Аннотация: Всё, что на самом деле известно о благородном разбойнике.
Обходя жилой холл университета ректор Оксфорда Джон Касл услышал неподобающее. Баллада! Мелодичный голос, приятная мелодия - но здесь? Сейчас?! Кроме больных, все студенты этим утром, как обычно, занимались на факультетах. Скоро диспуты - выпускные состязания - и то, что кто-то развлекается вместо учёбы, ввергло ректора в ярость. А уж сама песня!..
- Иные поют о зелёной траве,
Другие - про белый лён.
А третьи поют про тебя, Робин Гуд,
Не ведая, где ты рождён...
Струны упавшей арфы жалобно зазвенели. Певец бросился поднять выбитый из рук инструмент - и сам свалился на колени от удара посохом.
- Так-то ты изучаешь диалектику, негодный студиозус?! Готовишься к диспуту, поминая богомерзкого разбойника с помощью дьявольской валлийской игрушки?
Неудачливый менестрель застонал - скорее, от бессилия и унижения, чем от боли. Но, упрямо сжав губы, выпрямился:
- Должен заметить, отец ректор, вы не в праве наказывать меня ранее, чем коллегия профессоров Оксфорда одобрит ваш приказ! И даже в этом случае наказывать меня жезлом, аки библейскому патриарху, вам не подобает...
Казалось, докторская шапочка приподнялась на вставших дыбом седоватых волосах ректора:
- Строптивец! Ты смеешь спорить?! - он кивнул педелю, стоящему рядом с дубинкой в руках. - Запереть студиозуса Аллана в карцере! На хлеб и воду, за нарушение дисциплины... сроком на три дня! А мы, тем временем, соберём капитул преподавателей и определим наказание. Думаю, штраф, либо лишение бесплатного жилья в колледже, - добавил он чуть помедлив.
Наутро старший педель растерянно докладывал едва проснувшемуся отцу ректору:
- Ваша магнифиценция! Покорно прошу простить, но... Студиозусы Аллан Дойл, наказанный за пение непристойностей, и Томас Мэлори, повинный в буйстве во время игры в ножной мяч, скрылись из-под стражи нынешней ночью.
Благочестиво осенив себя крестным знамением, ректор скорбно возгласил:
- Да будут извергнуты сии заблудшие души из лона альма-матер! Капитул соберётся, дабы вычеркнуть ослушников из студенческих списков Оксфорда навечно.
Надзиратель удалился с видимым облегчением, но не меньшее облегчение испытывал и сам ректор: огласки о причине заключения певца удастся избежать, а бумага всё стерпит.
***
В разгар мая дорога весела, даже если она идёт на север. А когда по ней идут два беглых студента - весела вдвойне! Весь день Аллан и Томас то ругательски ругали покинутый университет, то спорили, чем лучше заняться на приволье. Пели что придётся - от Gaudeamusа, где куплет в честь академии и профессоров подвергся глумлению, до собственных виршей. К вечеру набрели на придорожный трактир. Перекусив хлебом с сыром и хлебнув эля, поставленного хозяином за подновлённую вывеску, спутники благополучно переночевали на сеновале.
Солнце застало их спорящими.
- Собираюсь пойти в Ноттингем. Любопытно взглянуть разбойничьи места, Шервудский лес из баллад. Глядишь, и сам чего-нибудь сочиню... А там устроюсь секретарём, либо музыкантом при сеньоре или купце побогаче. Придумаю! Может, вместе махнём, Том? Ходу дня четыре, ну - пять.
- Нет, брат Аллан! - собеседник энергично взмахнул рукой. - Это не по мне. Мы же дворяне. Рыцари! По крайней мере, по рождению. Стихи - это хорошо, но потом, после главного. Чего? Ну, это у каждого своё!
Потянувшись, Том замурлыкал по-французски сирвенту Бертрана де Борна:
Люблю я гонцов неизбежной войны,
О, как веселится мой взор!
Стада с пастухами бегут, смятены,
И трубный разносится хор
Сквозь топот тяжёлых коней!
На замок свой дружный напор устремят,
И рушатся башни, в стены трещат,
И вот - на просторе полей -
Могил одиноких задумчивый ряд,
Цветы полевые над ними горят.
Голос Тома понемногу стих. Он встал с сена, отряхнул одежду. Помолчав, снова вздохнул:
- Так-то, брат! Сперва война и власть, стихосложение когда-нибудь позже. Если время останется... А ты иди, ищи своего Робина Гуда. Только смотри, не жалуйся, если найдёшь!
***
К вечеру Аллану повезло - небогатый кожевник, направлявшийся на ноттингемскую ярмарку, из разговора с беглецом оценил его навыки в письме и счёте. В торговле бывший студент ничего не смыслил, но купец того и не требовал. Записи о ценах по дороге да весёлая песня за столом - вот и все обязанности Аллана, за которые он получил еду место на телеге с кожами до самого Ноттингема.
