, попросту никак не потерпит в самой глубине своих искрометно искренних чувств, а тем паче в ее почти незыблемом менталитете даже и признака невероятно безбрежной пустоты нисколько небезызвестного космического вакуума. Причем всякое, то считай исподнее содержание буквально каждой той или иной человеческой души без каких-либо излишних прикрас всегда составляют именно те вещи, что у каждого из нас в его личном пространстве будто бы сколь давно оставленного позади детства некогда были в самой-то безупречно непосредственной от кого-либо более чем явственной близости. Правда, конечно, и вся та до чего неуемная взрослая жизнь, донельзя беспорядочно созидает саму основу для всяческих грядущих размышлений, неизменно бурлящих внутри буквально-то всякого на этом свете людского сознания. Да только все те взрослые и зрелые мысли непосредственно берут начало как раз из той ныне подчас сколь уж далекой юной поры. И это именно всякое то, считай зачастую ныне весьма стародавнее детское бытие со временем и выковывает из самых зачатков личности все те ее довольно-то безыскусно наглядные, и крайне приметные, совсем недвусмысленно определенные контуры. Однако при всем том сама по себе та чисто внешняя сторона души и близко не столь вездесуще принципиально важна. Поскольку та наиболее затаенная суть всеобъемлюще исподнего содержания сосуда чьего-либо сущего же нутра, безусловно, и впрямь более чем безукоризненно скрыта за кромешным мраком всяческой той или иной чисто подспудной и обыденной вполне уж конкретной чьей-либо повседневности... И это как раз считай от того, чем это тот сосуд, так или иначе, вообще еще окажется весьма вот порядком заполнен, и будет на самом уж деле зависеть, а бросится ли человек спасать чужого ребенка, на которого с бешеной скоростью несется автомобиль с сильно загулявшей веселой компанией отдав свою жизнь во имя спасения ближнего. Ну или чего еще доброго совсем наоборот - не пошлет ли тот вполне всесторонне просвещенный человек кого-либо, дабы с кем-то вовсе уж не тем весьма, эффективно и бескомпромиссно разом как есть чисто по-свойски до чего сходу разделаться... Уж все при этом однозначно, со всею суровою многозначительностью только-то и списав на один лишь тот исключительно скверный и несчастный случай. Чужая душа - частенько разве что той самой беспросветно черной мглы сущие потемки, и сколь еще нередко в ней неизбежно как раз и имеется нечто тщательно скрываемое, словно бы в некоем глубоком потайном кармане. Даже и при том самом максимально же близком контакте всегда остается нечто такое, что никак не будет раскрыто полностью и нараспашку, а потому и окажется оно крайне же завуалировано, а в том числе и от того наиболее пытливо-остроглазого взора. Поскольку слишком надежно оно в тех самых безумно далеких глубинах души и было до чего же надежно упрятано от всех тех более чем нескромно любопытствующих, чужих глаз. Человек - он, собственно, оказывается весь, как он есть, считай на ладони, только при самых наиболее экстремальных обстоятельствах, которые при всем том подчас ведь и будут, считай уж на деле ежесекундно опасны для самого его чисто физического существования. И именно эдаким образом, а вовсе-то и близко никак не иначе (в момент наиболее величайшей же своей необычайной радости) почти всякий тот или иной индивидуум всецело раскрывает то, что сокрыто в наиболее дальних уголках его души. Да только таковым тому быть разве что в то как-никак немыслимо страшное время и впрямь-то без тени сомнения поистине разом уж выпавших на чью-либо долю никак не мимолетных жизненных испытаний. И это как раз тогда какой-либо индивид до чего полноценно так сходу и впрямь же проявит всю свою доподлинно настоящую суть, то есть то заветное, что доселе было в нем весьма надежно сокрыто за всеми теми подспудными, внешними и, попросту говоря, крайне малозаметными факторами всей уж его сколь неизменно одеревенелой и невзрачной обыденности. А между тем все те самые отчаянные передряги, коли явно ведь еще довелось им весьма неприглядно, на редкость всласть разом выпасть на чью-либо более чем изрядно прискорбную долю, попросту считай набело вскоре сотрут с человека все его, так называемое обыденное лицо... Ему или ей как раз вот и быть тогда именно теми, кто до самого дна порою испил безнадежно бездонную чашу горя, а посему их сердцем и станет, затем заправлять как раз-таки тот чисто внешний, и попросту напрочь выедающий всяческую радость жизни тихий же ужас. Да и сколь при всем том вполне вероятно, что в них весьма так сходу тогда разовьется сущая та чисто сиюминутная неуверенность во всяком том ныне лишь где-то и впрямь вдали назревающем вовсе никак заранее неопределенном и на редкость туманном грядущем завтрашнем дне. Правда, не то, чтобы со всем этим им будет явно как есть необходимо уж до чего удрученно жить всеми теми необычайно долгими, безмерно томительными годами, а тем более теми-то нескончаемо длительными десятилетиями...
