Аннотация: Из старых набросков, что спустя 25 лет послужил опорной в построении "нового мира" - романа "Волонтеры Времени" или "Мир Наизнанку".
ВРЕМЯ ПЛАТИТЬ (история человека с перспективой)
Степан Иванович О-ский, женатый на красивой, но холодной еврейке, взявший ее фамилию и недавно вошедший в круг, о котором ранее и не мечтал, проснулся от ощущения, что солнце бьет в глаза, а правую руку и ноги что-то держит. Потолок в квартире отсутствовал. Это было тем более удивительно, что проживали они на четвертом этаже в новом улучшенной планировки восемнадцатиэтажном доме.
- Этого не шевели, не суйся, - донеслось до него, - теневая сторона, сейчас опять застывать начнет! Смотри туда, где лизать пошло.
- Гляди! - сказал кто-то подле. - А этот уже глазами хлопает - дозревает...
- Высоко, спускайся - сегодня от края берем. До завтрего полежит... Воткни метелку.
Степан Иванович скорее почувствовал, чем увидел, как подле него выбирают большой кусок желе и кладут на лицо. Приятно захолодело.
- Не успеваем - торопись!
Надо бы помочь, - шевельнулась тяжелая ленивая мысль. Степан Иванович повернул голову на голос - ком с лица упал...
Кругом было пепельное желе. Будто мусс-какао, который любила готовить тетка, а Степан Иванович потреблять с молоком. Голоса удалялись...
Степан Иванович с чмоканьем выдрал себя из мягкой стенки, неловко на четвереньках переместился и заглянул за край.
Внизу, сколько виделось глазу, раскинулась тайга. То есть, это Степан Иванович решил, что это тайга, хотя таких деревьев не видал даже в ботаническом саду Ялты. Еще стояли лошадиные повозки, на которые грузили тела. Изредка лошади нагибались и фыркали на желе. Спасатели были все как на подбор - в беловато-серой материи и с бородами. Ясно - спецгруппа.
Степан Иванович поправил трусы и стал осторожненько спускаться по склону. Желе было кругом. Справа, слева... Желе нависало бесконечным пологим склоном за спиной... На теневой стороне упругое, приятно пружинящее под ногами, на солнечной уже раскисшее скользкое. Один раз Степан Иванович провалился по пояс - приятно и знакомо захолодило, вылезать не хотелось, но почувствовал, что стало вокруг затвердевать, испугался и выкарабкался.
На солнце было хорошо. Степан Иванович посидел и, кажется, даже вздремнул...
Когда приоткрыл глаза - телег стало меньше. Бородатые спасатели подтаскивали, подносили тела, аккуратно грузили. Повозки сразу же уходили...
Степан Иванович заторопился, забоялся, что уедут без него, и теперь смотрел только под ноги.
Внизу, желе, по которому ступал босыми ногами, уже не было таким упругим - размочилось в кашицу.
- Гляди! Ходюнчик! Иван, гляди сюда - ходюнчик пришел!
Спасатель оказался не молодой, но задорный.
- Эй, мужики! А у нас - ходюнчик!
От соседней группы телег поздравили. Сказали, что ходюнчик - завсегда к удачи.
Степан Иванович приглядывался к спасателям. Униформа у них была схожей с той, что на картинке в одном из кабинетов - писатель Толстой в полный рост стоит рядом с другим писателем. Холщовые рубашки без пуговиц и воротников, навыпуск. И штаны навыпуск, а на ногах... Ноги у всех были босые.
Степан Иванович постоял, посмотрел, как, укладывают мужчину с огромным животом - голого и почему-то в носках. Рядом со столь же необъятной голой женщиной - должно быть супружескую пару. Все скользкие от желе. Поднесли ребенка, полную копию, неясного возраста...
- Эй! Ходите все сюда! - заорал кто-то призывно.
- Глянь - какая краля и с двумя! И как их? Отмачивать, разделять или всех разом? Давай не расцеплять, так и погрузим, а?
- Дети увидят.
- Рогожей прикроем. Давай! Вот у старцев-то очи поползут!
- А осилим?
- Я поближе подгоню. По жердям. И ходюнчик поможет. Эй! Поможешь?
Степан Иванович понял, что обращаются к нему. Неловко кивнул.
- Тут слега нужна, подковырнем. Одним куском пойдут.
