Григоров Сергей Львович
Фантасмагория. Щит

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Большое видится на расстоянии - героя своего времени очень трудно увидеть. Тем более что материальный мир - это иллюзия, и прошлое столь же неопределенно, как и будущее.

Сергей Григоров


 
 

ФАНТАСМАГОРИЯ. ЩИТ


 
 

Предупреждения


  Имена действующих лиц выдуманные, но события реалистичны.
  Имена исторических личностей, фамилии деятелей науки и искусства подлинные.
  Описания явлений природы и человеческого общества истинные.
  Не пинайте автора - он пишет как может, понятнее не умеет.
 

Пролог


  ... приснился Валентину Николаевичу удивительный сон.
  Объемный.
  Цветной.
  Сопровождаемый ощущением, что это не наваждение, не плод воспаленной психики, а происходящее наяву.
  Вначале замелькали перед глазами яркие сполохи. В затылок уперся тяжелый взгляд, пробирающий до покалывания в плечах. Валентин Николаевич попробовал повернуться, понять, кто смотрит на него, но тело не слушалось.
  Затем раздался обволакивающий голос, шедший, казалось, отовсюду:
  - Тяжелый случай. Такой маленький осколочек, девственно чистый - и попал сюда... Невероятно... Ну-ка, посмотрим, как вы там ныне живете, - прямо перед Валентином Николаевичем возник маленький голубоватый шарик. Примерно такой, припомнил он, в одном кинофильме показывали Землю из космоса. Бестелесная рука скользнула небесной тенью по изображению. - Надо же, как было никчемное захолустье, так и осталось...
  Валентин Николаевич каким-то непостижимым образом понял, что его невидимый собеседник вобрал в себя всю информацию о том, что было и есть на Земле.
  - Кто вы? - спросил он, тщетно пытаясь повернуться к собеседнику.
  - Можешь звать меня... ну, скажем, Нижайшим.
  - Где я?
  - Где? - тебе все равно не понять. Пока не понять. Мне очень трудно с тобой говорить: у тебя разума не больше, чем у вируса. Твое человечество еще не выработало необходимых понятий. Считай, что мы случайно встретились в... ну, как бы это понятнее для тебя сказать... в нашем общем... сознании.
  Не хватало еще, чтобы и во сне меня унижали, вознегодовал Валентин Николаевич.
  - Что у нас может быть общего? Я вас впервые вижу! - Не совсем правильно сказано, спохватился он. Не попадает Нижайший в поле зрения. Поправился: - Прежде мы нигде и никогда не встречались.
  - Ох-ох-ох, какой апломб! Почему вы, люди, всегда забываете свою же мудрость, что левая рука у вас не знает, что творит правая? Ладно, так и быть, просвещу тебя, коли уж начали разговор. Хоть и трудно будет тебе с непривычки смириться с этим, но поверь, что мы с тобой и со всеми прочими мыслящими представляем единое целое. Изначально пребываем воедино. Нам не надо встречаться в том смысле, который ты вкладываешь в это слово.
  - Разве может быть иное понимание встречи?
  - Под встречей ты понимаешь сближение в физическом пространстве и времени? Так нет ни пространства, ни времени. Это иллюзия. Неудачные конструкции, созданные человеческой психикой для упорядочивания восприятия окружающего мира. Ваши ученые, кстати, уже дошли до понимания, что это лишь инструмент. Производные от... как вы говорите, физической массы.
  - А сама масса есть?
  - Ваше понятие массы тел, вообще говоря, - глупая выдумка.
  - А материя есть?
  - Ваша материя - чересчур бойкое обобщение. Более правильно было бы отказаться от употребления этого понятия.
  - А что есть?
  - Есть то, для которого вы еще не подобрали слов. Считай, что действительно существует только Пребывание сознания. Одно на всех. И у тебя, и у меня, и у прочих, обладающих хотя бы зачатком разума.
  - Что-то ты, - Валентин Николаевич сделал внутреннее усилие, повторяя обращение на "ты" собеседника к себе, - не попадался мне в моем... э... осознанном пребывании.
  - Так и я тебя до сих пор не мог разглядеть. Мал ты больно - в самом деле как вирус. Не можешь постичь простые истины. Воспользуйся следующей аналогией, если уж не можешь отказаться от привычного взгляда на мир. Пространство в твоем представлении существует, а время - идет со скоростью, определяемой свойствами пространства. Так и Пребывание существует, а все то, что ты относишь к материальному, изменяется так, как Пребыванию заблагорассудится.
  - Если б не было времени, то как бы мы разговаривали? Каким образом последовательность звуков образовывала бы слова?
  - Не подменяй действительность красным словцом, описывающим ее. Что касается нас, то мы не разговариваем в том смысле, который ты вкладываешь в это слово, а обмениваемся ментальными посланиями. Но главное не в этом, а в том, что для нас течет иное время. Этот ваш... - Нижайший на мгновение задумался, подбирая, видимо, аргумент поубедительнее - ... Гурджиев и его ученики... Успенский, например, называли его психической длительностью. А то, что вы считаете физическим временем - иллюзия.
  - Как же так...
  - Да вот так! Неужели трудно дойти до сей истины? Требуется ведь самое элементарное рассуждение. Предложу тебе такое. Одни из самых точных часов, сконструированных вами, - атомные, основанные на подсчете количества делений атомов какого-нибудь радиоактивного изотопа. Но для каждого отдельного нестабильного атома продолжительность существования может быть любой - и доля секунды, и многие века. Этот факт, кстати, давно известен вашим ученым. Однако надлежащие выводы, как всегда, не сделаны.
  - Значит, пространства нет, - съязвил Валентин Николаевич. - Гляжу я на небо да думку гадаю. Звезды вижу. Млечный путь, другие галактики. Ничего этого нет? Иллюзия?
  - Некоторые материальные иллюзии бывают довольно устойчивыми, если систематически поддерживать их существование. Однако по большому счету все то, что вы называете метагалактикой, - ничтожнейшая былинка в невероятно большом многообразии ей подобных. Ты, между прочим, каким-то образом получил возможность убедиться в этом лично. Заглянуть дальше меня. Нет в мире справедливости.
  - Образование размерами в миллиарды световых лет - а это многие триллионы триллионов километров - всего лишь былинка?
  - Ты самостоятельно мог бы подметить также следующую закономерность: чуть выше поднялся - увидел много больше. Если принять за единицу отношение размеров вашей планеты к размерам частички ее поверхности, доступной твоему взору, то соотношение размеров вашей звездной системы и любой планеты много больше. А отношение размеров вашей галактики к размерам любой ее звездной системы - еще больше. Млечный Путь пренебрежимо мал по сравнению с местным галактическим скоплением. Метагалактику же вашу с определенного уровня вообще невозможно разглядеть. Ну, и так далее.
  - Мало ли что можно подметить! Недостаточно только обратить внимание на какую-либо природную закономерность. Необходимо проверить ее экспериментально. Дать ей теоретическое обоснование.
  - Зачем обосновывать то, что уже сделано так, как сделано? Конечно же, каждая целостность в Пребывании чем-то ограничена и, следовательно, упорядочена определенными закономерностями - как иначе-то ее выделять? Создать материальный мир - все равно что построить... как бы попонятнее тебе сказать... многоэтажный карточный домик. Чуть-чуть не выдержишь пропорции, и он рушится. Поэтому к заданным здесь материальным ограничениям необходимо подлаживаться. Принимать их во внимание. Но обосновывать?! С какой целью? Чтобы убедиться... в чем? В том, что они существуют? Это же глупо.
  - Вначале, перед тем, как подлаживаться к какому-либо закону природы, необходимо понять его. Описать.
  - Законы твоего материального мира не зависят от того, понимаешь ты их или нет. Живут не на листке бумаги, не в виде слов или... этих самых ваших... формул. Их действие проявляется постоянно - иначе какие это законы? Механические закономерности задают особенности движения того, что вы называете веществом. Этические законы определяют судьбу искорок сознания, чтобы каждая из них в итоге своего цикла возгораний и угасаний подтверждала их незыблемость. Эволюция планетарной биосферы демонстрирует следование... гм... твой разум не готов понять меня. У вас еще нет необходимой терминологии.
  - Так ведь законы природы надо открыть! Наша наука...
  - ... коя в целом есть не более чем порочная практика, существующая вследствие катастрофического недостатка ума.
  - Почему?
  Послышалось приглушенное кхекание. Валентин Николаевич догадался: его собеседник не удержался от смеха.
  - Посуди сам. Представь себе вашего ученого, стоящего, как принято у вас говорить, на пороге великого открытия. Вот он обдумывает какой-то набор загадочных с научной точки зрения фактов. Придумывает для их объяснения теории. Проводит расчеты. Ставит эксперименты. Мусолит и так, и эдак известные ему факты и надуманные психические конструкции. Ночами не спит, потеряв аппетит и покой. И вдруг все это завершается озарением: вот она, искомая закономерность! Но что мешало раньше сделать верное умозаключение? Только одно: скудоумие. И вместо того, чтобы совершенствовать мышление, вы, люди, придумали неестественное занятие, назвав его наукой.
  - Так ведь не получается сразу-то. Любое научное открытие требует большого труда.
  - Ничего нет проще, чем разглядеть то, что у тебя перед глазами. Кто-то из ваших, человеческих мыслителей давным-давно сказал, что по капле воды можно изучать реки и озера, моря и океаны. От себя добавлю: а в конечном итоге - слиться с Пребыванием и понять устройство Мироздания.
  Валентин Николаевич промолчал, не соглашаясь.
  - Зря я с тобой говорил. Забрался ты высоко, но не готов видеть свое место в Пребывании. Учись. Развивайся.
  После непродолжительной паузы Нижайший задумчиво проговорил:
  - Какую же пользу извлечь из нашей встречи? Все-таки я потратил на разговор с тобой толику своей драгоценной психической энергии.
  Сполохи перед глазами стали ярче - до боли, до застывающих и медленно гаснущих следов после исчезновения очередных из них. Валентин Николаевич попробовал пошевелиться, и вновь его постигла неудача.
  - Не суетись, - небрежно бросил ему Нижайший. - Ты сейчас как эмбрион. Еще не дорос до самостоятельного передвижения. Вот задание тебе по плечу: сделай так, чтобы твоего человечества не было.
  - Как это - не было?
  - Да вот так. Не уничтожить оное очистительным огнем, не стереть затем все следы его существования. А чтоб вообще ничего от вас, людей, никогда не было, нет и не будет.
  - Но разве возможно это сделать? Каким образом?
  - Каким образом? Лишний вопрос. Когда приступишь к выполнению задания, придумаешь оптимальный способ.
  - Но зачем?
  - Ох, тоже лишний вопрос: рано или поздно поймешь, почему.
  Почувствовав растерянность Валентина Николаевича, Нижайший продолжил:
  - Ладно, поясню. От вас, людей, нет никакой пользы. Один вред, и дополнительное свидетельство этого в том, что я потратил на тебя свое драгоценное время. Забрался ты чересчур высоко, и своим присутствием в высших сферах вносишь сумбур. Порождаешь опасные шизофренические течения.
  - Извините уж. Я не хотел.
  - Дело не в тебе, а в том, что вам, человечеству, дали богатую ресурсами нишу, но вы сидите в ней, как... как собака на сене.
  - Эти слова мне кое-что напоминают.
  - Случайно совпадение. Поясню. Ты должен бы знать, что вначале в вашей метагалактике были звезды, состоящие только из водорода и гелия. Водород горел, увеличивая в них содержание гелия. Для образования более тяжелых атомов требуются условия, возникающие при взрывах сверхновых. Так вот, солнечную систему сформировали в области, где до этого были особо сильные взрывы сверхновых звезд первой генерации. Ваши планеты сконденсировали полную номенклатуру химических элементов, необходимых для возникновения углерод-кислородной жизни, наиболее эффективной с энтропийной точки зрения. По галактическим меркам случилось это довольно рано. Но эволюция жизни на Земле пошла чрезмерно затратным путем и попусту растранжирила временной ресурс. При реализации типового сценария эволюции жизни разумные существа вашей планеты должны были бы ухаживать по крайней мере за всей Галактикой. А в придачу еще за несколькими соседними.
  - То есть к этому времени мы должны были освоить сверхсветовые перелеты и колонизировать тысячи, а то и миллионы звездных систем? Побывать в Туманности Андромеды, в Магеллановых Облаках?
  - Ох-ох-ох, до чего ж ты сер, зловредный вирус. Во-первых, не обязательно "мы". В смысле "люди". А во-вторых, никто из нормальных носителей разума не ползает по пространству, ибо нет оного - я тебе уже сказал об этом.
  - Но как так...
  - Да вот так! Ты, микроб, не подвергай мои слова сомнению, а пытайся усвоить то, что я сказал.
  - Но я не хочу уничтожать человечество!
  - Придется.
  - Не хочу! И... в конце концов, что тогда будет со мной?
  - С тобой? Ничего страшного не произойдет, если не будешь воспринимать случившееся близко к сердцу. Со временем, возможно, научишься гулять по метагалактикам... Но заговорился я с тобой. Ладно, до встречи.
  Вздрогнув всем телом, Валентин Николаевич проснулся.
 

Взлет


  1. Как время ни тяни, судьба тебя настигнет.
  - Нет, это нам не подходит, - Михаил Яковлевич, тряхнув брылами, небрежно сгреб листы в рыхлую стопку и решительно отодвинул.
  - Почему?
  - Не в нашем стиле. Нам нужны приключения. Охват нескольких научных областей - истории, географии... ну, скажем, химии. Особенно приветствуется все, что связано с компьютерами - нынче это самая модная тема. У вас же одна философия. Действия совершенно не проглядываются. Один треп, простите за грубость.
  - Но вот рецензия журнала "Философия и жизнь", - выложил Валентин Николаевич свой козырь. - Они, наоборот, указывают, что много лишних действий, затмевающих главную мысль. Вот-вот, прочтите. Они, между прочим, посоветовали обратиться к вам. Мол, только ваш журнал...
  - Михаил Яковлевич, - вмешался Федор Иванович, согнув свое сухое тело над начальствующим плечом, - я считаю, что один из этих рассказов вполне можно опубликовать в ближайшем окне. Ведь "Остров страха" не пошел. Как консультант, я...
  - И все же - нет! - возвысился Михаил Яковлевич. - Я должен блюсти лицо журнала. Несомненно, это достойные произведения. Но в настоящее время в таком виде мы не можем их напечатать. Наш избалованный читатель ждет иной материал.
  Неужели и отсюда придется уйти несолоно хлебавши, с тоской подумал Валентин Николаевич. Три месяца держали рукописи, кормили обещаниями. Как сильно пахнет мышами! И запашок кислой капусты чувствуется.
  - Значит, без переработки никак нельзя? - спросил он, понимая полную бесперспективность дальнейшего разговора. Но просто уйти, подобно барану, пробормотав невнятное "извините", означало полностью потерять уважение к себе.
  - Нельзя.
  Грохот опрокинутого стула. Валентин Николаевич невольно оглянулся. Шумный источник негодования, сверкнув сединой, пронесся по коридору мимо открытой двери.
  Донесшиеся слова вызвали нервную улыбку Михаила Яковлевича:
  - Расселись тут, ретрограды чертовы! Идиоты! Обложили! Ух...
  По зданию прокатилась ударная волна, порожденная со смаком захлопывающейся входной дверью.
  - Кто это? - спросил Михаил Яковлевич, тревожно озираясь. Обвисшие щеки его тряслись, веки наплыли на глаза, гречка на лбу дополнилась бисеринками пота.
  - Это? Да этот, как его... сумасшедший один... Захарович... м-м... Петр, кажется. Петр Захарович. Фамилию запамятовал, - длинное шишковатое лицо Федора Ивановича исказила страдальческая гримаса.
  - А-а, - разочарованно протянул Михаил Яковлевич. - Снова пришел?
  - Снова. Спаситель человечества. Какие-то рисунки приносил.
  Валентин Николаевич угодливо поддержал многозначительную паузу, соглашаясь с Михаилом Яковлевичем и Федором Ивановичем, что спасителей человечества много, а журнал "Приключения и жизнь" один, и это Фирма. Мышами запахло сильнее.
  Потом пошел пустой разговор как бы на разных языках. Михаил Яковлевич расхваливал недюжинный талант Валентина Николаевича, но сожалел, что обстоятельства сложились таким образом, что рукописи его ну никак не могут быть опубликованы в ближайшее время. У журнала есть обязательства продолжить начатые ранее серии статей. Оставить рукописи? Лучше не надо - вдруг затеряются? Пусть Валентин Николаевич еще поработает над ними. Отшлифует язык. Придумает неожиданные развязки, красивые ходы... Валентин Николаевич убито повторял, что и так долго отрабатывал тексты, не представляет, что и как можно улучшить, вот ежели его напечатают, тогда с новой силой он... Слова одни, но с противоположной причинно-следственной связью. Разве можно прийти к одному знаменателю? В общем, облагородился Валентин Николаевич елеем лестных замечаний, получил приглашение обязательно приносить новые произведения, желательно - крупной формы, собрал бумаги в портфель и пошел прочь.
  Мелькнула где-то на границе поля зрения зловещая тень. Смоляные волосы, черный бархатный сюртук. Валентин Николаевич не повернул головы. Не до того.
  Улица встретила привычным гулом машин и ароматным весенним ветром. Жизнь прекрасна несмотря ни на что. На работу он должен к шестнадцати - назначено какое-то собрание. Время есть, можно прогуляться.
  Валентин Николаевич не спеша двинулся к метро. Ну что им надо!? Такую галиматью печатают - уши вянут, а его рассказы, выпестованные глубокими ночами, прочувственные во снах, так и не видят света. Чего ему не хватает? Малость, миллиметр до планки - и он вновь почувствует к себе уважение. Существование - наконец-то! - наполнится смыслом...
  От отворота воротника дохнуло прилипшим запахом кислой капусты и мышей. Непроизвольно сморщившись, он чуть было не столкнулся с милиционером. Отпрянул, изумленный. Опять какой-то митинг будет. Бравые ребятки хлопочут в загончике, образованном молчаливыми стражами общественного порядка. То ли анархисты, то ли экологисты, но на всякий случай держаться от них нужно подальше.
  У самого входа в метро - двое. Видимо, ругающихся. У одного черные волосы, нос - словно клюв хищной птицы. Второй, с милым венчиком вьющихся волос, уже знаком. Захарович... да, Петр Захарович, спаситель человечества и возмутитель спокойствия. Вновь чем-то недоволен.
  На мгновение Валентин Николаевич опустил взгляд, и пара впереди распалась. Петр Захарович остался один и, чуть помедлив, задорно встряхнулся и начал спускаться.
  Внизу привычное столпотворение. Торговля цветами, парфюмерией, экзотичными заморскими фруктами и сушеными грибами. Тут же лотки красочных книг по изумляющим ценам. Ухоженные девицы, красуясь, сбывают независимую прессу.
  Сгруппировавшись, Валентин Николаевич поймал течение потока человеческих тел к стеклянным дверям метро, вошел было внутрь, но забарахтался на стрежне, выплывая назад. Наступил на чью-то ногу, схлопотав дежурное нецензурное определение. Человеку плохо, нужно помочь.
  - Что с вами? Вызвать скорую?
  Петр Захарович - а это был именно он, бледный, с хрипом рвущий дешевый галстук с шеи - бессильно прислонился, сложившись пополам, к грязной липкой стене.
  - Тише, вы! Видите - человеку плохо. Кто-нибудь, вызовите скорую.
  Этого "кто-нибудь", естественно, не оказалось. Валентин Николаевич усадил обмякшее тело на оплеванный цементный пол. Прорвался с боем к ближайшему телефонному аппарату. Вызвал скорую, бестолково объясняя где находится. Вернулся. Наклонился - Петр Захарович что-то говорил. Разобрать почти невозможно.
  - Обложили, гады... И этот, кафтан с ними... Только деньги делать умеет. Остальное губит. В мутной водице... ловится лучше...
  - Вы лучше помолчите. Сейчас скорая приедет.
  - Не поможет врач... Мешаю им. Как Макровцев... Убрать меня хотят... Сатанинское ястребье... Губят...
  Губы у Петра Захаровича стремительно синели.
  - Сидите молча.
  - Всю жизнь молчал...
  Наконец-то появились решительные люди в белых халатах. Они работали. Зрачки. Пульс. Носилки. Короткий хрык - и машина с красной полосой нырнула в бензиновую реку, мгновенно затерявшись в беспокойном рое себе подобных. Валентин Николаевич ощутил себя на тротуаре, прижимающим к груди чужой портфель. Его собственный уехал вместе с Петром Захаровичем.
  Замельтешил Валентин Николаевич, не зная на что решиться. В чувство его привел болезненный толчок в спину, и мимо вальяжной походкой настоящего хозяина жизни променажировал молодой человек. В варенке, в мочке уха - черный шарик наушника плеера.
 
  2. Догнать машину скорой помощи Валентину Николаевичу, естественно, не удалось.
  Все один к одному. Не везет, так уж до конца.
  Завтра у него свободный день. Придется посвятить поискам Петра Захаровича. А сейчас - боже мой! - он опаздывает на собрание.
  Когда Валентин Николаевич, запыхавшись, вбежал в зал, часы показывали четверть пятого. Собрание должно было бы начаться, но народу было маловато. Глеб Иванович, заняв председательское место, бегло просматривал бумаги, время от времени бросая испепеляющие взгляды в зал. Потихоньку, крадучись, подтягивались опаздывающие.
  - Поредели-поредели наши ряды, - наконец обратился Глеб Иванович к собравшимся. Благородный лоб его покрылся морщинами недоумения. - Вроде бы не сообщали о новой эпидемии чумы.
  Впереди сидящие, мгновенно оценив сказанное как тонкую шутку, отозвались нестройным гулом.
  - Неужели естественная убыль?
  - Архив по ошибке ориентировали на пять... - уловил Валентин Николаевич ответную реакцию собравшихся.
  - На пять? - Глеб Николаевич недоверчиво взглянул на часы. - Нет, сорок минут мы ждать не можем. Пусть до отсутствующих доведут, как сказать, в рабочем порядке. Обязательно, Агнесса Федоровна. И под роспись. Один экземплярчик списка оповещенных принесите мне. Для учета при распределении премии.
  Агнесса Федоровна, вскочив, заверила, что начальствующее указание будет неукоснительно выполнено.
  - Начнем, пожалуй. Прошу внимания...
  - Что за причина? - поинтересовался Валентин Николаевич у сидевших впереди него. Он, собственно, не ждал ответа. К его удивлению, Вера Алексеевна обернулась и доброжелательно - что совсем удивительно - зашептала:
  - Торбеев передал сводку по жилью кому-то из комиссии горсовета. Ни у кого не спросил разрешения, никого не предупредил. Какой скандал!
  - ... я не буду обстоятельно комментировать произошедшее. Не буду говорить об этической стороне поступка товарища Торбеева, - тем временем постепенно накалялся Глеб Иванович. - Абсолютная недопустимость его деяния ясна каждому, кто имеет элементарные представления о морали, чести и долге работника советского учреждения. Совершенно очевидно, что речь идет о грубейшем нарушении товарищем Торбеевым должностных прав и обязанностей. Потенциальная тяжесть последствий его поступка не поддается оценке.
  Глеб Иванович закашлялся. Ему услужливо поднесли кружку с дымящимся чаем. Он снисходительно принял. С осторожностью, подув, отпил, прочистил горло.
  - Я скажу только одно. Как вы все знаете, товарищ Торбеев по собственному почину передал неконтролируемым людям служебную информацию. Этот поступок по закону влечет, к сожалению, всего лишь административную ответственность. Наше решение: незамедлительное увольнение. Торбеев с сегодняшнего дня лишен пропуска, освобожден от своих обязанностей и вообще стал для нас абсолютно чужим человеком. Прошу всех учесть это обстоятельство. Я, например, считаю, что гражданин Торбеев мне лично вообще не знаком, и при встрече с ним я не смогу даже поздороваться. Вам все ясно? У нас здоровый, сплоченный коллектив. Мы всегда выступали как единое целое. У нас всегда по всем вопросам было полное единодушие. Я надеюсь, что такое положение сохранится и впредь. Кто не согласен со мной - прошу, пока еще есть время и не совершен проступок, наказуемый, быть может, в уголовном порядке, заявление мне на стол. По собственному желанию. Есть таковые?
  Тишина в зале. Как мне здесь надоело, подумал Валентин Николаевич. Может, и в самом деле уйти? Денег почти не платят. Квартиру уже получил. Не вечно же внештатным сотрудником разбирать письма звереющих от безделья пенсионеров, не понимающих, что ни одно письмо никогда ничего не решало. Чтоб добиться своего, надо лично пробраться в кабинет начальства и взять его за горло.
  - ... прошу понять меня правильно, - меж тем вещал Глеб Иванович, - я никого не призываю к бойкоту городского совета. Мы должны тесно и плодотворно сотрудничать. Особенно в наше непростое время, когда происходит глубокое реформирование всей властной архитектуры. Мы представляем исполнительную власть и формально подчинены им, власти представительной. Это так. Но в первую очередь от нас, а не от них, зависит быт советских людей. Стабильность и благополучие всей городской жизни. Мы профессионалы, занимаемся своим делом не один год. Там же, на кого ни взгляни - новое лицо, выскочившее неизвестно откуда как черт из табакерки. Сегодня он здесь, а завтра где-нибудь далече - в Америке там, или еще где. Среди них есть рецидивисты и прочие отщепенцы общества. Они умеют только говорить. Мы же должны работать и работать.
  Глеб Иванович снова закашлялся. Отпил глоток уже, видимо, остывшего чая и, назидательно подняв указательный палец, с чувством сказал:
  - Еще раз. Прошу запомнить: грамотно распорядиться служебной информацией может только тот ответственный работник, кто облечен соответствующим правом. И никто - я повторяю - никто иной.
  Ситуация - ясней некуда. После последних выборов горсовета там оказалось много бесквартирных говорунов. Сашка Торбеев передал, а скорее всего - продал за приличную сумму кому-то из избранников народа список свободных выморочных квартир. Тем самым Глеб Иванович лишился мощного инструмента влияния на городскую власть. Вот в бешенстве и мечет икру.
  Уйти? Но куда идти-то?
  Когда-то его называли перспективным специалистом в области теории оптимального управления. Ныне тот хрупкий росток, что он вырастил при окончании института, усилиями нескольких докторов и кандидатов физико-математических наук превратился в огромный баобаб. И он не может понять, откуда и почему растут отдельные, потенциально плодотворные ветви. А чтоб что-то добавить от себя - и речи быть не может. Отстал он, раз и навсегда. Нечего ему в науке делать.
  Так что, запереться в четырех стенах и медленно загнивать? Смириться, что ты пенсионер, что жизнь прожита... Вот если б напечатали хотя бы один его рассказ, вот если б прорваться в число счастливчиков, чьи имена и фамилии мелькают на книжных развалах... Горы б своротил. Не старый ведь еще, только пятьдесят в этом году исполняется.
  Валентин Николаевич не стал поддерживать воркотню, осуждающую презренного отступника Торбеева, и как только собрание объявили закрытым, метнулся в гардероб.
  На улице опять митинг. Судя по озлобленным лицам милиционеров, несанкционированный. Слегка помятый, прижимая к груди чужой портфель, он добрался до остановки автобуса. Повезло - простояв чуть более десяти минут, поехал домой.
 
  3. Настроение хуже некуда. Валентин Николаевич достал бутылку, плеснул полстакана. Выпил не закусывая. Утром, помнится, он мечтал сделать это победителем, сейчас же - как побитый пес. Выловил разварившиеся пельмени и не скупясь полил их своим фирменным соусом - взбитым майонезом с горчицей. Заварил свежий чай. Вот так. Печали следует лечить водкой и обильной едой.
  Когда он, вымыв посуду, прошел в комнату, чувствовал себя значительно лучше. Шут с ними, с неприятностями. Будет день, будут и заботы. А сейчас время отдохнуть.
  Его ждало интересное занятие, в котором он не хотел признаться даже себе самому: посмотреть, что в портфеле Петра Захаровича. Оправдание железобетонное - он должен больше узнать о хозяине портфеля, чтобы вернуть его имущество.
  Любопытство может быть большим свинством. Неэтично копаться в чужих вещах. Но он же собирается стать писателем. Он обязан глубоко знать жизнь. Знать, чем живут и дышат его современники. Должен расширить круг общения, в котором варился до последнего времени. Чужого ему не надо, ничего он не возьмет. Положит обратно в том же порядке, как и лежало. Только осмотрит, и никогда никому ничего не расскажет о том, что видел. Если что окажется особо интересным и необычным - запомнит, чтобы при случае описать. Но так, чтобы никто не догадался об источнике его знаний.
  Валентин Николаевич взгромоздил портфель на стол, отодвинув в сторону стопку давно прочитанных журналов. Расстегнул.
  Бумаги. Одни пожелтевшие от старости, другие поновее, но все истончены от многих касаний, покрыты беспорядочными непонятными записями на нескольких языках. Среди них скрепленная ржавой булавкой стопка стандартных листов с бледным текстом, отпечатанным на старой машинке. Статья "П. З. Совинов Что мы знаем о цивилизациях Южной Америки?". Что знаем? Мало знаем. Хорошо, почитаем. Но потом, если руки дойдут.
  Так, фамилия Петра Захаровича, по всей видимости, Совинов. Довольно редкая, надо признать.
  А записи сделаны в основном по-русски и по латыни, изредка попадаются, вероятно, английские предложения и отдельные слова. Скорее всего, это какие-то лабораторные заметки - не рукописи, вобравшие благостные муки создания. Без представления о предмете исследований вряд ли можно будет распознать, о чем речь. Жаль.
  Еще в портфеле оказался маленький, на один стакан, термос и полиэтиленовый пакет с хлебными крошками. Оказывается, Петр Захарович носил с собой перекус. Вполне разумно, учитывая теперешнюю чехарду с ценами и пунктами питания.
  На самом дне портфеля - внимание! - холщовый мешочек. Тяжелый. Как интересно! Дрожащими от возбуждения руками Валентин Николаевич положил находку на стол, расслабил тесемку, стягивающую горловину мешочка. Внутри какие-то свертки. Так, что это?
  Четыре тяжелых металлических пластины, каждая обернута куском холщовой ткани. На кусочках ткани полустертые надписи. Можно различить: "тело", "психика", "управление". На четвертом, обертывающем самую толстую пластину, красовался знак вопроса.
  Валентин Николаевич развернул сверток с надписью "тело" и взял в руки пластину. Осмотрел. Сплав какой-то странный. Очень твердый. Тяжелый. Теплый. Приятный на ощупь. Будто прилепляющийся к рукам. На одной поверхности пластины выгравирован сложный рисунок, притягивающий взгляд.
  Разглядывание замысловатых виньеток было прервано настойчивым звонком. Глянув на часы, Валентин Николаевич ужаснулся: оказывается, он просидел над пластиной более часа. Кто рвется к нему? Неужели Гена пришел? Давно ведь обещал навестить. А тут так некстати разложено чужое имущество. Какой непедагогичный пример! Валентин Николаевич заметался, стыдясь содеянного. Запихнул пустой портфель подальше под стол. Сверху на бумаги навалил ворох газет и бросился к дверям.
  У дверей стояла Мария Ильинична, соседка.
  - Валентин Николаевич, добрый вечер. Простите, что побеспокоила. Я не знала, что вы заняты.
  - Ну, мои занятия не столь важны, что нельзя их прервать.
  - Извините, - Мария Ильинична невольно смотрела поверх него, выискивая взглядом предполагаемого гостя, и радовалась, что никого не было видно, - ой, как неудобно вас просить. Вы такой занятой человек, а тут я со своими бабьими просьбами... Вы не посидите с Клавочкой? Клиентка не желает ждать. Сказала, что через полчаса должна отъехать по делам. Если я начну собирать Клавочку, то не успею к ней. Моя работа уже больше недели лежит готовая.
  - Конечно, Мария Ильинична, какой разговор.
  - Я не оставляю ее одну после того случая. Знаете, включила газ, жгла спички - так и до греха недалеко. Дитя неразумное...
  - Давайте-давайте.
  - Вы же знаете, она у меня тихонькая, не балует. Сидит себе и сидит. Я ей книжку ее любимую дам. Она вас не побеспокоит. А сама быстро управлюсь. Туда и обратно.
  - Я не занят. Весь вечер собирался быть дома. Вы не спешите. Развейтесь. Отдохните.
  - Ой, спасибо вам, Валентин Николаевич. Я тогда еще в "Медкнигу" на обратном пути заскочу. Говорят, новое поступление. Может, что про Клавочку написали. А вы всегда на Клавочку положительно влияли. Я так и врачу говорила. Он все удивлялся...
  Девочка как с картинки. Ладненькая такая, чистенькая. Золотые вьющиеся волосы. В руках математическая книга с бесконечными цифровыми таблицами. Бедный ребенок.
  Валентин Николаевич усадил девочку на диван, кое-как свернув в угол неубранную утром постель.
  - Посиди, Клавочка. Посмотри свою книжку.
  Дурацкое ощущение, когда не знаешь, слышат тебя или нет, а если и слышат - то понимают ли.
  Валентин Николаевич навел на столе порядок. Досмотрел бумаги. Утвердился во мнении, что перед ним дневник какого-то медицинского эксперимента. Следовательно, Петр Захарович Совинов - врач. Причем не просто врач, не терапевт какой-то и даже не хирург, а, скорее всего, психолог. Впрочем, читать статью этого психолога о цивилизациях Америки было невозможно: столь витиеватого и непонятного языка до сего момента Валентину Николаевичу не попадалось. А вот гравировка на пластинках презанятная. Ничего определенного, но глаз не оторвешь.
  Сложив бумаги в портфель, Валентин Николаевич решил, что таблички досмотрит позже, когда Клавочку заберут домой, и включил телевизор. Точнее, проживший долгую и бурную жизнь ящик, выдающий лишь черно-белое изображение и дурной звук. При переезде он нашел его на свалке на гаражной территории, безжалостно выброшенного недрогнувшей рукой. В багаже оставалось место, и он решил на всякий случай взять находку с собой. И правильно сделал - на новый телевизор элементарно не хватило денег.
  Сидеть с Клавочкой и в самом деле просто. Глянула на телевизор, установила новый источник звука, но никакого интереса, как обычно, не проявила.
  От нечего делать Валентин Николаевич принялся просматривать газеты. Все одно. И по телевизору, и в печатном виде. Крушения, забастовки, неопознанные летающие объекты, цены, простои, целители и пророки, бои местного значения, беженцы, дефицит, требования немедленной материальной помощи... Мир сошел с ума. Раньше все было ясно. Была общая цель, общие дела. Валентин Николаевич постоянно ощущал себя плотно пригнанным винтиком. Сейчас все не так, и он словно отторгнут жизнью, никчемный и ненужный. Но он-то ладно, уже не пропадет. Пенсию выслужил, крыша над головой есть. Как-нибудь доживет. А каково тем, кто моложе, не имеющим тихой пристани? Как Гена, например.
  Мысль о сыне вызвала, как всегда, острое беспокойство. Пришлось принять новую порцию горячительного напитка. Умиротворившись, Валентин Николаевич под шум телевизора продолжил читать газеты. Видимо, вздремнул, ибо, очнувшись, обнаружил Клавочку сидящей рядом с металлической пластиной в руке.
  - Послушай, Клава, это чужое. Не мое. Нельзя трогать. Давай, я положу на место, - Валентин Николаевич потянул за край пластины. Неожиданно почувствовал сопротивление. Прямо ему в лицо распахнулись чистые голубые глаза.
  - Надо смотреть.
  - Что? Что ты сказала, Клавочка?
  Она впервые заговорила с ним! Ладно, черт с ней, с пластиной. Пусть ребенок играет, если ему это нравится. Неужели мы, взрослые, не в состоянии поделиться с несчастными детьми толикой своих богатств?
  Клавочка, как определил Валентин Николаевич, взяла пластину, которая была завернута в кусок ткани с надписью "психика". Остальные пластины он убрал в портфель и забросил его на антресоли.
  Девочка сидела тихо, сосредоточенно рассматривая замысловатый рисунок. Валентин Николаевич на мгновение поймал ее взгляд, как обычно отрешенный, обращенный вовнутрь.
  Звонок. Мария Ильинична извинилась за долгое отсутствие. Простояла в очереди за яблоками. Угощала Валентина Николаевича, тот упорно отказывался. С тарелкой в руках, полной ароматных ярко-красных яблок, Мария Ильинична и вошла в комнату.
  - Мама! Посмотри!
  Тарелка валится из рук. Мария Ильинична обнимает Клавочку, плачет:
  - Узнала. Узнала меня доченька. Милая ты моя, хорошая ты моя. Скажи еще раз, кто я. Умница ты моя...
  Много ли человеку надо, когда его ребенок болен?
  Не меньшая радость наблюдать за счастьем других.
 