Со всею той безупречно искренней охотой, столь откровенно так и тянувшись ко всему тому на редкость "небесно чистому", дореволюционная российская интеллигенция сколь неизменно жила посреди светлых бликов политических брошюрок - и большой литературы, в которую эти брошюрочные мысли местами были вклинены столь же строго, сколь и вполне заправски самоуверенно. И уж главное: революционные настроения великих классиков - были вполне налицо. Ибо свет великой души умеет не только ярко освещать путь всем в этом мире страждущим. Он вполне умеет и обжигать - неистовым огнем, сея в душах зерно ненависти ко всему тому сколь давно вполне устоявшемуся. Да и как оно могло быть иначе, если вычурная абсолютизация всякого общественного зла вскоре рождает самое острейшее желание без конца и края бороться буквально с каждым его чисто житейским проявлением? То есть чего еще вообще можно будет ожидать коли из любой серой беды разом так и лепится некий чисто метафизический кошмар? А уж следовательно тогда кто-либо рано или поздно еще непременно же решит повести всех ведь жителей того самого захолустного "города Глупова" считай вот за ручку к "светлой доле", куда-то совсем уж и вдаль. То есть туда, где все будто бы будет исправимо одним тем самым так до чего удивительно мощным рывком. И проистекает это - от самого как есть вовсе никак неверного восприятия жизни через призму слишком въедливо доселе кем-то прочитанного. То есть нечто подобное само собою берется именно из того самого утонченно восторженного взгляда на действительность, который и впрямь столь вот ласково умеет скользить между теми самыми неприглядными явлениями тьмы - принципиально их вовсе так при этом явно не видя. И можно тут сколь горячо заговорить о самой безнадежной "закабаленности серых масс" - и при этом не увидеть ни одного самого конкретного человека: ни его бед, ни забот, ни простых нужд. А ведь народная толпа - не единое целое: это необычайно безбрежное море самых вот отдельных индивидуальностей. И общая идея будет способна их окрылить - но чрезвычайно редко их возвышает над всею убогой реальностью чисто житейского быта. И все же для кое-кого подобные логические построения разве что только самая вот безнадежная "туфта". А все потому что действительно учить народ свободе многие из их числа явно так не в едином глазу попросту и не собирались. Им нужно было нечто явно так совсем другое, а именно сколь бесцеремонно нацепить на него те самые новые идеологические оковы - и повести суровой силой в "светлые дни безмятежно светлого более чем явно иного грядущего". Но прежде следовало разрушить все основы давно будто бы ныне минувшего, дабы только вот постепенно отстроить нечто новое на откровенно же отныне вовсе пустующем месте. Да только всякая пустота само собою разом так обозначает сущее опустошение людских и без того мало ведь чем заполненных душ. И никакая формальная грамотность здесь никак ни отчего совсем не спасает: если внутри пусто - туда вполне незамедлительно нальется то, что громче и воинственно всего же нахальнее. Однако нечто подобное совсем не могло кого-либо собственно на деле смутить. Радикально настроенные либералы дореволюционной поры всегда были готовы, как пионеры, поставить тот еще жирный крест на всем отсель раз и навсегда полностью будто бы отринутом в прошлом. И при этом они зачастую явно совсем не умели весьма достойно разобрать: что в нем на деле было действительно светлым, а что - темным; что требовало исправления, а что - постепенного вытягивания из грязи да только без всего того отчаянно революционного ломового хруста. Левая, и крайне близорукая интеллигенция более чем целенаправленно бесновалась, так и бичуя весьма ведь неказистые реалии своей эпохи. Раз уж почти все в тогдашнем быте ей более чем откровенно представлялось самой бесформенной помехой "духовному прогрессу", который кое-кому виделся в розовом сиянии самых наилучших грядущих благ. Ну а о том, что эти блага надо бы весьма конкретно создавать, возясь при этом в мерзкой и вязкой грязи общественного быта, - многие, кажется, попросту совсем и не знали. А между тем без такого знания ничего лучшего построить вовсе уж никак совсем невозможно. Яростно отгородившись иллюзиями, будет возможно только лишь воспроизвести старое под некоей чисто иллюзорной новой вывеской: однако вот свежим в нем будет одно вот до чего суровое рвение дьявольской тьмы - задушить на корню всякое семя чего-либо весьма своеобразного и совсем нестерпимо для нее индивидуального. Сколь еще многих неординарных людей начнут тогда более чем незамедлительно с помпой отлавливать, клеймить, уводить от реалий общественной жизни куда и впрямь явно "подалее и далече". Да только вот основная масса людей образованных так тогда и продолжат спать и видеть точно те же ласковые грезы наяву. И будет - это именно так раз уж трагедия для "парящих в облаках" станет не общей болью страны, а всего лишь шумом где-то далеко внизу: неуместной суетой, мешающей наслаждаться светом высоких образов художественной литературы.