Через четыре дня они расстались на рыночной площади, вполне довольные друг другом.
Потолкавшись среди торгующих, поболтав о ценах и новостях, послушав глашатая и проповедь бродячего монаха, Аллан с неудовольствием выяснил: без рекомендаций от уважаемых людей он может рассчитывать только на случайный заработок. О месте секретаря или счетовода думать не приходилось, ведь даже наёмные писари либо простые носильщики объединялись в корпорации, не хуже студенческих "землячеств", и чужаков не жаловали. Что до разбойников - ему оставалось лишь вздохнуть: ни шуток о вольных стрелках, ни песен о Робине Гуде и его соратниках за целый день Аллан так и не услыхал. Ругательства в адрес буйных молодчиков, задиравших почтенный люд, причитания жертвы карманника, объявление о казни некоего "душегуба и конокрада" - вот и весь улов!
Последнюю попытку он сделал на постоялом дворе "Щит короля Артура". Заказав на последние деньги "Пива - для всех!", Аллан раскланялся в ответ на приветственные возгласы, и запел:
- Помилуй нас, боже, - сказал Робин Гуд, -
Дай хлеб нам насущный вкусить
И выпить винца, чтоб согрелись сердца!
Мне не о чем больше просить.
Не замечая, как насторожённо стихли соседи по столу, он широко улыбнулся, поднял кружку и продолжил отрывок из баллады:
- А ну-ка, хозяйка, - сказал Робин Гуд, -
Друзей угостить я хочу.
Давай нам вина, и по счёту сполна
За всех я один заплачу.
Аллан весело оглянулся, ожидая, что слушатели подхватят последнюю строку, как собратья-студенты. Но все вокруг молча пялились на него, словно узрев привидение. Ещё не понимая, что происходит, певец почувствовал холодок между лопатками. Голос дрогнул, но Аллан закончил ещё один куплет:
- Вы пейте и ешьте, - сказал Робин Гуд, -
Пируйте весь день напролёт.
Не все ли равно, что стоит вино!
Беру на себя я расчёт.
Песня растворилась в мёртвой тишине. Застывшие лица, спрятанные - или, напротив - выпученные глаза... Аллан не знал, что и думать. Внезапно хозяин постоялого двора чихнул. Все заспешили с пожеланиями здоровья, прибаутками, а потом стуком кружек и воплем поддержали чей-то тост: "За хозяина!"
Растерявшийся студент отодвинулся в тёмный угол. Он ничего не понимал. В самом деле, за какие-то народные песни его угораздило сцепиться с ректором, и сбежать из Оксфорда: "Ладно! Посчитал непристойностью, взбеленился, ну, и я не стерпел..." Но тут! На родине этих баллад, в месте, где уже сто с лишним лет поминают вольных стрелков и их весёлого вожака? "Что здесь творится, чёрт побери?!"
Теперь он хорошо видел, как его тёмный угол старательно обходят взглядом и здоровенный рыжебородый возчик, и пропахший рыбой тощий поденщик, и красномордый монах-цистерцианец. Пригожая дочь хозяина иной раз стреляла глазками в Аллана, но при этом строила соболезнующую гримаску, пока отец не отправил её за водой. Наконец, он сам присел возле студента. Мощной рукой похлопал по плечу, заговорил негромко, доверительно:
- Уж очень вы издалека, молодой господин! Порядков наших не знаете... В славном Ноттингеме такие песни не в чести.
А едва Аллан попробовал оправдаться, мол, "не умышлял ничего неблагопристойного! Веселия ради, и прочих пустяков...", задумчиво покивал, и добавил веско:
- Погодите, вот угомоняться гости, тогда поговорим потихоньку, на кухне. Пока что мой вам совет - не буди лихо, пока оно тихо!
***
Потрясённый, Аллан не мог заснуть. Его мечты рухнули, а то, что пелось в балладах, оказалось выдумкой или даже хуже... Не было отважного вольного стрелка - был обычный грабитель! Не защитник сирых и убогих, не меткий лучник, не весёлый и щедрый бродяга - разбойник с большой дороги. Всего-то! "Но зачем?! И вообще, правда ли то, что рассказал хозяин? Может, это выдумки шерифа Ноттингемского, епископа Херифордского и прочих врагов славного Робина?"
Измученный сомнениями, Аллан так ворочался на ложе - полу, усыпанному сеном в общей зале - что получил сильный тычок в спину и проклятие от соседа:
- Да уймись уже, козявка оксфордская!