  4. Утром, за чаем, Валентин Николаевич осознал, что найти свой портфель окажется не просто. Петра Захаровича, видимо, увезли в ближайшую больницу, имеющую кардиологическое отделение. Но в какую именно?
  Он плохо знал тот район. Чувствуя, что поиски займут много времени, он решил не брать с собой портфель Петра Захаровича. Заехать домой не долго, а таскать лишний груз не хочется. К тому ж самочувствие было не очень.
  Приехав на место вчерашнего происшествия, Валентин Николаевич первым делом "на удачу" прочесал ближайшие улочки. И намека на какое-либо лечебное учреждение не было. Прохожие оказывались не местными и не могли ничем помочь.
  Чуть ли не час расспросов, пока Валентин Николаевич не наткнулся на всезнающую бабулю. Та навела его на забор.
  За забором действительно кто-то кого-то лечил. Вне пределов слышимости изредка мелькали белые халаты. Валентин Николаевич несколько раз обошел вокруг, пока не догадался, где вход. Позвонил. Долго объяснял, зачем ему нужен Петр Захарович. Безропотно предъявил документы, ежась под цепкими оценивающими взглядами. Получил разъяснение, что здесь совсем не то, что он думает, и совет побыстрее убраться куда подальше.
  Нет, искать так, на ощупь, ничего не получится.
  Валентин Николаевич вернулся в исходный пункт поисков и, выстояв несколько минут в очереди, по уличному автомату позвонил "03". Несколько раз на том конце провода бросали трубку, грозили вызвать милицию. Валентин Николаевич был упрям и неутомим. Наконец, ему согласились помочь. Продиктовали адрес больницы, куда должны были доставить Петра Захаровича.
  До предполагаемого места пребывания своего портфеля он добрался к середине дня.
  Дежурная терпеливо выслушала его историю. Валентин Николаевич к тому времени научился рассказывать ее лаконично и, видимо, достаточно внятно. К концу рассказа, правда, выяснилось, что он находится в дневном приемном покое больницы, а на неотложках привозят во-он в тот подъезд.
  И вновь Валентин Николаевич повторил свой рассказ. Обстановка в помещении была приближена к боевой. Безостановочно туда-обратно сновали санитары, за тонкой бумажной перегородкой кто-то жалобно стонал. Разве мог он, жалкий мелочник, добивающийся возвращения своего грошового имущества, претендовать на особое внимание, когда ежесекундно решается вопрос жизни и смерти?
  - Опять драка на площади, - спокойно пояснила дежурная длинную вереницу окровавленных носилок, раскрыла потрепанную тетрадь. - Как фамилия вашего знакомого?
  Оп-па, а фамилию-то он забыл! Попытаться вспомнить? Собинов? Собянин? А ведь если он назовет фамилию, станет явным, что он копался в чужих вещах...
  - Петр Захарович... его зовут. Фамилию не знаю.
  - Ну, друг ты мой. А может и не Петр Захарович, а, скажем, Лев Васильевич или Василий Пантелеймонович? Ты фамилию давай.
  - Не знаю.
  Вздохнув, дежурная принялась медленно вести пальцем по листу, вчитываясь в записи. Дойдя до определенного места, бросила на Валентина Николаевича уничтожающий взгляд и повела пальцем в обратную сторону.
  - Нету у нас никакого Петра. И Захаровича, и Петровича, и Абрамыча. Не поступал. Оно, быть может, и к лучшему.
  - Но мне сказали...
  - Мало ли что скажут. Нет, и все.
  - Все же...
  - Никаких "все же". Его могли привезти, но не зарегистрировать как положено. Откачали да выставили домой. Или сразу в морг отправили, минуя нас. Нет его в наших списках. Вспомните фамилию - приходите. Возможно, найдем. Если искать будем. Все.
  Валентин Николаевич вмиг превратился в неодушевленный предмет. Как стул у входа, стоящий не на проходе, но мешающий всем. Получив несколько толчков и убедившись в тщете усилий вновь привлечь к себе внимание, вышел на улицу.
  Что делать? Может, завершить поиски и поехать домой, отдохнуть? Легкое утреннее недомогание переросло в тяжелую ломоту во всех суставах. Да и температура вроде бы поднялась. Не хватало еще заболеть. Впрочем, горло не саднит. Насморка нет.
  Нечего себя жалеть, надо продолжить поиски. В редакции журнала "Приключения и жизнь" записывают домашние адреса всех, кто приносит свои рукописи. Надо ехать туда.
  Редакция встретила Валентина Николаевича застоявшимися знакомыми запахами.
  И гробовой тишиной - обеденное время, естественно переходящее в вечернее чаепитие. Ни Михаила Яковлевича, ни тем более Федора Ивановича на месте не оказалось. Больше знакомых у Валентина Николаевича не было. Остановился он на мгновение, собираясь с мыслями, как открылась массивная, обитая золотистым дерматином дверь Заместителя Главного Редактора и вышел... Неожиданная встреча!
  - Вы кого-то ищете?
  - Я? Нет-нет, извините.
  - Тогда позвольте спросить, любезный, что вы здесь делаете?
  - Я? Да так... Хотел узнать фамилию одного человека.
  - Кого именно?
  - Его зовут Петр Захарович. Вы с ним вчера разговаривали у входа в метро.
  - Вчера? Петр Захарович? Вы что-то путаете, любезный. Павел Захарович! Веселов Павел Захарович, мой старый знакомый. Однокашник... почти. Такой лысоватый, худой, нос картошкой, портфель темно-желтый с одной застежкой - он? Он вам нужен?
  - Волосы седоватые, венчиком, вьются, да?
  - Точно, Пашка. Зачем он вам нужен?
  - Видите ли, вчера после того, как вы расстались, у него случился сердечный приступ. Я вызывал скорую, помогал затащить его в машину...
  - И, - ни грана озабоченности судьбой своего давнего знакомого, - вы интересуетесь, как у него дела? Активная жизненная позиция? Похвально, похвально. Ничего с ним страшного не произошло. Оклемался. Из реанимации его перевели в общую палату. Через недельку-другую выпишут. Так что можете спать спокойно.
  Валентин Николаевич хотел сказать, что поменялся с Павлом Захаровичем портфелями, но горло перехватило от неожиданного удушья. Собеседник навис над ним зловещей черной тенью.
  - Или у вас к нему иное дело?
  - Нет-нет. Просто хотел навестить. Думал, ему нужна помощь...
  - Не перевелись еще в мире бескорыстные люди, готовые поддержать Веселова в трудной ситуации. Можете не беспокоиться за него. Конечно, если у вас нет еще какой-нибудь причины увидеть его. А?
  - Вы здесь работаете? - поспешил сменить тему разговора Валентин Николаевич. - Кто вы?
  - Разрешите представиться: Натан Михайлович Кафтанов. Представитель стариннейшей русской фамилии, но... говоря откровенно, не совсем русский. Член редакционной коллегии и постоянный автор этого журнала. С кем имею честь?
  - Образцов Валентин Николаевич. Пытаюсь стать автором.
 
  5. Натан Михайлович демонстративно хмыкнул.
  - Вы до метро? Пожалуй, я провожу вас, - снизошел он. - Итак, вы занимаетесь литературным творчеством.
  - Я не замахиваюсь на столь ответственное занятие. Скажем, очень робко и пока безрезультатно пробую себя в фантастике.
  - В фантастике? Кто вы по профессии? Физик?
  - Почему - физик?
  - Жизненное наблюдение. В наше время становятся фантастами в основном физики. Изредка, в порядке исключения, - психологи.
  - Нет, физиком я себя не считаю, хотя инженер-физик - мое базовое гражданское образование. Скорее, меня следует относить к военным.
  - А-а, распространенная болезнь. Военные сплошь и рядом причисляют себя к интеллектуалам. Кто к великим, но не понятым ученым, кто к гениальным писателям или к каким-либо еще крупным деятелям искусства. То ли от избытка энергии, то ли просто от мании величия: пришел, увидел, победил. Но чаще всего - от недостатка ума и скромности.
  - Возможно, и я не страдаю избытком скромности. Сейчас на пенсии. Работаю, если можно назвать это работой, внештатным сотрудником в исполкоме. Свободного времени - уйма. Вот и пробую себя...
  Глаза горели. Прикоснувшись ко лбу, Валентин Николаевич понял, что у него настоящий жар. Надо бы быстрее домой, полечиться.
  - В вашем-то возрасте - и уже пенсионер? Многие в наше время и не чают дожить до тех дней, когда вместе с законной пенсией получаешь полное моральное право не работать. Похвально, похвально. И как, довольны вы своей жизнью?
  - Трудно сказать, - поспешил ответить Валентин Николаевич: не будешь же первому встречному раскрывать душу, - в целом и в общем доволен... наверное.
  - Это заметно, - с многозначительной ноткой сказал Натан Михайлович. Остановившись, он достал из нагрудного кармана футляр, бережно раскрыл и водрузил на нос необычные очки. День клонился к закату, небо заволокли темные облака, и видимость была не очень. Валентину Николаевичу показалось, что стекла очков были необычно толстыми и отливали желто-розовым цветом.
  Возникла продолжительная пауза.
  - А вы кто по профессии? - спросил Валентин Николаевич, ежась. Натан Михайлович, казалось, прожигал его своим пристальным взглядом.
  - Профессий, должен признать, у меня целый букет. В отличие от вас, любезный, я не спешил приобрести финансовую независимость от родителей. Армия мне также не грозила. Посему приобрел несколько дипломов об окончании высших учебных заведений. Довольно престижных, должен сказать. Вначале - гуманитарных. Однако когда подслушал разговор весьма уважаемых мною преподавателей о том, что когда они пишут в характеристике "человек гуманитарного склада ума", то подразумевают "дурак дураком, но старается", экстерном закончил и технический вуз. Ныне я кандидат психологических, исторических и экономических наук. На днях буду защищать докторскую по политологии. Занимаюсь психоаналитикой, уфологией, эзотерикой... в общем, всем, что интересно. Такой вот многостаночник. Но, признаюсь, не стахановец. Никогда им не был и не буду. Работа не должна высасывать последние жизненные силы, приносить не только деньги, но и уважение и радость.
  - Всю жизнь мечтал заниматься тем, что радует...
  - Помимо зарабатывания денег, я еще и пишу. Для души, не для желудка - сейчас у нас любая писанина кроме, разумеется, мемуаров высших должностных лиц государства идет за гроши. Пишу обо всем: история, паранормальные явления, детективы, эротика. Берут нарасхват. Заказывают на год-два вперед.
  - Мне бы ваши заботы...
  - Это не заботы, любезный, это хобби. Только так, пробуя все, можно раскрыть свои способности и реализовать себя как личность. У нас часто забывают, что человек - самое ценное. Венец природы. "Человек мерило всех вещей" - кто это сказал, вы знаете?
  - М-м...
  - Протагор, отец софистики и этики как философской дисциплины. Главное культурное достижение античных греков в том и состоит, что они обосновали тезис о примате личности. Я живу, чтобы наслаждаться жизнью и самим собой - что, режет слух?
  - Да, редко такое можно было услышать раньше.
  - Именно в этом и есть наша главная беда. К сожалению, наше общество отстало в этом вопросе от всего прогрессивного человечества. На нас незримо висят, не давая распрямиться в полный рост, монголы, цари, крепостное право, крестьянская община... о коммунистическом шабаше я вообще предпочитаю не вспоминать всуе. Вы русский?
  - Да, русский. Родился в столице. Как и все мои родственники.
  - Тогда вы поймете меня. Русские - самый талантливый и свободолюбивый народ в мире. Помните, Достоевский писал, что в каждом русском сидит бес? Но на протяжении всей ра-асейской государственности в русских безжалостно вытравляли инстинктивную тягу к свободе. Только сейчас появилась робкая надежда, что мы сворачиваем на правильный путь.
  Что-то не то говорит Натан Михайлович, подумал Валентин Николаевич, но решил не переспрашивать, не спорить. Такой видный и заслуженный человек - разве в чем переубедишь его на ходу?
  - Но что делать с этой надеждой? По мне, так главное чтоб в магазинах все было.
  - Вы рассуждаете, простите, как мещанин. Прислушайтесь к своему внутреннему голосу, спросите себя: чего я хочу? И я уверен - если вы действительно русский - вы поймете меня. В конце концов, чем еще, как не инстинктивной тягой к свободе, вы объясните свою склонность к фантастике?
  - Уж больно непригляден окружающий мир...
  - То-то и оно! Вы опутаны обязательствами и обстоятельствами, и при этом не в состоянии что-либо изменить. Как наиболее точно и полно можно охарактеризовать данное положение? Только так: отсутствие свободы. Именно это обстоятельство гнетет вас более всего. Поверьте мне как психоаналитику с мировым именем.
  - Но я не зацикливаюсь только о переустройстве... пытаюсь заглянуть за горизонт... Понять, что будет в будущем...
  Вроде бы и не намного выше Натан Михайлович, а такое ощущение, что нависает сверху. И смотрит, смотрит, смотрит через желто-розовые стеклышки... будто позвонки пересчитывает.
  - А вы, оказывается, занятная личность... э... Валентин... э...
  - Николаевич.
  - Да, Николаевич. И... э... Образцов к тому же. Надо будет как-нибудь при случае посмотреть ваши произведения. Более чем уверен, что их не публикуют потому, что вы по простоте душевной совершаете типичные ошибки новичков.
  Валентин Николаевич отметил про себя, что вряд ли когда по доброй воле предоставит свои рассказы Натану Михайловичу для критики, но все же спросил:
  - Какие это - ошибки новичков?
  - Ну, начнем с того, что фантастика, как ни парадоксально это звучит, - вершина литературы. Вспомните известную максиму нобелевского лауреата по литературе Хорхе Луиса Борхеса: "Литературное произведение ровно настолько художественно, сколько фантастично". Автор-фантаст представляет читателю не только своего героя, но и особую, уникальную среду, вылепленную вокруг некоей идеи. Если описывается только человек - это не фантастика, если только среда - это не художественная литература. Очень важна балансировка, нарушение которой и есть ошибка первого вида.
  Помолчав с минуту, Натан Михайлович продолжил:
  - Повышенная сложность предметной области порождает своеобразные, присущие только фантастике огрехи. Ошибкой второго вида можно назвать соединение в придуманной автором среде несопоставимых, не подходящих друг к другу блоков. Скажем, когда представители сверхцивилизации прибывают на Землю за особо вкусными дынями. Нелепица в том, что если кто-то умеет совершать межзвездные перелеты, то уж дыни-то он давным-давно выращивает на любой вкус. Сюда же можно отнести глупости, касающиеся, например, предположений о необходимости строительства космодромов или нанесения на земную поверхность навигационных ориентиров. Я имею в виду спекуляции вокруг Баальбекской платформы и пустыни Наска. Ошибкой третьего вида можно считать то, что тщательно сконструированная среда не интересна. Не имеет никакой ценности в глазах читателя. Скажем, мне абсолютно наплевать на трудности выращивания на Марсе яблок. И потому я не восприниму и все остальное, что с этим связано. Можно выделить еще ошибки четвертого, пятого и так далее вида. При случае я вам расскажу, что под ними подразумеваю.
  - А вот добыча полезных ископаемых на других планетах или в других звездных системах. Это...
  - Типичная ошибка второго вида. Одна из самых распространенных, между прочим. Бездумный перенос темного и нелицеприятного прошлого в будущее. Вы же физик, и должны понимать, что огромные энергетические затраты на транспортировку массовых грузов просто-напросто запрещают любые традиционные торговые связи в космосе.
  - Интересно вас слушать.
  - То ли еще услышите от меня, - пообещал Натан Михайлович. Остановившись, он медленно сложил очки, бережно уложил в футляр и засунул его во внутренний карман пальто. Потом полез в другой внутренний карман. Достал маленький белый прямоугольник.
  Они, оказывается, почти дошли до памятного спуска в метро.
  Натан Михайлович прочно остановился.
  - Вот моя визитка, - сказал он, - берите-берите. Вы мне интересны, любезный, и потому я хотел бы продолжить наше знакомство. Я поддерживаю давнюю традицию раз в два-три месяца устраивать интеллектуальные посиделки. С отличным столом, между прочим. Приглашаются очень интересные люди. Такой духовный пир бывает! Очередная встреча намечена на ближайшее воскресение. Так я вас приглашаю. К шести вечера. Не опаздывайте. Адрес - на визитке. Вход отдельный, не рвитесь в общий подъезд.
  - Ох, даже не знаю... Мне как-то неловко...
  Ни разу еще Валентин Николаевич не видел ни одной визитки. Вероятно, Натан Михайлович догадался об этом.
  - Неловко? Право дело, не нервируйте меня. Неловко штаны через голову надевать, а посидеть в чудесной компании уважаемых людей, поучаствовать в интересном разговоре очень даже ловко. Возможно, я вам смогу помочь с публикацией ваших рассказов. Не совсем правильным путем, конечно, вы пошли - печататься в толстых журналах.
  - Почему?
  - Да все они давно превратились в несуразные памятники славного прошлого, в замшелые междусобойчики. Замкнутые в своем искусственном мирке и по-настоящему интересные только самим себе. Из года в год воспроизводящие похожие друг на друга, как сиамские близнецы, публикации. Содержащие старый узкий круг прикормленных авторов... В наше время, когда катастрофически снизились тиражи всех периодических изданий за исключением публицистических, данное обстоятельство стало очевидно даже слепому. Но я что-нибудь придумаю, чтобы протолкнуть вас шеренгу востребованных авторов.
  - Мне неудобно вас затруднять...
  - Затруднять?! Вы просто не знаете моих возможностей, любезный. Вот вам безобидная, но убедительная демонстрация. Дайте пятак.
  - Пожалуйста.
  Натан Михайлович подкинул монету, поймал.
  - Решка сверху, - разжал кулак. Оказался прав.
  - Теперь бросайте вы. Первое время будут выпадать только решки.
  Валентин Николаевич подбросил монетку, раскрыл - решка. Бросил второй раз - вновь решка.
  - Итак, жду вас к назначенному часу. Прошу не опаздывать... по крайней мере, надолго. Однако нам пора раскланиваться, - только сейчас Валентин Николаевич увидел черную представительную машину, которая ненавязчиво сопровождала их, видимо, всю дорогу, - я на метро не езжу. Не выдерживаю близкого соседства людской массы, подавляющей любую индивидуальность. Ну, до встречи.
  - До свидания, - ответил Валентин Николаевич. Хотел было постоять, посмотреть, как Натан Михайлович будет садиться. Потом ему показалось, что это неудобно, и, развернувшись, спустился в метро. Сейчас он избавится от дурацкого пятака, побывавшего в руках Натана Михайловича.
  Кружилась голова, и отдельные моменты стояния в плотной толпе попутчиков по вагону метро выпадали из жизни. Вновь выбравшись наверх, на свежий воздух, Валентин Николаевич побрел к дому.
  Заметив суету в ближайшем магазине, зашел. Давали чай, и очередь была небольшой - где-то на полчаса, не больше. Ну как тут пройти мимо!
  Пока стоял в очереди, купил большой батон, а в кооперативном отделе удалось приобрести банку настоящего малинового варенья. Закинув в авоську десять больших пачек индийского чая "со слоником" и десять пачек цейлонского - больше в одни руки не давали, - Валентин Николаевич почувствовал себя по-настоящему счастливым. Пошатнувшись, выйдя на улицу, решил не идти до аптеки - слишком далеко. Где-нибудь у себя в закромах найдет какие-нибудь лекарства.
  С трудом добравшись до дома, первым делом поставил чайник и померил температуру. Тридцать восемь градусов. Давно такого с ним не было. А горло не болит, насморка практически не наблюдается. Какое-то вирусное заболевание, не иначе.
  Звонок. Взяв в руки две больших и одну маленькую пачки чая, Валентин Николаевич открыл дверь. На пороге стояла Мария Ильинична, зажав в руках две пачки чая.
  - Валентин Николаевич, сегодня внизу чай давали...
  - Спасибо, я купил. Мне не надо. Вот, думал вам занести.
  Мария Ильинична смутилась. Потопталась на пороге, хотя Валентин Николаевич отпрянул назад, приглашая пройти.
  - Прошу прощения, Клавочка взяла эту вещь с собой, не спросив. Возьмите, - она протягивала металлическую пластину, которую разглядывала вчера девочка.
  - Не такое это и богатство, - небрежно сказал Валентин Николаевич, но какое-то облегчение почувствовал: все-таки это не его вещь, надо будет отдавать Павлу Захаровичу, - если ей не нужно...
  - Не нужно, не нужно, - заверила Мария Ильинична, - она сама мне отдала. Велела вернуть вам... Вы уж извините, если без спроса.
  Она хотела еще что-то сказать, но тут свисток чайника возвестил, что вода в нем вскипела, и Мария Ильинична, борясь с желанием поговорить, вежливо раскланялась.
  Валентин Николаевич раскопал среди кухонных мелочей пожелтевшую от времени пачку аспирина. Сжевал, морщась, две таблетки. Выпил чайник чая с вареньем и половиной батона. Полегчало немного.
  Покружившись бесцельно по комнате, откопал в кармане двадцатник и стал подкидывать. После того, как раз десять выпала решка, открыл форточку и выкинул монету на улицу. Рухнул на диван и забылся.
 
  6. Вонючий подъезд. Облезлые стены, используемые для выражения коллективной мудрости здешней прыщавой молодежи.
  Многострадальная дверь, сотканная из деревяшек различного возраста и размера.
  Звонок с выжженной пластмассовой кнопкой. Гена приложил палец. Звенит. Ну, Василий, рыжий котяра, где ты?
  Шарканье за дверью. К чему бы это? Треск потревоженных замков. Одного, второго. Гена шагнул вперед и... впечатался в дверь: цепочка осталась неоткинутой.
  Наползли неуместные запахи - микстуры, слежалого белья, подгоревшего молока.
  Бесцветные глаза в морщинах, грязно-оранжевый платок, байковый халат неопределенного цвета. Старушка еле дотягивала ему до пояса.
  - Эй, - сказал Гена, - где тут Василий?
  - Нету. Никого нет. Съехали.
  Об этом можно было догадаться.
  - Куда?
  - Не знаю, милый. Мои больше недели как сюда переехали. Меня вызвали, чтоб квартиру, значит, блюла. А сама Вера с мужем - того, уехали.
  - Что за Вера?
  - Да племянница моя, Антонинина дочка.
  - Куда уехала?
  - Не велели сказывать. Да я и адресок-то запамятовала. А ты, видать, к прежним жильцам? Приходили уже, спрашивали. Еще при Вере бывали. Она тоже-ть не знает. Обмен этот... тройной был. Вот, значится, как.
  - А ты, стало быть, одна?
  - Почему одна? Навещают меня. Костя бывает. Давеча вон молока принес цельную кринку. Не забывает старую.
  - Может, соседи - кто знает, где Василий?
  - Ни, милый, не знают. Цыркают, будто волки. А молодые, так...
  - Ну, покеда, бабка. Молись дальше.
  - До свидания, милый. До свиданьица. Помолюсь. И за тебя помолюсь, и за Василия твово. Чувствую, что нагрешили вы, ребятки. Тебя-то как зовут?
  - Геннадием.
  - Помолюсь за Геннадия. А Василий-то кто тебе будет?
  - Знакомый.
  - А чего его ищешь-то?
  - Поговорить надо.
  - Чего говорить-то?
  До чего въедливая бабка! Зачем ей что-то знать? Все равно ведь все ее знания вместе с ней и уйдут. Со дня на день уйдут.
  - Деньги он мне должен.
  - И не отдает?
  - Не отдает. Пропал куда-то.
  - Бывает, бывает, милый. Ищи... и обрящешь...
  Геннадию показалось, что над ним тонко язвят. Глянул на туго завязанный замызганный платок, на покрытые патиной щеки и повторил:
  - Ладно, покеда. Молись, бабка.
  Гвоздь ждал его в машине, включив динамики на полную мощь. Весь двор сотрясал тяжелый рок. Когда Геннадий сел рядом, чуть убавил громкость, чтобы можно было услышать собеседника.
  Хорошая машина у Гвоздя. Импортная. Престижная. Если за новую "девятку", судя по газетным объявлениям, дают однокомнатную квартиру, то на какие хоромы можно поменять довольно новый и совсем не битый мерс?
  - Ну, достал деньги?
  - Нет его. Пропал куда-то.
  - А кто есть?
  - Бабка какая-то. Квартиру якобы стережет. А Васька вроде бы продал свою конуру и съехал куда-то.
  - Куда?
  - Если б я знал...
  - На твоем месте я бы узнал, - плотоядно заулыбался Гвоздь, - для тебя у меня есть радостная новость: твой долг перекупил Князь.
  - Кто? - выдохнул Геннадий. Земля словно ушла у него из-под ног.
  - Ты слышал, кто. И по доброте душевной он велел тебе вернуть долг до воскресенья. Это крайний срок. Советую найти деньги. А пока пшел вон.
 