Полноценно переполненная всеми соками жизни человеческая сущность, руководствуясь именно теми издревле еще ей присущими - фактически каждодневными - стандартами, попросту никак не потерпит в самой глубине своих искрометно искренних чувств, а тем паче в ее почти незыблемом менталитете даже и признака невероятно безбрежной пустоты нисколько небезызвестного космического вакуума. Причем всякое, то считай исподнее содержание буквально каждой той или иной человеческой души без каких-либо излишних прикрас всегда составляют именно те вещи, что у каждого из нас в его личном пространстве будто бы сколь давно оставленного позади детства некогда были в самой-то безупречно непосредственной от кого-либо более чем явственной близости. Правда, конечно, и вся та до чего неуемная взрослая жизнь, донельзя беспорядочно созидает саму основу для всяческих грядущих размышлений, неизменно бурлящих внутри буквально-то всякого на этом свете людского сознания. Да только все те взрослые и зрелые мысли непосредственно берут начало как раз из той ныне подчас сколь уж далекой юной поры. И это именно всякое то, считай зачастую ныне весьма стародавнее детское бытие со временем и выковывает из самых зачатков личности все те ее довольно-то безыскусно наглядные, и крайне приметные, совсем недвусмысленно определенные контуры. Однако при всем том сама по себе та чисто внешняя сторона души и близко не столь вездесуще принципиально важна. Поскольку та наиболее затаенная суть всеобъемлюще исподнего содержания сосуда чьего-либо сущего же нутра, безусловно, и впрямь более чем безукоризненно скрыта за кромешным мраком всяческой той или иной чисто подспудной и обыденной вполне уж конкретной чьей-либо повседневности... И это как раз считай от того, чем это тот сосуд, так или иначе, вообще еще окажется весьма вот порядком заполнен, и будет на самом уж деле зависеть, а бросится ли человек спасать чужого ребенка, на которого с бешеной скоростью несется автомобиль с сильно загулявшей веселой компанией отдав свою жизнь во имя спасения ближнего. Ну или чего еще доброго совсем наоборот - не пошлет ли тот вполне всесторонне просвещенный человек кого-либо, дабы с кем-то вовсе уж не тем весьма, эффективно и бескомпромиссно разом как есть чисто по-свойски до чего сходу разделаться... Уж все при этом однозначно, со всею суровою многозначительностью только-то и списав на один лишь тот исключительно скверный и несчастный случай. Чужая душа - частенько разве что той самой беспросветно черной мглы сущие потемки, и сколь еще нередко в ней неизбежно как раз и имеется нечто тщательно скрываемое, словно бы в некоем глубоком потайном кармане. Даже и при том самом максимально же близком контакте всегда остается нечто такое, что никак не будет раскрыто полностью и нараспашку, а потому и окажется оно крайне же завуалировано, а в том числе и от того наиболее пытливо-остроглазого взора. Поскольку слишком надежно оно в тех самых безумно далеких глубинах души и было до чего же надежно упрятано от всех тех более чем нескромно любопытствующих, чужих глаз. Человек - он, собственно, оказывается весь, как он есть, считай на ладони, только при самых наиболее экстремальных обстоятельствах, которые при всем том подчас ведь и будут, считай уж на деле ежесекундно опасны для самого его чисто физического существования. И именно эдаким образом, а вовсе-то и близко никак не иначе (в момент наиболее величайшей же своей необычайной радости) почти всякий тот или иной индивидуум всецело раскрывает то, что сокрыто в наиболее дальних уголках его души. Да только таковым тому быть разве что в то как-никак немыслимо страшное время и впрямь-то без тени сомнения поистине разом уж выпавших на чью-либо долю никак не мимолетных жизненных испытаний. И это как раз тогда какой-либо индивид до чего полноценно так сходу и впрямь же проявит всю свою доподлинно настоящую суть, то есть то заветное, что доселе было в нем весьма надежно сокрыто за всеми теми подспудными, внешними и, попросту говоря, крайне малозаметными факторами всей уж его сколь неизменно одеревенелой и невзрачной обыденности. А между тем все те самые отчаянные передряги, коли явно ведь еще довелось им весьма неприглядно, на редкость всласть разом выпасть на чью-либо более чем изрядно прискорбную долю, попросту считай набело вскоре сотрут с человека все его, так называемое обыденное лицо... Ему или ей как раз вот и быть тогда именно теми, кто до самого дна порою испил безнадежно бездонную чашу горя, а посему их сердцем и станет, затем заправлять как раз-таки тот чисто внешний, и попросту напрочь выедающий всяческую радость жизни тихий же ужас. Да и сколь при всем том вполне вероятно, что в них весьма так сходу тогда разовьется сущая та чисто сиюминутная неуверенность во всяком том ныне лишь где-то и впрямь вдали назревающем вовсе никак заранее неопределенном и на редкость туманном грядущем завтрашнем дне. Правда, не то, чтобы со всем этим им будет явно как есть необходимо уж до чего удрученно жить всеми теми необычайно долгими, безмерно томительными годами, а тем более теми-то нескончаемо длительными десятилетиями...
Те люди, что и близко никак не в меру чересчур разносторонне любвеобильны, будучи уж считай, плотью от плоти интеллектуальной среды буквально всегда сколь запросто так имели в наличии самые наиблагие, изумительно радужные надежды на все - это наше одними-то вилами по воде сходу же писанное, самое будто бы наилучшее грядущее... При этом кое-кто его явно видел в одних тех отчаянно розовых тонах при этом до чего явно так вовсе, не примечая, как сгущаются и сгущаются тучи лютой тьмы более чем безнадежно же всецело способные нагло пожрать не только яркий свет, но и всякую весьма отчетливо доселе бывшую незыблемо всесильной - средневековую мглу. И ведь некоторые интеллектуалы все - это ясно сумели вполне во всем достойно же разглядеть, да только всякие те восторженные просветители и сеятели добра посреди непомерно необъятных толпищ простого народа сколь неизменно разом их поднимали чисто как есть сходу на редкость решительно на смех. И главное, кое-кому при всем том уж весьма незыблемо было вот свойственно попросту всею душою ревностно льнуть ко всему тому восхитительно изящному и совсем не в пример ничему иному поистине божественно как есть полностью отрешенно же совершенному. И это, считай как раз по этой удивительно веской причине ему вовсе неизменно и было свойственно разом еще оказаться вполне по-свойски удивительно ласковым и бесподобно во многом чертовски же уютным и удобным... И как - это только на редкость проникновенно подобные люди сколь ведь безупречно и празднично, все время глядят и глядят и лишь о том они денно и нощно со всею чувственной упоенностью только-то всячески