Сняли борт с телеги. Один конец подсунули под узел тел, второй удачно лег на телегу - стали пихать, разом поднимая край...
Степан Иванович тоже помогал и кряхтел, как все.
- Федор! Ты хоть бы доски отскреб, после того как навоз возил.
- Ничего! - с придыханием отвечал тот, кого назвали Федором - он подлез под борт, удерживать снизу и теперь кряхтел под грузом: - Они более навозные. Смотри, чего удумали, в какие места запихали. Разве они для того уста нам даны... как там давеча старец говаривал?.. убей - не упомню. Ну, а про второе, он не говорил - я бы вспомнил - но то дело все с младенчества знают и пользуют, только успевай стирать за ними...
И все не мог успокоиться, даже когда загрузили.
- Дивчина молодая совсем, недозрелая, а эти два бугая стриженных... Разве ж можно так тело рвать?..
- Вот и будет им от щедрот старца! Давай, к Кузьмичу повезем - покажем!
- Шутишь? Это ж еще на две версты. А у нас четвертая ходка.
- Жаль. Хотелось бы глянуть, как у того глаза оквадратятся.
- Можно конечно и к Кузьмичу, но уже поутру.
- Не оттают ли? Очухаются, расползутся. Весь интерес пропадет. Вроде у того ягодицы подергиваются?
Вместо ответа тот, кого называли Федором, стал руками выбирать куски и бросать на телегу.
- До утра достоят, а там первыми в очередь.
- А эти трое все место заняли. Норму не сделаем.
- Ходюнчика возьмем, посидит с краюшку.
И еще Федор буркнул себе под нос - никто не услышал, но Степан Иванович на всякий случай запомнил:
- Штабельками бы их - но не велено...
- Садись ходюнчик - прокатимся!
- И чего по два раза возим? Ведь если, как с этими, то ясно уже все. Сразу в Рощу. Отодрать дивчину, а этих к лешакам.
- Нельзя - положено расспросить - каков, откуда, какого роду племени, какого отца сын.
- Да чего уж тут! Все они единого городского рода-племени, как отцы их, а, потому порчены в третьем колене, оторваны от земли, то уже безвозвратно!
- Вот что ты, Василий, сразу - сказнить-сказнить! То, что сказнить, это ясно - раз городской и не дитя. Вопрос - как? Быстро или медленно? Если чиновничьего или бизнесменского роду-племени - отцы велели медленно. Но, а если неясными псевдословами изъясняется, либо телегазетчик какой... тьфу-тьфу, спаси от нечистого - вот и я словом опоганился! Тогда - очень медленно. Чтоб, значит, осознал, и природные слова все-все до единого вспомнил...
- Молоденькая совсем. Как дочка моя, а та еще и не на выданье. Наших-то не поймешь. По-бабски пожалеют, а может наоборот. Кто их... У них свои ведуньи. - Как ты думаешь, забьют?
Федор не ответил, только буркнул что-то нечленораздельное себе под нос.
Ответил Василий.
- Если нужда заставила, да безысходность - одно. Если от черноты или давно, да нравится - другое. Плохо, если давно...
И сокрушенно поцокал языком.
Степан Иванович слушал их разговоры как через вату. Мысль уползала. Ноги приходилось держать навису, часто приподнимая колени - дорога была лесной, узкой, нахальная низкорослица пыталась укорчеваться едва ли не в колее и теперь цепляла за ноги. Еще он жутко боялся угодить пяткой промеж спиц колеса. Когда встряхивало, инстинктивно отклонялся назад на тела.
Наверное, в госпиталь везут. Видно не подъехать на транспорте. Надо сразу ... позвонить, чтобы отдельную палату... Где это я отдыхал? Надо же, как память отшибло...
На голое плечо сел комар потоптался на тоненьких ножках, кусать не стал, взлетел будто обиженно.
Рука, торчащая из нагромождения, неприятно подергивалась. Степан Иванович старался не смотреть на тела. Смотреть стал на лес. Деревья были вековые толстые.
Государственный заказник - не иначе. И на дачи никто не отмеряет, заборы не городят... еще не растаскали. Подумал удовлетворенно с потаенной гордостью - велика Россия!
Надо тестю это местечко показать...
- А у новских один из парней в низы ушел, - вдруг сказал Василий.
- Это каких Новских? Те, кто у Восточной пяди подбирают?