  7. Ночь не принесла должного облегчения. Не было ощущения сна - словно проваливался в небытие, чтоб через некоторое время внезапно очнуться. Несколько раз пришлось вставать в туалет. Под утро ныло все тело, голова гудела. Напившись утреннего чая, Валентин Николаевич померил температуру. Тридцать семь и пять. Лучше, чем вчера вечером, но явно не подарок. Что, пойти к врачу, попросить больничный? Далеко ехать придется. А там еще в очереди полдня сидеть... Однако деваться-то некуда. Придется ехать. Но сперва надо появиться на работе, предупредить.
  Непроизвольно кряхтя и постанывая, Валентин Николаевич оделся потеплее и поехал в исполком. Опоздал минут на десять. Где и как он задержался по дороге, осталось не понятным. Проходя мимо вахтера, встретился с Верой Алексеевной. Ее габариты позволяли преграждать дорогу непринужденно.
  - Здравствуйте, Валентин Николаевич, - приветствовала она его, - вас ведь вчера не было, да? Выходной брали?
  - Здравствуйте, Вера Алексеевна. У меня по графику был библиотечный день. А сейчас я задержался потому, что, видимо, заболел. Второй день температура держится. Придется идти к врачу.
  - Да? - недоверчиво переспросила Вера Алексеевна, окидывая его липким недоверчивым взглядом.
  - Перед тем, как выйти на улицу, в очередной раз померил: тридцать семь и девять.
  Прибавил показания термометра совершенно машинально - уж больно подозрительно смотрела на него Вера Алексеевна.
  - Вчера вас искала Агнесса Федоровна, - констатировала она, - была очень недовольна вашим отсутствием.
  - Жаль, - слицемерил Валентин Николаевич. - Но что делать? В таком состоянии, как сейчас, мне и сегодня не хочется представать перед ней. Жар у меня. Голова ничего не соображает. Еще ляпну что-нибудь - поди потом, оправдывайся.
  - Да, в больном виде вам лучше к ней на прием не идти. Я ей скажу, что вы приехали к началу рабочего дня несмотря на высокую температуру и как выздоровеете, сразу к ней зайдете. А вы идите в наш приемный пункт.
  - Там же меня не принимают.
  На первом этаже существовал медицинский пункт, но вход туда внештатным сотрудникам был заказан. Валентин Николаевич смирился с перспективой тащиться через весь город в военную поликлинику, к которой был прикреплен.
  - Примут-примут, - заверила Вера Алексеевна, - Агнесса Федоровна даст указание. Нечего вам с температурой по улицам бродить.
  Она хотела еще что-то добавить, но сомкнула рот. У Валентина Николаевича мелькнула шальная мысль: заодно и свой врач подтвердит Агнессе Федоровне, болен он или притворяется.
  - Хорошо, Вера Алексеевна, пойду туда.
  - Если дадут освобождение от работы, в отдел можете не заходить. Нам сообщат.
  - Хорошо, Вера Алексеевна. До свидания.
  - До свидания, Валентин Николаевич. А после врача зайдите в кассу. Там вам выписана какая-то премия. - Вера Алексеевна, подойдя к лестнице, обернулась и добавила: - И помните, что Глеб Иванович говорил насчет Торбеева.
  - Хорошо, Вера Алексеевна. Буду помнить. До свидания.
  Заглянув в туалет, Валентин Николаевич неспешно проследовал в закуток, где вдали от нескромных глаз случайных посетителей притаился медпункт, обслуживающий только штатных сотрудников. У входа его уже ждала медсестра, открывая перед ним дверь. Внутри - идеальный порядок, все сверкает под ярким электрическим светом.
  Заботливый седовласый врач усадил в кресло, измерил давление. Заглянул в рот, пощупал горло, предложил градусник. Легкое волнение Валентина Николаевича развеялось, когда ему удалось подглядеть показания прибора - тридцать семь и восемь. Все, записать его в симулянты будет невозможно. Уже спокойно разделся до пояса и усердно дышал, когда прослушивали его легкие и сердце. Закрыв глаза, покорно доставал пальцами до носа. Послушно вставал на цыпочки и на пятки, растопырив пальцы. Лег на кушетку, согнув ноги, и позволил мять себе живот.
  - Не вижу никакой патологии, - сказал врач, - за исключением повышенной температуры. Все внутренние органы при поверхностном осмотре в порядке. Как долго у вас держится температура?
  - Со вчерашнего утра. Или с позавчерашнего вечера.
  - А поточнее? Когда в первый раз намерили температуру?
  - Вчера вечером. Но голова с утра гудела. Чувствовался жар.
  - Хронических заболеваний нет?
  - Так точно, нет.
  После осторожных слов о том, что у него, возможно, какое-то вирусное кишечное заболевание, последовала серия вопросов, загнавших Валентина Николаевича в краску. Затем последовал вердикт:
  - Вряд ли ваши подозрения о кишечной инфекции обоснованы. То, на что вы жалуетесь, вызвано, скорее всего, ускорением метаболизма под воздействием повышенной температуры. Как часто она у вас повышается?
  - Ну, когда болел, то вроде бы тридцать семь с половинкой было когда-то. А то и вовсе без температуры проскакивал простуду - только горло болело, да насморк мучил.
  - А вот как сейчас?
  - Раньше никогда такого не было.
  - Когда в последний раз простужались?
  - М-м... не помню. Однажды - года два-три назад - простыл и дня два провалялся в постели, - Валентин Николаевич не стал добавлять, что "валялся" тогда он для начальства, а на самом деле усиленно накачивал знаниями учеников перед экзаменами.
  - М-да. Должен сказать, что вы редкостно здоровы для своего возраста. Такие, как вы, - один из тысячи. Бывший военный?
  - Да, офицер запаса.
  - Не было на днях резких изменений распорядка дня или режима питания? Например... чрезмерного возлияния?
  - Нет, все как обычно.
  - Повышенной физической нагрузки? Сильных психических переживаний?
  - Нет-нет, все как обычно.
  Мелькнуло: неужели возврат рукописей довел его до такого психического стресса, что температура повысилась? Не, вряд ли.
  - Что ж, будем полагать, что мы наблюдаем случайный выброс. Но неспровоцированное повышение температуры - нехороший симптом. В любом случае требует серьезного внимания. По хорошему надо бы провести полное обследование. К сожалению, здесь мы не берем анализов. Вам придется обратиться в свою поликлинику.
  - Понятно. Спасибо за внимание.
  - Пожалуйста. Вот вам таблетки на всякий случай, - врач вручил Валентину Николаевичу пузырек с непонятной наклейкой на иностранном языке, - если температура будет выше тридцати восьми, пейте по одной с интервалом в полтора-два часа. Если температура не нормализуется в течение двух-трех дней, обязательно доберитесь до больницы. Можно будет даже вызвать скорую, чтобы сразу положили в стационар.
  - Понятно, - неуверенно произнес Валентин Николаевич. Никогда в своей жизни он не вызывал скорую для себя.
  - Больничные внештатным сотрудникам мы здесь не выписываем, но от работы имеем право освобождать. Я вас отстраняю от исполнения служебных обязанностей до понедельника. Руководство предупрежу. Идите домой и ни о чем не беспокойтесь. Если будет ухудшение состояния - вызывайте скорую. Следите за температурой. Всего хорошего.
  - До свидания.
  - До свидания. Берегите себя.
  Сегодня четверг. Почти что самое утро. Стало быть, у него целых четыре свободных дня? Это ж какая перспектива! Да, но на воскресенье есть приглашение этого... Михалыча. Натана. Нащупав в кармане двадцатикопеечную монетку, Валентин Николаевич подкинул ее пару раз. Опять выпадала решка. Черт бы побрал этого шарлатана! Как неохота идти... Однако никто ведь его не заставляет.
  Мелькнула мысль о том, что надо бы все же разыскать Павла Захаровича и обменяться портфелями. Мелькнула, и тут же погасла, потушенная внезапно обретенным знанием: Веселов сам найдет его, как только выйдет из больницы, - его домашний адрес открывает каждую титульную страницу отвергнутых редакцией рассказов.
  Откуда и как пришло новое знание, Валентин Николаевич не понял. Впоследствии, после разглядывания пластин Павла Захаровича, возникновение уверенного знания того, что он по большому счету знать не мог и не должен, станет для него вполне привычным.
  По дороге он вновь заглянул в туалет и, вспомнив наставление Веры Алексеевны, зашел в кассу. Час был неурочным, очереди не было. Подошел к окошечку, полагая, что такая же необъятная, как Вера Алексеевна, Маргарита Юрьевна, исполняющая обязанности кассира по совместительству, занята чем-то очень важным. Нет, она просто сидела. Более того, сложилось впечатление, что она специально ждала его. Заставила расписаться в ведомости.
  Валентин Николаевич вначале не обратил внимания на причитающуюся ему к выдаче сумму. Забеспокоился только увидев, сколько крупных купюр отсчитывает Маргарита Юрьевна. Глянул в окрестности своей росписи. Надо же, ему вздумали разом выдать премию, более чем в десять раз превышающую его военную пенсию... Как так? С чего бы это?
  Выходя на улицу, он чувствовал себя настоящим Крезом. Долой все привычки экономии! Как потратить неожиданно свалившееся на голову богатство?
  Соответствующие мысли еще не сформировались, а ноги сами принесли его на площадь, где шелестел книжный развал. Хаживал, бывало, он сюда, да цены кусались.
  Начал он свой проход с маленького аппендикса, сформированного в основном истощенными старушками, выставившими для продажи замусоленные старые книги. Приобрел первое издание "Туманности Андромеды". Переплет порядком истрепался, но страницы были на месте. А такая книжка может иметь любой внешний вид, лишь бы иногда можно было пробежать по знакомым описаниям. Он читал ее в детстве, в свое время приобрел с большой переплатой, да Гена давным-давно дал кому-то из своих школьных друзей почитать - и с концами.
  Подошел к ряду с респектабельными продавцами. Привлек его прилавок солидного мужчины, рекламирующего "Майн Кампф". Давно глотало любопытство, что там было написано. Дорого, однако... но ведь он нынче богатый. Купил.
  И не прогадал. Тут же ему было предложено то, о чем он когда-либо слышал краем уха, да не чаял держать в руках. Зачин положили "Один день Ивана Денисовича" с "Мастером и Маргаритой". Гулять - так гулять, и он набрал с десяток редчайших совсем в недалеком прошлом книг. Попутно "за бесплатно" получил большую клетчатую сумку, чтобы сложить покупки. Приподнял - тяжело, но унести можно. Собрался было уходить, но соседний продавец привлек литературой, о какой он вообще ничего не слышал. Юрий Успенский о школе Гурджиева, ученицей которого была и Блаватская (пару ее книг можно приобрести по сниженной цене), и Олдос Хаксли, написавший утопию утопий "О дивный новый мир", и... вообще все известные мистики и неординарные мыслители двадцатого века. Тут же и "Роза мира", и брошюры Рерихов, и... а также книжка Зиновьева... А еще новая мифология - вот многотомник Толкиена, а еще запрещенный ранее Максимов, за одно хранение статей которого раньше давали большой срок... Вскоре Валентин Николаевич понял, что нагрузился до предела и, бормоча в ответ на призывы остановиться извинения, что не может еще что-либо купить, понес тяжкий груз к автобусной остановке.
  С победным уханьем опустив сумку с новыми книгами в прихожей, вытер пот, с неким удивлением заметив, что не чувствует усталости. Прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу - а температура, однако, держится.
  Пересилив желание немедленно обложиться купленными книгами, Валентин Николаевич решил позаботиться о будущем. Урочный час обеда еще не пришел, но аппетит уже пробуждался. А впереди ведь еще дни и дни, дни и ночи. Достав авоську понадежнее, пошел по ближайшим продуктовым магазинами.
  Запасся едой не менее чем на неделю.
  Не спеша соорудил картофельный супчик с копченостями. Пока варево готовилось, произвел легкую приборку территории вокруг дивана и письменного стола, чтоб потом не отвлекаться. Разложил покупки в порядке будущего ознакомления с ними. Померил температуру. Тридцать семь и восемь. Три десятых градуса до указанного врачом уровня. Не момент для приема таблеток, к тому ж на самочувствие он не стал бы жаловаться.
  Налил всклянь большую тарелку супа, нарезал хлеб и раскрыл "Туманность", вспоминая давние переживания, когда впервые взял в руки эту книгу. Прочитав, с сожалением отложил в сторону и начал листать прочие книги, выхватывая отдельные абзацы. Поймал себя, что вздремнул на Блаватской. Не мудрено после сытного обеда.
  Встал, сделал несколько физических упражнений, прикидывая, что начать читать по-настоящему. На глаза попалась пластина Павла Захаровича, что вчера вернула Мария Ильинична. Ох, надо бы прибрать.
  Чем-то незримым, какой-то своей аурой, запахом ли, но пластины притягивали. Валентин Николаевич разложил их на столе. Внимательно осмотрел. Взял в руки самую толстую, что была завернута в тряпку со знаком вопроса. Принялся изучать сложный рисунок. Вдруг дрогнула рука, пластина ударилась уголком о поверхность стола и распалась на две, тонкие. Что такое? Он поломал чужое имущество?
  Смахивая холодный пот со лба, Валентин Николаевич бросился экспериментировать. Выяснилось, что толстая пластина изначально состояла из двух половинок. Стоило соединить их - стык оказывался совершенно невидимым, и силы рук не хватало даже на то, чтобы просто сдвинуть половинки. Распадались они при резком ударе, да и то не всегда - предварительно надо было внимательно всмотреться в узор на внешней стороне.
  Внутренний рисунок был гораздо сложнее внешнего. Валентин Николаевич углубился в его изучение. Очнулся он в полной темноте - незаметно наступил вечер. Поздний вечер.
  В очередной раз - какой уж по счету за этот день!? - сбегал в туалет. Собрал имущество Павла Захаровича, забросил его портфель подальше на антресоли, съел еще одну тарелку супа и лег. Ужасно хотелось спать.
 
  8. И приснился Валентину Николаевичу удивительный сон.
  Объемный.
  Цветной.
  Сопровождаемый ощущением, что это не наваждение, не плод воспаленной психики, а происходящее наяву.
  Вначале замелькали перед глазами яркие сполохи...
 
  Вздрогнув всем телом, Валентин Николаевич проснулся.
 
 

Падение


  9. Проснувшись, Валентин Николаевич рывком соскочил с дивана, но не сразу сориентировался, где он и что ему должно делать. Вспомнил, что на работу идти не надо. Потрогал лоб. Вроде бы температуры нет. На всякий случай поставил градусник. Не, держится еще - тридцать семь и одна. Но чувствует он себя совершенно здоровым. Силы изнутри так и прут, будто вернулась былая молодость. Впереди три свободных дня. Все прекрасно. Вот только сон странный...
  Легкий завтрак, и Валентин Николаевич, обложившись вчерашними покупками, предался интеллектуальному наслаждению.
  Пообедал с очередной книгой в руках. Где-то краешком сознания подметил некоторые странности.
  Во-первых, у него резко повысилась скорость чтения. Да и качество восприятия чужих мыслей стало иным. Незнакомый, путаный текст в виде мельчайших деталей схватывался целыми страницами и оставался в памяти.
  Во-вторых, складывалось впечатление, что он раньше уже что-то слышал о том, что было написано в новых для него книгах. Знал, не осознавая этого. Не держал в памяти, но мог бы вспомнить, если б постарался. Особенно это касалось "пророческих" произведений, авторы которых претендовали на обладание какими-то тайными знаниями.
  В-третьих, очень криво и неполно писали те, кто брался раскрыть истинные основы устройства Мироздания. Еле нащупанную крупицу истины вместо того, чтобы как-то обозначить, размывали лишними словами, а потом пускались в пустопорожние умствования, не имеющие ничего общего с реальностью. Он с самого начала излагал бы не так. Более правильно и доходчиво. Нашел бы иные слова.
  С институтского курса физики Валентин Николаевич помнил, что чем фундаментальнее закон природы, тем больше независимых формулировок и обоснований имеет. Второй закон термодинамики, например, излагается огромным количеством фраз, составленным из совершенно разных слов. Такая же закономерность, вероятно, существует и при описании основ Мироздания: одну и ту же особенность его можно выразить тысячами равноценных способов. Но великие знатоки, претендующие на обладание тайными знаниями и написавшие толстые книги, ни одного утверждения не доводили до логического конца, растекаясь мыслью по частным и спорным, принципиально не доказуемым мелочам...
  Не выдержав, Валентин Николаевич достал заветную тетрадь с надписью "амбарная книга" и принялся набрасывать возникающие мысли. Несколько раз прерывал это занятие, чтобы поесть или почитать очередной фрагмент какого-либо текста.
  Вечером спохватился, что забыл следить за температурой. Поставил градусник - так и держится тридцать семь и одна. Неприятно, но допустимо. Хорошо, что можно не отвлекаться на пустяки. Редко выпадает такая возможность - со спокойной совестью заниматься тем, что душе угодно.
  Драгоценные часы, однако, летели. Еще один свободный день подходил к концу...
  Вероятно, незаметно для себя он заснул.
  Незримая сила подбросила его вверх и, чтобы не упасть, он вынужден был уцепиться за подвернувшееся покрывало, состоящее из мельчайших льдинок - таких маленьких, что не кололи открытые участки тела, а приятно обволакивали. Что за покрывало? Ах, это облако, догадался он. Одна из грозных туч, наплывающих сейчас на город и несущих заряд первого в этом году дождя с градом.
  Буря надвигалась на милионноголовое людское скопление внизу, бодрствующее несмотря на глубокую ночь. По автострадам мчались дребезжащие автомобили. Двигались, скрипя, поезда. Одни самолеты заходили на посадку, другие выруливали на взлетные дорожки. Поднимались и опускались лифты. По улицам семенили прохожие, подгоняемые ледяным ветром. От ресторанов поднимались тошнотворные ароматы многократно разогреваемой острой пищи. В ночных клубах гремела чужая музыка и в сладком дурмане дергались клубки тел. В просторных кабинетах, размещенных в сердцевине фундаментальных зданий, в полнейшей тишине сидели растерянные люди, словно загнанные в западню сытые волки. Их противники, напоминающие дорвавшихся до роскошного пиршества шакалов, сбились в подвальных помещениях в кровожадные стаи и что-то яростно говорили, стараясь перекричать друг друга, чадили крепким черным табаком, тянули желтое импортное пиво.
  Валентин Николаевич увеличил свое кажущееся тело и простерся над всем городом с прилегающими поселениями. Мелькнула мысль, интересно бы узнать, что за физическую форму он из себя представляет, и тут же он открыл в себе новую возможность - видеть себя со стороны.
  Выглядел он не очень представительно: темная дымка с неопределенными границами, колышущаяся под порывами ветра. С небольшого удаления, вероятно, его вообще нельзя было отличить от окружающей беспокойной среды. Так, непонятный казус природы.
  Посмотрел на тучи наверху и поднялся вслед за взглядом. Видимо, не только по высоте, ибо картина внизу колыхнулась, вскрыв свою иллюзорность. Показав, что и городские кварталы, и железные дороги, заводы и аэродромы, поля и леса, озера и реки существуют лишь постольку, поскольку он на них смотрит. И года не пройдет, как исчезнет все это, понял он. Город, впрочем, останется, разве что станет чуть менее реальным. А вот страны, его объемлющей, не будет. По глупости людской станет она совсем иной...
  Вновь колыхнулось пространство. Валентин Николаевич поднялся еще выше и отлетел куда-то в сторону. Внизу произошли коренные изменения. Он оказался над компактным, почти квадратным материком. Вероятно, над Австралией. Но не над сегодняшней, а находящейся в ином измерении.
  Огромнейшие роторные экскаваторы срезали горные хребты и грузили породу на движущиеся ленты, вытянутые на полматерика. Горели исполинские печи-вулканы. Готовая продукция отправлялась в загадочные туманные пропасти. Одни отходы шли в терриконы, растущие выше гор, другие в виде чистейшего песка ровным слоем рассыпались в середине суши, создавая будущие пустыни.
  Что за бред? Валентин Николаевич тряхнул головой, освобождаясь от наваждения, и Австралия внизу преобразилась. Исчезла гигантская техника, зазеленили обширные равнины. Горы покрылись вековыми лесами. Во, так-то лучше.
  Вдали он заметил свет. Пригляделся: на маленькой площадке, края которой тонули в тумане, торчал фонарный столб, горел фонарь, прямо под ним стоял человечек в ушанке и призывно махал рукой. Валентин Николаевич направился было на зов, но путь ему пересек светящийся дисковидный аппарат. Ага, вот и летающие тарелочки появились.
  Пришлось притормозить.
  В боку летающей тарелки открылся лючок и из него выполз, суетливо дергая щупальцами, симпатичный осьминожка с улыбающимся - словно нарисованным - человеческим лицом. Был вроде бы такой забавный персонаж одного детского мультфильма. Сложив щупальца на груди, раскланялся и произнес:
  - Приветствую Вас, Склеиватель. Меня зовут Петей. Прошу Вашего разрешения на забор из подледного антарктического озера кубокилометра образовавшегося в нем водяного раствора. Там интересные для меня образцы живых организмов, эволюционирующих в замкнутом объеме. Для пробы я взял бы больше материала, но мой аппарат слишком мал.
  - Зачем вам эта проба?
  Петя заметно смутился.
  - Ну... видите ли, мои умственные способности довольно... э-э... ограничены. Мне трудно создавать сложные теоретические модели. Проще пользоваться результатами естественной эволюции микроскопических форм жизни. В том озере, в котором я собираюсь взять пробы, в условиях изоляции простейшие развивались много сотен тысяч лет. Крайне интересно, что там наплодилось.
  - Что это за озеро?
  - Люди ныне лишь догадываются о его существовании. Теоретически показали возможность его возникновения и даже провели просвечивание льда, но не решаются заявить об открытии. А когда откроют, назовут "озеро Восток". Оно образовалось под слоем льда толщиной в несколько километров. Уникальный объект исследований.
  - А не нанесете ли вы ему какого-нибудь вреда?
  - Отнюдь! - Петя возмущенно взмахнул всем щупальцами. - Я не допущу никакого контакта с внешней средой. Это когда до него доберутся люди, тогда произойдет самая настоящая катастрофа... может произойти. А у меня все рассчитано.
  Валентин Николаевич лихорадочно размышлял. В последнее время редко приходилось вспоминать ему физику.
  - Вы откачаете кубический километр воды. В результате в емкости, где это ваше озеро находится, упадет давление. Упадет?
  Петя поник, подрагивая щупальцами. Сошла с псевдолица неуместная улыбка.
  - Упадет, - согласился он после продолжительной паузы. - Без гарантированного ненанесения вреда допустим забор всего нескольких десятков кубометров. Ну, чуть больше можно будет взять при условии замораживания соответствующего объема раствора. Вы такой умный... как я сам не догадался о такой простой вещи!
  Валентин Николаевич проникся раскаянием осьминожки и великодушно сказал:
  - Если вы гарантируете, что вреда не нанесете, то берите.
  - Спасибо. Так я полетел?
  - Да, почему вы как-то чудно меня назвали - Склеивателем?
  - Ну, Вы же здесь самый яркий. Я ошибся?
  - Наверное. Ничего я не клею. Никто меня никаким склеивателем не назначал.
  - Так ведь никого не назначают.
  - Но я... впервые выбрался в... эти дали.
  - Да? А где ж настоящий Склеиватель?
  Валентин Николаевич пожал плечами.
  - Может, вот это он? - указал он на человечка в ушанке, застывшего вдалеке.
  - Не, Вы ярче него. Значит, Вы и будете местным Склеивателем. Так я полетел?
  - Счастливого пути.
  - И Вам не спать, Склеиватель.
  Надо бы навестить носителя ушанки, подумал Валентин Николаевич и проснулся.
  Хотел поразмышлять о своих странных снах, но забыл за привычными утренними занятиями. А там увлекся чтением, обдумыванием пришедших в голову сюжетов...
  Суббота пролетела как одно мгновение.
  В воскресенье он проснулся поздно. Констатировал, что чувствует себя хорошо, температуры нет. Настроение, однако, было никудышным. Покопавшись в себе, понял причину: на вечер - приглашение от Натана Михайловича. Идти или не идти? Завтра на работу, а купленные книги еще не все прочитаны...
  Так и не решив, пойдет он в гости или нет, Валентин Николаевич занялся уже ставшими привычными делами - читать, обдумывать, записывать возникающие мысли.
  Поел чего-то, не почувствовав вкуса.
  Неумолимо приближался момент принятия решения. Валентин Николаевич отыскал в карманах пятак. Подбросил несколько раз. Вначале выпали две "решки", затем - три "орла". Ладно, поедем.
  Достал парадный костюм, который заодно был и единственным, чистую рубашку.
  Погладил.
  Обновил узел галстука. Галстуков у него было много - от отца осталось. В студенческие времена, помнится, в компании ради понта натирал каким-либо из них ботинки.
  Сейчас блеск на ботинки он навел с помощью специально купленной щетки.
  Посидел на дорожку.
  Решительно захлопнул за собой дверь, как бы отрезая дорогу к отступлению.
  Выбравшись из метро, не сразу понял, куда идти. Ранее случай не заносил его в этот район. Самый центр, а высоток нет, гудящих автомашин тоже нет - одни старые, но ухоженные двух-трехэтажные домики, украшенные маленькими сквериками, спрятанными за высокими каменными заборами.
  Если б не понимание внутренней логики устройства столичных закоулков, приобретенное в далеком детстве, он долго бы блуждал в поисках нужной двери. Найдя, все же обошел дом еще раз, пока не определился с подъездом. Вместо обычного звонка торчал витой шнур, уходящий в маленькую, обитую медью дырочку. Подергав за него, услышал звон колокольчика. Почти сразу открылась массивная дверь. На пороге стоял... ну, скажем, настоящий швейцар. А может, мажордом, официант ли, глава домашней прислуги или как там их еще зовут. Короче, человек в своеобразном костюме, невольно наводящим на догадку о том, что перед вами слуга по дому.
  - Вы к Натану Михайловичу?
  - Да, к нему.
  - Вам было назначено?
  - Да.
  - Разрешите поинтересоваться, как Вас зовут.
  - Валентином Николаевичем меня до сих пор звали.
  - Входите.
  Войдя, Валентин Николаевич оказался в просторном помещении, ярко освещенном строем старинных разлапистых светильников, занимавших целую стену. В стенных нишах, образованных лепниной, застыли тяжелые, в полный рост зеркала. Вдоль противоположной стены под вешалками из оленьих рогов стояли кушетки. Если это прихожая, то... впечатляет.
  - Прошу Ваш плащ. Проходите в курительную комнату. Я доложу о Вас Натану Михайловичу.
  Вздохнув, Валентин Николаевич двинулся вперед как на Голгофу.
 
  10. Князь вальяжно сидел за столом, тесно уставленном разнообразными тарелочками, наполненными и пустыми рюмками, розеточками и бутылками. В большом зале ресторана гремела музыка, у низкой эстрады колыхалась танцующая публика, но около их столика, охраняемого тяжелыми полузадернутыми занавесками, царило полное спокойствие. Никто без спросу к ним не войдет, никто не помешает разговору.
  - Ну и что, Генчик, будем делать?
  - Я заплачу долг. Найду деньги.
  - Когда?
  - Мне Фатеев должен. Как с него возьму, так отдам.
  - Почему до сих пор не взял?
  - Пропал он куда-то.
  - Так найди.
  - Найду, клянусь!
  Хмыкнув, Князь не спеша налил себе тоника. Маленькими глотками откушал, наслаждаясь. Нацепил на вилку оливку. Сжевал, прикрыв глаза. И глянул с явной издевкой, едва приоткрыв левый глаз.
  Гена опустил взгляд, теребя пуговицу пиджака. Как глупо он попался! Последний дурак понял бы, что нельзя соглашаться на игру. Что реальные пацаны пришли с единственной целью - развести лохов. Но Васька принялся зудеть: садись, весь проигрыш на мне - я с ними в доле, а ты просто помоги массовкой. Вот и дал слабину. Вроде бы все рассчитал, да все равно прошибся: не учел, что Васька может просто-напросто исчезнуть, а записанный лично за ним, Геннадием Валентиновичем, проигрыш останется и пристроится удавкой на шее.
  Не один раз давал он себе зарок не играть в карты. Не тянет он даже против обычных игроков. А перед профессионалами - так вообще щенок. Нет у него нужной проницательности. Не контролирует в должной степени эмоции. Не все варианты видит, а просчитывает - и того хуже. Предсказуемо его поведение, не способен он на нетривиальные решения. Даже в шашки, сколько его ни учили, так и не научился толком играть.
  Впрочем, не блещет он не только в играх. При физических нагрузках он впереди только в одном: раньше всех устает. Думать также долго не может. В школе учеба давалась ему с большим трудом. Если б не усидчивость и отцовская помощь, то и института ему б не видать, как своих ушей... Господи, ну за что ему столь тяжкий крест!?
  - Конечно найдешь. Кто спорит? Особенно если не терял. Правильно?
  Гена набрал побольше воздуха, но задержался с возмущенным ответом.
  - Специально заслал своего кореша подальше, чтобы не платить?
  - Нет, что Вы! Я знаю, что карточный долг - святое. Всегда раньше отдавал, а тут... Ну нет Васьки нигде! Ни дома, ни в институте. Пропал куда-то.
  - Можешь не отдавать, - ухмыльнулся Князь, - только это очень плохо скажется на твоем здоровье. Был тут до тебя один петушок... не помню ужо, как его звали. Нонче вот червей кормит. Ты, кажись, видал, как ему не повезло - на перышко посреди дня наткнулся. Было такое? Видел?
  Разве такое забудешь?! Гвоздь притащил их на ту остановку автобуса и объявил, что будет кино. Стойте, мол, тихо и смотрите. По противоположной стороне улицы шел поникший Павлушка, не обращая ни на кого внимания - не до того было. Догнала его шумная компания, на мгновение спрятав от взоров со стороны. А когда ушла вперед, Павел, державшись двумя руками за живот, стоял, прислонившись к шершавой стене дома. Беззвучно раскрывался страдальчески искривленный рот, словно пасть выброшенной на берег рыбы. Потом он буквально стек по стенке, оставляя кровяной след, и засучил ногами в агонии.
  - Смотрите, смотрите, - назидательно сказал тогда Гвоздь, - может, кому из вас повезет, и Князь за грехи ваши тяжкие назначит такой же легкий путь на тот свет. Не всякому пацану, взявшему не по чину, выпадает счастье так быстро и безболезненно склеить ласты.
  Несколько ночей после этого Гену мучили кошмары.
  Сейчас же, вспомнив увиденное и примерив казнь товарища на себя, его бросило в жар. С кончика носа упала крупная капля пота. Он не смел поднять руки, чтобы обтереть лицо. К действительности вернул его вопрос Князя:
  - Ну, так что будем делать?
  - Я... не знаю. Я... буду искать. Я заплачу... Я...
  Князь махнул рукой, и Гена, прочитав его готовое выплеснуться раздражение, замолчал, опустив голову.
  - Что с тебя взять-то можно? Ну-ка, выворачивай карманы. Все, что в них есть, мечи на стол. Гляну на твою вшивость.
  Дрожащими руками Гена принялся выкладывать содержание своих карманов перед собой, стараясь не попасть в наполненные едой тарелки или - не дай бог! - что-то уронить на пол. Смятые купюры и монеты, ключи, листочки бумаги с какими-то когда-то нужными записями, студенческий билет, перочинный нож, жевательная резина...
  - Все? - лениво спросил Князь.
  - Да, все, - облегченно выдохнул Гена, добавляя к жалкой кучке вещей грязный носовой платок.
  - Да-а, - протянул с издевкой Князь, - ты прям богач, а по карточному долгу расплатиться не хочешь.
  - Не могу... не могу...
  - Это что такое? - спросил Князь, брезгливо приподняв связку ключей.
  - Ключи. От общаги. От комнаты и от черного хода.
  - Хорошо, - связка ключей полетела куда-то в сторону и прощально звякнула, упав на пол. - Это тоже от общаги?
  - Нет, это ключ от квартиры отца.
  Князь задумался, зажав ключ в руке. Гена обтер рукавом пот, выедавший глаза.
  Возникла вдруг пронзительная тишина.
  - Окей, - сказал Князь, буравя Гену внимательным взглядом, - мне может понадобиться этот ключ. Для реальных пацанов ключи не нужны, но я из принципа все же спрошу: ты согласен отдать его мне?
  Что за вопрос?! Попробуй не дай... Он полностью в его власти. Захочет - придется ботинки ему целовать... или еще что похлеще. Лишь бы ноги живым унести.
  - Конечно-конечно. Берите.
  Что-то неправильное случилось. Что? Почему Князь так пронзительно смотрит на него? А ведь ключ-то не простой... отцовский...
  Князь откушал очередную оливку и заговорил словно в пустоту:
  - Жил в старину один занятный дядя. Цезарем звали. Великим полководцем был. От его имени и пошло у нас название должности - царь. Солдат он себе выбирал по одному тесту: краснеет при опасности - годен, бледнеет - не годен. Ты прошел его тест. Но завалил другой, более важный. Ладно, считай, что выплатил свой карточный долг, если в течение двух дней будешь нем, как рыба, никому ничего не расскажешь про разговор со мной. Забирай свой мусор и ступай. Не попадайся впредь мне на глаза.
  Непроизвольно кланяясь, Гена собрал все вывороченное им из карманов и задом, боясь малейшего подозрения Князя в непочтительности, вышел в общий зал ресторана.
  Неужели пронесло?
  Но что он сделал не так? Какой князевский тест провалил? Как он должен был прореагировать в ответ на требование отдать ключ от отцовской квартиры?
  Выйдя на улицу, вдохнув воздух, обильно заправленный выхлопными газами, понял, в чем заключался второй тест Князя: проверка его на надежность. Князь измерил легкость, с которой он может предать. Предать кого угодно. Хоть отца родного.
  Надо было хоть чуть-чуть посопротивляться. Спросить, зачем Князю ключ. Предложить, если надо, свои услуги, но ни в коем случае не самоустраняться. А он повел себя чисто по-иудски, безропотно и с легкостью предал отца...
  Кто посмеет отказать Князю в уме? На его месте многие не усидели бы и недели. С одной стороны, чекисты с милицией, требуя своей доли, постоянно давят, как клопа. С другой стороны, свои братья-бандиты при первом же удобном случае готовы пришить как нежелательного конкурента. А Князь все правит и правит. Ни дня без отдыха... да что там день! - ни на час нельзя ему расслабиться. Не то, что на государевой службе.
  Потенциальные предатели Князю не нужны, и он раз и навсегда вычеркнул Геннадия Валентиновича из своей команды.
  Чувство вины перед отцом и привычное ощущение своей неполноценности долго не давали испытать облегчения от мысли, что смертельная опасность чудом его миновала.
 