день и ночь, так и галдят... То есть попросту явно ведут, они те весьма глубочайше томные свои беседы обо всем том наскоро до чего благочинно и пламенно чисто ими и выдуманном мире, что как есть безупречно и пригоже более чем явственно соткан из ни с чем другим совсем уж явно что несопоставимо добротных бледно-розовых снов. А, кроме того, порою бывают они, до самого неприличия, и впрямь-таки считай уж вовсе вот сходу сражены вящими успехами, той со всех видимых сторон нас ныне совсем незабвенно же ласково обволакивающей - второй природы. Ну а это как раз именно ей сходу так свойственно до чего нередко и впрямь совсем беззастенчиво безо всякой меры вытеснять собой первую. Причем - это разве что та самая еще же изначальная природа более чем благодушно простецки жива и всецело как есть, изумительно целесообразна. Да и вообще именно все то, что ее нам теперича никак и близко вовсе неправо и весьма ведь прискорбно собою ее заменяет и есть тот наиболее первостатейный враг всех тех хоть сколько-то стоящих того благ, коим и впрямь вполне на деле должно будет некогда на редкость благоразумно и плавно вслед затем вскоре ведь разом так и последовать... Правда, зато данное сколь уж до конца прочувственно румяное благодушие сходу как есть, явно обещает действительно некогда дать всем нам, в конечном итоге, истинное счастье, причем чисто для всех и при этом совершенно задаром. И уж главное тут оно то, что этакого рода вездесущее благоденствие как-никак, а попросту должно было разом уж свалиться на землю прямо с небес. И о чем-то тут весьма взвешенно и здраво рассуждать и как есть совсем без дела начать еще до чего невзрачно размусоливать... А именно откуда это именно оно вообще ныне возьмется совершенно уж никак явно так и не надо... А между тем было вовсе-то явно никак непонятно откуда это ему затем ведь и впрямь было еще поистине взяться... И вот даже совсем не о чем таком попросту уж и не думая все-таки надо было бы хоть сколько-то взвесить и все те чудовищные риски, что данное мировоззрение вполне еще может с собой принести в некой той крайне отдаленной перспективе. Но кое-кто обо всем - этом рассуждает совершенно уж на редкость явно иначе! Да еще и исключительно потому, что всякое лучшее надо бы именно сходу вовсе так безрассудно принять полностью же как должное разом и все тут! Ну а далее и все в этой жизни вполне вот само собой на деле наладится как-нибудь уж считай само по себе. И речь тут, собственно, как раз и идет о тех самых неисчислимо многих веках именно вот заранее уж на деле будто бы пресловуто безоблачного, да и чисто как есть во всем буднично затем повседневного процветания рода людского! Да только на деле все тут получается полностью явно наоборот. И самая та наиболее важная тому первопричина она как раз-таки в том, что всяческие откровенно праздные и никчемные мечтания только и могут со временем сходу накликать беду, которая и близко совсем не имела шансов случиться во все те времена прежней и весьма же отчаянно примитивной дикости. И таково оно разве что считай потому, что ранее всякий технический фактор явно носил крайне ведь чисто же механические черты. Ну и как оно вполне понятно ни в чем таком и близко не было нисколько ничего оттого, что и впрямь на деле сходу могло бы вывернуть все принципы существования человека фактически, что до конца разом так наизнанку.
Бредя сквозь бесконечно долгие вдоль и поперек покрытые мелкой, черной копотью столетия и по сию пору никак не изжитого Средневековья нынешнее человечество до некоторой степени, несколько совсем утратило чувство более-менее безупречно настоящей реальности во всей ее бескрайне широкой, как и дальняя линия горизонта полноте. Урбанизация чересчур уж сурово на ходу дополнила всякие те стародавние примитивные страхи теми или иными чудовищно острыми новоявленными фобиями. Но при всем том именно посреди, так и снедающей достойные умы мглы довольно-то самодовольного, а подчас и ничем ненасытного невежества порою в великой тайне зарождалось нечто в корне иное, значительно поболее светлое, однако ведь при всем том слепо агностическое несмотря на все свои интеллектуально здравые зачатки. Ну а и впрямь так всему уж тому более-менее соответственно, несмотря на те необычайно яркие и искрометно духовные свои проявления было оно никак не до конца сугубо же полноценным и истинно праведным. Однако при всем том люди ее проникнутые на редкость неизменно претендовали на самую ту еще как есть абсолютную безгрешность их сколь отчаянно высокой души. Они как раз именно ею весьма неизменно же меряли весь окружающий мир попросту не признавая, что подобный подход к делу будет до чего непременно чреват самой крайней степенью однобокости. Причем хуже всего тут было именно то, что слишком уж чересчур приблизительная и чрезвычайно обобщенная оценка и стала тем на редкость вот весьма благодушным мерилом для того, что никак и близко не сможет быть хоть сколько-то на деле вполне оказаться полностью так верно подогнано под некий тот слащаво единый и чисто как есть совсем уж аморфный стандарт. И этот наш нынешний подлунный мир как раз-таки благодаря ярчайшему сиянию сколь белоснежно-благожелательных книжных истин, как и, чрезвычайно же всеобъемлющему техническому развитию, явно ведь и стал постепенно преображаться в нечто, ранее ему доселе вовсе не свойственное, без конца и края залитое искусственным светом столь откровенно слепящих электрических огней. Их свечение, однако, и близко не умаляет той беспросветно-мглистой темени, что благополучно изменила одну разве что форму своей тени на ярком свету, при этом, оставшись не только самую собой, но и безмерно преобразившись, заняв при этом некие новые ниши, которых в том отнюдь не подвально темном прошлом еще вот явно не было вовсе. А это, как и понятно, разом затрагивает достаточно многие сферы жизни, ни в чем уж при этом и близко не обходя и науку. А именно в связи с тем и нельзя никак не выделить те наиболее главные и до чего неказистые тезисы нашего нынешнего весьма ведь просвещенного существования, причем и сделать это ВЗВЕШЕННО, и чисто как есть сходу уж ткнув в них своим указательным пальцем... Поскольку это как раз подобным образом и обстоят наши и впрямь исключительно же давнишние дела... Абсолютное большинство людей интеллектуального труда, подчас не отдавая себе в том совсем никакого отчета, немудряще восторженно тащат в эту новую эпоху все тот же донельзя так старый свой весьма схоластический подход. Уж только вот разве что, неспешно и обстоятельно поменяв сам догмат веры в Бога на догмат веры в отнюдь не то, чтобы попросту как есть исключительно непогрешимую науку. Ну а медленно, но, верно, расширять чрезвычайно пока узкие рамки нашего сознания, а не