- Нет. Те Новские из Нового Копнино, а ввалился новский с Новых Выселок, что под Чуриловом отстроились. Из семьи Лешенского Митрофана - старший его. Недавно оженился.
- У них там еще не один под желе уйдет! - заявил Федор. - Сколько раз им говорили, не любопытствовать, не шляться! И что не сверху надо брать, а только с краев. Верхние отогреются - сами сползут - вот тут их и грузи. Или придут, как тот ходюнчик. Эй! Ходюнчик! Правильно я говорю? Вот видишь - ходюнчик и тот понимает.
- Да, неймется им, молодым, - неодобрительно сказал Василий. - Все любопытствуют, ползают, разглядывают. Хорошо, если шею не свернул, и не глубоко сидит - так, глядишь, годков через пяток оттает. А если по лунке вниз ушел? При внуках откопают - стыдоба будет им в глаза смотреть. Жену-то, поди, уже обрюхатить успел? Ей теперь каково?..
Степан Иванович задремал и очухался когда были уже под крышей. Распрягали и понял, что не лошадей, а каких-то неизвестных ему животных. Попытался описать и понял, что не опишет - не с чем сравнивать. Возились недолго, слажено, Степан Иванович даже не пытался помогать, а как закончили, пристроился сзади.
- Куда - покойника в дом!
Степан Иванович стоял и слушал отстранено, будто говорят не о нем. Да и не могли такое говорить о нем - разве он не ... разве тесть его не сам... Мысль не додумал, потерял и расстроился.
- Куда покойника-то в хату! Еще бы за стол удумали посадить! Пусть в хлеве спит или на сене - только не в той части, где свежее, а то, что на подстилку.
Командовала женщина, и мужики притихли, слушались. Стпан Иванович откуда-то вспомнил прочитанное, числа что запало: "Баба кошкой в доме, мужик - собакой на улице..." Собак не было, больше никто не лаял.
- Рогожу ему бросьте, а то исцарапается - кожа смотри какая.
Последнее то ли с завистью, то ли с сожалением - Степан Иванович так и не понял.
Внезапно захотелось что-то сказать. Но не удалось выдавить из себя ни звука, только мычание. Перегнулся в позыве рвоты, и из горла выпал крупный ком желе...
Степан Иванович, вдруг, понял - что дышит. И уже не мог вспомнить - дышал ли до этого?
- Быстро оживаешь, - с одобрением сказал Василий. - Но спать будешь там! - махнул в сторону постройки. - И это, возьми там что-то, а то исколешься.
Но хозяйка тут же вынурнула, и - когда успела? - сунула в руки свернутый домотканый кусок холстины.
Степан Иванович отошел в сторонку, нашел место не выбитое, и сел на островок травы, подставляя щеки вечернему солнцу...
Через какое-то время из избы вышли мужики, ковыряясь щепками в зубах. Рассаживались на длинную - во всю стену - скамью под наличниками. Смотрели, не щурясь, на солнце, готовое свалиться на закат...
- А мне раз Старец Митрофан одного показывал собственным взором своим - это страсть что делалось! Ни души у человека, ни совести...
- А что заместо?
- Пустота и чернота! И даже не чернота, а нечто вроде золы серой. Уж Старец Митрофан при мне сдувал-сдувал, сдувал-сдувал, да так и не откопал жизни в ём.
- Не может такого быть, - сомневался Василий - не может, чтобы человек вовсе без души. Тогда это и не человек вовсе... И какой урок ему назначать? Супротив тех, у кого души хоть и гнилые, но все-таки есть? Десять раз же не сказнишь? Хотя многих бы, к слову, следовало... Уж я-то тоже на иных взором Старцев смотрел - показывали, когда жалость стала к земле клонить, душу дергать.
- Жалость это правильно, жалость это хорошо. Вот ты опять на этого взгляни - на ходюнчика, что нам помогал - ведь работник же. Скажет Старец за писун его вешать, или березами рвать надвое - ведь не буду, пока он мне его душу не покажет - что поделом. Да и тогда тошно будет.
- Ну, так что с тем черным-то, без души? - нетерпеливо спросил молодой.
- Не видал я его более. Старцы ведают, а я нет. Но понимаю так, что не подвластен он суду нашему - мирскому. Свой суд у него.
- Какой же такой суд может быть, если до души не достучишься, и совесть ему ничего не напомнит? Как ему этот суд прочувствовать?..