  11. Большая комната, обставленная антикварной мебелью - диванами, кушетками, низкими столиками на причудливых ножках, огромными напольными вазами со сложной гравировкой. Потолки, украшенные старинной лепниной, явно выше трех метров.
  Ознакомлению с обстановкой помешал Михаил Яковлевич, надвинувшийся почти вплотную. Пахнуло знакомым мышиным запашком, въевшимся во все поры его расплывшегося тела и перебивавшим аромат дорогих духов.
  - Э... Валерий... э... Захарович?
  - Валентин Николаевич. Добрый день, Михаил Яковлевич.
  - Добрый день. Ну конечно добрый! Извините, я помню ваше имя, но... язык почему-то не так повернулся. Не ожидал вас здесь увидеть, не ожидал.
  - Да вот так получилось. Я тоже полагал, что наше знакомство завершилось.
  - Почему завершилось? Я много раз вспоминал ваши произведения. И пришел к выводу, что поторопился их браковать. Есть в них какая-то изюминка.
  - Спасибо на добром слове.
  - Ну, знаете ли, спасибо не материально. Сыт им не будешь. В карман не положишь. Лучше еще раз принесите в редакцию свои рукописи. Полагаю, мы их опубликуем. Более того, я уверен, что они в самое ближайшее время дойдут до читателя.
  - Хорошо, Михаил Яковлевич.
  Так, какая-то польза от визита сюда уже есть. Правда, ворчливо подумал Валентин Николаевич, они в очередной раз могут продинамить несколько месяцев, а потом - "извините, мол". Однако в глубине души он был уверен, что все изменится волшебным образом, и его рассказы пойдут один за другим, как пирожки.
  Помимо Михаила Яковлевича в комнате находились три человека.
  У окна нервно курил лысоватый мужчина лет тридцати-тридцати пяти. Небрежный сероватый костюм, воротник рубашки расстегнут. Не толст, но животик обозначен. Неровно стриженая борода прикрывает слабый подбородок.
  В кресле напротив входа сидел импозантный старик с бокалом вина в руке. Совершенно лысый. Оттопыренные уши. Безукоризненный костюм кремового цвета. Ярко красный галстук. На груди скромно устроилась звезда Героя Советского Союза.
  Третий, в довольно странном одеянии, похожем на костюмы учеников духовных заведений, забился в угол, прикрыв лицо бокалом.
  - Аперитив? Коньяк? - услышал из-за спины Валентин Николаевич угодливый голос. Встретивший его слуга - так, наверное, стоило называть этого человека - показывал на столик, плотно уставленный экзотичными бутылками. - Рекомендую ликерный портвейн. Португальский. Нам в страну его поставляли только при императорах.
  - Пожалуй, - не сдержал искушения Валентин Николаевич, - немного.
  Стоило ему отпить первый, ознакомительный глоток, как вошел Натан Михайлович в сопровождении человека, будто сошедшего с картинок Маяковского - так налитого изнутри жиром, что, казалось, вот-вот лопнет. В полном соответствии с образом толстогубый рот его украшала сигара, пепел от нее запачкал ласкан пиджака из черного бархата.
  Началась процедура взаимного представления.
  "Буржуя" предложили величать просто Ламахом. Что это за человек, чем занимается, каков его социальный статус, для Валентина Николаевича осталось загадкой.
  Героя СССР звали Андреем Васильевичем Бекмищевым. Был он генерал-лейтенантом в отставке и директором какого-то важного института, расположенного километров в двадцати от столицы. Натан Михайлович, представляя его, употребил словосочетание "разум человечества". Андрей Васильевич на это и глазом не повел.
  Необычно одетый человек - звали его Василий Иоаннович Немов - был представлен как духовный оппонент хозяина дома. При этом место его работы было обозначено довольно неопределенно - высшие партийные сферы.
  Имя нервно курящего человека Валентин Николаевич не расслышал. Впоследствии Андрей Васильевич называл его Львовичем. Это был приглашенный на сегодня лектор.
  Прерывая начавшийся разговор ни о чем, Натан Михайлович предложил:
  - Ну что ж, господа-товарищи, давайте перейдем к повестке дня. Сегодня у нас интересная тема для обсуждения - горизонты и парадоксы науковедения.
  - О, слушать Львовича о науке - роскошное удовольствие, - вставил Андрей Васильевич, подставляя опустевший бокал для новой порции портвейна.
  Львович, прочистив горло, добрался до пепельницы, придавил окурок, и выпрямился.
  - Если уважаемое собрание заинтересуется, я готов предложить иную тему для выступления - особенности русского национального характера. Есть такая наука - этнопсихология. Возникновение ее относят к 1860 году, когда вышла книга Лацаруса и Штейнталя "Рассуждения о психологии народов", а современный облик основывается на трудах школы Франца Боаса. У нас эту науку ой как не жалуют, в открытом доступе можно найти только одно издание о русском национальном характере - книгу Горера и Рикмана, вышедшую в 1949 году. Боюсь донести до ваших ушей свое предположение, в чем причина такого пренебрежения. Тем более если принять во внимание, что результаты этой науки крайне интересны. Особенно применительно к нашему времени. Вы готовы выслушать меня?
  - Что такое? - взвился Ламах, обращаясь к Натану Михайловичу. - Какой-такой национальный характер?! Мы же договаривались...
  - Извините, это экспромт. Неожиданный для меня, - растерянно поддакнул ему Натан Михайлович, укоризненно глядя на Львовича. Возвысил голос: - Принятую повестку дня менять не будем. Про этнопсихологию мы, возможно, послушаем в другой раз. Не отвлекайтесь, пожалуйста.
  - Ну что ж, - разочарованно протянул Львович. - Я хотел как лучше...
  - Лучшее - враг хорошего, - с легким акцентом, но со сталью в голосе сказал Ламах.
  - Наш журнал отсеял несколько сырых публикаций на эту тему, - услужливо сказал Михаил Яковлевич, обращаясь к нему, - горе-авторы, как правило, даже не понимают смысла используемых ими слов.
  - Но вопрос действительно интересный, - встрял Андрей Васильевич. - Поэтому прежде чем заняться науковеденьем, я задам уважаемому лектору один вопрос. Скажите, мы, русские, европейцы или азиаты по своему менталитету? Уж больно бурные дискуссии в последнее время по этому поводу возникли.
  Сникший было Львович приободрился и важно сказал:
  - Если отвечать максимально кратко, то русский взгляд на мир совпадает с европейским всего на одну треть. То есть различий, грубо говоря, в два раза больше, чем общего.
  - Не понимаю. Скажите прямо: да или нет?
  - Однозначных ответов в науке крайне мало, если... они вообще есть. Прежде чем вести предметный разговор, следует договориться о системе терминов. Иначе многое останется не понятным. Или понятым неправильно.
  - Вот потому-то я и не хочу сейчас касаться этой сложной темы, - пояснил Натан Михайлович, виновато глядя на негодующего Ламаха.
  - Чуть более развернутый ответ на ваш вопрос следующий. Описание внутреннего человеческого мира этнопсихология начинает с базовых выборов, определяющих позицию человека к окружающим реалиям. Впервые эти исходные, неосознаваемые выборы были названы Максом Вебером. Первый - отношение к миру: ты либо неотрывная частичка его, либо мир живет по своим законам, не зависимым от твоих желаний и потребностей. Здесь наш выбор совпадает с западноевропейским: человек существует в равнодушном к его хотениям материальном мире. Поэтому, в частности, у русских, как и у европейцев, господствует монотеистическая религия. У большинства - христианство, кое-кто проповедует ислам или иудаизм. Второй выбор касается отношения к природе. Здесь мы расходимся: для нас природа - Храм, для европейцев - Мастерская. Третий - отношение к свободе в обществе. Здесь мы также расходимся. Для русских главное - справедливость, они озабочены созданием гармонии человеческих отношений вокруг себя, а западные европейцы - обладанием возможности биться головой об стенку. Показателен в этом отношении ответ Маркса на вопрос "Ваше представление об идеальной жизни?". Он ответил: "Борьба", и в этом суть европейских представлений о свободе, наиболее выпукло проявляющихся в среде протестантов. Для русского же нескончаемая борьба - это кошмар.
  - Неужели прав был поэт, когда писал "Да, скифы мы, да, азиаты мы с раскосыми и жадными очами..."? Не хотите ли вы сказать, что наш, русский менталитет не отличим, скажем, от китайского?
  - Русское позиционирование совпадает с китайским на две трети, но я бы воздержался от утверждения, что китайцы идеологически "ближе" к нам, чем европейцы.
  - Так, может, более нет ни одного народа, у которого это ваше... позиционирование совпадает с русским?
  - Почему - нет? Позиционирующие выборы мироощущения иранцев полностью совпадают с нашими, как ни парадоксально на первый взгляд это звучит.
  - Не понимаю, как такое может быть, - с вызовом проронил Андрей Васильевич. - Особенно если принять во внимание, что со времен Петра Первого мы именно у Европы переняли ее систему образования.
  - Ну, я же говорил, что тема национального характера очень сложная, - поспешил вмешаться Натан Михайлович. - Давайте, отложим этот разговор. Не будем без подготовки брать хорошо защищенные бастионы.
  - Я предлагаю прекратить бесплодную дискуссию, - повысил голос Ламах.
  - Хорошо. Я начну заявленное ранее выступление, - обреченно сказал Львович.
  Опершись о подоконник, после короткой паузы начал говорить:
  - Банально утверждение, что современная наука стоит на двух ногах: логике и эксперименте. Любой научный факт устанавливается в результате либо наблюдения и измерения, либо логического вывода, вычисления. Третьего не дано. Логику в науку ввел Аристотель, эксперимент - Френсис Бэкон. В настоящее время признано, что обе эти опоры гнилые.
  Натан Михайлович, следуя призывающему жесту пальцем, подобострастно наклонился к Ламаху. Тот стал что-то тихо говорить ему на ухо. Валентин Николаевич пожелал услышать и услышал.
  - Изолируйте его, - сказал Ламах, - чтоб впредь не поднимал закрытые темы.
  - Обязательно изолируем. И установим надежный контроль. Еще раз - извините. Не ожидал я от него такой прыти.
  - Логическая опора у науки выбита в результате движения по пути, намеченному в конце тридцатых годов Куртом Геделем, опубликовавшим знаменитые теоремы о неполноте. Этот австриец доказал, что начиная с арифметики в любой более богатой формальной теории обязательно встретятся высказывания, которые нельзя ни доказать, ни опровергнуть строго логическими методами. С тех пор ученые продвинулись по пути Геделя много дальше...
  Ламах, продолжая недовольно сопеть, достал из толстого очечника очки с желто-розовыми стеклами. Точь-в-точь такие же, вспомнил Валентин Николаевич, были у Натана Михайловича при их первой встрече. Что хочет этот буржуй разглядеть?
  Валентин Николаевич почувствовал, что сделав маленькое волевое усилие, он сможет увидеть то, что сейчас изучает с помощью очков Ламах. И увидел: ровное голубое свечение над головой Львовича. Не нимб, а нечто вроде ореола. Примерно такое же свечение, ну разве что чуть поярче, было над Андреем Васильевичем. А совсем тусклое, мерцающее - над Василием Иоанновичем Немовым, этим "духовным оппонентом" хозяина. В то же время над Михаилом Яковлевичем, Натаном Михайловичем и над самим Ламахом словно черные дыры висели - беспросветная темнота.
  А как я выгляжу, подумал Валентин Николаевич, и увидел: он здесь самый яркий, его мощный ореол подавляет все прочие свечения, касается и потолка, и стен комнаты.
  Интересный момент.
  Меж тем Львович завершил длинное малопонятное описание сложных логических построений и подошел к обобщающим выводам.
  - Итак, надо признать, что роль логики в познании нами окружающего мира пренебрежимо мала. Строго логически выводится столь малая доля утверждений, имеющих столь ничтожную практическую ценность, что этим со спокойной совестью можно пренебречь. Машина Лейбница, оказывается, относится к разряду задачи о трисекции угла и Вечном двигателе. Вывод, катастрофичный для разработчиков систем искусственного интеллекта. Перейдем ко второму столпу науки - экспериментальному подтверждению научных фактов.
  - Что вы имеете в виду, упоминая Лейбница? - не удержался от вопроса Михаил Яковлевич.
  - Лейбниц предложил создать универсальный алгоритм вычисления истины. Полностью формализованный способ определения, какое из высказываний истинно, а какое ложно. Если б такой алгоритм существовал, то можно было бы вообще исключить человека из познавательного процесса: построй большой компьютер, напиши для него программу расчета по этому алгоритму, введи необходимые начальные утверждения, принимаемые за аксиомы, - и получи на выходе разъяснения всех тайн природы. К счастью или к сожалению, но такая логическая машина не может существовать в нашем мире.
  - Но идея красивая, - вставил Андрей Васильевич.
  - Да, красивая, - согласился Василий Иоаннович, - как и двигатель, не требующий притока энергии извне для совершения работы.
  Львович, терпеливо дождавшись окончания обмена репликами, продолжил:
  - Экспериментальную опору науки подточила квантовая физика. Во-первых, был открыт принцип неопределенности Гейзенберга, заявляющий о невозможности добиться абсолютной точности физических измерений. Во-вторых, было установлено, что квантовые частицы могут находиться одновременно в нескольких состояниях. Причем, в отличие от экспериментатора, они "знают" об этом и сообщают друг другу эту информацию при взаимодействии, "запутываются" - это качество получило название когерентность.
  Что-то Валентину Николаевичу было знакомо с институтской скамьи, и он, вспоминая, слушал довольно невнимательно. К тому ж слуга стал наливать новую порцию вина в его опустевший бокал, и он отвлекся, наблюдая.
  Все же, по его мнению, Львович делал чересчур смелые выводы из известных фактов.
  - Итак, следует признать, что результаты любого эксперимента нельзя считать достоверными и абсолютно исчерпывающими. Позвольте в этой связи привести вам один пример, описанный в моей недавно вышедшей книге. Представьте, что вы сидите на лугу и увидели зеленую корову. Естественно, делаете предположение: коровы, оказывается, бывают зеленого цвета. Появляется вторая зеленая корова. У вас невольно возникает новое предположение: может, все коровы зеленые? Надо бы проверить эту гипотезу. Проведем контрольный эксперимент - дождемся очередной коровы. И когда появляется третья зеленая корова, вы восклицаете: "Эврика, создана новая научная теория, блестяще подкрепленная экспериментально: все коровы зеленого цвета". За кадром остается шутник, обрызгавший нескольких коров зеленым аэрозолем. Вот цена всем научным фактам, установленным экспериментально.
  Аудитория зашумела, посыпались вопросы. Львович обстоятельно отвечал. Когда пыл угас, сказал, как бы подводя итог:
  - Необходимо принять во внимание и следующее обстоятельство. Пусть какая-то научная теория объявляет причину определенной совокупности явлений природы. Придумано множество формул, а в качестве "последнего аргумента" проведен прямой подтверждающий эксперимент - все, вопрос закрыт? Грамотный ответ: нет. При этом можно даже не подвергать сомнению упомянутые теоретические построения. Достаточно задать вопрос: может ли эта теория доказать, что причина только та, которую она называет? Что не существует и принципиально не может существовать иных причин? Никто про них ничего не знает - слабая отговорка. Если невозможно доказать единственность объяснения, то не стоит претендовать на знание истины.
  - Это вы чересчур! - взвился Михаил Яковлевич. - Вы не забыли, что есть один универсальный критерий истины? Это практика. Работает электромотор - значит, правильно разобрались в законах электричества. Сделали атомную бомбу - правильно понимаем ядерную физику. Синтезируем новые вещества - значит...
  - Неужели вы не понимаете, что сие есть проявление шулерского приема - подмены критерия правильности на критерий полезности? - перебил его Львович. - На самом-то деле никто ничего не знает, что, где, как и почему действительно происходит. Польза извлечена - и хорошо. Значит, правильно использовали случайно открытое свойство предметной области. Но не более того. Практика есть практика, и к истине она имеет такое же отношение, как мышь к сыру. Будете упорствовать в своем заблуждении об обладании истиной - я попрошу вас показать, например, ту неведому зверушку, которая через большие расстояния заставляет материальные тела притягиваться к друг другу.
  - Прямо революция какая-то у вас...
  - Не революция, а всего лишь попытка снять шоры с глаз. Кстати, Бертран Рассел много лет назад уже определял математику как науку, в которой мы никогда не знаем, о чем говорим, и никогда не знаем, верно ли то, что говорим. А Тимофеев-Ресовский, прозванный Зубром, утверждал, что наука есть всего лишь умение убеждать, манипулируя фактами.
  Натан Михайлович прервал нестройный хор голосов:
  - Давайте, сделаем небольшой перерыв, прежде чем окунуться в дебаты. Поблагодарим нашего лектора за удовольствие ознакомиться с довольно неожиданным и, надо признать, парадоксальным взглядом на привычные вещи и проследуем в столовую, чтобы за товарищеским ужином продолжить обсуждение.
  - Что ж, - охотно откликнулся Андрей Васильевич, ставя пустой бокал, четвертый или пятый, осушенный им за это время, на подставленный слугой поднос, - с нашей стороны разумно принять это приглашение.
 
  12. С чувством избранных для решения мировых проблем гости важно проследовали в соседнее помещение. Там их ждал большой стол, накрытый богатой накрахмаленной скатертью. В фруктовых вазах красовались яблоки и груши, грозди винограда, каждая ягодка которого была крупнее приткнувшимся к ним плодов, похожих на апельсинчики. На маленьких тарелочках, перемежаемых соусниками, потели в ожидании разрезанные пополам лимончики и какие-то неведомые Валентину Николаевичу плоды, похожие на желтые помидоры. Как позже выяснилось, коконы - скоропортящиеся тропические фрукты.
  Неуклюже усаживаясь на указанное Натаном Михайловичем место, Андрей Васильевич громко сказал:
  - Что у меня снимает вредное напряжение после разговоров о пределах современного научного знания - так это убеждение в том, что в настоящее время подавляющей части человеческих знаний просто положено быть далекими от истины. Если процесс познания очень длителен, а мы находимся в самом начале его, то наши представления об устройстве мира должны быть гораздо ближе к ложным, чем к правильным.
  - Пессимист вы, уважаемый, - ворчливо прокомментировал Михаил Яковлевич.
  - Нет, я оптимист, только хорошо информированный.
  - Разница между пессимистом и оптимистом, - вмешался Натан Михайлович, - в том, что первый спрашивает, сколько лет ему осталось прожить, у кукушки, а второй - у дятла.
  - Здравое уточнение, - одобрил Андрей Васильевич, смеясь.
  Подали приготовленные на гриле овощи. Ну где сейчас, ранней весной, можно достать черные баклажаны, толстокожий болгарский перец и нежно зеленые кабачки размером с огурец, воскликнул про себя Валентин Николаевич. А такие огромные красные помидоры? Зелень еще можно приобрести за бешеные деньги у заезжих торговцев из Азии, но все остальное откуда? И правильно ли столько денег тратить на еду? Его пенсии... да и нерегулярно выплачиваемой зарплаты не хватит, чтобы даже один раз в год так пошиковать.
  Натан Михайлович, доверительно наклонившись к Валентину Николаевичу, пустился в пространное описание выставленных вин. В результате Валентин Николаевич, растерявшись, указал на первую попавшую ему на глаза бутылку, содержимое которой он захотел продегустировать якобы по большому разумению.
  - По моему мнению, - продолжил Львович, - можно сделать более смелые выводы. Сказать, что научное здание изначально построено неправильно, перевернуто с ног на голову. Действительно, что мы ждем от науки? Дойти до понимания устройства нашего мира. То есть дать полное описание, что такое время, пространство, информация, материя и сознание, каковы их свойства. Но вместо этого ученые постулируют отдельные их качества и строят какие-то частные теории. Идут с конца, а не с начала. А кто сказал, что верны теперешние наши представления, например, о пространстве? Может, то, что мы видим - заблуждение? Обман зрения, морок разума. Было ведь в науке множество вещей, в настоящее время объявленных заблуждениями...
  - Заблуждения в науке часто служат катализатором новых открытий, - вальяжно сказал Андрей Васильевич. - Карно построил свои циклы тепловой машины полагая, что от одного тела к другому перетекает теплород. Потом пришли к мнению, что теплорода в природе нет. Но циклы Карно остались.
  - Циклы Карно остались, - послушно согласился Львович.
  С наслаждением откушав бокал белого вина, Андрей Васильевич закусил маленьким кусочком баклажана и заговорил, подняв взгляд на массивную бронзовую люстру:
  - Вы во многом правы. Меня поражает вопиющее убожество людей, их неизобретательность. Вот, например, издревле ощущались настоятельная потребность расширить диапазон зрения. Догадывался Гиппократ о существовании микробов, но не мог их разглядеть. А ведь оптические свойства стекла при нем были хорошо известны, для чтения пользовались лупой. В Средние Века придумали очки. Но только во времена Левенгука догадались разместить два оптических стекла друг за другом и получить архиважные приспособления - микроскоп и телескоп. Что мешало сделать это раньше? А когда человек приручил лошадь? Однако важнейший элемент конской сбруи - стремена - появились только в пятом веке нашей эры. Что заставляло миллионы кочевников многие тысячи лет терпеть большие неудобства? В чем причина - как вы думаете?
  - А вы что скажете? - неожиданно обратился к Валентину Николаевичу Натан Михайлович.
  - Я? - Валентин Николаевич был застигнут врасплох, - наверное, потому, что такова природа людей. Из-за лени. А может, из-за стремления не быть белой вороной - не высовываться и все такое прочее...
  - Лень - ни при чем. Скорее из-за гордости или уничижения, - встрял Михаил Яковлевич, вызвав легкое недовольство Натана Михайловича.
  Подали осетрину, запеченную на шпажках. Жуткий дефицит, отметил про себя Валентин Николаевич. Его отцу, как профессору, давали продуктовый набор с осетриной два раза в год - на седьмое ноября и под Новый год. В третий раз, как участнику ВОВ, - на День Победы. В иные дни эту рыбу очень трудно было купить. И дело было не столько в деньгах, сколько в том, что она вообще не водилась на прилавках магазинов.
  Вкусно-то как... особенно если по совету Натана Михайловича сбрызнуть чуть-чуть лимонным соком.
  Заполняя плодотворную паузу, Василий Иоаннович сказал:
  - Товарищ Бекмищев прав. Зрит, как говорится, прямо в корень. Я могу лишь добавить, что в науке все умозрительные чувственно-наглядные представления предметов, не поддающихся непосредственному восприятию, не имеют ничего общего с действительностью. Например, школьное представление об электрическом токе в проводнике как о направленном движении электронов - в реальности ведь совершенно не так, любой специалист по физике твердого тела вам это подтвердит. Известное изображение атома - ядро с вращающимися вокруг него электронами - тоже фикция. Не двигаются электроны таким вот образом, и все тут! И физические поля не есть завихрения силовых линий, отображаемых на рисунках. О всевозможных "дырках", солитонах, элементарных частицах со спинами в образе маленького волчка я уж не буду упоминать. Математика же с ее абстракциями вроде точки и бесконечности - так вообще вне всякой конкуренции.
  - Я могу привести более сложный пример, - сказал Львович. - Классический курс высшей математики красив и строен потому, что эксплуатирует аксиому выбора. Одно из следствий этой аксиомы, как показал Лебег, - существование кривой, проходящей через все точки куба, но, как и все кривые, не имеющей объема. Как таковое возможно, математики скромно умалчивают.
  - Много сил я потратил, разбираясь в результатах работ о непротиворечивости аксиом теории множеств, - задумчиво сказал Василий Иоаннович, - пока не понял надуманность этого занятия. В науке прекрасно сосуществуют теории, построенные на противоречивых постулатах. Например, в геометрии Евклида параллельные прямые не пересекаются, а в геометрии Лобачевского - пересекаются. Но обе эти геометрии полезны.
  Михаил Яковлевич, положив на свою тарелку вторую порцию осетрины, спросил, обращаясь ко всем:
  - А вот ответьте мне на один маленький вопросик. У нас в редакции по этому поводу были большие дебаты. Назовите, пожалуйста, самые важные, самые фундаментальные научно-технические достижения человечества.
  Натан Михайлович вопросительно посмотрел на Андрея Васильевича, сосредоточенно ковырявшего жалкий кусочек рыбы. Тот, перехватив хозяйский взгляд, отставил вилку, допил бокал вина и с улыбкой сказал:
  - Не думаю, что в настоящее время мы знаем правильный ответ на ваш вопрос. Как говорится, нам не дано предугадать, как наше слово отзовется. А также говорят: большое видится на расстоянии.
  - А ваше личное мнение?
  - Ну, напрашивается сказать об изобретении письменности, позволившей улучшить коллективную память. Обязательно надо упомянуть о колесе, на идее которого в той или иной степени основываются все механические устройства. А также вспомнить о разрядной системе записи чисел, позволившей разработать простые алгоритмы счета. На этом я бы со спокойной совестью остановился.
  - Замечу с вашего разрешения, - вставил Львович, - что мы даже не знаем, когда были сделаны эти открытия. Показатель прогресса здесь в том, что спустя многие века, а то и тысячелетия, стала понятна их важность. Поэтому следует признать, что мы не имеем права претендовать на какое-либо управление процессом познания. Все судьбоносные научные открытия совершаются спонтанно. Это и законы Ньютона, и уравнения Максвелла, и прочее. Задумывая одно, человек получает совершенно другое. Плыли в Индию, а открыли Америку. Искали Философский камень, а приобрели химию и все, что сотворили с ее помощью. Предсказывали будущее по звездам, а заложили фундамент естествознания.
  - И вы, оказывается, пессимист...
  - А куда деться от суровой действительности?
  - О, вот мы дождались апофеоза сегодняшнего вечера, - плотоядно потирая руки объявил Натан Михайлович, - гусь с красной капустой и грушами. Еще что-то туда повар добавил, но что именно, я запамятовал.
  - Мясо не для меня, - сообщил Василий Иоаннович, забирая последнюю шпажку с осетриной со стоящего на середине стола блюда. - Мой предел чревоугодия - рыба.
  Валентин Николаевич с интересом наблюдал, как слуга умело разделывает птицу, и попросил себе кусок без костей, чтобы не заморачиваться правилами хорошего тона. Он затруднялся в вопросе, когда нужно пользоваться ножом, а когда можно руками.
  Натан Михайлович продолжил информационную сводку о достоинствах вин и пристально глянул в сторону Михаила Яковлевича. Тот не задержался с вопросом:
  - Андрей Васильевич, как вы считаете, не является ли вся структура нашего мышления генетически предопределенной? На каком основании мы решили, что именно наш простейший, линейно-последовательный порядок умозаключений единственно правильный? Если б, скажем, мы были червеобразными - разве не мыслили бы мы совсем иными категориями? А если б на Земле реализовался другой генетический код?
  - Не знаю, - добродушно ответил Андрей Васильевич, опустошая маленькими глоточками очередной бокал, - но уверен, что реализованная топология ДНК мало влияет на нашу логику.
  - А что вы можете сказать о недостаточности мыслить одномерно-линейно?
  - Только то, что мне не вполне понятно, что вы хотите у меня спросить.
  Михаил Яковлевич явно почувствовал себя не в своей тарелке. Андрей Васильевич отрезал себе маленький кусочек гуся и отправил его в рот. Ел он, как заметил Валентин Николаевич, чрезвычайно мало. Зато пил за десятерых. Не каждый человек смог бы за день выпить столько воды, сколько за вечер Андрей Васильевич влил в себя вина. При этом - ни одного симптома опьянения. Лишь большие оттопыренные уши налились малиновым цветом.
  - Я, пожалуй, поясню вопрос, как я смог его понять, - сказал Василий Иоаннович. - Для нас любой человек либо самостоятельная личность, либо маленький винтик общества. В первом случае мы восхищаемся человеческой уникальностью и неповторимостью - каждый, мол, особая Вселенная. Во втором случае говорим о потребительской корзине, среднем трудовом стаже, среднедушевом доходе и так далее. Но одновременно думать о человеке как об индивидууме и как частичке общества мы не можем.
  - Ну и что? - с улыбкой спросил Андрей Васильевич.
  - В физике, не к столу будет сказано, свет либо корпускулы, либо волны. Помыслить о нем одновременно как о волнах и частицах мы тоже не в состоянии.
  - Да бог с ним, со светом вашим.
  - Вот и возникает вопрос: велика ли роль такой ограниченности нашего мышления? Многие, если не все, наши абстракции при более внимательном рассмотрении оказываются не одномерной величиной, а вектором. И мы совершенно не представляем, что делать с этим вектором как с целостностью. Но и это еще не все: вряд ли достаточно оперировать в уме только этими векторами, надо бы еще уметь отслеживать, как одна их компонента усиливает или уменьшает проявления другой. А что, ежели у высоких абстракций не две-три, а бесконечно много различных ипостасей? Как тогда обращаться с ними?
  - Не знаю, - с улыбкой ответил Андрей Васильевич, - для меня гораздо важнее то, что вино в этом доме великолепное.
  Сидящий на другом конце большого стола Ламах наклонился к уху Натана Михайловича и что-то прошептал. Валентину Николаевичу захотелось услышать, и он услышал.
  - Железный старик, - сказал Ламах, - абсолютно непрошибаем.
  - Ничего, - успокоил его Натан Михайлович, - вода камень точит.
  - Наверное, вас не особо трогают все мои рассуждения о горизонтах и тупиках науки? - огорченно спросил Львович.
  - Почему - не трогают? Интересно вас послушать. Как я уже говорил, по моим ощущениям вы во многом правы. Однако жизненный опыт не дает мне забыть одну народную мудрость: не плюй в колодец. В конце концов, и продолжительностью, и духовной насыщенностью, и комфортом жизни мы обязаны науке. В связи с чем копание в ее недостатках можно сравнить с выискиванием пятен на солнце. Занятие интересное, может быть - даже полезное, но, сами понимаете, не совсем этичное.
  Львович, разгоряченный выпитым сверх его допустимой нормы вином, бросился дополнять. И не ясно было, то ли возражал, то ли соглашался. Василий Иоаннович внес свою лепту в дискуссию. Михаил Яковлевич пустился в пространные описания проблем отбора рукописей на научно-популярные темы...
  После гуся пили кофе с малюсенькими ореховыми пирожными, облитыми коньяком и обожженными открытым огнем. Продегустировали заморские ликеры из батареи выставленных разнокалиберных бутылок.
  Валентин Николаевич покидал гостеприимный дом вместе с Андреем Васильевичем. Когда за ними закрылась входная дверь, бравый генерал, чуть пошатнувшись, достал из нагрудного кармана пиджака визитку.
  - Возьмите вот, - сказал он, - звоните при малейшей нужде.
  - Спасибо. До сих пор у меня вроде бы никакой нужды не возникало. Я как-то не привык... досаждать занятым людям. Знаете ли, не мой это стиль.
  - А с чего вы решили, что я имел в виду вашу нужду? Это я весьма и весьма заинтересован в таких людях, как вы. Так что если хотите помочь мне, стране, народу - звоните. А пока - до свидания.
  - До свидания, - растеряно сказал Валентин Николаевич, наблюдая, как Андрей Васильевич неуклюже забирается в служебную машину. В ту минуту он уже знал, что у них впереди долгие годы совместной работы и в определенной степени дружбы - с учетом разницы в возрасте и общественном положении.
  Выгоняя легкий хмель, от метро до дома Валентин Николаевич пошел дальним путем, обходя целый квартал. Вспоминал услышанное у Натана Михайловича. Заметил, что некоторые попадающие навстречу люди окружены светящимся ореолом. Не все - каждый шестой-седьмой. Раньше он этого не видел. Несомненно, у него появились способности, не наблюдаемые ранее - умение сосредотачиваться, с огромной скоростью проглатывая незнакомый текст, необычайная острота слуха, когда он этого захочет, внезапно возникающие знания... Откуда, почему? А еще странные сны...
  Причина может быть одна - влияние загадочных пластин Павла Захаровича. Дома первым делом посмотрел, на месте ли они.
  На месте. Тихохонько лежат себе в холщовом мешочке, мешочек в портфеле, портфель на антресолях. Никто не войдет к нему, тем более не будет лезть наверх, копаться в ненужных вещах.
  И все же Валентин Николаевич решил перестраховаться. Обернул мешочек старой газетой и положил на дно ведра, стоящего под раковиной на кухне. В нем он хранил запас картошки. Купленный ранее картофель насыпал сверху, положил пакет лука и моркови.
  Надежно спрятав драгоценность, пошел спать - завтра с утра на работу. Закончился его маленький отпуск.
 