одни те и без того ныне далекие границы познанного мира, никто и по сей день и близко никак совсем уж явно не собирается. Да и сама как она есть сколь еще существенная смена эпох, более чем явственно подразумевает одну ту на редкость медленную и постепенную смену чисто внешних декораций. Ну а театром сущего абсурда все - эта действительность точно ведь более чем неизменно станет именно, когда кто-то и вправду будет думать, что в этом мире благодаря свету и добру несколько так явно может меньше стать всех тех абсолютно любых до чего еще не в меру мрачных проявлений человеческой воли. А между тем она за счет всяких технических факторов разве что лишь только поболее консолидируется. И точно тот же дьявол он ныне именно там, где и был изначально, и чтобы его извести, нужны не знание и сила, а именно вполне правильно кем-либо достойно понимаемые терпимость и любовь. И это как раз только-то в том, все и дело, что их нынче, и близко вот никак не хватает. Ну а в особенности много сколь отвратительной сахарной ваты именно в том самом никак не приемлющем каких-либо решительных ограничений безгранично утилитарном образе потребительской мысли. Причем уж она и впрямь до чего еще повсеместно и поныне вполне обретается посреди широкого, словно море, людского сознания. А то сознание, само собой разумеется, исключительно так прожорливо и если его вовремя не остановить, то довольно скоро оно весьма непременно начнет более чем разом вот поглощать и впитывать самое себя, отвратительно при этом, чавкая, да и сплевывая при этом всякое, что только окажется ему не вполне до конца полностью уж съедобным.
Мораль, этика и культура, веками воспеваемые в праздных речах, слишком часто остаются весьма так разве что совсем непрочным панцирем почти так всякой человеческой натуры. Жизненные перипетии не столь и редко ломают людские души, а потому буквально каждая личность в этом мире, так или иначе, подвергается риску весьма серьезного душевного разложения. И до чего еще многое тут будет зависеть как раз от того, как глубоко и где именно острые зубья жизни, так и вонзятся в чью-то мягкую человеческую плоть. И, казалось бы, от той до чего еще невообразимо большой и вовсе так неминуемой беды человека подчас спасает разве что только счастливый случай. А впрочем, людям явно так везет вовсе не столь уж и редко. А потому даже и тот, кто весьма охотно винит во всех бедах на редкость злосчастную свою судьбину, может ведь при этом вполне уцелеть и добиться успеха. Однако важно бы тут учесть, что почти всякому человеку явно необходима дружеская или родственная поддержка и без нее он, скорее всего, точно ведь еще разом так пойдет ко дну. Гибель одинокого пловца, борющегося с седыми бурунами суровых невзгод, зачастую становится одним только вопросом совсем уж недолгого времени. И разве что счастливый случай может и позволит ему все-таки добраться до далекого берега. Причем даже и среди людей человек явно так может чувствовать себя словно на необитаемом острове. А иногда он еще и яростно воспротивится всякой попытке сходу увезти его оттуда именно вот суровой силой. А потому, дабы такое предприятие действительно имело должный успех, нужно найти верный подход к той или иной человеческой душе. И нащупать его можно только весьма обстоятельно, безо всякой спешки и самодовольного нажима. Правда, людям выросшим в тепле и ласке бывает совсем уж вовсе неуютно рядом с человеком, от которого так и веет холодной отчужденностью. Но если в человеке нет сколь еще явной враждебности, то стоит лишь разве что запастись терпением и ждать перемен к лучшему. И эти перемены, скорее всего, еще действительно же придут, поскольку человеческая натура нередко оказывается довольно отходчивой. Надо только не давить человеку на мозг со всей высоты своего собственного вполне надежного благополучия. И здесь всякая личная беда явно соприкасается с общим историческим фоном: не замечая случайности собственного благополучия, человек винит других в их неустроенности или видит в них глину для всей той последующей весьма так основательной переделки. А между тем, если вы действительно заинтересованы в данном человеке, примите его без всякой снисходительности - целиком и всей душой. Иногда для чего-либо подобного вполне вот предостаточно будет и встреч на скамейке - без обещаний, громких слов и обмена контактами. Главное - раскрыть объятия души и по-настоящему заинтересоваться чужой бедой. Если человек не зудит сквозь зубы о своих былых несчастьях попросту уж день за днем и не оправдывает темным прошлым всякие нынешние свои подлости, его прошлое разве что только разом еще станет именно тем тяжким крестом и для того, кто согласится быть где-то рядом. И главное - никто не выбирает, в каких условиях родиться. То есть весьма существенным преимуществом одного человека перед другим может уж разом еще оказаться именно та благополучная атмосфера, в которой кому-то и впрямь довелось прожить все свое искристо светлое детство. А между тем данное благополучие никак не возникает просто так, из сущего ничего. Оно почти всегда заранее оплачено потом и кровью нескольких предшествующих поколений. Во всяком случае, оно точно вот никогда не падает с неба вполне готовым даром. И это именно здесь и кроется та самая роковая ошибка, которую с такой уж легкостью совершают восторженные представители идеологически ослепленной части интеллектуальной элиты. Они принимают собственную защищенность за естественную норму, а затем мысленно отделяют самих-то себя от всего остального человечества. И это человечество в их глазах постепенно так превращается в один навоз, который должен со временем начисто сгореть в топке неимоверно наилучшего, само собой вдоволь озаренного светом совсем уж иного грядущего. И именно тот, кого вовсе не трогает хрупкость отдельной человеческой судьбы, легче всего начинает радостно мыслить обо всем человечестве как материал для великой переделки. Причем по всему их должному убеждению, все это должно было возникнуть разве что само так собой - лишь потому, что явно ведь настала пора перемен во всей той до чего многогрешной человеческой натуре. Причем нечто подобное, по их убеждению, должно было возникнуть будто бы само так собой - исключительно потому, что, видите ли, наконец-то назрела пора самых яростных перемен во всей той до чего многогрешной человеческой натуре. Хотя нового Адама дня грядущего нужно было весьма старательно вылепить именно из липкой пыли и грязи дня сегодняшнего, а вовсе не выдумывать всю его суть из неких благих философских фантазий. И чем ярче сияло кем-то бездумно наобещанное грядущее, тем только больше людей вокруг него разом еще оказывалось всячески вот измазано копотью и грязью крайне далекого и несветлого прошлого.