Замолчали надолго. Солнце, коснувшись своим краем деревьев, стало краснеть, наливаться, расти в размерах... Внезапно все разом встали, отбили поклон, стали молча расходиться.
Степан Иванович тоже встал, поправил свои французские трусы...
Против ожидания спал хорошо, без сновидений. Проснулся от того что шкворкало. Доилась корова. То есть не сама доилась, а видны были ловкие пальцы, глиняная бадья и коленки голые, царапанные, потом из под брюха глянула веснушчатая голова.
- Жрать еще не хочешь? Четыреста лет, поди, не жрал?
Внезапно поднырнула под корову, оказалась рядом, надавила пальцем на кожу...
- Смотри - гладкий какой...
Девочка была невозможно рыжей и обстоятельной.
- Ты давай, паря, собирайся - пора. Твой судный день!
400 лет - это без срока давности, значит, - решил Степан Иванович. Аккуратно сложил холстину.
- За детишек, если есть, не беспокойся, - стала по-бабьи утешать девочка. - Им другой суд - суд времени. Если без червоточины - обойдется. Дети, они изначально безгрешны.
- Что будет? - спросил Степан Иванович и понял, что это его первые слова.
Мужики запрягали. Были они поутру, как и все мужики, хмуры и немногословны.
На телегу сел сзади, подобрав под себя ноги.
Тела были большей частью перебраны, даже, как показалось обмыты. Иные пошевеливались, раз рогожу приподняла рука, с припухшего лица на Степан Ивановича взглянули удивленные заспанные глаза, потом лицо зевнуло, и рука снова накрыла голову.
Степан Иванович сидел и смотрел в сторону, где бесконечно широкой стеной леса было огорожено огромное поле-холм под древним забытым именем Москва...
ВРЕМЯ ПЛАТИТЬ (история человека с перспективой)
За Степана Ивановича заступился Василий, попросил - "не смотреть".
Степан Иванович вошел сам, переживая за трусы, которые заставили снять, оставить у входя в этот странный шатер из живых сплетенных веток, куда через дыру заглядывало солнце, высвечивая черный плоский камень с прожилками.
Старец был усталый, какой-то опустошенный, но кольнул глазами - Степана Ивановича пробрало до печенок - вяло шевельнул головой. Отвели в сторону. Следующим был мордатый бритоголовый - из тех двух давешних - он. Ведун и перед Степан Ивановичем смотрелся небольшим, а здесь и вовсе стал несерьезно маленьким. Мордатого ввели с почетом, поддерживали под локти два старичка, едва ли не полные копии того, что прожег взглядом так страшно, прямо внутрь. Бритоголовый был гол, в наколках, но не современных, ставших модными в последнее десятилетие, а синих и словно размытых, его пошатывало, он был гол, позевывал и, вяло отпихивая стариков, пытался скрести спину. С трудом, но заставили стать на камень, отполированный, как понял Степан Иванович, тысячами ног - ему самому на камне стоять не пришлось. Поставив, спешно отступили, и мордатый словно прилип, дернулся, недоуменно посмотрев сниз.
- Ждут! - шепнул горячо зашептал Василий прямо Степану Ивановичу в ухо. - Ждут пока безволосый мир увидит, и слово свое скажет. Первые слова самые правильные - они от души. Все остальные - от мозга, а тот горазд хитрости творить, когда соображать начинает.
Стриженный, наконец, смог свести глаза, сытно отрыгнул - пахнуло перегаром.
- Ну, что козлы уставились?..
Василий вздохнул разочарованно и зашептал горячо:
- И что за напасть? Как разрисованный, так сразу про козлов вспоминает, да петушить собирается, а к делу пытаешься приставить, так ни козу подоить, ни с курями разобраться...
Потянул Степана Ивановича за собой. Подбежал мальчишка, протянул трусы. Степан Иванович, с трудом сохраняя равновесия, стал спешно натягивать. Мальчишка прыснул и тут же получил легкого подзатыльника от Василия.
- Кыш! Беги запрягай, наши дела здесь закончены. Теперь пусть новские повозят.
- Чего скукожился, горемыка? - Степан Ивановича внезапно хлопнули ладонью по спине. Обернулся - Федор.
- Скажи - воровал? Не по карманам, а у потомков своих? Помогал вражине? Оброчничал? Прелюбословил? Способствовал, чтобы детей не стало?
- Ну что ты к ходюнчику привязался? Старец его на наряд поставил. Не управляемся!