Не в силах сдерживаться, бывший студент поднялся и ушёл в давешний угол. Там Аллан и просидел в думах до утра, ожидая, когда хозяин откроет дверь. Едва кивнув на прощанье, тот ещё долго смотрел вслед спешившему постояльцу. А тот со всех ног устремился к северным воротам Ноттингема. "Пойду в лес. Чёрт с вами, толстопузые! Сам разберусь..." И единственное, о чём сожалел Аллан, решившись на расследование - это то, что у него нет музыкального инструмента. А как было бы удобно странствовать с арфой, либо лютней. Всяк сразу видит, кто перед ним. Ни о еде-питье, ни о ночлеге заботиться не надо!
Впрочем, цена от пятнадцати до двадцати фунтов за любой из инструментов делала его мечты несбыточными: "Неужели это такая же фантазия, как и сами баллады о Робине?"
К полудню Аллан устал от быстрой ходьбы. Но до кромки леса уже рукой подать! Он присел на берегу ручейка, отложил посох - попросту шест, выдернутый из заброшенной, покосившейся ограды. Горящие ноги приятно остужала вода, пропотевшая на спине рубаха сохла под ласковыми лучами солнышка. Хорошо!.. Тоска чуть отступила. Он проводил глазами пару танцующих над цветами бабочек. Заметил вспорхнувшего фазана. Опрокинулся на спину в траву, закрыл глаза...
- Эй, ты!
Хриплый голос вырвал из дрёмы. Аллан подскочил, протирая глаза. Поигрывая большим ножом, напротив него опустился на корточки старый тощий бродяга. Выцветшая заплатанная рубаха когда-то была красной, сыромятный ремень через плечо удерживал колчан со стрелами и поцарапанный лук со спущенной тетивой. Клочкастая седая борода, глубокие морщины, сломанный нос - нет, такому доверять не приходилось!
- Глухой, что ли? - бродяга оскалил неожиданно крепкие, острые зубы. - Деньги есть?
Аллан помотал головой, заодно стараясь разглядеть в траве свой посох. Собеседник коротко хохотнул:
- О, ты не из пугливых, парень! Вижу, прибытка с тебя никакого... да отпускать нельзя. Потому - разглядел мою морду. Не дай бог, расскажешь кому про старика Уилла!
- Вы... Уилл Скарлет?! - у Аллана захватило дух. Старик вздрогнул, едва не упустив оружие. Выпрямился и отшагнул раз-другой. Смерил юношу растерянно-свирепым взглядом, мыкнул нечто вроде "Мда-а-а!"
- Я же к вам шёл! К вольным стрелкам! - тут до Аллана кое-что стало доходить. - Но вы же были самым младшим? Говорят, будто племянник Робина Гуда...
В этот раз послышалось вполне старческое "Эхе-хе!", и Аллан по привычке продекламировал:
- Так Робин Гуд тебе родня?
Не может быть того!
- Клянусь душой, - сказал стрелок, -
Я сын сестры его.
Как обнимались два стрелка,
Смеялись на весь лес,
Когда взаимное родство
Признали, наконец!
Бывшие противники растерянно смотрели друг на друга. Наконец Уилл сплюнул, невнятно выругался и спрятал клинок в ножны. Поддел ногой посох, швырнул Аллану:
- Только не говори, что ты из наших! Чего хотел-то, сопляк?
Торопливо, сбиваясь и захлёбываясь восторгом, Аллан рассказал о своём пути в Шервудский лес. Уилла заинтересовало лишь одно:
- Аллан? Тебя зовут Аллан Дойл? - он засмеялся, на этот раз искренне. - Надо же! В старое время один такой насочинял, а нынешний - поверил. Что ж. сынок! Пойдём в нашу сторожку, поговоришь кое с кем.
По исполинским ступеням из обломков каменных глыб, подмытых ручьём, они вышли к "сторожке". Прибежищем разбойникам служил грот в склоне холма. Молодые листья плюща надёжно упрятали его от чужих глаз. Внутри было сухо и чисто; у входа располагался грубый очаг из неотёсанного камня, в углу лежали копны папоротника вместо постели. Там и сям на стенах развешены несколько плащей, колчаны со стрелами. Здоровенный дубовый кряж вместо стола - на нём, как водится, копчёная оленина, бочоночек эля да бутыль вина. Всё, как полагается! Но встреча с ватагой Робина Гуда жестоко разочаровала Аллана: "весёлые стрелки" оказались всего лишь дюжиной неотёсанных молодцов.
***
Ужин не превратился в гулянку лишь потому, что выпивки оказалось мало. Подсчёт и делёж добытого за день, грубое подшучивание над всем вокруг... Нет, не такого ожидал бывший студент! Оказалось, к тому же, что Уилл подстроил развлечение за его счёт, хотя до поры помалкивал, хитро поглядывая на Аллана. А тот углядел среди недавней добычи разбойников лютню:
- Можно? - и до темноты возился, настраивая инструмент. Но когда, наконец, принялся наигрывать, распеваясь, разбойники как один скривились, заворчали:
- Нам городской музыки не надо!