Отдельные человеческие сообщества вполне неоднократно до чего яростно порывались в безумном темпе сходу сорваться с той, как она только есть довольно-то посильно сдерживающей их относительно же короткой цепи бескрайне серой обыденности... Поскольку им, по всей на то видимости, вовсе безутешно всем уж сердцем явственно захотелось довольно-то складно и безотлагательно добиться всех тех невообразимо существенных перемен в той и поныне совсем нескладной системе общественных отношений. И те чересчур революционно настроенные массы, считай уж явно так незабвенно хотели как раз того безупречно доблестного осуществления безмерно радостных перемен, что до чего еще аляповато были весьма схематично и вычурно обрисованы в том крайне невежественном и отчаянно разгоряченном людском воображении. То есть данные ярые представители всякой же серой толпы действительно захотели в единый миг перекроить весь этот мир никак невзирая на всю явную незыблемость веками доселе сложившихся традиций. Ну а также и самую стародавне замшелую косность, считай ведь всеобщего людского мышления. И это как раз-таки во имя должного воплощения в жизнь всех своих изумительно блестящих (в воображении) планов, они и взялись все как один за плуг, мощной и тупой силой столь откровенно навалившись на него всею массой своих крайне неуемных и ничем неукротимых амбиций... И, кстати, само сущее постоянство безнадежно неизменного течения жизни, попросту напрочь ускользнуло от зоркого взгляда тех, кому все прежнее тупо показалось одним лишь нелепо одеревеневшим противовесом буквально всему в этом мире светлому, а также и вообще вконец давно опостылевшей вязкой конвой. Причем вся беззастенчивая утопичность весьма благоприятных только-то чьему-либо немыслимо восторженному сердцу перемен попросту и близко не могла прокрасться в тот сверху донизу пронизанный светлыми дремами мозг праздных мечтателей, которые радушно мысля о сущем благе людского сообщества, наделяли всех и вся вполне единым чувственным критерием. Ну а про ту явную разницу во всем мыслительном процессе серых масс и тех кому и вправду были привычны дремы наяву о некоем ином грядущем они вот, считай еще изначально попросту явно так не брали в свой суровый расчет. Да и, кстати, видели эти левые интеллектуалы весь тот людской многослойный конгломерат чисто уж как полностью единое целое. И этот столь огромный пласт судеб и характеров кое-кто крайне безответственно решил объединить под единой эгидой сделав их именно, что загодя и поголовно одним ведь единым целым более чем организовано бредущим в дальние дали совершенно иной новой жизни. Причем, ясное дело, что корни свои данное мировоззрение более чем искрометно же зиждившееся на самых откровенно утопических представлениях о некоем нисколько уж неминуемом грядущем счастье и равенстве, и братстве как раз и брало именно из сизых облаков чисто же книжно-цветастого прекраснодушия. Да только между тем вся та бестрепетно мнимая достижимость тех, считай неземных же благ в тот самый предельно короткий срок не более чем заранее провальная попытка повторения БИБЛЕЙСКОЙ ИСТОРИИ СОЗДАНИЯ МИРА... Да только уж так и быть его рьяные "пересоздатели", действительно были готовы в самый так наглядный ущерб всем своим благим мечтаниям несколько вот явно повременить. Уж по крайней мере именно, сколько то окажется вполне на деле нужным во имя более-менее успешного завершения всей будто бы крайне-то насущной перекройки всего этого мира, ясное дело, что по чьему-то собственному образу и славному подобию. И кстати, подобного рода чувственные устремления и близко-то не могли при всем том не сопровождаться донельзя бесноватым выпроваживанием в самые бездны ада абсолютно всех, кто даже и в мыслях своих мог попытаться действительно всерьез воспротивиться всеобщему ликующему демаршу тех, кто довольно искренне и весело вышагивал в ногу со всеми... И надо бы никак не вскользь, а до чего категорически вполне разом, считай уж о том донельзя трезво и весьма вот скабрезно как есть еще только на редкость так авторитетно заметить. Никак не иначе, а тот безнадежно же низменный свой исток данное движение в "светлую тьму" всецело брало считай что из тех откровенно блажных помыслов всякой ведь прекрасночувственной интеллигенции. И разве что только чисто физически было оно совсем же невозмутимо до чего наспех протоптано при том самом непосредственном посредстве именно тех зверски околпаченных иллюзиями непотребно серых людских масс... Но их просто-напросто сколь беспардонно всех обманули, обмокнув кончиком носа, в ту чего-то совсем на редкость чужого ума чудовищно бесовскую идеологию. Причем то отчаянно же суровое полудетское отрицание тех или иных истых принципов и поныне точно также неизменно существующей действительности, вовсе-то не проистекало от весьма последовательного переосмысления всего этого нынешнего общественного бытия. Причем явно уж никак не в меру гордо осуществляя все те для кое-кого безмерно долгожданные, глобальные перемены...