  13. Надо познакомиться с этим Склеивателем, твердо решил Валентин Николаевич и с приходом сна сразу направился к дальнему источнику света. Приблизившись, разглядел избушку, притулившуюся к основанию маяка. Точь-в-точь как жилище того старичка, что в незапамятные времена привечал их на болоте.
  Давно, когда Гена еще не ходил в школу, у них в войсковой части цвела своеобразная традиция - в одно воскресенье осени все офицеры, свободные от дежурства, их жены, дети и прочие родственники, оказавшиеся в гостях, выезжали на болото за клюквой. Командование выделяло транспорт, политотдел заботился о полевой кухне и массовике-затейнике, по совместительству бывшим старшим по выезду, дабы естественное возлияние горячительных напитков не перерастало в коллективную пьянку с драками и оставлением отдельных участников на болоте.
  Стоило отойти подальше от их обычной стоянки, державшись по кромке озера, можно было выйти на спрятанную от нескромных глаз полуизбушку-полусарай-полуземлянку местного бомжа. Возраст его был неизвестен, но велик. Местные утверждали, что родовая изба его сгорела вскоре после скоропостижной смерти жены, и с тех пор - поди ж, второй десяток лет - он жил вдали от людей на болоте.
  Имел он длинную окладистую бороду сероватого цвета - то ли от грязи, то ли от появившейся, но впавшей в анабиоз седины. Ростом не вышел и не шибко широк был в плечах. Передвигался мелкими шажками, но мог пройти много километров по бездорожью. И зимой, и летом ходил в телогрейке, в сапогах и шапке-ушанке, в холода натянутой на уши, в жару - прилепленной к затылку. Пенсию вроде бы получал, но основной доход имел от продажи собранной на болоте клюквы. Рад был любому гостью, предлагая бартер - клюкву или сушеные грибы за тушенку, буханку черного хлеба или пачку чая. Не брезговал взять и банку сгущенки, однако ценил ее невысоко. От прочих консервов и алкоголя отказывался, возмущенно махая руками. Он вообще говорил крайне неохотно, предпочитая язык жестов.
  Как старику удавалось выживать в суровые зимние холода и в дни весенней распутицы, оставалось только удивляться.
  Смотритель маяка был его точной копией. Встав рядом, Валентин Николаевич невольно проследил за его взглядом. Страдальчески сморщившись, тот разглядывал изображение Земли, на котором возникали яркие вспышки.
  - С пробуждением, Великий, - приветствовал Валентина Николаевича старик, - прошу в избу. Будем пить чай.
  Настораживающее обращение. Возьмем на заметку.
  - Спасибо за приглашение. Вы, как я понимаю, здешний... э... Склеиватель?
  - Исполнял я эту функцию. Есть претензии?
  - Нет, что вы. Какие могут быть претензии!
  - Желаешь занять мое место?
  - Нет-нет, ни в коем случае.
  - Так проходи.
  Валентин Николаевич вошел в избушку, наполняясь воспоминаниями давно минувших дней.
  Низкий потолок. Проконопаченные белесым болотным мхом стены из гнилых бревен. Вместо окна узкая щель. Лавки вдоль стен из потемневшей от времени древесины. Самодельный грубо отесанный стол, на котором пыхтел блестящий самовар, стояли чашки с блюдцами, корытце с вареньем, распечатанная пачка печенья.
  У порога, помнится, рядом с грязным цинковым ведром стоял самодельный веник. О, он и сейчас там стоит.
  - Что, вспоминаешь?
  - Вспоминаю... Не может быть такого!
  - Не может, конечно. Избушка, как и все прочие окружающие материальные предметы - это моя реконструкция. Можно сменить обстановку.
  Валентин Николаевич ощутил себя возлежащим на низкой кушетке. Вроде бы опирался он на локоть левой руки, а в правой держал чашу с вином.
  - Так лучше? - участливо спросил старичок.
  - М-м... не знаю... Почему я не вижу самого себя?
  - Не желаешь, наверное, - тут же Валентин Николаевич увидел свои голые ноги, высовывающиеся из-под странного одеяния. Вероятно, эту его одежду следовало бы называть туникой - именно таким он представлял себе наряд древних греков и римлян.
  Туника Валентина Николаевича была богато орнаментирована. Золотая чаша оттягивала руку. Сзади стоял мальчишка с опахалом.
  - Лучше как было раньше, - пробормотал он, и тут же увидел себя облаченным в старую полевую форму без погон, на ногах - бахилы от списанного химкомплекта. Сидел он на скрипящем стуле за прежним столом и держал в руке пустую надтреснутую чашку.
  - Какие-то дурацкие сны раз за разом начали меня обуревать, - сказал Валентин Николаевич. То ли жалуясь сам себе. То ли старику, протестуя против его экспериментов.
  - Какова жизнь - таковы и сны.
  - Жизнь - это реальность, а сны - иллюзия. Плохой сон можно забыть, словно его и не было. А от жизни некуда деваться.
  - Сны не менее реальны, чем окружающие материальные предметы, - возразил Склеиватель. - А иногда даже более реальны. Зачастую важнее событий, происходящих наяву, с телом.
  Валентин Николаевич не стал спорить.
  Однако вопросы у него остались. И было их великое множество. Не жеманничая, положил на печеньку ложку голубичного варенья и отправил получившийся бутерброд в рот, запив глотком крепкого, пахнущего болотными травами чая. Не спеша прожевал и спросил:
  - Почему ты назвал меня Великим?
  - Мощи в тебе много.
  - Как-то неловко я себя чувствую... не по чину...
  - Пожалуйста, буду величать тебя Новым. Согласен?
  - Новым - лучше. А почему тебя называют Склеивателем? Что ты клеишь?
  - Альтернативные реальности.
  Слова, абсолютно не вязавшиеся с обстоятельствами и внешним видом хозяина.
  После варенья во рту осталось приятное, чуть горьковатое послевкусие. Почему использована голубика, понятно: сорная ягода, быстро портится, мягкая, много ее из болота не унесешь. А клюква долго хранится.
  Решив ничему не удивляться, Валентин Николаевич попросил:
  - Объясни.
  - Твой материальный мир движется по множеству параллельных путей. Чем больше их собрано в пучок вокруг какого-то одного, тем выше его реальность. Я повышаю значимость пути, по которому идет твое человечество.
  - Э... какие еще параллельные пути?!
  - Ты же изучал в институте квантовую физику. Вспомни: каждая квантовая частица находится сразу в нескольких состояниях и принимает одно из них только после специального воздействия. По гипотезе Эверетта, в результате этого мир разделяется на несколько параллельных реальностей, в каждой из которых выбранная частица получила свое конкретное состояние.
  - Помню я обсуждения той безумной теории. Количество ветвящихся миров не поддается воображению. Но поскольку никакого взаимодействия между параллельными реальностями не обнаружено, как его ни искали, в конце концов, если я не ошибаюсь, теория Эверетта признана неправильной.
  - Что-то верно у вашего Эверетта, что-то - нет. Мир действительно ветвится. Но не при квантовых взаимодействиях, а при сознательном волевом усилии.
  - Во как... По волевому усилию, а не по объективно действующим физическим законам... Боюсь, приняв твое предположение за рабочую гипотезу, можно встретить не одно логическое противоречие.
  - Любой парадокс всего лишь свидетельство ограниченности ума. Но не будем сейчас вдаваться в философию. Не время и не место. Учти, однако, что любой физический эксперимент ставится сознательно. Сознательно обдумываются и все экспериментальные факты.
  - Ладно, не будем углубляться в сложности. Продолжай свои пояснения.
  - При желании мировую линию можно разделить. А можно и соединить несколько их в одну. Склеить. И в результате получить мощную ветку, к которой будут прилепляться прочие робкие ответвления. Этим я и занимаюсь.
  - Каким именно образом? Как ты это делаешь?
  - Захочешь - поймешь. Все в твоих руках.
  Валентин Николаевич, озадаченный, молча пил чай.
  - Ты обратил внимание, что при твоем приближении ко мне на Земле произошло несколько ярких вспышек?
  - Да, обратил. Что это?
  - Глобальная ядерная война, развязанная в иной реальности примерно в то время, когда началась технологическая фаза развития твоей, человеческой цивилизации. Я пытаюсь влить тот неприглядный мировой отросток в ваш, человеческий. В тот, где этой войны не могло быть. Однако следы ядерных катаклизмов на теле планеты останутся, словно шрамы. Например, сохранится Глаз Африки, что на юго-западе Сахары. Слыхал о нем?
  - Нет, ничего не читал.
  - Значит, еще не пришло его время. Еще поизобретают его исследователи различные нелепицы о его естественном возникновении.
  - М-да... - Валентин Николаевич не знал, как себя вести. Принять слова старика за истину не было сил. Оставалось либо сделать вид, что веришь в сказанное, либо возмутиться и закатить скандал. Впрочем, разумнее пока повременить с выбором позиции.
  - В прошлое свое пребывание в э... в здешних местах, мне показалось, что на территории Австралии происходили масштабные работы. Срезались горы, перерабатывались минералы, насыпались пустыни. Это происходило в действительности или мне показалось? Также ко мне подлетал некий Петя. Это сон или в самом деле он существует?
  Старик поморщился.
  - Неоднократно и в разные времена добывали всякие пришлые чужаки на Земле нужные им вещества. Я им особо не препятствовал: делиться надо. И Пете твоему не запретил спускаться в Антарктиде, коли ты разрешил ему взять пробы. Кстати, тот мирок, в котором Петя образовался как разумное существо, давно накрепко связано с твоим человечеством. Поинтересуйся, сколько всего у вас написано про летающие тарелки и прочие энэло.
  - Да в действительности нет никаких неопознанных летательных объектов! Враки все это. Я читал множество опровержений.
  Старик не спеша налил в блюдце чаю. Поднял двумя руками. Подул. И сделал большой глоток, закрыв глаза от удовольствия.
  - Было время, когда Французская академия наук постановила, что метеориты на землю не падают потому, что по данным передовой европейской науки небо состоит не из камня. Как ты думаешь, долго еще будут игнорировать тысячи свидетельств о встречах с так называемыми инопланетянами? Долго еще ваших уфологов будут причислять либо к шарлатанам, либо к сумасшедшим?
  После непродолжительной паузы Валентин Николаевич ответил:
  - Я не могу воспринять твои слова.
  - Почему? Не можешь поставить знак тождества между действительностью и воображением? Слишком сложно? Непривычно?
  - Да, непривычно. Я привык смотреть на происходящее вокруг себя по-иному. Меня с детства учили, что мир материален и развивается по своим, не зависящим от нашей прихоти законам, которые нам необходимо понять. Сегодня вечером, впрочем, один товарищ пробовал поколебать мою уверенность в этом. Но даже он не подвергал сомнению то, что прошлое единственно, и никаким вклейкам в нем просто не может быть места.
  - Заблуждение. Прошлое столь же неопределенно, сколь и будущее.
  - Ну, с учетом того, что исторические документы и артефакты подделывают, что существуют лжесвидетельства...
  - Не поэтому. Прошлое принципиально неоднозначно и неопределенно. Столь же вероятно, сколь и будущее.
  - Ну да, конечно! Как легко в этом убедиться! Особенно умно полагать, что камень, попавший вдруг тебе в голову, возник ниоткуда. Аналогично и во всех прочих случаях...
  - К чему этот сарказм? Я тебя чем-то обидел?
  - Ты перегружаешь мой разум. Мне всю жизнь вдалбливали в голову, что всё и вся в жизни можно учесть, все просчитать.
  - В некоторых частных случаях ты, конечно, сможешь проследить прошлое механического движения тел. Но мир не сводится к одной механике. Он гораздо сложнее.
  - Ну и что? Просто приходится придумывать более сложные теории. Например, есть теория естественного отбора Дарвина...
  - Не надо, а? - вновь сморщился старик.
  - Почему - не надо?
  - Неужели тебе еще не ясно, что никакая ваша материалистическая теория никогда не объяснит появления ни одного вида живых организмов? Опираясь на механические аналогии, вы никогда не узнаете, как возник первый человек на Земле. Не объясните появления ни глобальной сети Пирамид и Лабиринтов, ни мегалитов Саксайуамана и Баальбека. Продолжите упорно не замечать следы водной эрозии на теле Сфинкса, хрустальные черепа и огромные каменные шары Мезоамерики... Да никогда вы не опишете историю Земли в виде единой последовательности причинно обусловленных событий, ибо она совсем иная!
  - Варенье очень вкусное, - сказал Валентин Николаевич.
  - Пятиминутка, - живо откликнулся старик, - ягоды были перезрелые, и я их только чуть-чуть приварил.
  - Придумал я на днях один сюжет для фантастической повести. Самым старым останкам кроманьонцев всего сорок тысяч лет, а многие археологические находки орудий труда и войны гораздо старше. Так почему бы не принять предположение, что до нашей, человеческой цивилизации на Земле процветала цивилизация неандертальцев? Они ж начали хоронить своих сородичей по крайней мере двести тысяч лет назад, то есть уже тогда жили сложно организованным сообществом. У них было достаточно времени эволюционировать до сверхцивилизации и уйти куда-то, освободив нам, людям, место на Земле.
  - Все подобные предположения не прикрывают и малой доли недочетов последовательно-линейной схемы эволюции. Не объясняют, например, почему все леса умеренных поясов планеты стали расти в одно и то же время.
  Валентин Николаевич почувствовал, что сон его прервется в самое ближайшее время, и поэтому решил не развивать скользкую тему. Допив чай, сказал:
  - Ладно, я подумаю над твоими словами. Пока задам более важный вопрос.
  - Спрашивай.
  - В одном из своих снов...
  - Эти сны, повторю, не менее реальны, чем предыдущая твоя жизнь.
  - ... я встретил довольно неприятного субъекта. Назвался он Нижайшим.
  - И что дальше? - старик явно насторожился.
  - Он вел себя очень грубо и велел мне уничтожить человечество. Так, чтобы никакой памяти от него не было.
  - И ты? - старик аж встрепенулся.
  Валентин Николаевич хотел сказать, что не намерен идти на поводу у кого бы то ни было, но лишь пожал плечами.
  - Твое сияние много ярче, чем у него и у меня. Но ты мало знаешь. Не оброс полезными навыками и привычками. Он, возможно, сможет тебя подавить. Тогда и я не смогу ему сопротивляться. Произойдет катастрофа.
  - Что значит - подавить?
  - Погрузить в сон твой атман.
  "Атман" - где-то что-то он про это читал...
  - Но я и так сплю, - возразил Валентин Николаевич и... действительно проснулся.
 
  14. Утром, когда Валентин Николаевич поднимался на свой этаж, перепрыгивая через две ступеньки, его притормозила Вера Алексеевна. Сложно было обогнуть ее на лестнице.
  - Валентин Николаевич, доброе утро. Как ваше здоровье?
  - Спасибо, Вера Алексеевна. Все хорошо. Отдых пошел мне на пользу. Доброе утро.
  - Оно и видно, - с явной завистью сказала Вера Алексеевна, - летите, как молодой. А я пару шагов вверх не могу пройти, не задыхаясь.
  Валентин Николаевич промолчал, не зная что сказать.
  - Вы не забыли, что вас желает видеть Агнесса Федоровна?
  - Когда мне к ней зайти?
  - Сейчас она на совещании. Как освободится, вызовет вас. А вы пока подождите на рабочем месте. Приберите на столе. Сдайте бумаги, что брали раньше.
  - Что, мне ничего не адресовано?
  - Пока ничего. Ждите.
  - Хорошо, Вера Алексеевна. Подожду.
  Он знал, по какому поводу будет разговаривать с ним Агнесса. Предложит уволиться по собственному желанию. После поступка Торбеева внештатные сотрудники вышли из доверия. Особенно он, которого Сашка рекомендовал лично. Все втихую подлежат увольнению. Решение принято на самом верху, несмотря на слабое сопротивление Глеба Ивановича, ужасающегося перспективе остаться без квалифицированных работников. Опять где-то на полгода нормальное функционирование городских органов власти будет нарушено. Впрочем, это не впервой.
  Адресованной ему почты в самом деле не было. В иные дни его полка была переполнена корреспонденцией - прикрепленными к вскрытым конвертам письмами, прочитанными ответственными работниками и потому мятыми, испещренными малопонятными записями. При необходимости к письмам прикреплялась также маленькая записка с указанием, что именно и как ответить, а что не упоминать ни в коем случае. В его обязанности входило разобраться в существе жалоб, запросов и предложений трудящихся, лаконично и грамотно составить черновики ответных посланий и передать в соседнюю комнату для дальнейшего редактирования. Начисто ответы печатала Варенька, секретарша Агнессы Федоровны.
  Считалось, что он отлично справился с производственным заданием, если его черновик не возвращался к нему полностью исчирканным с указанием исправить. Таким образом он в рабочее время за зарплату шлифовал свои литературные способности и, вероятно, приносил какую-то, пусть и минимальную пользу обществу.
  Валентин Николаевич искренне не понимал, почему штатные сотрудники не могли отвечать на письма, почему даже на редактирование его опусов тратилось столь много времени. Исчезают литературные таланты, редким становится умение понятно изложить свои мысли на бумаге. Особенно заметно это у молодых.
  Ничего не делать - редко настигала его эта благодать. Он не спеша прибрал рабочее место. Сдал в секретариат служебные бумаги, ранее взятые по различным причинам. Сосредоточил в одном ящике стола личные вещи. Попил чай в отделе корреспонденций, стараясь не прислушиваться к нескончаемому разговору о масштабах сталинских репрессий.
  Примерно через час стал тяготиться бездельем. С трудом дотерпел до обеда.
  В обеденный перерыв сходил на книжный развал. Накупил книг по палеонтологии. Демонстративно выложил их на стол и принялся листать.
  Оказывается, эволюция жизни на Земле - это череда чудовищных катастроф. До сегодняшнего дня только чудом кто-то еще из пищащих и горластых бродит по планете.
  450 миллионов лет назад случилось так называемое Ордовикско-силурийское вымирание. Сгинуло около шестидесяти процентов всех видов живых существ.
  Из оставшихся около половины видов исчезло примерно 360 миллионов лет назад в результате двухпикового Девонского вымирания. Превратились в окаменелых ископаемых все бесчелюстные за исключением миног и миксин.
  А затем, около 250 миллионов лет назад свершилось Великое Пермское вымирание, когда исчезло девяносто пять процентов всех сохранившихся к тому времени видов животных. Океаны стали фактически безжизненными - погибли почти все обитатели глубин. Исчезло даже большинство родов насекомых и некоторые разновидности микроорганизмов. Зато расчистилось место для архозавров - предков вымерших далее динозавров, а также для доживших до наших дней крокодилов и существ, ныне превратившихся в птиц.
  200 миллионов лет назад произошло скоротечное Триасовое вымирание, в котором вымерла примерно половина еще оставшихся к тому времени видов животных.
  Самое знаменитое, Мел-палеогеновое вымирание произошло около 65 миллионов лет назад. Тогда вместе с динозаврами исчезло каждое седьмое семейство морских животных и почти каждое пятое семейство сухопутных животных.
  Кошмар, одним словом. Только на поверхностный взгляд окружающее представляется неизменным, существовавшим вечность до тебя и остающимся в прежнем виде после.
  В результате каждого вымирания расцветали виды живых существ, ранее находившиеся как бы в тени. Валентин Николаевич поймал себя на шальной мысли: небольшая мутация, усложняющая нервную систему чтобы "зацепиться" за Вселенское сознание, - и за сотни миллионов лет до появления первой обезьяны на Земле утверждалась бы цивилизация. В Ордовике, правда, трудно найти подходящую кандидатуру для разумных. Но уже в Девоне большие перспективы могли б открыться перед многочисленными и разнообразными скорпионоподобными, а далее - так вообще безбрежное море для выбора. Будь ты проклят, Нижайший, навевающий подобные перспективы...
  Молчащий весь день телефон задребезжал. Ну, Агнесса, долго же ты заставила себя ждать, подумал Валентин Николаевич, поднимая трубку.
  Зря его переполняли злые чувства: звонил Гена.
  Жили они в разных районах одного города, но после того, как сын съехал в студенческое общежитие, общались крайне редко. Когда не был занят учебой, Гена постоянно куда-то уезжал. Телефон у них, один на все общежитие, обычно не работал, а когда функционировал - был занят более авторитетными, чем Гена, товарищами. Домашний телефон Валентину Николаевичу обещали поставить, но очередь тянулась очень медленно.
  Перекинулись несколькими ничего не значащими фразами. Валентин Николаевич изнывал от бессилия: он все готов был сделать для сына, а тому от отца не нужно было ничего.
  Заканчивая разговор, Гена после короткой паузы сказал:
  - Тут, папа, со мной одно недоразумение случилось...
  Валентин Николаевич почувствовал фальшь. Понял, что Гена почему-то испытывает перед ним острое чувство вины. Увидел, как расширяется меж ними пропасть... Они с сыном, подумал он, что монета: плоть одна, а мир видят с разных сторон. И жизнь у них совершенно разная. Гена не ездит в метро, не ходит в обычные магазины, днем спит, а ночью где-то пропадает. Походя, от скуки, может купить в кооперативном ларьке бутылку заморского коньяка, истратив больше, чем допускает месячный бюджет Валентина Николаевича.
  Он неоднократно пробовал выяснить, откуда у Гены деньги. Тот невнятно говорил что-то о торговле местами в очередях...
  Валентин Николаевич допускал, что имеют право на существование различные представления о долге и чести, и надеялся, что сын живет не в разладе с совестью, - необходимость этого трудно объяснить молодым.
  - Что такое, сынок?
  - Да знаешь, я все свои ключи потерял. И от общаги, и от твоей квартиры. Так что ты смени на всякий случай замок - мало ли что. Тут у нас всякие темные личности попадаются.
  - Хорошо, - ответил Валентин Николаевич, отгоняя шальные мысли об опасностях, угрожающих сыну. - Ты когда ко мне приедешь? Я на днях приличную премию получил. Могу субсидировать молодое поколение.
  - Ах, отец, любая твоя приличная сумма для меня ничего не значит. Один раз в нормальный ресторан не сходишь. Приеду как-нибудь. Сообщу перед этим.
  - Возможно, меня уволят с этой работы. Ты не сможешь до меня дозвониться.
  - Да? Ну, тогда приеду без предупреждения. Все, пока.
  - До встречи, - сказал Валентин Николаевич, когда Гена уже положил трубку.
  Что произошло с сыном? Валентин Николаевич был уверен, что стоит ему посоображать, он узнает, в чем дело, но... не хотелось думать об этом! Это тот редкий случай, когда незнание лучше, чем знание.
  Еле дождавшись конца рабочего дня, Валентин Николаевич заглянул в кабинет Веры Алексеевны. Узнал, что совещание, требующее присутствия Агнессы Федоровны, продолжается до сих пор. Поэтому сейчас он может идти домой. Раскланявшись, собрал купленные книги и поплелся к метро.
  Войдя в квартиру, почувствовал: кто-то в ней побывал до него.
  Вроде бы все лежит там, где положено, но то чуть сдвинуто, то повернуто, то переложено... Захлопнув дверь, бросился на кухню, к ведру с картофелем. Не, пластины на месте.
  Полез на антресоли. Портфель Павла Захаровича на месте, однако в нем явно кто-то рылся - бумаги все, но не в том порядке.
  Заглянул в тумбочку под телевизором. Деньги на месте, но сложены в аккуратную стопочку. Ему не свойственна такая педантичность.
  Поиск потерь после обыска, учиненного в его квартире непрошенными посетителями, прервал входной звонок.
  Валентин Николаевич знал, кто пришел к нему на сей раз и, спешно открывая дверь, не глядя на гостя, - пришлось отпинивать в сторону свои туфли - сказал:
  - Добрый вечер, Павел Захарович. Очень рад вас видеть. Заходите, пожалуйста. Будем пить чай.
 
  15. Павел Захарович робко переступил порог.
  - Спасибо за приглашение, м... Валентин Николаевич. Пришел, чтобы, как говорится, совершить чейнж. Извините, что без предупреждения. Удрал из больницы и сразу к вам. Меж нами произошло небольшое недоразумение. Вот ваш портфель. Извините, но мне пришлось покопаться в нем, чтобы узнать ваш адрес.
  - Примите, пожалуйста, встречное извинение. Я тоже хотел вернуть ваш портфель и потому так же, как и вам, мне пришлось залезать в ваши вещи. Искал, куда вас увезли, но безуспешно. Слава богу, смог сохранить ваши вещи в целости и сохранности.
  - Что, были какие-то затруднения? - спросил Павел Захарович, наклонившийся, чтобы развязать шнурки ботинок. Лысина его пошла красными пятнами, однако Валентин Николаевич видел не их, а яркое прерывистое сияние, исходящее от гостя. - Кафтанову, небось, сообщили про мой портфель?
  - Не разувайтесь, проходите так. Чистота пола не является отличительной особенностью моего жилища. Никому ничего я не сообщал. Но только что обнаружил, что пока был на работе, кто-то здесь побывал. Все перерыли, но вроде бы ничего не взяли. Надо будет сменить замок.
  - Для профессионалов любой замок не проблема.
  - Ну, не сидеть же сложа руки. Пусть небольшая, но помеха им будет, - сказал Валентин Николаевич, доставая портфель Павла Захаровича с антресолей. - Вот, посмотрите, в порядке ли ваши рукописи.
  Павел Захарович, все же снявший ботинки, дрожащими от нетерпения руками вытащил листы с записями и стал быстро перебирать их.
  - Да, все на месте. Это наш лабораторный дневник. Откровенно говоря, я переживал за его сохранность. Столько труда было вложено, столько времени потрачено! Вряд ли удастся такое повторить. Времена меняются, и мы с ними.
  - А вот ваши пластины. Правда, хорошо припрятал? Трудно было догадаться, что в ведре лежит еще что-то кроме картошки.
  Валентин Николаевич обратил внимание, что Павел Захарович переминается босыми ногами по грязному полу, носок у него на левой ноге с дыркой. Покопался в груде обуви, сваленной в прихожей, добыл тапки, что когда-то носил Гена. Заставил гостя надеть их.
  Поставил чайник, прополоскал заварочный. Стал соображать, какое угощение сварганить. Давно у него была припрятана баночка шпрот - для Гены. Да, видно, выпала ей иная судьба. Еще есть кусок колбасы. Краковской. Жаль, что чересчур жирная. Чай, бутерброды - все, что он может выставить на стол. Не то, что у Натана Михайловича, но, впрочем, вполне достойно.
  - Садитесь сюда. Будем пить чай.
  - Спасибо. Не откажусь, пожалуй. Мне еще предстоит дальняя дорога.
  Пока Валентин Николаевич суетился, неумело сервируя стол, Павел Захарович бережно перелистывал свои бумаги, что-то бормоча себе под нос. Пакет с пластинами положил рядом на соседний стул.
  - Занятные штучки, - сказал Валентин Николаевич, указывая на пакет.
  - Да, интересные. Четыре таблицы - столько же, сколько сторон света. Чувствуется в них и загадка, и огромная мощь. Я полагаю, что перед поездкой сюда спасся от инфаркта только благодаря тому, что они находились при мне. Однако до обстоятельного изучения этих таблиц у меня все руки не доходят. Кафтанов просил передать их ему, но я отказал. Он по натуре не ученый и может легко загубить эти месопотамские артефакты.
  - Месопотамские?
  - Так эти таблицы называл Федор Артурович.
  - А кто такой Федор Артурович? Угощайтесь, прошу вас, без стеснения.
  - Спасибо, Валентин м... Николаевич.
  Павел Захарович плеснул в чашку каплю чайной заварки, положил четыре ложки сахара, обстоятельно размешал и с видимым удовольствием стал пить, причмокивая. Соорудил себе бутерброд.
  - Я имел в виду Фиельструпа, участника студенческой научной экспедиции в Южную Америку.
  - Студенческой? Экспедиции?
  - Вы что, ничего не слышали о второй, после Лангсдорфа - если не считать скоротечный вояж Воейкова, географа, - российской научной экспедиции в Южную Америку?
  - Как-то не пришлось. Я ведь бывший военный. Всю жизнь занимался другими делами. Не до географии было.
  - О! - Павел Захарович откинулся на спинку стула. - Есть яркие страницы нашей истории, которые просто обязан знать каждый русский человек. Тем событиям, тем людям надо бы посвятить многотомные научные публикации и эпические художественные романы, снять киносериалы. В школьных учебниках посвятить целые главы. Назвать в их честь улицы и поселки. У нас же как всегда - что-то где-то упомянули, и все. Преступное пренебрежение!
  То ли крошка, то ли глоток чая попали не в то горло, и Павел Захарович зашелся в кашле. Трясущимися руками полез в задний карман брюк, достал подозрительного цвета платок, вытерся им. Раскрасневшийся, долго приходил в себя, сипло дыша.
  - Видите, сколько переживаний у меня вызывает этот пример людской неблагодарности? - спросил он Валентина Николаевича. Дождавшись утвердительного ответа, заговорил спокойнее: - Я не могу не нагрузить вас подробностями. В начале века одним из ключей, питающих научную мысль Петербурга, был студенческий кружок при лаборатории имени Лесгафта. Можно много говорить о людях, которые собирались там. Я упомяну лишь одного, кто чаще всех садился за рояль во время ежевечерних музицирований - Ян Домбровский, будущий президент Польской академии наук. И вот, темным зимним вечером начала 1914 года во время бурных дебатов члены этого кружка решили отправиться в экспедицию в Южную Америку, наименее исследованную тогда часть света.
  Павел Захарович надкусил бутерброд, пожевал, запил глотком чая и продолжил:
  - Вы только представьте себе: студенты - и детально спланированная научная экспедиция на противоположный край света, в дикие места, в терра инкогнито! Не в ближайшую пивную, не на танцульки в соседний пансион к благородным девицам, а экспедиция к черту на кулички! Возможно ли нечто подобное в наше время? С теперешними визами, бесконечными согласованиями, неуклюжей системой планирования, с современным финансированием науки? А кто поехал!? Да о каждом не только можно, а просто необходимо писать эпопеи! Их было пятеро. Старший - Иван Дмитриевич Стрельников, всего двадцати семи лет от роду, из крестьян. За плечами работа сельским учителем на малой родине - в Тамбовской губернии, семь месяцев тюрьмы за организацию учительского союза. Учебу в Петербурге он совмещал с длительными командировками в русскую зоологическую станцию в Виллафранке и в лабораторию Мечникова Парижского института Пастера, а также с преподавательской деятельностью на Коломенских курсах для рабочих. Какая бурная жизнь! А остальные участники!
  Откашлявшись от души, Павел Захарович допил чай, попросил еще.
  - По возвращению они продолжили учебу и успешно занимались научной и педагогической деятельностью - помимо Стрельникова, это зоолог Николай Парфентьевич Танасийчук и экономист Сергей Вениаминович Гейман, интересующийся этнографией. Исключение - антрополог, этнограф и филолог Генрих Генрихович Манизер, добровольцем ушедший на фронт Первой мировой и умерший от тифа в 1917 году на Южном фронте. О его потенциале говорит хотя бы тот факт, что в конце 1914 года он руководил земледельческой колонией индейского племени ботокудов, преподавал в школе на их языке. А косвенно также то, что его младший брат, Матвей, - знаменитый скульптор, автор посмертной маски Сталина. Не в полной мере реализовал себя и Федор Артурович Фиельструп, человек исключительных человеческих качеств. В 1933 году припомнили, что в двадцатых годах его принудительно мобилизовали в армию Колчака в качестве переводчика. Находясь под следствием, Федор Артурович при невыясненных обстоятельствах умер, реабилитирован в 1958 году.
  - Возьмите еще бутерброд, - сказал Валентин Николаевич, - к шпротам добавьте колбасу - будет вкуснее.
  - Спасибо. Так вот... А люди, встреченные нашими студентами во время странствий по Южной Америке! В бразильском городке Корумба их путь пересекся со знаменитым Фосеттом, тогда еще майором. Впоследствии он исчез в Амазонии - попадались вам публикации о полковнике Фосетте?
  - Что-то читал. Даже фантастический рассказ про него есть.
  - Во, а кроме Фосетта члены экспедиции долго гостили у Бертони, в близких друзьях которого были Кропоткин, Бакунин, Вера Засулич - в ее честь он назвал свою дочь. А какое было время, какие непознанные местности! Из Петербурга экспедиция отправилась в апреле 1914 года. Планировали доплыть до Буэнос-Айреса, откуда подняться вверх по рекам Парана и Пилькомайо. Управиться рассчитывали за 7-8 месяцев. Получилось - полтора года. Основное время провели в диких местах в самом сердце Южной Америки, где еще сохранились следы ужасной войны, в ходе которой было убито более девяносто процентов мужского населения Парагвая. Оно отстаивало свою народную республику, которую в наше время с полным основанием можно назвать первым социалистическим государством в мире...
  Павел Захарович замолчал, восстанавливая дыхание.
  - А пластины эти где они добыли? - спросил Валентин Николаевич.
  - Еще не все собранные экспедицией материалы разобраны, не все записи прочитаны. Вероятно, их приобрел Фиельструп при раскопках в развалинах Кахамарильи или Пачаны. По приглашению Амбросетти он совершил путешествие вдоль берегов Южной Америки, побывал в Лиме. После его реабилитации личные его вещи передали в университетский фонд, но приступили к разборке только сейчас. Я хотел показать эти таблицы Щедровицкому, но из-за занятости он отказался даже взглянуть на них. Что ж, я сам займусь ими, когда опубликую результаты вот этих исследований. Можно сказать, главного итога всей моей жизни.
  Павел Захарович погладил рукой рукописи, лежащие на соседнем стуле рядом с ним.
  - Какие именно исследования, можно поинтересоваться?
  - Могу рассказать - у меня нет секретов от таких людей, как вы. Моя лаборатория была создана для изучения эффектов суггестии в процессе образования.
  - А нельзя ли попонятнее?
  - Я из Томска. Преподаю в тамошнем университете. Извилистые научные тропы вынесли меня из математики в психологию. Заинтересовался, видите ли, обобщенными показателями учебного процесса. Лабораторию под меня сделали. Много чего мы понатворили за пятнадцать лет. Интересные результаты получили. Я уж стал мечтать о будущей общесоюзной школе. А тут - бац! - наступает смутное время, именуемое перестройкой. Начинается оптимизация академической науки. Закрываются самые элитарные подразделения - непрофильные и выдающие малопонятные результаты. Припоминают мне неосторожные слова о том, что чисто математическими методами доказывается, что практически все знания высшей школы, которыми пичкают студентов, есть субъективное мнение преподавателей, в свою очередь навязанное им другими преподавателями.
  - То есть, то есть...
  - То есть преподаватели гипнотизируют студентов, заставляя их поверить в то, что ранее внушили им. Объясняют теории и результаты экспериментов так, как ранее было внушено им. Получается, что наша система образования строится не по принципу "делай так, как я познаю мир", а по принципу "делай так, как меня раньше научили".
  - Ну и что?
  - Да ничего. Истончилась обратная связь: наука отрывается от природы, которую она призвана изучать. Новые научные открытия старательно вписываются в созданные ранее рамки, истинность которых принимается на веру.
  - Спорно. Вдруг, вы чего-то недоучли? Не так поняли.
  Павел Захарович заразительно рассмеялся:
  - Ну конечно! Я могу ошибаться. Более того, наверняка ошибся, поскольку каждый человек есть неиссякаемый кладезь ошибок и заблуждений. Надо меня проверить?
  - Надо.
  - А для этого надо было сохранить мою лабораторию, а не разгонять ее! Впрочем... вполне возможно, что правильно сделали.
  - Не успеваю следить за полетом вашей мысли.
  - Дело в том, что у меня не осталось нормальных сотрудников. Всех толковых людей отсасывают к себе наши столицы. Это раньше можно было образовывать региональные научные школы. Скажем, Лобачевский заронил искру, и рядом с его университетом в Казанской духовной академии стали творить Снегирев с Несмеловым. А сейчас все молодые и многообещающие искорки устремляются либо сюда, либо на брега Невы. Как исключение, некоторое время, пока не потухнут, существуют в новосибирском Академгородке. Вся страна - как выжженная пустыня. Вы согласны со мной?
  - Не могу ничего сказать. И по поводу школ, и по поводу гипнотизирования учащихся. По моему опыту, преподавание больше похоже на дрессировку. Примерно как собак натаскивают.
  - По отдельным узким направлениям, дорогой Валентин Николаевич. Например, при обучении решать олимпиадные задачи или сдавать вступительные экзамены. В идеологической же области - только внушение. Там не натаскаешь. Моральный авторитет должен быть или высоко в небесах, или в далеком прошлом, иными словами - где-то очень и очень далеко. Как известно, нет пророков в своем отечестве.
  - Не буду спорить.
  - Здесь я в командировке, если можно так сказать. За свой счет. Пытался заинтересовать своими результатами столичные ученые круги. Не преуспел.
  - Почему?
  - Здесь тоже практически не осталось настоящих ученых. Щедровицкий по уши погружен в свои пространства. Столько разных нахлебников вокруг него вертится, что он не может переключиться ни на что иное. Никаноров же в еще худшем положении. Зиновьева принудили эмигрировать. Мамардашвили - уехать в Тбилиси. Больше, собственно говоря, никого и нет.
  Безнадежно махнув рукой, Павел Захарович стал сооружать себе новый бутерброд.
  - То, что наше образование суть результат внушения, суггестии и человеческие знания практически не подкреплены объективными фактами, еще не самое печальное, - сказал он, бросая в рот ранее надкусанный кусочек колбасы.
  - А что может быть хуже?
  - То, что наше мышление несбалансированно, - и это тоже можно показать чисто математическими методами. Мы умеем считать, как арифмометры, но не умеем творить. Случилось это потому, что на протяжении тысячелетий в начальной школе делается упор на обучение счету и умению читать и писать. В результате у людей работа левого, "логического" полушария мозга - у левшей, соответственно, правого - подавляет функционирование правого, оперирующего образами. Учителя, сами того не понимая, пытаются превратить нас в бездушные эвеэмы. Вот это - так настоящая, на мой взгляд, катастрофа.
  - Интересно вас слушать! - воскликнул Валентин Николаевич. - А нельзя ли развить эту мысль?..
  Павел Захарович оказался хорошим собеседником. Проговорили они, увлеченные друг другом, до позднего вечера.
  Сидели бы еще, Валентин Николаевич уже прикидывал, где уложить своего гостя, но Павел Захарович, спохватившись, бросился собираться.
  - У вас хорошо, но сегодня мне обязательно надо встретиться со своим старым товарищем, - сказал он. - Так что извините, но вынужден вас покинуть.
  Бережно уложил рукописи в портфель. Повертел в руках пакет с пластинами. Вес его показался ему чрезмерным.
  - Мое физическое состояние оставляет желать лучшего, - сказал Павел Захарович, - поэтому, если вы не возражаете, я до послезавтра оставлю таблицы у вас. Тем самым и Кафтанова не буду вводить в искушение. Вы не против, если послезавтра я еще раз вас навещу?
  - Конечно! Вечерами я всегда дома, а пластины снова спрячу в ведро с картошкой.
  Поговорили еще минут десять на пороге, пока Павел Захарович, в отчаянии махнув рукой, не помчался вниз по лестнице.
  Посмотрев телевизор, сделав некие записи в "амбарной книге", перед тем, как лечь спать, Валентин Николаевич пошел на кухню помыть посуду, прибрать. Не любил он кухонного беспорядка.
  Какая-то маленькая несуразица беспокоила его. Перебирая, что это может быть, понял: Павел Захарович говорил, что пластин четыре. А их пять. Неужели толстая четвертая пластина раскрылась на две только ему, ничтожному военному пенсионеру? Такого не может быть.
  А потом пришло знание, обдавшее, казалось, физической болью: Павел Захарович мертв. Завтра днем обезображенное тело забавного старикана найдут на железнодорожной насыпи на перегоне Ашукинская-Калистово. Злополучный портфель подберет мальчишка, промышлявший мелкими кражами в электричках. Бумаги с бесценными записями выкинет.
  Рукописи не горят, но истлевают без восторженного читателя.
  И ничего уже нельзя исправить.
 