- Да что это за треньканье? Давай чего-нибудь позабористей!
Не веря своим ушам, Аллан на миг замер, но тут же вскипел:
- Олухи! Дубины неотёсанные! Я же про Робина петь начал... Вам не стыдно?!
Те недоумённо переглянулись. Старый Уилл едва не подавился заготовленной новостью:
- Парни, этот цыплёнок думает, что Робин Гуд впрямь существует! Меня вроде как его племянником признал. Небось, хотел Малютку Джона дождаться, в шайку просится!
От дикого хохота едва не рухнул каменный свод. Здоровенные мужики плакали от смеха; кто катался по земле, кто звонко хлопал себя по бёдрам либо гулко колотил кулаком в спину соседа. Самый нечёсаный кинулся обнимать Аллана, горланя:
- Спасибо, брат! Давно я так не смеялся... Уж потешил так потешил!
Чуть не плача, Аллан кусал губы: "Да что же это?!"
Отсмеявшись, Уилл соизволил пуститься в поучения:
- Ты, парень, того, не обижайся! Мы люди грубые, любим веселье, да нечасто оно случается... Под петлёй гуляем, знаешь? То-то! Ну, а насчёт Робина и прочих - Джона там, брата Тука, тёзки твоего - менестреля, значит - так это всё выдумки. Ну, не всё, - тут же поправил он себя. - Не всё! Живали в Шервуде такие люди, было. Кто лет сорок назад, а кто и всю сотню, а то и более. Кой-какие назывались похоже, вот молва их всех под одну гребёнку и постригла. Понял теперь? Как кто из них чем отличится, такие певуны, как Аллан-э-Дэйл сейчас про них балладу сочинят. И про стрельбу сверхметкую, и про схватки с шерифами да рыцарями. Сам посуди, милый: сколько за чуть не две сотни лет измыслить можно? Вот так-то. Уразумел? А мы люди маленькие. Только за счёт божьих овечек и живём - простых людей, значит.
Не поднимая глаз, Аллан кивнул. Мечта умерла. Сдавило сердце, на душу легли потёмки. В пору пойти утопиться, или выкинуть такую отчаянную штуку, что... Он вскочил:
- Трусы!!! Тщедушные душонки! Народ живёт надеждой! Не знаете? Надеются на урожай, на доброго короля, на райское блаженство... На справедливость! Молитвы, песни - думаете, их для смеха сочиняют? Думаете, про Робина Гуда от нечего делать поют?! Он же..., - горло перехватило, и Аллан закончил сдавлено. - Он же за бедных! За тех, кого обдирают пёс-шериф, волк-рыцарь да лис-епископ. И вы...
Отёр сухие глаза, взял пару аккордов, пропел:
- Рожок подарил мне мой друг Робин Гуд.
Сейчас от него я иду.
И если рожок приложу я к губам,
Тебе протрубит он беду.
Посмотрел на потупившихся молодцов. Горько усмехнулся:
- Лютню забираю. Делайте тут чего хотите... Без вас есть, кому овец резать! А я по стране пойду - петь буду. Не про вас!
Аллан шагнул наружу. Вокруг сгустились ночные тени, словно привлечённые угрюмым молчанием шервудской шайки. Шаг, другой - молодой человек пропал из вида.
В очаге ещё тлели угли, и Уилл подбросил хвороста. Взметнулось пламя. Старик постоял, раздумывая. Подошёл к выходу, оглушительно свистнул и прокричал:
- Эй, менестрель! Может, вернёшься? Негоже на ночь глядя по лесу шляться.
Лёгкий порыв ветра донёс отдалённый звон струн и молодой голос. Слов Уилл не разобрал, хотя был уверен - Аллан пел всё о том же. Старик кивну одобрительно, повернулся к вольным стрелкам:
- Ну, что? Скверно живём, это верно. Так, может, с утра рухлядь нищим раздадим, да - айда, по домам? Или-таки выберем нового Робина?..
Примечания:
Отрывки из баллад даны в переводах И. Ивановского, С. Маршака, А. Федотовой;
Отрывок сирвенты Бертрана де Борна в переводе А. Блока;
Джон Касл - реальное лицо, в 1408-1420 гг. магистр, в 1420-1425 гг. ректор Оксфорда;
Томас Мэлори - реальное лицо, вероятный автор романа "Смерть Артура";
Аллан Дойл, старый Уилл - вымышленные персонажи;
"Ваша магнифиценция" - обращение к лицу, имеющему научную степень доктора;
Педель - университетская должность, надзиратель за поведением студентов.