Всем нам до зубовного скрежета знаком тот вдоль и поперек обкатанный подход к весьма слащавому изображению одного из самых вопиющих и никакими обыденными словами не передаваемых событий не столь и далекого прошлого. И главное - именно эта война навеки искромсала превратив в кровавое месиво множество человеческих судеб. Вторая мировая война явила собой жесточайшее проявление той буднично обнажающей белые человеческие кости цивилизованной дикости, какую только доселе знавал этот мир. А хуже ее могло бы оказаться разве что все еще едва где-то маячащее впереди Третье общемировое кладбище. Да только от этакой злой судьбы Господь нас пока еще миловал. Но никто до сих пор нас не избавил от патетически-помпезного освящения, без всякого сомнения, чересчур героизированного прошлого. Ведь даже современным властям никаких перемен в людском восприятии той былой войны явно не нужно. Потому что, если исконно лживая и официозная линия освещения той кровопролитной войны и впрямь начнет выглядеть хоть сколько-то иначе, это сразу же разрушит старые, четко выверенные представления о роли во всем непогрешимого государства в том числе и в дальнейшей судьбе всего своего собственного народа. И тогда уж ей точно станет куда труднее столь беспечно бросаться неисчислимыми людскими жизнями. А именно это при любом том или ином вполне удобном же случае той беспринципно нечистоплотной власти явно еще может вполне снова понадобиться. Как говорится, хоть в ближайшем, хоть в отдаленном грядущем. Вот почему власть с таким помпезным усердием неизменно же превращала реальную войну в парадный миф, а живых героев - в безликих защитников родины, более чем неизменно переполненных чисто казенною гордостью за свою великую отчизну. А между тем у той самой советской родины для ее верных защитников вовсе никогда не было никакого доподлинно настоящего материнского лица. И чисто поэтому всякое бесстыдно глянцевое и восторженно-героическое переосмысление той былой чудовищной беды и приобрело тот беспристрастно наглядный, почти панорамный вид. Ну а за той изумительно лакированной картинкой непременно скрывалась именно та на самой-то себе зверски сосредоточенная совсем невозмутимо официозная ложь. И главное: именно в данном искусственном свете в "бесконечно дорогом и всеми нами любимом СССР" и было принято центральной властью освещать - будто бы и впрямь с весьма строгих научных позиций - все те лихолетья нескольких лет той далекой войны. А уж они и поныне с довольно большим трудом хоть как-то вмещаются в человеческое сознание. Причем великие страдания конкретных людей при всем том явном и до чего наглядном ретушировании былых реалий были либо значительно стушеваны, либо вообще оставались за кадром. А на безупречно первое место спесиво выдвигался как раз таки образ всеобщего героического энтузиазма, всего народа, что той еще сплошной же людской стеной сходу поднялся на суровую защиту всего своего социалистического отечества. И все та победа была вот достигнута именно крайне суровой энергией масс более чем строго и ответственно ведомых наилучшей в мире коммунистической партией. И уж лучше так всего о самой бессовестной подмене настоящих ценностей мнимыми высказался Александр Галич в своей "Балладе о вечном огне": "Над немыми могилами - воплем! - надгробья... Но порою надгробья - не суть, а подобья, Но порой вы не боль, а тщеславье храните - Золоченые буквы на черном граните!.." И ведь совсем бесслезно "заменить на широком военном полотне живую кровь томатным соусом" и было задумано как раз таки ради того одного: усладить непримиримо строгий начальственный взор. Взор тех безнадежно тупых, равнодушных ко всем чужим страданиям холуев, бездельников и дармоедов, что неизменно почивали на лаврах чужой - не ими, а народом - честно завоеванной славы. И именно нечто подобное им и захотелось до чего поскорее же сделать, а прежде всего воздать должное бравому солдату - но точно ведь явно не в самом полном соответствии с его доподлинным званием вечно живого, хоть и безвременно погибшего защитника родины. Все мыслимые и немыслимые почести полагалось воздавать совсем не ему, а разве что той никому не известной его фигуре, то есть тому чисто обезличенному образу, которому кроме безмерного почета ничего уж больше явно так и не нужно. А человеческие останки, которые сразу после войны еще возможно было с той или иной долей достоверности хоть как-то опознать, со временем становились все более явственно так попросту ничейными. Самописки и без того зачастую оставались пустыми, ну а все те прошедшие с той войны годы и вовсе сделали многие из тех, что были заполнены никак непригодными для какого-либо прочтения. Но даже и неопознанными тех погибших людей все равно следовало весьма достойно, со всеми же почестями, предать земле. Ведь то давно уж считалось: война не окончена, пока не похоронен последний из погибших на полях ее сражений солдат.