  16. Когда утром, не выспавшийся и злой на мировую несправедливость, Валентин Николаевич уселся на свое рабочее место, зазвонил телефон. Милый голос Вареньки, секретарши, сообщил, что Агнесса Федоровна приглашает его в кабинет.
  Когда, постучавшись, чувствуя за спиной дыхание Вареньки, придерживающей тяжелую дверь, Валентин Николаевич вошел в кабинет Агнессы Федоровны, она, совершив традиционные по этому случаю телодвижения, предложила ему сесть за приставной стол. Сама заняла кресло напротив.
  Железная леди, подумал Валентин Николаевич. Сталинская генерация. Приходишь на работу - она уже сидит. Уходишь - у нее только-только начинаются главные мероприятия дня. Каждого посетителя встречает по раз и навсегда заведенному ритуалу: бодро вскочить, обойти свой огромный стол, заваленный бумагами, обязательно крепко по-мужски поздороваться за руку, выказать большую радость от возможности видеть посетителя, уважаемому гостю - предложить стакан чаю с лимоном.
  Он был не уважаемым посетителем, и чая ему не предложили.
  - Валентин Николаевич, вы в курсе того, что натворил Торбеев?
  - Да, Агнесса Федоровна. Мне рассказали. Я был на собрании, где по поводу Торбеева выступал Глеб Иванович.
  - Хорошо, - пауза. - С тех пор с Торбеевым не встречались?
  - Нет, не виделись, Агнесса Федоровна. Я болел несколько дней. Сидел дома, никуда не выходя.
  - Вы все слышали, все поняли, что говорил Глеб Иванович?
  - Да, все слышал, Агнесса Федоровна.
  - Хорошо.
  Длительная пауза. Вероятно, Агнесса Федоровна подыскивала наиболее верный с ее точки зрения тон дальнейшего разговора.
  - Вы проработали у нас за штатом почти два года. Зарекомендовали себя дисциплинированным и грамотным работником. Вредных привычек не имеете. В качестве вознаграждения вас продвинули в очереди на получение жилплощади, и сейчас вы проживаете в отдельной квартире. У вас есть какие-нибудь претензии к руководству?
  - Нет-нет, Агнесса Федоровна. Какие могут быть претензии!
  - Пожелания, просьбы?
  - Нет-нет, на что-либо большее я просто-напросто не наработал, Агнесса Федоровна. Мне лестно, что вы столь высоко оцениваете мой труд.
  - Хорошо.
  Вновь томительная пауза.
  - К сожалению, изменилась политическая ситуация. Мы вынуждены расстаться со всеми внештатными сотрудниками. Даже с теми, к кому мы не имеем никаких претензий. И даже с теми, которые, как вы, вносят большой вклад в наше общее дело. С большим сожалением я вынуждена попросить вас написать заявление. По собственному желанию. Вы подыскивали себе новое рабочее место?
  - Нет, даже не думал об этом, Агнесса Федоровна.
  - И все же напишите заявление о добровольном увольнении.
  Поскольку Валентин Николаевич откликнулся не сразу, Агнесса Федоровна продолжила форте:
  - Ваше увольнение будет э... м... как бы фиктивным. Юридически вас в любой момент можно будет восстановить в должности э... как бы это сказать понятнее, задним числом. Вам будет выплачена ваша средняя заплата за три месяца и приличные э... м... премиальные. Скажем, равные годовой вашей зарплате. И в течение года вы будете числиться в наших рядах. При необходимости, например при расчете трудового стажа для начисления пенсии, вы сможете получить соответствующую справку.
  - Спасибо, пенсия у меня уже есть. Вторую у нас не дают.
  - В наше время, как говорится, нельзя зарекаться ни от сумы, ни от тюрьмы.
  - Ну, не знаю, не знаю... Я готов написать заявление.
  - Вот и хорошо. Надеюсь, мы расстанемся друзьями.
  - Конечно, Агнесса Федоровна.
  Уже при прощании, проводив Валентина Николаевича до дверей кабинета, Агнесса Федоровна сказала главное:
  - Надеюсь, вы сохраните свою гражданскую лояльность. Не будете брать пример с вашего товарища. Былого, как я надеюсь, товарища.
  - Конечно, Агнесса Федоровна. До свидания.
  - До свидания. Если у вас будут какие-либо затруднения - заходите, не чинясь. Мы всегда будем рады вам помочь.
  Собрав личные вещи и получив обстоятельный инструктаж Веры Алексеевны, когда зайти за причитающими ему выплатами, Валентин Николаевич, сдав пропуск вахтеру, вышел на улицу.
  Он свободен. Прочно забытое состояние души.
  Ярко светило солнце. Туда-сюда сновали многочисленные прохожие. Интересно, а они-то почему не на работе? Такое ощущение, что большинство столичных жителей слоняется без дела круглые сутки, и так - год за годом. Ему, впрочем, тоже можно по-настоящему отдохнуть, поскольку еще долго финансовые проблемы не будут беспокоить...
  Валентин Николаевич не уловил момент, когда колыхнулась перед ним реальность.
  Только что он стоял на тротуаре, а оказался вдруг на каменистой, бесплодной почве.
  Небо какого-то непонятного рыжеватого цвета. Красноватое, расплывшееся почти до горизонта солнце. Жара. Влажность как в предбаннике - вода конденсировалась на коже и крупными каплями стекала по лицу. Необычный запах. Невдалеке виднелась гладь мутной воды, у кромки которой копошились смешные создания, похожие на заготовки для крабов.
  Валентин Николаевич попробовал вдохнуть поглубже, но понял, что не дышит. И руки у него свободны от поклажи... да рук-то у него совсем нет. Тело - какой-то эллипсоид.
  Ну, началось. Уж посреди дня к нему стали приходить странные сны.
  Прямо перед ним возник Нижайший, принявший вид старого засохшего дерева. То, что это был именно он, у Валентина Николаевича не возникло сомнений.
  - Ты, вирус, немного освоился в высших сферах, как я погляжу.
  - Трудно сказать, - не стал лукавить Валентин Николаевич.
  - Готов выполнить мое задание?
  - Нет.
  - Не лги, - хмыкнул Нижайший, - здесь, перед вратами Пребывания, нет места для лжи. Ты давно подобрал достойного кандидата на носителя земного разума. Вон крутятся эти твари у воды. Ждут, когда ты соизволишь подправить их генотип.
  Валентин Николаевич хотел возразить, но, углубившись в себя, понял, что Нижайший прав. Действительно, мелькала у него до конца не сформировавшаяся мысль при разглядывании картинок с представителями силурийской фауны. На самом-то деле мысль была подсознательно продуманной до мелочей - он просто не обратил на нее внимания.
  - Мало ли какой кошмар посетит мою голову.
  Всплывали перед внутренним взором видения будущей Земли в иной реальности, окруженной роем искусственных солнц. Огромные города в виде причудливых ракушек, украшенные многочисленными фонтанами. Бесконечные глади неглубоких водоемов. Океаны, покрытые сеткой ферм... Людям там даже в шизофреническом сне места не было.
  - Мало-немало, но я, поразмышляв, одобрил твой выбор. Действуй.
  - Не желаю.
  - Я жду.
  Сложное это дело, оказывается, создавать жизнестойкие мутации живых существ. Очень много факторов надо учесть, сбалансировать глубинные изменения мозга с бросающимися в глаза функциональными изменениями тела. Одна проблема уменьшения энергии электромагнитных волн, испускаемых нервными клетками, чего стоит...
  - Почему ты заставляешь меня заниматься этим грязным делом? Почему не сам?
  - Потому что у тебя получится лучше. Действуй.
  - Не буду.
  - Я уничтожу тебя.
  Валентин Николаевич пожал плечами. Вернее, вспомнил телесные ощущения, сопровождающие пожимание плечами.
  - Ты исчезнешь в невероятных мучениях. Ни одно существо Пребывания не выдержит того, что я в наказание сделаю с тобой.
  Валентин Николаевич знал, что это не пустая угроза. Но его поддерживало чувство, что на его стойкость надеются многие, замершие сейчас в бессильном ожидании. Что он стоит на переднем краю строя и не имеет права на отступление.
  Нижайший, оказавшись вдруг на расстоянии вытянутой руки, спросил еще раз:
  - Долго мне еще ждать?
  - Твое дело, - ответил Валентин Николаевич и задохнулся от непереносимой боли. Заскорузлые ветви дерева, представляющего Нижайшего, сомкнулись на его горле. Обдав жарким огнем, проникли внутрь. Соединились внутри его тела. Они жгли и скребли, били сильными токами, давили...
  В детстве Валентин Николаевич читал несколько книжек про войну с краткими - для детей - описаниями пыток. Бывал в музее при Казанском соборе, славящемся выставкой пыточных орудий. В студенчестве листал "Молох ведьм". Представлял себе боль, когда сдирают кожу, загоняют под ногти иголки. Но не мог представить, что есть такая боль, которая пронзила его сейчас.
  Мир померк. Он не ощущал свое тело, не знал, стоит он на своих ногах, лежит или летит. Не понимал, кричит он или нет... Впрочем, никакой крик тут не помог бы.
  Он не мог далее терпеть и понял, что настал его последний час. Нырнуть бы в беспамятство, но почему-то не получается.
  - Ну как, одумался? - донесся до него, словно шквал ветра, голос Нижайшего.
  Валентин Николаевич попробовал выпрямиться. Неужели нельзя привыкнуть к этой боли, подумал он и почувствовал, что ему стало немного легче. Можно перевести дух.
  Или это ему показалось?
  Нижайший оторвал ему левую ногу. Точнее, наверное, то, что внутренне представлялось Валентином Николаевичем как левая нога. Он попытался оттолкнуть мучителя руками. С тем же успехом можно было отталкивать гору.
  Нижайший оторвал ему вторую ногу.
  Потом руки.
  Потом разрезал руками-ветвями живот, выгреб содержимое его туловища вместе с трепыхавшимся сердцем и шевелящимся языком. Наступил на все это ножищей-корнем и с причмокиванием высосал мозг. Опустошенную оболочку, смеясь, швырнул в пропасть, дышащую сероводородом и холодом.
  Валентин Николаевич или, вернее, то, что от него осталось, полетел вниз. В первородный мрак. В вечное небытие.
 
 

Инкубатор


  17. Тихое летнее утро выходного дня, когда город, утомленный хлопотными рабочими буднями, нежится под ласковыми солнечными лучами, и только шальные машины да дворники в ярких спецовках изредка мелькают на периферии зрения.
  Валентин Николаевич протянул руку, намереваясь по привычке толкнуть болтающуюся на одной петле, собранную из разнокалиберных досок подъездную дверь, но замер в изумлении. Дверь оказалась металлической. Фундаментальной. И была снабжена кодовым замком. Что такое?!
  Отошел на пару шагов, не веря собственным глазам. Никогда не видел таких дверей. И чтоб подобное чудо объявилось в его доме!
  Однако где-то в глубине сознания Валентин Николаевич помнил, что уже давно знаком с этой дверью, что много раз открывал ее. А также знал, что он здесь давно не живет, отдав квартиру Гене после того, как сын женился...
  Недалеко стояла лавочка. Довольно чистая. Раньше ее не было. Чувствуя, как подкашиваются ноги, Валентин Николаевич присел, собираясь с мыслями.
  Сейчас пошел... который год? Неужто четверть века пролетело с той поры, как Нижайший бросил его в Бездну? Что происходило все это время?
  Воспоминания о прожитом вставали в памяти, не вызывая живых эмоций. Словно разворачивалась не его жизнь, а прозябание какого-то постороннего человека.
  Вначале, лишившись работы, он зачастил в редакцию журнала "Приключения и жизнь". Как и обещал Михаил Яковлевич, его рассказы и повести стали публиковаться. Начались встречи с читателями и скользкие литературные тусовки. Гонорары копеечные, а угощения, напитки - королевские. Это несоответствие тревожило Валентина Николаевича, да и в целом богемная жизнь ему не нравилась, и он с радостью ухватился за предложение Андрея Васильевича возглавить службу охраны руководимого им института.
  Офицерская служба заканчивается в сорок пять-пятьдесят лет, когда человек еще не пришел к мысли, что лучшие годы жизни позади и пора бы подумать о вечном. Многие еще полны сил и энергии, другие хоть и приобрели проблемы со здоровьем, но также не могли отказаться от активной деятельности. Что мешает? Отроческие и юношеские проблемы решены. Какой-никакой, но материальный достаток появился. Дети подросли. Казалось бы - дерзай. Но навыки и умения гражданской профессии, если у кого она была, подрастерялись, кто бы что ни утверждал. А там еще, словно гири на ногах, приобретенный на службе пофигизм, привычка игнорировать команды типа "круглое нести, квадратное катить, люминит не грузить"...
  Раньше, в брежневские годы военные пенсионеры шли в коменданты, в завхозы, в инструкторы ДОСААФ, в инженеры по гражданской обороне или по научной организации труда. Так было совсем еще недавно. Сейчас не то. От бывших сослуживцев Валентин Николаевич знал, что обычный удел отставника - охранять нового русского, большая удача - стать, как ему предложили, начальником службы охраны какого-либо учреждения. И нечего желать большего. Лучше синица в руках, чем журавль в небе
  В порядке исключения были, конечно, удивительнейшие примеры карьерного роста военных отставников на гражданке.
  При наличии влиятельных родственников кое-кто устраивался кадровиком какого-либо крупного предприятия. Такие, как Торбеев, вообще взлетали на гребень волны невесть каким образом. Для Валентина Николаевича эти пути были заказаны. Он мог бы успешно применить свой литературный талант, но где ж без знакомств найдешь такого работодателя? Мог бы стать хорошим преподавателем по физике и математике в школе или даже в высшем учебном заведении, но не было у него бумажки, подтверждающей его педагогические умения. Так что начальник службы охраны - лучшее, на что он мог бы претендовать.
  Вообще говоря, институт Андрея Васильевича охраняло специальное чекистское подразделение. Поэтому не нужно было Валентину Николаевичу контролировать, как в проходной проверяют пропуска. Не нужно было набирать в штат вахтеров и разруливать бесчисленные дрязги между ними, кто больше дежурил и почему не может выйти именно в этот день. По должностной инструкции он должен был заботиться о своевременном ремонте и обновлении технических средств охраны. Знать, кто из замов директора где находится в течение рабочего дня. Должен был выписывать пропуска редким посетителям, приглашенным лично директором, встречать и провожать их. Обеспечивать пронос напитков и закусок для фуршетов после заседаний ученого совета. Контролировать провоз крупногабаритных грузов. Разрешать массу иных коллизий, не подпадавших под общие режимные правила... В общем, обязанностей было много.
  Зато и прав было достаточно. Главное из них - право на высокую зарплату. На огромную служебную квартиру. На пользование системой заказов для приобретения дефицитных продуктов за смехотворную плату. На посещение прикрепленного комбината бытового обслуживания для удовлетворения прочих жизненных запросов, включая заказ или пошив высококачественной одежды. Имел право в любое время дня и ночи и по любому поводу пользоваться служебным автомобилем. Отдыхать в санаториях, построенных для высшего партийного руководства.
  Укореняясь на новом месте работы, Валентин Николаевич переехал на служебную жилплощадь, предложив Гене свою столичную квартиру, и стал редко бывать в городе.
  В один из визитов в редакцию журнала его ждало неожиданное предложение Федора Ивановича: Валентин Николаевич набрасывает сюжет, студенты литфака, подрабатывая, пишут текст, он редактирует и публикует под своим именем, но оставляет себе лишь четверть гонорара. Таких, мол, литературных конвейеров и у нас в стране, и по всему миру расплодилась уйма. Однако встать во главе какого-либо одного из них не каждому дано.
  Валентин Николаевич словно во сне, мучаясь смутными муками совести, все-таки принял предложение, и со временем все записи его "амбарной книги" оказались воплощенными в научно-фантастических произведениях, вышедших многотысячными тиражами под придуманным им псевдонимом. Как-то между делом он оказался соавтором и парочки киносценариев.
  Прирученный читатель ждал очередную поделку, но кончились плодотворные дебютные идеи, список памятных записей "амбарной книги" исчерпался. Валентин Николаевич на нескольких книжных ярмарках вынужден был оправдываться: подождите, мол, я занят подготовкой к свершению качественного скачка в мировосприятии, в самом ближайшем будущем вы все ахнете, увидев настоящий шедевр.
  Поглощенный текущими заботами, он жил в какой-то полудреме и почти не вникал в роковые события, происходившие в стране, полагая, что от него мало что зависит.
  Жизнь меж тем катилась по проложенному на Небесах пути.
  Скоропостижно умер Андрей Васильевич - никто не понял, от чего и при каких обстоятельствах. Бодрым и полным планов уехал в Женеву в командировку, а вернулся в свинцовом гробу. На похоронах вспомнили директорские слова, произнесенные в узком кругу и принятые за шутку, что пора уж ему начать жизнь с начала, но по понятным причинам не стали развивать тему. По негласному уговору, Валентин Николаевич не вникал в жизнь своего непосредственного начальника. Не стал докапываться и до тайны его ухода из жизни - все равно ведь не воротишь. Или не желал тревожить свой сон?
  Новый директор, Нурсултан Валерьевич, был ему многим обязан, и положение Валентина Николаевича, обросшего полезными знакомствами и связями, сильно упрочилось.
  Помимо значительного повышения зарплаты, Нурсултан Валерьевич перевел служебное жилье, ранее предоставленное Валентину Николаевичу, в муниципальное и пробил разрешение на его приватизацию. Выделил солидный пай на владение излишними производственными площадями, сдаваемыми в аренду, и подарил большой участок земли недалеко от городской границы под строительство коттеджного городка.
  Так Валентин Николаевич стал не только уважаемым писателем-фантастом, но и крепким бизнесменом среднего пошиба, получавшим регулярный доход от аренды принадлежащих ему торговых площадей. Землевладелец, впрочем, из него не получился: когда его земля после очередных изменений границ муниципальных образований оказалась в черте города, он обменял ее на пакет акций крупной государственной нефтедобывающей компании.
  Общая радужная картина омрачалась разве что тем, что вконец разладились отношения с сыном.
  Гена замкнулся в себе, вытащить его на откровенный разговор не было никакой возможности. Он с трудом окончил институт и работал рядовым клерком в маленькой фирме "купи-продай". В конце концов, женился. Помня свое неустройство молодости, Валентин Николаевич щедро помогал ему деньгами.
  Точнее, до Гены отцовская помощь доходила через Аленку, его жену. Девушка выходила замуж хромоножкой - одна нога ее была заметно короче другой. Валентин Николаевич много усилий приложил, чтобы ей сделали сложную операцию. Оплатил многолетний курс реабилитации, при каждой встрече совал ей в сумочку пачку денег. В результате наладил доверительные отношения с невесткой, как с родной дочерью.
  Помимо столичных, у Валентина Николаевича объявилось много родственников - в Перми, Владивостоке, в Крыму. Периодически он высылал им крупные суммы, оплачивал обучение детей в частных учебных заведениях.
  Прилично помогал Валентин Николаевич и бывшей жене своей, Валентине, доживавшей свой век черной вдовы в трехэтажном коттедже под Махачкалой наедине с богатым букетом тяжелых болезней.
  Пять лет назад у Гены родилась девочка. Иришка, внучка его ненаглядная. Родненькая, славная, требующая любви и заботы. Валентин Николаевич души в ней не чаял и оформил ей дарственную на квартиру, решив, что дни свои он закончит в ставшем привычном пригородном поселке. А Гене с Аленкой, преодолев сыновье сопротивление, купит квартиру побольше.
  Сейчас Гена с семьей в Сочи, в санатории. Раз в неделю, по воскресеньям, Валентин Николаевич подрядился приезжать, чтобы полить Аленкины цветы.
  Вот почему он здесь очутился.
  Но как так получилось, что он прожил четверть века, но в близкой памяти ничего не осталось? Не только недавние события приходится мучительно вспоминать - он вынужден выуживать из глубин подсознания даже элементарные навыки, приобретенные в эти годы. Например, умение пользоваться мобильным телефоном, нащупанным им во внутреннем кармане куртки. А кроме того, вспомнил, он научился пользоваться и персональным компьютером, и ноутбуком, и планшетником. Новости ныне вычитывает в интернете, но телевизоры со спутниковой антенной стоят у него в каждой комнате...
  Жил он все это время или спал, имитируя существование разумного человека?!
  Действительно, жизнь как сон.
  Или сон как жизнь.
  Так, а каково было его существование раньше?
  Ясли. Детский сад. Школа. Он рос примерным мальчиком и не создавал родителям особых проблем. Много чего тогда с ним происходило. Всплывают в памяти разнообразные события, но, вероятно, из-за того, что много времени прошло, особых эмоций не вызывают.
  Институт. Он сильно переживал при поступлении, сложно было учиться на первом и втором курсах. Но сейчас его душу совсем не бередят воспоминания о трудных днях былых.
  После защиты диплома его вызвали в деканат. Сообщили, что стране не хватает младших офицеров, и на их курс пришла разнарядка: направить двух выпускников - всем им пару месяцев назад было присвоено звание лейтенант запаса - в армию. Руководство института долго отбирало кандидатов, взвешивало все "за" и "против" и решило, что Валентин Николаевич должен лечь на амбразуру. У других выпускников нашлось много причин, именно сейчас препятствующих отдаче своего гражданского долга государству. А у него столичная прописка есть, завидное распределение за ним останется, и через два года он, приобретя уникальный жизненный опыт, вернется к привычной жизни...
  Так Валентин Николаевич, одетый в новую с иголочки лейтенантскую форму, очутился в маленьком северном поселке городского типа, обнесенном забором и удаленном от ближайшего областного центра на добрые полсотни километров. Едва освоился на службе, научился сдавать нормативы по физической подготовке, командование войсковой части разродилось приказом о направлении его на учебу. Из полусотни претендентов на получение высшего военного образования было выбрано всего двое - он да Александр Торбеев.
  Приказы в армии не обсуждают, он поехал в столицу. Можно было бы провалить вступительные экзамены, но гордость не позволила. К тому ж два года жизни с родителями. К тому ж нескрываемая зависть сослуживцев: послали штафирку, а их, кадровых, тянущих лямку с суворовского училища, прокатили...
  Вернувшись в привычную обстановку, Валентин Николаевич встретился с Алексеем Алексеевичем, научным руководителем его диплома.
  Тот рвался в члены-корреспонденты, старался пометить своим именем как можно больше публикаций по различным научным направлениям, застолбить за собой приоритет. Он уговорил Валентина Николаевича продолжить дипломные разработки. В соавторстве они подготовили несколько статей в зарубежные и академические научные журналы. Алексей Алексеевич уверовал, что членство в Академии наук ему гарантировано. Обрисовал и Валентину Николаевичу блестящее ученое будущее, забронировал место в аспирантуре. В общем, перспективы были радужные.
  Но все хорошее рано или поздно кончается. Получил Валентин Николаевич диплом о втором, военном образовании. Вернулся в гарнизонный городок и написал рапорт об увольнении. Что тут началось!
  Решил уволиться? Да как же так! А кто отрабатывать будет вложенные в него средства? Сотни офицеров спят и видят себя учащимися в столичной академии, но счастье улыбнулось не им, а ему... В общем, об увольнении и речи не может быть.
  Было еще одно важное обстоятельство, задержавшее Валентина Николаевича на военной службе.
  По возвращению в родную часть Сашка Торбеев организовал славную пирушку под предлогом "обмыва" полученных им дипломов. Начали ранним утром на заветной полянке в лесу с шашлыков, обильно запиваемых коньячным спиртом. Продолжили в гарнизонной столовой, прикончив два ящика водки. А утром Валентин Николаевич проснулся в одной кровати с Валентиной, буфетчицей.
  Их связь продолжилась. Где-то через месяц Валентина сообщила, что ждет ребенка. Валентин Николаевич был рад подвернувшейся возможности предложить ей руку и сердце.
  Свадьбу сыграли самую обыкновенную. Лейтмотивом всех поздравлений и тостов было банальное "Валентин и Валентина - как это красиво, как романтично". А в ушах Валентина Николаевича звучал вкрадчивый голос анонимного доброжелателя, позвонившего ему во время последнего дежурства по служебному телефону. Не его, мол, ребенок. На отцовство с полным правом может претендовать не менее десятка человек, как офицеров и прапорщиков, так и наиболее ретивых срочников. Не зря Валентину прямо в глаза кличут Турбиной - за безотказность и легендарную производительность по удовлетворению всех давних знакомых и впервые встреченных особ мужского пола. Одна такая у них в гарнизоне. Валентин Николаевич тихо ответил, что считает ниже собственного достоинства прислушиваться к грязным слухам и доносам.
  Много хлопот принесла ему семейная жизнь, много нервов и здоровья он потратил. Но никогда Валентин Николаевич не жалел, что судьба свела его с Валентиной. И если б сейчас она попросилась вернуться к нему, он с радостью принял бы ее.
  Роды были трудные, Гена чудом выжил и всю жизнь был болезненным, хилым ребенком. Сильно отставал в развитии, не блистал ни живостью, ни сообразительностью. Валентин Николаевич постоянно пас его, развивал, заставлял заниматься физкультурой, гулял, делал вместе с ним школьные уроки.
  Валентина мечтала о своей, отдельной квартире, чтоб никто им не мешал, чтоб можно было благоустроить ее как картинку из глянцевого журнала. Всю недолгую свою жизнь прожила она на людях - в бараке, в коммуналке, в общежитии.
  Командование могло выделить отдельную жилплощадь, но при условии, если Валентин Николаевич выпишется с родительской, столичной. Он так и сделал.
  С большим старанием создавали они уют своего семейного гнездышка.
  В буфет после декретного отпуска Валентина не вернулась, работала библиотекарем. Ее зарплата была копеечной, денег не хватало. Валентин Николаевич нашел выход - начал репетиторствовать, готовить школьников старших классов к поступлению в институт. Спустя много лет на каком-то торжестве полушутя сказали, что он дал путевку в жизнь всем здешним оболтусам, получившим высшее образование только благодаря его терпению и менторским талантам.
  Со временем Валентине снова стало не хватать денег. Загрустила она. Принялась жаловаться, что надоело считать копейки, судачить об одних и тех же горе-героях, глядеть на одни и те же постные рожи. Зазря в этом медвежьем углу пропадает ее красота и молодость.
  Устроилась продавщицей на рынке, открывшемся у проходной военного городка. Сильно уставала, но держалась за новое место. А однажды сказала: " Ты - навоз. Удобрение, на котором вырастают умные люди. А я не хочу быть навозной мухой. Я уезжаю". И уехала вместе с усатым азербайджанцем, торговавшим специями и орехами круглогодично и сезонно - помидорами и абрикосами.
  А в это время пришла страшная весть: родители Валентина Николаевича погибли в автомобильной катастрофе. Долго шли телеграммы, и он не успел на похороны. Родительскую квартиру опечатали. Потом сообщили, что она отходит в ведение государства. Валентин Николаевич не может претендовать на родительскую жилплощадь, ибо ранее выписался. Да и дома на Кутузовском на особом внимании столичных властей.
  Контейнер с багажом, содержащим добротную родительскую мебель, дедовский и прадедовский фарфор и хрусталь, а также богатейшую библиотеку, затерялся в дороге. Удалось продать за полцены садовый участок. Как раз заявилась сбежавшая жена, Валентин Николаевич отдал ей все деньги.
  Валентина съездила в областной центр, купила норковую шубу, покрасовалась в обновке с недельку и... вновь уехала. С каким-то дальним родственником своего первого азербайджанца. А в гарнизонном паспортном столе Валентину Николаевичу сообщили, что его брак расторгнут. Несовершеннолетнего сына - в порядке исключения - оставили при нем, так как в социальном отношении он устроен лучше, чем непутевая мать, не имеющая постоянного источника дохода.
  Долгие ежедневные занятия с сыном и репетиторство съедали почти все время, свободное от дежурств. Но все равно надо было как-то коротать одинокие вечера и ночи. Чтобы отвлечься от безрадостных будней Валентин Николаевич начал писать фантастику. Постепенно втянулся в это неблагодарное занятие. Уже и на дежурствах пристрастился мысленно уходить в иную, яркую и добрую реальность.
  Приобрел пишущую машинку, научился печатать. Обнаружил, что труд машинисток очень тяжел, а пишет он недопустимо нудно и длинно. Принялся шлифовать свой литературный язык дабы зазря не вставлять в тексты ни одного лишнего слова.
  Чтобы опубликовать свои опусы, и мысли у него не было. Во-первых, негде. Во-вторых, военная служба научила его не выделяться из общей массы. Кто он такой, чтобы претендовать на что-то большее, чем числиться рядовым майором? Хочет новых приключений на свою... голову?
  Вначале трудно было придумать интересный сюжет, идеи рассказов рождались с большим скрипом. А потом словно краник какой открылся, и пришлось завести "амбарную книгу" для записи пришедших в голову, но пока не реализованных сюжетов.
  Как-то поймал себя на чувстве жалости к окружающим его людям: они полностью погружены в обыденность, а он существует сразу в нескольких мирах - в обычном и в придуманном, одновременно проживает несколько жизней - свою и своих героев...
  Повеяло переменами. Начались сокращения. Офицеров стали увольнять со службы. В первую очередь выгоняли тех, кто не мог похвастаться дедами или отцами-военнослужащими, кто в чем-либо проштрафился, кого причислили к неперспективным. Ему тоже предложили уйти на пенсию.
  Гена как раз заканчивал школу. Ему требовалась помощь в поступлении в институт, в дальнейшей учебе. Следовательно, надо было уезжать из гарнизонного захолустья, и Валентин Николаевич написал рапорт об увольнении.
  По закону он имел право вернуться в тот город, из которого его призывали, и получить в нем от государства отдельное жилье.
  Но законы были писаны очень грамотно.
  Право на получение квартиры в столице? Пожалуйста, но... очередь в лучшем случае лет на десять. Для включения в нее, кстати, обязательна справка о том, что предыдущую квартиру сдал государству и жить тебе абсолютно негде.
  Устроиться в ожидание жилья на работу? Пожалуйста, но... только при наличии столичной прописки, коя дается лишь при законном проживании на своей жилплощади.
  Помог Сашка Торбеев - устроил внештатным сотрудником в исполком. После очередной волны борьбы с бюрократией работать там стало некому. Брали кого угодно, о прописке даже не вспоминали - им самим лучше знать, где и как какие подзаконные акты можно нарушать ради блага общего дела. И очередь на получение жилья они сами устанавливают и корректируют.
  Больше года Валентин Николаевич мыкался вместе с Геной сперва у дальних родственников, затем в съемной комнатке на окраине. Помог сыну со вступительными экзаменами в институт, с учебой в первые месяцы. А потом Гена, давно тяготившийся отцовской опекой, переехал в студенческое общежитие.
  Как отличнику труда, доказавшему свою ценность для коллектива, Валентину Николаевичу вместо премии по итогам года выдали ордер на однокомнатную, но просторную квартиру в фасадном сталинском доме. Сделав своими силами косметический ремонт, он зажил в одиночестве. И катилась бы по накатанной колее его незамысловатая жизнь, если б в руки не попали загадочные пластины Павла Захаровича.
  Вот и все его прежнее существование. Без малого три четверти века...
  Вроде бы правильно жил. Как принято. Как положено. Не халтурил при исполнении служебных обязанностей и добровольно возложенных на себя обязательств. О себе думал мало - все о других. О близких и прочих окружающих людях, старался быть полезным и им, и всему обществу, всей стране.
  Но почему у него сейчас ощущение, что он просто-напросто спал?
  Почему ему кажется, что он дремал и до знакомства с Натаном Михайловичем, и после? Особенно - после дьявольского нападения Нижайшего, напрочь выкинувшего его из земной жизни?
  Впрочем, выпадения из реальности случались с ним и раньше, в молодости... Пожалуй, после встречи с Кафтановым его сонное прозябание изменилось лишь в материальном плане: если раньше он постоянно был стеснен в средствах, то ныне деньги в изобилии сами со всех сторон текут к нему. Он богат, как Крез. Причислен к клубу избранных. Купается в роскоши, как сыр в масле. Более никаких принципиальных различий.
  Открылась подъездная дверь, осторожно пропустив девочку лет семи и молодую женщину, видимо - ее мать.
 