- В сенокос всегда так. Спрашивали - что умеет? Косил хоть когда-то?
- А что спрашивать - вздохнул Василий. - Ты руки его видел? Начнет с малыми, а там как пойдет... Иные не взрослеют. Этот беззлобный, даже я заметил. Не обидится и не обидят.
Степан Иванович решился спросить.
- Это сортировочная? Чистилище?
- Куда уж чище! - заржал Федор.
- Мы бы не выкорчевывали - лежите себе до скончания времен, но тех, что оттаивают, предки наши велели забирать, свозить и судить обществом, - объяснял он Степан Ивановичу. - В мир вас пустить после того, что вы с собственным сделали? Всякому преступлению должно быть наказание, иначе преступлениям быть. Обычно обществу недосуг, работ и без вас невпроворот - о вас только на праздники бы вспоминать, примером, на такой светлый, как сжигание последнего ростовщика, благо знаем где брать, но ведь вы оттаиваете, отсюда и наряды. В последние годы старцам от вас роздыху нет, а глядеть в вас приходится тем, кто рассудком крепок.
- Старцы видят ясно и глубоко - поддержал Федор. - Но не все выдерживают. И кому такое выдержать, чтобы в вашу муть, да раз за разом, да еще и не ошибись!
- Наш урок, наш наказ - всех городских разобрать, пока место не очистим. Тут работ на века, но мы и не торопимся. Вот оттаивали бы вы ровно, и не было такой суеты. В эту макушку опять все ускорилось, едва успеваем.
- А куда тех?
- Каких?
- Которые не как я, - сказал Степан Иванович и уточнил себе на пользу: - Которые грешники!
- Ты про заядлых? Судят не по грехам - примером, мыслями мы все грешны, судят по деяниям! Это животное, что помыслило, то и сделало, а ты докажи - что человек ты. Ты подумай плохо, но сделай хорошо!
- Но за лжемудрствование тоже придется несладко, - уточнил Федор. - Хочешь, пойдем, глянешь - как...
- И тащить обморочного? Еще и портки свои изгадит.
Но Степан Иванович выразил твердое желание посмотреть и... пожалел. Затем еще долго пытался разобраться в себе - что во всем этом поразило, и получалось, врезалось в память и устрашило то, как все буднично происходило. Ни ритуала, ни прощального слова, ни напутствования.
- Че делаете то?
- Как че? - удивился ловкий мужичек. - Вяжем. Вишь - одна нога к одной вершинке, другая к другой...
- И че будет?
- А это по-разному. Бывает, что только ногу из бедра выворотит. Но чаще, не горюй - удачно половинит - потроха высыпаются.
И здесь Василий взялся объяснять Степан Ивановичу, что разъяснения входят в казнь, что они обязательны. Казнь - это что, раз - и нет тебя. А вот ожидание, а вот воображение... Эти секунды, что сейчас растягиваются и есть та самая казнь за дни, месяцы, годы, в которые либо творил зло, либо ему способствовал. Время - оно, знаешь ли, и относительно, и обязательно. Во имя его все делается.
- Че делаете-то?!
- Ну, я ж тебе сказал, а ты заладил. Лежи теперь, гляди в небо. Небо-то оно красивое. Давно, небось, не любовался...
- Че делаете-то?!!
- Тьфу! Вот же недотепа... Душу будем освобождать!
Одежды у всех были кожанные. Если только это можно назвать одеждой. Гладкий лист кожи спереди, гладкий лист сзади, словно два одинаковых фартука, короткие, стягивающие края, прошивы с боков и непонятная сумка через перевязь. Разом без всякой команды ухватили их, натянули на головы, и стало понятно, что это капюшоны. Но тут Степан Ивановичу стало дурно. Березы вздрогнули, начали распрямляться, взлетая вверх, снова вздрогнули, на миг даже показалось, что не осилят... и часть кишок с куска покрупнее стала опадать и свесилась аж до самой земли. Был ли его собственный крик под это, уже не мог сказать. Не таким он себе представлял Великий Страшный Суд, если быть честным - он его совсем не представлял. Нет, не так! Не делово! Не судим бородатыми мужиками, которых если и видел, то только в кино, а если и думал... Если подумать, то и не думал никогда, что такие где-то есть. Нет и не должно было их остаться в его, Степана Ивановича, цивилизованном мире.