Цивилизация и культура вовсе так никак не составляют некоего цельного и более чем вполне безупречного единства. Скорее, это две резко разделенные между собой части всего этого нашего современного нам бытия, лишь внешне и довольно грубо скрепленные между собой. Цивилизация по самой своей природе хищна и утилитарна. Она до чего неизменно служит прежде так всего простейшим плотским нуждам, хотя и старательно прикрывает их слащаво-благостной риторикой, одновременно с этим так и давя всходы духовности широкими колесами слишком вот подчас поспешного прогресса. Культура же, напротив, нередко излишне возвышенна: она парит в облаках абстрактной добродетели и редко считает нужным спускаться на эту грешную землю, столь обильно доселе пропитанную людским потом и кровью. И именно вот между этой чересчур возвышенной культурой и внешне респектабельной цивилизованностью, как между молотом и наковальней, и поныне зажато сознание человека нового времени. С одной стороны - гулкий молот до чего сурового и чисто житейского быта, с другой - раскаленная от избыточного энтузиазма наковальня всеблагого духа. Отсюда и разрыв между тем, чего жаждет тело, и тем, что действительно способно возвысить душу над всею унылой серостью тупого мещанства. В этих условиях средний человек легко мог оказаться самым уж явным заложником несбыточно прекрасных идей, по самым их рванным краям обрамленных чудовищно темными людскими страстями. А именно это и открыло дорогу безликим, но лукавым силам, явно уж вполне всерьез ведь поднявшимся с самого дна общественной преисподней, а потому и сумевшим почти в одночасье все перемешать так, что прежний свет оказался объявлен тьмой, а непроглядная тьма - светочем самой непререкаемой истины. Да только ведь эта тьма оказалась единственно "правой" лишь потому, что люди возвышенных мыслей слишком вот привыкли отгораживаться от всего того грубого и неблаговидного, предпочитая жить духом великой литературы. И так, оно может быть, и чище - но общий дух народа от этого становится разве что лишь намного тяжелее и зловоннее. Именно радужные иллюзии интеллигенции и сделали возможным то, что наивное население оказалось с такой уж до чего явной легкостью всецело охвачено той самой пламенной идеологией, сколь дешево распродававшей обещания необъятно всеобщего счастья в том самом радужно светлом грядущем. Успех большевиков на этом бесславном поприще был поистине чудовищен: именно он создал условия для преступлений против всего человеческого - в масштабах, прежде так ранее уж доселе ведь вовсе невиданных. Наступили долгие годы безнадежной разрухи, когда мораль начала корродировать так же быстро, как железо под проливным дождем. Страх откровенно разъедал души. И главное - скукоживалась в том числе и самая до чего обыденная людская совесть. Совершенно так любые этические принципы разом уж затем превращались в самый мелкий придаток некоей единственно "правой" партийной правоты. Все прежнее - словно стены Иерихона - рушилось в пустоту нового абсолютизма. И ведь главное все это совершалось именно под лозунгом очищения мира от доселе вот столь поднакопившейся в нем скверны. И произошло это именно на фоне самого так безотчетного самозабвения цивилизации в момент ее наивысшего упоения собственной духовной мощью. Сластолюбивые доброхоты начисто проморгали самое так начало более чем необратимого поворота массового сознания - того самого поворота, после которого нежные слова о светлом грядущем превратились в сколь плотно утоптанный грязный снег дороги в призрачно светлое самое же явное никуда. Причем людские ресурсы, еще недавно казавшиеся попросту неисчерпаемыми, прямо на глазах превратились из живых индивидуальностей в песчинки, поднятые ветром своей неуемной эпохи, эпохи, слишком поспешно рвущейся к тем сколь еще весьма далеким пределам всеобщего блага. И ведь главное само это благо вовсе так не мираж. Это вполне реальная перспектива всегда открытого перед нами иного будущего. Но схватить ее за хвост одним рывком вовсе так никак попросту уж невозможно. Можно будет лишь до чего вот медленно и терпеливо рыхлить почву, чтобы грядущее действительно стало несколько посветлее. И да будет оно когда-нибудь именно вот таким. Однако тот яркий и радостный огонь перемен должен исходить из глубины человеческих душ, изнутри всей общественной жизни, а не с кафедр и трибун. Когда же свет "истин" исходит от тех, кто подает необычайно абстрактные идеи на широком блюде, перед нами не путь, а всего лишь до чего далекий мираж. И нет ничего опаснее такого миража, потому что он властно манит людей за собой. Ну а, слепо следуя за маревом, никак невозможно будет построить ничего по-настоящему действительно живого. Подлинное преображение человеческого духа принадлежит не сегодняшнему дню, а дню грядущему. Именно людям будущего и предстоит же создавать условия для физического и душевного благополучия еще никак пока не родившегося человечества. А нынешняя общественная жизнь и близко так явно никак не нуждается во всяком взрывном переустройстве.
Тут находятся всякие истории произошедшие в реальной жизни. А также анекдоты, стихи и высказывания юмористического свойства. Зарание предупреждаю о нецензурности некоторых из них. Армейские байки и мат вещи неотделимые друг от друга как статуи Микеланджело и яйца его Апполонов.
Мальчик Витя вырос в типичной интеллигентной семье не хуже и не лучше других. День, когда произошло несчастье, был обычным пасмурным осенним днем, небо предвещало дождь, но в этом не было ничего необычного для данного времени года. Мать, отправляя его в школу, как обычно поцеловала его на дорожку пообещав приготовить на обед что-нибудь вкусненькое. Она была не молодой, недавно вышедшей на пенсию - бывшей начальницей почтового отделения.
Один из наилучших романов Кира Булычева всегда уж казался автору этих строк несколько недосказанным, неоконченным, можно даже сказать, попросту сходу так фактически вот оборванным на полуслове, а как раз потому он до чего же совсем ведь нескромно решился, что есть сил попытаться дописать за мэтра это его гениальное произведение. Причем вполне ясно так легче легкого будет понять, почему оно было Киром Булычевым сколь до чего ведь весьма неожиданно прервано, так и не дойдя до того наиболее главного кульминационного момента, который, кстати, и должен был всецело уж стать достаточно полновесным его логическим завершением. Всякий подлинный художник слова в пылу своего творческого взлета о деньгах вообще уж нисколько не думает. Да только когда его произведение почти полностью так ныне завершено и вполне может, пожалуй, считаться совершенно же здраво оконченным, и наступает время для подобного рода, до чего еще уж никак невеселых, скабрезных мыслей. Итак, вот оно, мое чисто гипотетически предполагаемое окончание.
Посмотрел я фильм Адмиралъ и сквозь влажную пелену, застилающую глаза, в тот момент, когда передо мной прошла сцена расстрела офицеров в Кронштадте родились эти стихи.