  18. Вышедшая женщина бросилась к нему.
  - Валентин Николаевич, что с вами? Вам плохо?
  Память неспешно, со скрипом выдала: перед ним Клава, дочь Марии Ильиничны, соседки. Живет и работает в Китае вот уж добрые десять лет. Сюда приехала по срочному делу - у Марии Ильиничны случился инсульт. А девочка рядом с ней - ее дочь, Маша.
  Клава молодец. После излечения от детского аутизма - в ту пору мало кто знал даже название этой модной ныне болезни - она с отличием закончила школу, без всяких заморочек поступила на мехмат МГУ, защитила диссертацию и уехала в Китай. Говорят, стала большой знаменитостью в какой-то специфической области математики. Вышла замуж за, кажется, датчанина - разве их, европейцев, различишь по национальности? и надо же в полуторамиллиардной стране взять в спутника жизни такого же залетного иноземца! Родила двойню. Мальчик, Саша, сейчас остался с отцом.
  - Доброе утро, Клава. Со мной все в порядке. Решил вот посидеть немного прежде чем заняться делами. Как мама?
  Пробежавшая по лицу тень скрыла на миг привычную улыбку.
  - Да ничего... Машенька, иди пока побегай. Я немного посижу с дядей Валей, - и дождавшись, когда дочь отойдет на достаточное расстояние, продолжила со вздохом: - А если откровенно, то плохи у нас дела, дядя Валя. Врачи упустили первые часы...
  Валентин Николаевич посокрушался, что не сразу узнал про болезнь Марии Ильиничны. Все-таки далеко он живет, не приобрел привычки частого общения по телефону с друзьями и знакомыми.
  - Не жалела она себя.
  - Да, трудная жизнь у нее была. По молодости мне казалось, что иначе нельзя. А сейчас вижу, что она постоянно была на грани срыва. Уж все возможности перебрала, чтобы вывести ее из паралича...
  Клава странно посмотрела на него, будто неслышно задала какой-то важный вопрос.
  - Есть древнее китайское проклятие - "жить тебе в эпоху перемен", - после непродолжительной паузы продолжила она. - Так эти перемены пришлись на лучшие годы ее жизни. Сколько нервов стоили ей мои детские болезни, непрестанные поиски дополнительных заработков, прочие переживания... Все думаю, как бы ей помочь...
  Валентин Николаевич словно со стороны увидел их двоих, мирно сидящих на скамейке перед домом.
  Его сияние, конечно, подавляет все вокруг, но над Клавой тоже бьется огонек, как и над маленькой Машенькой. Есть, значит, у них что-то общее.
  А еще есть у них общая тайна: Клава видела, держала в руках те пластинки Павла Захаровича. После этого началось ее исцеление от неизлечимой болезни.
  С ее-то феноменальной памятью, с ее-то аналитическими способностями сконструировать очевидную причинно-следственную связь, сделать правильные выводы - что может быть проще? И сейчас она, как утопающий за соломинку, хватается за хрупкую надежду, что у него есть способ помочь ее матери, как когда-то он помог ей. Однако то ли от природной, то ли от приобретенной на Востоке тактичности она не произносит свою просьбу вслух. Ждет, что решит он.
  Как он решит, так и будет. Она подчинится любому его решению.
  А еще Валентину Николаевичу показалось, что именно эта ее, Клавочкина невысказанная просьба вызвала его из небытия. Послужила последним маленьким толчком, чтобы он наконец-то проснулся. Как усилие мышки по вытягиванию из земли репки.
  Клава застыла в ожидании. Валентин Николаевич улыбнулся ей, ободряя.
  - Хорошо, Клава, - сказал он, чувствуя ее облегчение, - я подумаю, как помочь Марии Ильиничне.
  Зазвонил его телефон. Пока Валентин Николаевич неумело доставал его из кармана, прицеливался, как соединиться с абонентом, Клава поспешила уйти, рассыпаясь в благодарностях.
  Номер вызывающего не определился.
  - Алло, слушаю вас.
  - Образцов? Валентин Николаевич? - послышался незнакомый голос.
  - Он самый.
  - С вами хочет говорить Натан Михайлович Кафтанов. Подождите, секундочку.
  Раздался полузабытый скрипучий голос, старательно выражающий радость:
  - Валентин Николаевич, сколько лет, сколько зим! Как я рад вновь услышать вас!
  Как будто существовали какие-то причины не позвонить вчера, неделю или месяц, год назад. Наигранная приветливость скрывает прежнее пренебрежение. Последние шесть-семь лет они ни разу не встречались. Он стал не интересен солидным людям. Но сегодня, выходя из метро, Валентин Николаевич почувствовал на себе чей-то острый взгляд. Его свечение вернулось к нему и было зафиксировано специальным наблюдателем. Он вновь стал объектом приложения сил людям тени.
  - Доброе утро, Натан Михайлович, - Валентин Николаевич постарался взять такой тон, чтобы не показать ни ложной радости, ни излишней сухости.
  - Как давно мы не виделись! Все какие-то обстоятельства, немощи, долговременные командировки. Но я возвращаюсь к прежнему образу жизни и реанимирую традицию воскресных товарищеских ужинов. Как раз сегодня вновь собирается довольно интересная компания. Для меня большая честь принять и вас. Обязательно приходите. Будем ждать.
  - Ох, даже не знаю, Натан Михайлович. Для меня ваше приглашение довольно неожиданно. На вечер у меня уже запланированы кой-какие дела.
  - Ну что вы! Приходите. Мы вас будем ждать. Ей-богу, не пожалеете. Тема разговора чрезвычайно интересная. Заранее не раскрываю, дабы сохранить интригу, но заверяю: будет очень интересно...
  Валентин Николаевич закончил разговор, не сказав твердого "да". Пусть помучаются. А он решит, идти или нет, когда выполнит просьбу Клавочки.
  Поднявшись в квартиру, полил цветы, поставил чайник. Проверил, заперта ли дверь, и полез на антресоли. Там был тайник, переживший благодаря его хитрым стараниям несколько больших и малых ремонтов.
  Осторожно высвободил плоскую рейку, крепившуюся к стене, и вытащил полиэтиленовый пакет, плотно обвязанный бечевой. Размотав узлы, добрался до знакомого холщового мешочка. Вот и все дела.
  Почему он хранил пластины Павла Захаровича не у себя, а в старой квартире, у Валентина Николаевича были какие-то неубедительные аргументы.
  Во-первых, приходящая два раза в неделю домработница. Кроме того, в первые годы ему казалось, что в квартире изредка возникали умело скрытые следы появления непрошенных посетителей. Не трудно было догадаться, что они искали.
  Во-вторых, он предполагал, что пластины являются своеобразным амулетом, защищающим от жизненных неудач и невзгод, - согласно принципу "когда смотришь на кошку, кошка смотрит на тебя". Поэтому резонно было держать их ближе к сыну, а сейчас еще и к внучке, чем к себе.
  Да и, в конце концов, в огромном городе больше всевозможных шумов и, следовательно, выше вероятность утаить пластины в том гипотетическом случае, если кто-то начнет искать их с помощью неведомых сверхчувствительных приборов.
  Судя по весу, пластины были на месте. Вынув их из мешочка и развернув обертывающие куски ткани, Валентин Николаевич придирчиво осмотрел наследство Павла Захаровича. Да, время над пластинами не властно.
  За четверть века духовного беспамятства Валентин Николаевич показывал пластины только Гене с Аленкой. Напрасно он это делал: они абсолютно земные люди, погруженные во тьму, пластины их совершенно не заинтересовали. В Иришке временами появляется искорка. Если удастся разжечь в ней внутренний огонек, можно будет передать пластины ей.
  Мысль о том, что он не имеет права хранить пластины Павла Захаровича в тайне от всех, не раз посещала Валентина Николаевича. Такое богатство! - их нужно сделать достоянием всех, передать в какой-нибудь научно-исследовательский институт для всестороннего изучения. Несколько раз он, словно проснувшись, порывался отдать пластины в хорошие руки - с его знакомствами в ученых кругах столицы он не промахнулся бы с выбором наиболее достойного исследователя. Но... каждый раз его порыв тихо угасал. Сейчас он знал, почему: не наступил еще подходящий момент ознакомления человечества с загадочным древним артефактом.
  Засвистел чайник. Валентин Николаевич прополоскал кипятком большую кружку, из который обычно пил чай будучи в гостях у сына. Сыпанул заварки от души, залил горячей водой, накрыл сверху блюдцем. Пусть пока постоит.
  Пластины с надписями "тело", "психика", "управление" не грели руки. Стало быть, не нужно на них терять время. Зато толстая пластина, обернутая в ткань со знаком вопроса, распалась, как только Валентин Николаевич дотронулся до нее. Значит, ей есть, что передать ему, и он принялся разглядывать сложный рисунок.
  Сколько времени прошло, он не знал. Чай в кружке остыл, стал невкусно горьким и покрылся сверху масляным пятном. Отхлебнув для порядка глоток, вылил остальное в унитаз, спустил воду.
  Прислушавшись к себе, узнал, что не понадобятся Марии Ильиничне пластины. Для ее излечения оказалось достаточно его мимолетного желания.
  Держа в руках две половинки толстой пластины, Валентин Николаевич пустился в болезненные воспоминания о своем существовании после схватки с Нижайшим.
  ... он падал в черную бесконечную бездну, один вид которой порождал непреодолимый ужас, и скорость падения все нарастала. Словно падала пелена на глаза и забивались ватой уши... Далеко позади остались последние проблески жизни, а вокруг него сомкнулась чернильная тьма. Стиралась его земная жизнь. Растворялись в памяти знакомые и случайно увиденные лица. Пропадали знания приобретенные и присущие от рождения, переживания и волнения... Истлевали сильные и слабые эмоции, природные способности к простейшим телесным ощущениям. Он перестал понимать, падает он или висит в сплошной темноте. Не знал, стучит сердце или нет, бьется ли хотя бы одна жилка.
  В конце концов окружающий его мир растаял полностью. Ни огонька, ни звука или дуновения. Лениво текли какие-то мысли - он не мог остановиться ни на одной. Потом и они начали пропадать.
  Он понял, насколько одинок был в прежней своей жизни. Все прошедшие годы прозябал среди людей, послушно выполняя роль маленькой шестеренки большого общественного механизма. Поступал по совести, как и должен был. И при этом постоянно оставался один на один со своими внутренними мыслями. Которые, оказывается, и составляли истинную сердцевину того тленного существа, которое в миру называлось Валентином Николаевичем Образцовым. Которыми нельзя было поделиться ни с кем - не встречался понимающий собеседник, не случалось удобного повода, не находилось нужных слов.
  Образующаяся с исчезновением внутренних психических движений подлинная, безнадежная пустота вызвала всепоглощающую волну первобытного страха.
  Потом то ли исчез этот страх, то ли возникло привыкание к нему, но и это, последнее чувство пропало.
  Не осталось никакого ориентира, ни одной зацепки. Только пустота.
  Вечность утекла, прежде чем Валентин Николаевич понял, что еще существует.
  Пришло желание остановить этот кошмар, забыться, уйти насовсем в небытие. Всплыла прочитанная в незапамятные времена фраза: милость палача - быстрая смерть. Он пожелал себе смерти и начал умирать.
  Однако словно в стену уперся.
  Нет, не в стену, а в слабое, до конца не осознаваемое чувство, что он охраняет сложившийся в мире порядок. Что за его спиной множество надеющихся на него людей. Что его долг - делать свое дело несмотря ни на что, ибо если он дрогнет, произойдет непоправимое. Нижайший не остановится, найдет другого исполнителя своего чудовищного замысла.
  Это странное чувство редко, но приходило к нему раньше во время боевых дежурств, и было оно результатом не трескотни политработников и командиров, а следствием чего-то более фундаментального, ведущего отсчет от первых дней его жизни, первых услышанных песен, сказок и стихотворений.
  И был еще какой-то слабый крик, взывающий к его помощи.
  Прошло много времени - он не знал, сколько - и он понял, что готов действовать.
  Вначале он проник в незаметную закономерность - стал Сближателем крайностей.
  Когда-то он вычитал, что существует такая закономерность, описанная в путаных книгах по системному анализу: в сложной системе одни и те же элементы с определенного уровня начинают выполнять противоположные функции, и наоборот. Наличие армий порождает войну. Милиция выращивает преступность. Медицина продуцирует возникновение новых болезней. Государственные руководители общаются меж собой, как воры в законе...
  Неприметная закономерность, проявлениям которой легко противодействовать, если помнить о ней. Но распространяющаяся на все Мироздание. Из нее удалось перескочить в подвернувшийся бесконечный ряд.
  Он спрятался в последовательность цифр десятеричного представления какого-то иррационального числа. Долго и мучительно определял, какого. Выяснил: числа "пи" - отношения длины окружности к длине ее диаметра. Тем самым он получил гарантию неприкосновенности со стороны Нижайшего: стоило изменить порядок следования одной-двух цифр, и мир рухнул бы.
  Медленно, но верно он возвращал себе то, что потерял при падении в бездну. Вновь стал ощущать свое тело, с восторгом слушал биение сердца. Напрягал глаза, пытаясь разглядеть далекие огоньки. Всплыл наверх, где наблюдалось движение, где происходили изменения. И внезапно оказался перед подъездной железной дверью...
  Вынырнув из тяжелых воспоминаний, Валентин Николаевич глянул на часы. Рано еще ехать к Натану Михайловичу. Что ж, навестим Склеивателя.
 
  19. На сей раз Склеиватель встретил Валентина Николаевича в виде подтянутого мужчины неопределенного возраста, сидящего на мягком диване.
  Валентин Николаевич, соорудив себе аналогичное сиденье, уселся напротив.
  - С пробуждением, Господин Ваджры, - почтительно произнес Склеиватель. - Я рад новой встрече с тобой. Признаюсь, были моменты, когда я терял надежду на твое своевременное возвращение.
  - Я рад, что ты рад, что я снова в сознании. Даже несмотря на то, что я причиняю тебе некоторые неудобства.
  - Восстановление здоровья одной пожилой женщины ты называешь некоторым неудобством?! Да это... как слону дробинка. Ни один мой шов даже не шелохнулся.
  - Что тебе больше всего досаждает, что мешает укреплению склейки реальностей, в которой существует земное человечество?
  - Когда как. Было время, когда на Земле происходило много невероятных событий. Регулярно свершались невозможные чудеса, наблюдались массовые случаи левитации, телепортации и телекинеза. Многие люди приобретали умение заглянуть в прошлое и будущее. Тогда параллельные реальности, бывало, вначале аж отпрыгивали от возникающих вибраций. Но затем скреплялись намертво. Сейчас главное затруднение - негодное качество склеиваемой причинно-следственной поверхности. На твоей планете ныне творится столь много аморального, льется столько лжи и невинной крови, столь часто люди ведут себя вопреки здравому смыслу, оскорбляя разум, что и старые соседние, и молодые, только что образовавшиеся реальности просто не желают приклеиваться к вашей. Все меньше и меньше приходит сюда Сияющих. Земля стремительно выпадает из Пребывания.
  - К чему это может привести? - спросил Валентин Николаевич, зная ответ.
  - Когда Сияющие совсем откажутся появляться на Земле, реальность, в которой существует твоя планета, исчезнет. Тихо и незаметно растворится. За время своей службы я видел множество подобных тупиковых ветвей. Жаль, что тогда все мои старания по укреплению человеческой ветви пропадут зазря.
  - Как давно ты занимаешься склеиванием реальностей?
  - Да чуть ли не с самого первого мгновения, как очутился здесь. По твоим часам - почти тысячелетие.
  - Так ты не с Земли! Откуда же?
  - Моя родина находится в этом же звездном скоплении, недалеко отсюда - всего в шести с половиной тысячах световых лет.
  - Что тебе не жилось там?
  - По молодости мне изменило чувство меры. Углубляясь в исследование материи, я разрушил родную звездную систему. Сейчас на ее месте газовое облако. Земные астрономы называют ее Крабовидной туманностью. Планета, на которой образовалась моя телесная оболочка, стала непригодной для прежнего обитания, а жить в виде облачка плазмы мне не понравилось. Поэтому я отправился сюда.
  - Ничего себе!
  - Оказавшись здесь, я совершил ряд... оплошностей. Одна из них - раздвоение своей сущности.
  - Это как?
  - Долго рассказывать. Боюсь утомить.
  - Я не тороплюсь.
  - Я разделился на две противоположности. Ты видишь пред собой одну мою половинку, которую переполняет чувство жалости к твоему миру, желание защитить его, помочь. Посему я и стал здесь Склеивателем.
  - Я попробую угадать: твоя вторая половинка называет себя Нижайшим?
  - Совершенно верно. Он желает уничтожить реальность людей.
  - Ты - за, он - против. Почему?
  - Вероятно, из чувства вины.
  - Ничего себе! Что вы тут вместе с Нижайшим натворили?
  Склеиватель долго молчал. Затем еле слышно заговорил, низко опустив голову:
  - Я хотел найти способ предохранения от той катастрофы, что случилась с моей родиной. Искал лекарство от чрезмерного увлечения раскрытием тайн вещного мира.
  - Нашел?
  - Конечно. В Пребывании есть ответы на все вопросы. Дело лишь за тем, чтоб не лениться искать.
  - Продолжай.
  - На короткое время я потерял контроль над синтезированным мною психовирусом, и он попал на Землю. Произошла пандемия. На всей планете не осталось ни одного незараженного уголка.
  - Та-ак, - протянул Валентин Николаевич, чувствуя, как внутри него вскипает праведный гнев, - как-то мне в голову пришел сюжетик, обыгрывающий идею о том, что психические расстройства так же заразны, как и чума. Контактируя с сумасшедшим, рано или поздно сам становишься не совсем адекватным. Для психики человека особенно опасно слышать о сексуальных отклонениях. Тем более видеть собственными глазами. Так это?
  - Да, психические болезни очень заразны.
  - В чем и как проявляется действие твоего вируса?
  - Как бы это сказать... Мой вирус делает мышление упорно ленивым. Заставляет ограничиваться самым простым объяснением происходящих в мире событий и успокаиваться на этом. Подталкивает находить самые простые причинно-следственные связи и не копать дальше, получив полное удовлетворение от достигнутого. Эта приобретенная патологическая особенность вашего процесса познания природы зафиксирована в философском принципе, известном ныне как "Бритва Оккама".
  - Так ведь это же правильно - не плодить лишние сущности! Мне еще в школе рассказывали про этот принцип, и я нахожу его абсолютно правильным. Как иначе-то? Для каждого события придумывать какую-то свою, единственную причину?
  - Вспомни: главный критерий того, что патология имеет психический характер, а не неврологический в том, что больной человек не понимает, что болен, - сказал Склеиватель, не поднимая головы.
  Вот это да! Вдруг это не досужие домыслы Склеивателя, а чистая правда? Люди уверены, что психически здоровы, что иначе, чем они, мыслить невозможно, и в этом еще одно свидетельство болезни их психики, подумал Валентин Николаевич. Ловко закручено! А ведь если мышление всех людей искажено, то и он тоже мыслит не так, как надо...
  - Ты избавился от вируса в Бездне. Только чистый Сияющий может из небытия вновь выбраться в изменяющееся Пребывание, - ответил Склеиватель на невысказанный вопрос.
  - По моим наблюдениям часть людей несет в себе некую искорку. Внутреннее сияние. У одного сильное, у другого слабое, прерывистое. В то же время большинство людей не имеют внутреннего огня. Или имеют такой слабый, что я не могу его заприметить. Почему?
  - Одни умеют творить, придумывать что-то новое, а другие - нет.
  - Вот я и спрашиваю: почему?
  - Воспитание не позволяет.
  - Причем люди, не имеющие внутреннего огня, обычно занимают, как мне кажется, более высокое общественное положение, чем люди с искоркой. Почему?
  - Более целеустремленны в обустройстве собственного быта.
  Поскольку Валентин Николаевич молчал, не удовлетворенный ответом, Склеиватель со вздохом продолжил:
  - Это выходит за рамки моего разумения. Слабо мое сияние. Одно время я полагал, что среди людей рождаются существа, телесно не отличимые от них, но не обладающие разумом, не умеющие творить. В другое время считал, что люди без внутреннего сияния - это ангелы Тьмы, порождения Бездны, и ваша планета назначена ареной, одной из бесконечного множества, где безостановочно должна идти борьба между Светом и Тьмой. Потом понял, что и первая, и вторая мои гипотезы имеют слабые стороны. Поэтому мой ответ: не разумею. Возможно, тебе удастся понять, в чем тут дело, - ты ярче меня. Дальше видишь.
  - Я готов поспорить с собой о том, что темные не могут придумывать ничего нового, - выразил сомнение Валентин Николаевич. - Среди них, по моим представлениям, много людей творческих профессий - писатели, ученые, изобретатели. Артисты, наконец.
  - Смотря какой смысл ты вкладываешь в словом "творить". Одно дело - создать, например, идею телевизора, совсем иное - перебирать различные варианты, совершенствуя уже известную конструкцию. Темные умеют выбирать, сопоставлять и классифицировать. Одного-двух подслушанных или прочитанных слов им бывает достаточно, чтобы сделать верное обобщение, схватить идею и претендовать затем на открытие чего-либо нового.
  После продолжительной паузы Валентин Николаевич спросил:
  - Взрыв сверхновой в Крабовидной туманности... Кажется, китайскими астрономами он зафиксирован в 1054 году. Правильно?
  - Совершенно верно, Великий.
  - Это год, когда произошло окончательное разделение христианской церкви на Римскую, католическую, и Константинопольскую, православную. Правильно?
  - Совершенно верно, Господин Ваджры.
  - И то, что сейчас разделенные церкви - что христианские, что исламские и все прочие - не видят никакой возможности объединения за исключением явно непотребных идеологических платформ наподобие экуменизма - тоже влияние твоего вируса?
  - Да. Упорство в следовании воспринятым догмам - тоже следствие той же болезни. Много проще идти по проторенному пути, чувствуя плечо собрата в общем строю, чем самому размышлять о жизни такой непростой.
  - Ты случайно заразил человечество своим вирусом или провел контрольный эксперимент?
  - Нет преграды для твоего всепроникающего сияния. Ты действительно велик...
  Поскольку Валентин Николаевич молчал, Склеиватель продолжил:
  - Я раскаялся. Раскаялся и готов понести заслуженное наказание.
  - Знаю. А Нижайший - тоже готов?
  - Он во власти вины, как и я, но не раскаялся. Чтоб не мучиться муками совести, решил скрыть свое преступление - совсем убрать человечество из Пребывания. Нет трупа, нет и убийства. Ведомый гордыней, Нижайший не ведает, что творит. Пожалеть бы его...
  - Мое сознание пробудилось благодаря разглядыванию случайно подвернувшихся мне рисунков. Как они оказались на Земле?
  - Это земное изобретение, созданное много лет назад. Эволюция разума - не последовательный процесс. Не измеряется степенью власти над косной материей. В древности, как я смог разобраться, на Земле бывало много Сияющих. Кто-то из них проявился в телесной оболочке здесь, кто-то прибывал издалека, как я, - всякое случалось. Но за последнюю тысячу лет здесь появился только один Великий - это ты.
  - Я - Великий, но Нижайший все равно возжелал меня уничтожить?
  - Усыпить. Сознание неуничтожимо, - поправил Склеиватель, - следуя по неверному пути, Нижайший растерял значительную часть своего разума, поступки его нерациональны. А ты со своей яркостью бессмертен. Можешь менять, когда захочешь, тленные телесные оболочки по своему усмотрению. Лет через десять тебе придется позаботиться о новом теле.
  - Я помню, какую боль причинил мне Нижайший - память о ней будет жить вечно?
  Склеиватель стушевался.
  - То, что эти... Сияющие стали избегать Земли - тоже из-за твоего вируса?
  - Тоже. Боязнь заразиться. Отвращение к нездоровым веяниям, выпячиванию чисто материальных сторон жизни... Я готов понести наказание.
  Пора возвращаться к земным делам, подумал Валентин Николаевич и сказал:
  - Ладно, оставайся на прежнем посту. У меня пока иные дела. Пожалеть Нижайшего, говоришь? Ну-ну...
  Валентин Николаевич вновь оказался в сыновьей квартире державшим две половинки пластины Павла Захаровича. Глянул на часы. Пришло время принять приглашение Натана Михайловича. Хочешь - не хочешь, но врага надо знать в лицо. Придется потерпеть вечерок. Он теперь сильный, ему море по колено.
  Тщательно контролируя каждое движение, чтобы не мучиться впоследствии, не забыл ли чего, приступил к сборам.
  Соединил половинки толстой пластины. Завернул ее в кусочек ткани. Приложил к ней остальные свертки, убрал их в мешочек. Заложил его в пакет. Обмотал бечевкой. Засунул в тайник. Поставил на место рейку. Придвинул к ней пустые банки, что хранила там Аленка.
  Перед выходом еще раз осмотрел квартиру, ликвидировал последние признаки своего пребывания в ней и вышел. Не спеша закрыл входную железную дверь на два замка.
  Позвонил в соседнюю квартиру.
  Нет причин для беспокойства, сказал он Клаве. Сегодня вечером Мария Ильинична придет в сознание, и начнется длительный процесс выздоровления. Все последствия инсульта со временем исчезнут. Единственное - некоторое время она будет очень слаба, надо бы окружить ее заботой и вниманием.
  Клава слушала его сперва недоверчиво, глотая горькие слезы, потом уже с невольными слезами радости, уверовав, что все будет именно так, как он говорит. Я увезу маму к себе, в Пекин, сказала она. Пусть живет вместе с нами. И ей будет лучше, и Маша с Сашей будут под присмотром. Завтра пойдет в посольство, похлопочет насчет визы для мамы...
  Чувствуя за собой восторженный хвост благодарностей, Валентин Николаевич поехал в гости к Натану Михайловичу.
 
  20. К знакомой двери Валентин Николаевич подошел, задержавшись всего на десять минут. Безукоризненное транспортное обслуживание. По его первоначальным расчетам, он должен был опоздать примерно на полчаса.
  Потянул за шнур, прикрепленный на той стороне стены к колокольчику. Двери тут же отворились: его ждали.
  Натан Михайлович встретил его на пороге и бросился обниматься. Пришлось заняться тонкой эквилибристикой: уклоняться от его объятий так, чтобы показать, что не привык к телячьим нежностям, но настроен в отношении хозяина доброжелательно.
  - Прекрасно выглядите, Валентин Николаевич! Время над вами не властно. По-прежнему такой же молодой, как в двадцать или - в крайнем случае - в тридцать лет. Глаза горят неукротимым огнем. Шаг упруг, как у крадущегося тигра. Разве что благородной седины прибавилось.
  По поводу Натана Михайловича сказать, что годы прошли мимо него, было бы по крайней мере неточно. Сильно постарел. Болезненно исхудал. Лицо скукожилось, хищный нос еще больше заострился. Иссиня черные в прошлом волосы поредели, стали пегими из-за седых прядей. Истонченные руки трясутся. Шажки по-старчески мелкие, выверенные.
  Глянул Валентин Николаевич на себя в зеркало. Прибавилось седины - неуклюжий комплимент. Он сед, как лунь. Видать, не прошло для него даром пребывание в Бездне. А также причиненная Нижайшим боль.
  О, опять, как и при первом его приходе сюда, у окна нервно курит Львович. Постарел, потолстел, но держится еще молодцом. Только взгляд как у затравленного зверька.
  Лошадиное лицо Федора Ивановича, исполняющего обязанности главного редактора журнала "Приключения и жизнь" после смерти Михаила Яковлевича. С ним, оказывается, Валентин Николаевич встречался всего месяц назад по вопросу допечатки тиража последней книжки, написанной по мануфактурно-конвейерной технологии. Надо бы потщательнее поворошить в памяти последние события двадцатипятилетней жизни во сне. Вспомнить принятые на себя обязательства и долги, которые должны отдать ему другие люди.
  Ага, Немов. Василий Иоаннович. Прямо как огурчик. Каким был, таким и остался. Ну, почти таким же. Интересный феномен. То ли зело проспиртован, то ли надежно мумифицирован.
  Рядом с Натаном Михайловичем вместо давно исчезнувшего Ламаха держался молодой человек в черном. Был он похож на персонажей какого-то голливудского фильма - то ли "Матрицы" или "Люди в черном", то ли на гибнущих тучами злодеев одного из многих боевиков. Представлен он был как Рафаэль, секретарь. В подтверждение своего статуса, несколько раз подчеркнуто поддержал хозяина под руку, заботливо усадил в кресло.
  Итого, вместе с Валентином Николаевичем в комнате находилось шесть человек. Разношерстная, наспех собранная компания. Лектор - как и четверть века назад Львович. Дали ему, как кость собаке, возможность выступить на публике, поделиться своими мыслями.
  - Все наконец-то в сборе, и я с разрешения хозяина дома начну свое выступление, - сказал Львович, потушив окурок. - Сегодня мы условились поговорить о библейских свидетельствах бессмертия человека, о множественности его жизней.
  - Всегда полагал, что христианство считает человека смертным. Тленным. Живущим на земле один раз для того, чтобы подготовиться к загробной жизни, - не выдержал удивленный Федор Иванович.
  - И это одно из самых распространенных заблуждений! С одной стороны, в Библии не акцентируется утверждение о многократности земной жизни человека, как это делается, например, в индуизме. Но нигде и не отрицается. В то же время наличествует множество косвенных свидетельств неоднократности жизни людей, кои с вашего разрешения я доведу до вас. При этом, естественно, я не буду ограничиваться выдержками из библейского текста, которые можно трактовать как чисто метафоричные. Например, не буду настаивать на однозначной трактовке в пользу своей точки зрения следующих строчек из первой главы Книги Премудрости Соломона "Бог не сотворил смерти и не радуется погибели живущих; ибо Он создал все для бытия, и все в мире спасительно". Предложу вам более весомые аргументы.
  - Не думаю, что вы сможете убедить в этом солидных людей, - проворчал Федор Иванович, - особенно клириков.
  Львович сделал паузу, ожидая реакции остальных. Но поскольку никто не развил сомнения Федора Ивановича, продолжил:
  - Начну издалека - с вопроса, допускает ли Библия повторяемость событий в мире. Ответ: да, не только допускает, но и неоднократно подтверждает постулат о цикличности всех явлений. Например, в первой главе Книги Екклесиаста говорится: "Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит. Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги свои. Все реки текут в море, но море не переполняется: к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь". Это представление о цикличности, возвращении на круги своя распространяется и на человека, земная жизнь которого начинается и заканчивается многократно.
  Львович в возбуждении стал нервно ходить от одной стены комнаты к другой.
  - Далее, зададимся вопросом, встречаются ли в Библии особые термины, относящиеся к проблематике множественности жизней человека. Ответ: да, встречаются. Например, в девятнадцатой главе Евангелия от Матфея, стих 28, вы можете прочитать следующее: "Иисус же сказал им: "Истинно говорю вам, что вы, последовавшие за Мною - в пакибытии, когда сядет Сын Человеческий на престоле славы Своей, сядете и вы на двенадцати престолах...". Что это за редкое старославянское слово - пакибытие? Смотрим греческий оригинал этого отрывка евангельского текста и видим, что пакибытие - это перевод слова "палингенезия". Появляется ли еще где-нибудь в Библии это слово? Да, появляется - в третьей главе, стих пятый, Послания апостола Павла к епископу Критскому Титу на греческом языке. Однако на русский язык оно переведено как "возрождение". Вот этот отрывок: "Он спас нас не по делам праведности, которые бы мы сотворили, а по Своей милости, банею возрождения и обновления Святым Духом". Современное значение греческого слова "палингенезия" - возрождение, перерождение, творение или рождение заново. Но не "воскресение", для обозначения которого в греческом языке есть иные слова.
  - Тем не менее, - сказал Федор Иванович, - христианская церковь отвергает идею о многократности земной человеческой жизни.
  - Вы совершенно правы. В настоящее время отвергает. Ну и что? Во втором-начале третьего века в египетской Александрии жил Ориген, создавший теорию о круговороте духов: каждый человек есть носитель частички Святого Духа, которая неуничтожима и возвращается в мир после земной смерти своего очередного тленного носителя. Почти пятьсот лет христианская церковь придерживалась теории Оригена и отвергла ее только в шестом веке как чересчур сложную. Заодно и пресвитера Оригена предали анафеме. Да и не только его. Практически все доникейские христианские писатели с легкой руки Иринея Лионского и прочих церковных функционеров, народившихся после ухода в мир иной апостолов и их ближайших учеников, причислены к еретикам.
  Львович помолчал, ожидая возражений.
  - Несколько выходя за границы предметной области своего выступления, отмечу, что представления о множественности жизней человека в той или иной степени присущи всем мировым религиям. Про буддизм и индуизм в целом можно не вспоминать. Иудейская Каббала в полной мере восприняла эти идеи - посмотрите, например, в Интернете материалы по ключевым словам "гилгут нешамот". Основа религии друзов - реинкарнация, круговорот душ. А вот вам цитата из Корана, аят два точка двадцать шесть: "Как вы не веруете в Аллаха? Вы были мертвыми, и Он оживил вас, потом Он умертвит вас, потом оживит, потом к Нему вы будете возвращены". Как можно интерпретировать этот текст, как не свидетельство о неоднократности человеческой жизни?
  Вздохнув, Львович продолжил:
  - Теперь - главный вопрос: встречаются ли где-нибудь в Библии фразы, прямо указывающие на неоднократность проживания человека на земле? Ответ: да, встречаются. Раскроем Евангелие от Иоанна. В начале девятой главы читаем: "И, проходя, Иисус увидел человека слепого от рождения. Ученики Его спросили у Него: Равви! Кто согрешил, он или родители его, что родился слепым? Иисус отвечал: не согрешил ни он, ни родители его, но это для того, чтобы явились на нем дела Божии". Поразмышляем над прочитанным. Замечаем, что ученики Христа допускают, что человек может согрешить до рождения и в наказание родиться, например, слепым. Но как такое может быть?! Только тогда, когда его данное земное пребывание не первое, не так ли? Можно только догадываться, когда ученики Христовы получили знание о том, что человек может существовать до рождения и, следовательно, грешить. Вероятно, тогда, когда Христос наедине объяснял им Свое учение.
  Пауза. Федор Иванович хотел что-то сказать, вертелся на месте, как уж на сковородке, но промолчал, удержанный легким жестом Натана Михайловича.
  - Читаем Первое послание апостола Павла к Коринфянам. В главе 15 обращаем внимание на строчки 35 и 36: "Но скажет кто-нибудь: как воскреснут мертвые? И в каком теле придут? Безрассудный! то, что ты сеешь, не оживет, если не умрет". Как можно понимать это, как не утверждение того, что человеку нужно было умереть для того, чтобы родиться?
  Вновь оживет только тот человек, в котором есть искорка, про себя подправил Валентин Николаевич. Носитель тьмы исчезает, бесследно истлевая как и все недолговечные материальные предметы.
  - В Откровении апостола Иоанна - чаще это произведение называют по-гречески: Апокалипсис - можно встретить и такие неожиданные слова: "...побеждающий не потерпит вреда от второй смерти". Если есть вторая, значит, есть и первая смерть - разве не так? Там же, в шестой главе есть такие слова: "Блажен и свят имеющий участие в воскресении первом: над ним смерть вторая не имеет власти".
  - Что-то не встречал я людей, которые могли более-менее убедительно доказать, что помнят свою предыдущую жизнь, - съязвил Федор Иванович.
  - А кто из людей помнит, как он появился на свет? - парировал Львович. - Следует ли из факта отсутствия этих воспоминаний, что каждого человеческого ребенка приносит аист?
  - Давайте не будем мешать нашему лектору, - наконец-то вслух одернул Федора Ивановича Натан Михайлович. - Здесь собрались серьезные люди.
  Федор Иванович сделал вид, что ничего не слышит.
  - Копнув дальше, можно придти к выводу, что под второй смертью в Библии понимается лишение человека памяти о прежней жизни, что есть милость Божия. Приведу лишь одну цитату, подкрепляющую этот вывод. В сорок первой главе Книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова, вы можете найти такие строчки: "О смерть! отраден твой приговор для человека, нуждающегося и изнемогающего в силах, для престарелого и обремененного заботами обо всем, для неимеющего надежды и потерявшего терпение".
  - Я бы что-нибудь добавил и про болезни, - с улыбкой сказал Василий Иоаннович. - Старость - это прежде всего постоянные боли, нежелание браться за любое новое дело из боязни не справиться, не успеть.
  - Принятие факта потери памяти при повторном рождении имеет принципиальное значение для христианства, - продолжил Львович. - Чрезвычайно важно для логического вписывания в текст Библии ключевого события - прихода Иисуса Христа. Потому, что в те времена безоговорочно считалось, что предварить появление Мессии должно было возвращение в мир пророка Илии, и данное обстоятельство нашло отражение в Новом Завете.
  Закрыв глаза, Львович принялся цитировать:
  - В семнадцатой главе Евангелия от Матфея читаем: "и спросили Его ученики Его: как же книжники говорят, что Илии надлежит придти прежде? Иисус сказал им в ответ: правда, Илия должен придти прежде и устроить все; но говорю вам, что Илия уже пришел, и не узнали его, а поступили с ним, как хотели... Тогда ученики поняли, что Он говорит им об Иоанне Крестителе". В то же время в первой главе Евангелия от Иоанна, стих 21, приводится разговор с Иоанном Крестителем, когда "испросили его: что же? Ты Илия? Он сказал: нет. Пророк? Он отвечал: нет". Как так?
  После умело выдержанной паузы Львович продолжил:
  - Ответ прост: потому, что Иоанн не умел различать духов и не знал, что он несет в себе дух пророка Илии! Не каждому дается эта способность. Как и все остальные человеческие таланты. В главе двенадцатой Первого послания апостола Павла к Коринфянам читаем: "Одному дается Духом слово мудрости, другому знания, тем же Духом; иному вера, тем же Духом; иному дары исцелений, тем же Духом; иному чудотворения, иному пророчество, иному различение духов, иному разные языки, иному истолкование языков". Дар различения духов не был дан Иоанну Крестителю, и все тут. Дополнительное свидетельство этого вы можете найти, прочитав Евангельские описания его первой встречи с Иисусом Христом: он задает Христу кощунственный с христианской точки зрения вопрос, Мессия Он или нет.
  - Лично мне ближе точка зрения, что можно развить любые способности. Было бы усердие, - сказал Василий Иоаннович.
  - Я тоже так полагаю, - поддакнул Натан Михайлович, а затем, повернувшись к Валентину Николаевичу, спросил: - А вы как думаете?
  Застигнутый врасплох, Валентин Николаевич сказал:
  - Все люди по большому счету равны. Младенцы не делятся на категории и касты. Потенции у всех одинаковые. Дело за воспитателями - либо поднять ребенка на уровень настоящего человека, способствуя формированию его морально-волевых качеств, либо опустить до животного состояния.
  - Однако мне попадалось множество людей, от природы не умеющих грамотно и понятно выражать на бумаге свои мысли, как бы они ни старались научиться этому, - встрял Федор Иванович, вызвав очередное скрытое недовольство Натана Михайловича.
  Прерывая разгоревшуюся дискуссию, Львович возвысил голос:
  - До этого я говорил "человек", "человек", а что следует понимать под человеком? Тем более если принять как очевидное то обстоятельство, что вряд ли кто-либо будет жить на земле вторично в том же теле, в котором умер. Надеюсь, что не надо обосновывать этот тезис. А вот то, что представляет из себя человек, в Библии указано с предельной ясностью. В ней человек представлен троичным. Имеющим, разумеется, плоть. Само-собой, душу - как же без нее? А также некую особую субстанцию, именуемую духом, а иногда - внутренним человеком. Так, в восьмой главе Книги премудростей Соломона написано: "Я был отрок даровитый и душу получил добрую; притом, будучи добрым, я вошел и в тело чистое".
  Новая педагогическая пауза.
  - Обитание в человеке особой субстанции, именуемой духом, подтверждено, например, в Первом послании апостола Павла к Коринфянам: "Разве не знаете, что вы храм Божий, и Дух Божий живет в вас"...
  Валентин Николаевич всмотрелся в себя и увидел, как внутри него распускаются тысячи и тысячи маленьких зернышек, несущих пока неведомые ему знания и память о прежних пребываниях его сущности. Словно инкубатор какой работает.
  Был он, оказывается, на Земле и правителем, и рабом, и воином. В иных измерениях был протуберанцем, беззаботно порхающим в короне молодого светила. Был гроздью кристаллов, омываемых струями жидкого метана на холодной темной планете. Амебоподобным существом, привольно растекшимся в вечных болотах. В какой-то умопомрачительной реальности он миллионы лет существовал в виде потока чего-то очень ценного, и жизнь его была полна и насыщенна. Был еще кем-то в мире, лежавшим вне всех его земных представлений... Он догадался, что нейроны его мозга подвергаются коренной перестройке, и ему грозит перспектива сойти с ума, если ускорить образование внутренней многоголосицы.
  Отвлекшись, Валентин Николаевич не смог затем воспринять внутреннюю логику потока цитат из Библии, приводимых Львовичем.
  - ...итак, признаем, что есть люди плотские, помышляющие главным образом об удовлетворении плотских запросов. Есть люди душевные, заботящиеся о благосостоянии своей души. И есть люди духовные. Дистанция между духовным человеком и душевным, судя по библейским текстам, огромна, а между душевным и плотским - пренебрежимо мала. Так, в третьей главе Послания Иакова говорится: "Зависть и сварливость не есть мудрость, нисходящая свыше, но земная, душевная, бесовская...". Как пишет апостол Павел во второй главе своего Первого послания к Коринфянам, "Душевный человек не принимает того, что от Духа Божия. Потому что он почитает это безумием; и не может разуметь, потому что о сем надобно судить духовно. Но духовный судит о всем, а о нем судить никто не может. Ибо кто познал ум Господень, чтобы мог судить его?". А в восьмой главе его Послания к Римлянам мы можем прочитать: "Живущие по плоти о плотском помышляют, а живущие по духу о духовном. Помышления плотские суть смерть, а помышления духовные - жизнь и мир". А сейчас возвратимся к книге Екклесиаста, к ее седьмой главе, и вдумаемся в строчку: "Возвратится прах в землю, чем он и был, а дух возвратится к Богу".
  После краткого обмена мнениями Львович подвел итог:
  - Итак, к каким выводам можно придти после анализа библейских текстов? Главное - что земная человеческая жизнь не единичный акт, а последовательность рождений и смертей. Таинственная субстанция, содержащаяся внутри человека и составляющая, согласно терминологии апостола Павла, сущность "внутреннего человека" - дух - возрождается. Причем, обращаю особое внимание, возрождается не душа человека, с которой связывается его индивидуальность, а именно бессмертный дух его, являющийся частичкой Духа Божия.
  - А что вы думаете по этому поводу? - неожиданно спросил Натан Михайлович, обращаясь к Валентину Николаевичу.
  Смутившись, Валентин Николаевич необдуманно сказал:
  - Да не у каждого человека можно разглядеть этот самый дух. Многие отрекаются от него в раннем детстве и всю жизнь как-то обходятся. Живут ради хлеба и зрелищ. Вы ж со своими розовыми очками прекрасно различаете носителей духа и пустышек.
  По тому, как вздрогнул Натан Михайлович, как засуетился Рафаэль, как раз прятавший очки с желто-розовыми стеклами в карман, Валентин Николаевич понял, что сболтнул лишнее. Незачем им знать его реальные потенции. Но коли уж так получилось, не ошеломить ли их настоящим откровением?
  - Обращаю ваше внимание, - сгладил неловкость Львович, - что я вел речь только о возрождении духа, о палингенезии. Возрождение души, реинкарнация, как следует из анализа текста Библии, невозможно. Учение о переселении душ принес в Европу путаник Пифагор, направив европейскую философскую мысль в неверном направлении. В закрытых учениях индуизма, кстати, тоже говорят не о переселении душ, а о наследовании кармы. А внутреннюю сущность человека, то, для обозначения чего в Европе используют неуклюжее слово "дух", называют атманом. Можно предположить, что каждый человек за время существования нашей цивилизации свершил несколько перевоплощений носимого им духа. Но, к сожалению или, скорее, к счастью, не сохранил воспоминаний о прежних своих пребываниях на земле. Не дан человекам дар обладания этой памятью.
  - Потому, что слаб их дух. У большинства людей он не способен осветить даже один жизненный путь, - сказал Валентин Николаевич, пристально глядя на Рафаэля, совершающего непонятные копошения в своих карманах. Вероятно, отключал какую-то аппаратуру.
  Натан Михайлович многозначительно посмотрел на Федора Ивановича, и тот откликнулся на невысказанную просьбу:
  - Уважаемый лектор убедил меня, что у человека множество жизней. Однако упустил одно важное, на мой взгляд, обстоятельство: какое нам дело до предшествующей, пред-предшествующей и так далее жизней, коли память о прожитом не сохраняется? Индивидуальность разрушается вместе с душой, которая не перевоплощается - разве здесь допустимо вообще говорить о возрождении? Вот и живешь, как в первый и последний раз.
  Львович смутился. Ранее, по всей видимости, не видел он этой ахиллесовой пяты своих умозаключений.
  - Возможно, память сохраняется в подсознании. В бессознательном "эго". У каждого ведь свои особенности в области интуиции, в ценностных жизненных ориентирах, - Натан Михайлович поморщился, косо глядя на Львовича, с трудом выдавливающего слова, - в способностях, в умении формировать и руководствоваться волевым импульсом...
  - Короче, вы не знаете.
  - Честно говоря, я не задумывался над этим вопросом... Однако с некоторой долей уверенности могу сказать, что практика буддизма свидетельствует, что кто-то из людей все же сохраняет память о прошлых жизнях.
  - Кто-то помнит, а кто-то - нет, - Валентин Николаевич решил подразнить Натана Михайловича, - как говорится, не каждому дано.
  - И все же надо признать, что существует огромное множество свидетельств того, что люди помнят прошлое земное проживание, - выручил Львовича Василий Иоаннович. - Даже методики есть для определения, когда и в каком качестве прежде жил человек. Лично для меня интересно иное: что вообще может дать человеку память о прошлых жизнях?
  - А что дает человеку образование? Что дают знания? Жизненный опыт? - не смог промолчать Валентин Николаевич. - Появляется мудрость. Внутренняя жизнь становится насыщеннее. Эмоции - богаче и разнообразнее, мысли и переживания - глубже. Представьте, как разнится качество существования человека и какого-нибудь камня.
  - Но я ничего не помню о своих прежних жизнях, если они были! - воскликнул Федор Иванович и обратился к Василию Иоанновичу: - А лично вы помните хоть что-нибудь?
  - Не помните потому, что все ваши мысли заняты тем, как бы меньше заплатить авторам, - неудачно пошутил Натан Михайлович.
  Не реагируя на шутку, Федор Иванович спросил у Валентина Николаевича:
  - Как вы думаете, есть способ разбудить память человека о его прежней жизни?
  - Есть - направить его по пути духовного совершенствования. С определенной ступени раскрывается всё, все тайны Мироздания. Однако задолго до этого человек теряет интерес к материальным благам и земной славе. Ему становится безразличным мнение толпы, и в никакое окно Овертона он не полезет. Никто не сможет им манипулировать. Нужно вам это?
  - Давайте поблагодарим нашего лектора за интересное сообщение, и проследуем в соседнюю комнату на товарищеский ужин. Дискуссию продолжим там, - поспешил сказать Натан Михайлович.
 
  21. Торопился Натан Михайлович, организуя вечер. Вероятно, сообщение о возвращении Валентина Николаевича в прежнее, сияющее состояние застало его врасплох.
  Нужные люди оказались далеко. Пришлось приглашать тех, от которых мало пользы.
  С меню возникли проблемы. Изготовление блюд званого ужина требует нескольких дней. Повар успел сделать форшмак. Хороший форшмак, просто замечательный - ничего не скажешь. Но одного форшмака мало. Поэтому еду пришлось заказывать в ресторане. Натан Михайлович по обыкновению хотел удивить, выбрал блюда латиноамериканской кухни. Но кого из уважаемых людей впечатлит ныне этот ширпотреб?
  Напитки того же уровня. Все эти экзотичные ромы, текилы, водки и наливки, ликеры и напитки с заспиртованными змеями и насекомыми могли, конечно, озадачить неискушенного потребителя. Но не Валентина Николаевича: и не такое в жизни видали.
  Заранее подготовленного лектора у Натана Михайловича под рукой тоже не было. Пришлось обратиться к Львовичу. Многие годы тот маялся, словно посаженый в одиночную клетку лев. Ни одна книга его не доходила до широкой публики. Преподавательская деятельность пресеклась, научные отчеты его прямым ходом отправлялись в архив. А внутренний огонь жег, заставлял творить...
  Творческий человек не может только брать - вкусно есть и сладко пить, модно одеваться, блистать в обществе, с комфортом путешествовать, читать умные книги и смотреть захватывающие кинофильмы, посещать музеи и театры. Высшая его потребность - творить. Отдавать. Делиться своими мыслями с другими людьми. Чудо, что за четверть века невостребовательности Львович не схлопотал инсульт или инфаркт.
  Валентин Николаевич хотел сделать ему замечание, что не надо обкладывать очевидные умозаключения таким количеством подтверждающих цитат, но вовремя спохватился, превратив намек на неудовольствие в слабую похвальбу:
  - Я поражен вашим знанием библейских текстов. Такое ощущение, что вы знаете их наизусть.
  - Откровенно говоря, практически так оно и есть. Экзегетика - удачная область для тренировки умения работать с первоисточниками. Требуется не только предельная точность, но и глубокое знание многих малоиспользуемых или вымерших языков - старославянского, старогреческого, арамейского, латыни, ибо приходится сравнивать различные варианты одного и того же текста. Необходимы также отточенные навыки расшифровки плохо сохранившихся фрагментов записей. О доскональном знании истории я уж не говорю.
  - Сравнивать? Зачем? - удивился Федор Иванович. - Есть издание Библии, одобренное Русской Православной Церковью. Я полагаю, что при подготовке его к печати все неточности были устранены.
  - Отнюдь! При переводе не всегда точно подобраны слова. Некоторые вставки так называемых поясняющих слов - они берутся обычно в скобки - не проясняют, а искажают смысл. Есть приписки целых предложений, которые отсутствуют в оригинальном тексте.
  - Позвольте вам не поверить.
  - Вот вам пример. Одна из самых знаменитых фраз Нового Завета - седьмая строчка пятой главы Первого послания апостола Иоанна "Ибо три свидетельствуют на небе: Отец, Слово и Святой Дух; и сии три суть едино". Так вот, эта фраза целиком вписана в русский текст. Всей этой фразы нет в греческом оригинале!
  Федор Иванович покачал головой, признавая свою неготовность обсуждать сию частность. Однако Львовичу наступили на любимую мозоль, и трудно было его остановить.
  - Вы говорите "достаточно канона", - воскликнул он, опрокидывая стаканчик кашасы. - Для рядового проповедника - возможно, что достаточно. Дотошный же экзегет не может понять, почему в канон не включены многие ранние христианские произведения. Например, Книга Еноха и "Успение Моисея", цитируемые в каноническом Послании Иуды. Не может не ознакомиться с Аграфой, с Евангелиями апостолов Филиппа и Фомы. Не может внимательно не прочитать "Пастырь" Ерма, бывшей настольной книгой всех ранних христиан. А разве можно игнорировать труды Климента Александрийского, основателя первой христианской богословской школы? Оригена, его ученика, первого систематизатора христианского учения, настоящего энциклопедиста? Тертуллиана, противоположности Оригена, автора знаменитых слов "верую, ибо это абсурдно!"? Феофила Антиохийского, первым употребившего слово "Троица" в христианской литературе, правда, не в ортодоксальном значении, а в понимании соединения Бога, Его Слова и Его Премудрости?
  - Насколько я помню, - медленно начал говорить Натан Михайлович, роясь в закоулках своей памяти, - на Никейском соборе император Константин неожиданно потребовал представить все священные книги христиан. Поэтому Библия была сверстана в большой спешке. Надо было срочно отобрать те книги, которые затем вошли в канон, и отбраковать те, которые объявили затем апокрифами. А также отредактировать святые тексты.
  - Вы совершенно правы! - моментально среагировал Львович. - В 325 году, во время Никейского собора Константин, тогда один из высших жрецов Митры, не имел никаких обязательств перед христианской церковью. Медиоланский эдикт подписывал не он - его соправитель. Крещенным он тогда не был - крестился только перед смертью. Как такому человеку можно было показать, например, Тайное евангелие Марка, которое не каждому-то епископу давали в руки?
  - Читал я кое-что про Тайное евангелие, - поморщился Федор Иванович. - Приносили к нам в редакцию несколько статеек, доказывающих, что это поддельный текст, порочащий Христа. Впервые о нем вскользь упомянул Климент Александрийский. А затем достоянием общественности стали выдержки из этого квазиевангелия, от которых просто тошнит любого верующего человека.
  - Смотря что вы читали, - возразил Львович. - Есть мнение, что хранители Тайного евангелия специально опорочили его. Все, кто прочитал появившиеся публикации, решили, что Тайное евангелие - грубая подделка, и не стали до него доискиваться. Существует следующая легенда: Иринею Лионскому, автору титанического труда "Против ересей", но, в общем-то, хорошему человеку, дали почитать Тайное евангелие на одну ночь; утром он, вернув драгоценный манускрипт, по сути совершил самоубийство - сдался властям, в ту пору искоренявшим христианство. А как-то мне попалась информация, что масоны скопировали организацию своих обществ с устройства ордена хранителей Тайного евангелия.
  Поскольку Василий Иоаннович сидел, отстраненным взглядом уставившись в стену, Федор Иванович спросил его:
  - Ну вот, узнали мы про еще одно тайное общество. Не много ли их набирается? Вы что скажете по данному поводу?
  - Про хранителей Тайного евангелия? Ничего.
  Валентин Николаевич видел: лжет Василий Иоаннович. Лжет беззастенчиво, не краснея, без малейшего упрека совести. И иначе не может, ибо скорее умрет, чем скажет одно только информативное слово на эту тему непосвященным.
  - А вот по поводу большинства тайных обществ - могу сказать одно: чем бы дитя не тешилось. Вспомните, как у Вознесенского: "живет у нас сосед Букашкин, бухгалтер цвета промокашки, но как воздушные шары над ним горят антимиры...". Желают люди казаться более важными и значимыми, чем на самом деле, начинают играть в разные игры - зачем им препятствовать? А первое тайное общество, насколько мне известно, - это хранители Таблиц Кингу. Точнее, наверное, говорить не "таблицы", а "скрижали".
  - Согласно шумерской мифологии, Кингу - это демон, сотворенный праматерью Тиамат, - не преминул Львович дать справку. - Верховный бог Мардук якобы из его крови, смешав с глиной, сделал первых людей.
  - До сих пор некоторые секты сатанистов поклоняются Кингу, - устало продолжил Василий Иоаннович. - Считают, что его кровь и есть та божественная субстанция, черное пламя, горящее в сердце каждого человека и дарующее ему личную свободу.
  - А вы что скажете? - неожиданно обратился Натан Михайлович к Валентину Николаевичу. - Неужели эти таблицы, если они, конечно, существуют, а не являются досужей выдумкой, в наше время где-то хранятся?
  - Я не совсем понимаю, что имеется в виду под словами "таблицы Кингу". Что они представляют собой материально? Рукописи, содержащие описание судеб людей? Какие-то глиняные черепки? Гравированные камни?
  - Ну, предположим, металлические пластины с рисунками.
  Валентин Николаевич усмехнулся:
  - Я готов предположить все, что душе угодно, даже существование скрижалей Кингу, и затем со всей серьезностью обсуждать это. Но предварительно я хотел бы получить убедительные доказательства того, что какие-то боги, забросив все свои дела по обустройству миллиардов галактик, снизошли до прозябания на нашей бедной матушке Земле.
  - А без доказательств?
  - Без доказательств - хотя бы свидетельства существования Демиурга, позаботившегося о том, чтобы человеческая жизнь была похожа на трепыхания мухи, угодившей - конечно же, по своей воле, благодаря дарованной ей свободе - на клейкую ленту.
  Рафаэль пришел на помощь смутившемуся Натану Михайловичу:
  - Уважаемый лектор задавался вопросом, что из себя представляет человек. Вот я и хочу спросить всех собравшихся: так что это такое - человек как носитель разума?
  - Тьюринг предложил своеобразный тест, - счел нужным дать справку Львович, - разумным можно считать того, кто в состоянии поддерживать с вами разговор по телефону на любую тему, и у вас не возникнет подозрения, что вы разговариваете не с человеком.
  - Ныне созданы столь изощренные компьютерные программы, что с легкостью обходят тест Тьюринга, - сказал Натан Михайлович. - А на днях я читал научно-фантастическое произведение какого-то канадца, в котором описывается гипотетический контакт человечества с иным разумом, когда стороны умеют строить грамматически правильные предложения, но совершенно не понимают их смысла. Семантика чужого языка им абсолютно не известна. Тем не менее, они долго и вполне успешно общаются.
  - Граф Российской империи Ян Потоцкий, автор знаменитой книги "Рукопись, найденная в Сарагосе", - продолжил демонстрировать свою эрудицию Львович, - признаком разума считал способность размышлять о своих собственных мыслях.
  - Чтобы принять его точку зрения, нужна твердая уверенность в том, что ни одно неразумное животное не обладает этим качеством. Вы можете это доказать? А как быть с наличием компьютерных программ, контролирующих правильность своей работы?
  Соглашаясь с аргументами Василия Иоанновича, Львович пожал плечами.
  - По моим представлениям, - продолжил Василий Иоаннович, - для понимания, что такое человеческий разум, следует отталкиваться от посыла, что компьютер неразумен и в обозримом будущем не станет разумным. И найти то, чем отличается "мышление" компьютера от человеческого.
  - Не уверен, что этого достаточно, - выразил сомнение Федор Иванович.
  - Не претендуя на какой-либо вклад в науку психологию, а также на классификацию ее понятий, констатирую наличие у человека различных "уровней" мышления. Наиболее простые психические операции - логические и арифметические. Они легко поддаются алгоритмизации и программированию. Также следует признать, что современный компьютер грамотнее обычного человека, да и в игре в шахматы машинная программа перебора вариантов уже непобедима. Согласны со мной?
  - Правдоподобно.
  - Стало быть, умение считать деньги, планировать бюджет, читать, писать и все такое прочее не являются отличительными характеристиками разума. Идем дальше. Распознавание образов и классификация, особенно когда приходится выбирать признаки схожести или делимости, даются компьютеру не так хорошо. Человек может с ним конкурировать. Однако специалисты по искусственному интеллекту надеются, что рано или поздно будут созданы программы, освобождающие человека от решения этих задач. Следовательно, и это качество не относится к отличительным признакам разума. Согласны со мной?
  - Продолжайте, - теперь уже и Натан Михайлович заинтересовался.
  - Но вот восприятие иносказаний, метафор и придумывание оных, да и все, что касается символики, а также понимание важности для практики решения той или иной задачи ныне кажутся принципиально неформализуемыми. Обладание этими формами мышления позволяет человеку додумываться до чего-то принципиально нового, познавать мир.
  - Проштудировав почти всю христианскую литературу, - вставил Львович, - смею утверждать, что язык символов, по мнению церкви, доступен человеку только благодаря тому, что в нем пребывает дух. Продавшие душу дьяволу теряют эту способность.
  - Не знаю, как там с продавцами душ, но хочу повторить, что вижу только один отличительный признак разума - способность порождать принципиально неформализуемые мысли. Именно это качество позволяет заниматься искусствами и наукой, ставить перед собой жизненные задачи и понимать важность их решения.
  - Во как, - воскликнул Натан Михайлович, - стало быть, на все это не способны те люди, в которых, как мы только что говорили, наличие духа не проглядывается?
  - Не надо было терять Божий дар в раннем возрасте, - вставил Валентин Николаевич, поддразнивая.
  - Во-первых, я весьма сомневаюсь, что бездуховный человек отличается от духовного перечисленными качествами. Во-вторых, насколько я понял, в том, что кто-то лишился духа, вина не его, а воспитателей. Получается, что приходится страдать не по своим заслугам?
  - Получается, что приходится.
  - Различить человека, способного к творчеству, от неспособного к такому занятию, не просто, - спокойно сказал Василий Иоаннович. - В обществе, создавшем цивилизацию и культуру, легко казаться разумным, подражая окружающим. Не ясно, по какой причине ты поступаешь в той или иной конкретной ситуации: по своему ли осмысленному разумению, или потому, что ранее подсмотрел чье-то поведение и скопировал. Здесь, кстати, полная аналогия с миром животных. Многие полезные навыки точно таким же образом, как человеческий социум, "держат" в себе отдельные сообщества животных - это и ловля рыбы, и пользование некими приспособлениями, и прочее. В конце концов, чтобы кошка ловила мышей, ее мать должна показать ей, как это делается.
  - А вы как думаете? - спросил Натан Михайлович у Валентина Николаевича, готовя серию важных для себя вопросов с потаенной подоплекой.
  - Я готов согласиться с Василием Иоанновичем, - ответил Валентин Николаевич и добавил, чтобы впредь к нему не приставали: - Тем более что заодно можно объяснить обилие религиозных учений и всевозможных тайных и закрытых обществ и клубов: бездуховные люди, не умея жить своим умом, стремятся примкнуть к какому-нибудь пастуху. Стадо баранов всегда подчиняется козлу.
  Добился своего Валентин Николаевич: далее Натан Михайлович поглядывал на него с затаенным страхом.
  Всесторонне была обсуждена модная тема - является ли окружающий мир объективной реальностью или виртуальной симуляцией, компьютерной игрой, созданной неведомой сверхцивилизацией. Львович настаивал на невозможности доказательства ни первой, ни второй точек зрения, вспомнил слова Станислава Лема о том, что в ходе научно-технического прогресса стирается грань между естественным и искусственным.
  Валентин Николаевич знал, что вопрос, объективен ли окружающий мир или является игрушкой высших сил, - надуман. Он сам может сотворить сейчас любое чудо, изменить исход любого события. Однако в результате уменьшится весомость всей теперешней земной реальности. По неосторожности можно вообще скатиться в тупиковую ветвь. Не зря говорят, что чем больше власти, тем меньше свободы.
  Из дома Натана Михайловича он вышел вместе со Львовичем. Вручил ему свою визитку, предложив звонить и при необходимости, и без нее. Послушно выслушал длинную речь, изобилующую разнообразной полезной информацией. И, наконец, остался один. Позвонил в гараж, договорился о времени и месте, где его должна будет забрать машина.
  В его распоряжении было минут сорок, чтобы прогуляться по столице. Однако прежде надо было отдать долг, и Валентин Николаевич устремился в нематериальные дали.
  Нижайшего он отыскал в ядре давно остывшей планеты-шатуне, состоящей в основном из окислов свинца. Разве мог половинчик, запертый в границах этой метагалактики, спрятаться от него? Ну, умчался в далекие галактики в Волосах Вероники, залег, приняв вид маленького камушка, - Валентин Николаевич быстро добрался до него.
  Оказавшись на ладони, камушек выпустил острые иглы, причинив слабую боль. Заговорил с ноткой обреченности в голосе:
  - Главная цель жизни каждого человека на земле - поставить на ноги детей и оставить после себя след в людской памяти. Биологических детей ты не произвел. Настоящего друга не нажил. Природные задатки придавил форменной фуражкой и придушил портупеей. Все твои близкие попользовались тобой и предали. Ничего после тебя не останется. Ты бесплодная и бесполезная пустышка. Зря жил. Попусту портил воздух и поганил землю.
  - Все сказал? Тебе мало той боли, что ранее причинил мне? - спросил Валентин Николаевич. - Потерял последние зачатки разума?
  - Не твое дело, что я приобрел или потерял. Уничтожь меня! Я жду твоего отмщения.
  Валентин Николаевич сжег взглядом верхнюю оболочку Нижайшего, впитав содержащиеся в ней знания и память о пережитом за прошедшее тысячелетие. Осталась только внутренняя сущность зловредины в виде маленького черного зернышка. Его, крепко зажав в ладони, Валентин Николаевич доставил к огоньку Склеивателя.
  - На, бери, - сказал он, - и попытайся преодолеть тот негатив, что накопила твоя ущербная половинка. Разумное существо не может проявлять столько агрессии, сколько прет из нее. Впредь не раздваивайся. Не дорос ты еще до создания личностей. Добро и зло - как стороны одной монеты, не могут существовать раздельно.
  - Благодарю за милость, - сказал Склеиватель, вбирая в себя сущность Нижайшего. - Более постараюсь не прыгать выше головы.
  - У меня к тебе еще один вопрос, на который сам я не могу пока ответить. Скажи, почему именно мне выпал жребий увидеть рисунки, пробудившие мой атман?
  - Таков выбор Скрижалей. Они сами определяют своих хозяев.
  - Так почему они выбрали именно меня?
  - Они всегда выбирают наиболее типичного представителя окружающей общности людей. Таких, как ты, у вас когда-то называли героями нашего времени.
  - Да какой из меня герой! Разве можно меня причислить к типичным представителям? С моим-то происхождением, образованием, с военной службой?
  - Типичный - в смысле моральных качеств. Не учитываются ни социальный статус и род деятельности, ни природная быстрота ума и памятливость.
  - Ну, не знаю, не знаю...
  Глубоко вздохнув, Склеиватель тихо сказал:
  - Устал я существовать вне материальной оболочки. Исчерпал запас эмоций, выплескивающих новые мысли. Отпусти меня в мир. Заприметил я для себя маленькую планетку около потухающей звезды, что на самом краешке Туманности Андромеды. Мечтаю пожить там в виде фиолетовой плесени, не спеша понаслаждаться звуками и ощущениями.
  - Что ж, я удовлетворю твою просьбу. Только сначала найди себе замену. Я не могу посвятить всего себя склеиванию - не царское это дело. Чувствую, что как только завершится мое внутреннее преобразование, передо мной возникнут другие задачи.
  - Повинуюсь, Господин Ваджры.
  Вновь почувствовав под ногами асфальт, Валентин Николаевич медленно пошел навстречу человеческому потоку, выныривающему из метро.
  Сколько всего понастроили за четверть века! Не узнать былых площадей и улиц. А вот носителей внутреннего огня существенно поубавилось. Почти совсем не осталось. Людей славянской внешности, кстати, тоже стало заметно меньше...
  Вдруг Валентин Николаевич увидел мощный факел внутреннего огня. Навстречу ему шел Сияющий, быть может, помогущественнее его в виде девчушки лет пятнадцати. Область сияния ее была ограничена незримыми экранами, за которые просачивались лишь слабенькие блики.
  Поравнялись. Девочка бросила на него внимательный взгляд и еле заметно кивнула, приветствуя. Валентин Николаевич поспешил ответить.
  Хотел остановить ее, поговорить, но краем глаза заметил несколько теней. Оказывается, ее охраняла, а, быть может, конвоировала четверка стражей с угрожающей чернильной тьмой в головах.
  Воздержимся пока от контактов.
  Неразумно привлекать к себе внимание неведомых сил, пока внутри него работает инкубатор. Разбираться, что действительно представляет из себя этот мир и что в нем происходит, будем потом.
  Оставшееся до прихода машины время Валентин Николаевич экспериментировал, сооружая вокруг себя непроницаемый для внутреннего света экран.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
  2
 
 
 
 
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"