Роща была молодой, березы все ровные, одинаковые, должно быть похоже одного возраста, и должно быть выросшие здесь не случайно. Старший, что командовал, Степан Иванович понял так - что работает бригада, а это их бригадир, не следя за уборкой - а работали слажено, похаживал, трогая березы.
- Следующего к этим же вязать?
Но старшой все переходил, прикладывая ладони к стволам, от дерева к дереву - иногда и ухо прикладывал - слушал...
- Нет, те и эти больше не гибать - пусть отдохнут, потрудились - будя! Вот эта пара в самый раз.
- Место не хотите поменять? - вмешался Василий. - Устали березки, да и пованивает...
- И еще одну рощу засрать? Весь лес испоганить?
- Мелочь з-з-зверье приберет, - сквозь зевок сказал мужичек. - З-з-десь на сейчас лисьих нор з-з-знаешь сколько? Вот и прива-ж-ж-живаем - их мясо все одно поганое, только шкура к делу и го-о-жа.
Мужичек заикался, но при этом разевал рот так, будто ему не хватало воздуха, заглатывал его, и походило, будто он непрестанно зевал.
- Дождик бы!
- Никодим сказывал - тепло идет. С ним грозы. Поторопились бы!
- Мы? Это вы куда-то торопитесь! - сказал бригадир. - На наш век хватит.
- Ды-ак от-та-ива-ивают же! - протяжно зевнул мужичек и, с опаской взглянув вверх, сдернул капюшон.
- Нынче быстрее оттаивают, чем раньше, - подтвердил Василий. - Четвертый ходюнчик с весны!
И кивнул на Степан Ивановича. Степан Иванович сжался.
- Спустился к нам, почти с небес сошел.
- Смешные хоромы у вас, - отметил бригадир. - Жили на головах друг у друга. Небось, и гадили друг на дружку-то...
Степан Иванович попытался объяснить, от него отмахнулись.
- Да не про то! Ясно, что в посуду гадили. А друг на дружку гадили от зависти. Или чтоб повыше сесть. Раз живете друг над дружкой, то уже иными быть не можете - то в крови у вас.
И все не мог успокоиться.
- Это же какими дураками надо быть, чтобы позволять топтаться над своей головой. Городские! Живут один у другого на головах. Разве позволишь, чтобы на дереве над тобой лешак притаился? А эти даже и не упомнят - кто у них поверху, кто понизу - уж спрашивал...
А зевающий спросил Василия.
- Ходюнчика вашего тоже к берез-з-з-кам? Или за висюльку? Что старцы повелели?
- Отсрочка у него...
- А чего привели?
- Любопытствует.
- Ну-ну, - усмехнулся в бороду Старшой. - К соседям поведете? В еловую?
- А что там? - спросил Степан Иванович.
- Там на кол.
- А можно не ходить?
- Можно. Ты же сам просил. А есть еще осиновая. Будешь спрашивать?
- Нет.
- Ну и правильно! Осина - это дерево-трус, а потому та роща для тех, кто струсил, кто смолчал, кто не вмешивался, кто потворствовал, умножая зло... Кто верил, что его не коснется. Во что верил?
Степан Иванович понял, что спрашивают его, но смолчал. И что было говорить?..
И опять тянулся лес. И опять вздергивал ноги, боялся упасть, соскользнуть с края телеги.
- А женщины? - спросил вдруг Степан Иванович.
- В смысле - бабы? У баб свой суд - свои ведуньи. Мы ихних дел не касаемся
- А того, кто за мной шел? - внезапно вспомнил, где его видел. Хотя должен был помнить, а не узнал потому, что никогда не видел голым, а лишь в костюме и среди тех, к кому подойти без приглашения было боязно.
- Стриженного? Тот из ваших непростых. Не знаю... Таких, если не на должности - они обыкновенно одного поля ягоды - за висилочку, которую ублажался бездумно, за место коим думал, подвяжут к журавлю-коромыслу, и опять-таки бережно...
- Это чтобы не растрясти, не сорвать до времени, - встрял Федор. - И со всем бережением над ямой с кольями.
- Надолго?
- Пока сорвется - обычное дело...
- А за что еще?
- За писун? Самое для мужиков болезное? Ну, во-первых средь вас, средь городских, мужиков нет по определению. Оно у вас - половая принадлежность и только. За то, что покупал любовь, либо соблазнял посулами, которые потом не думал выполнять, - как по писаному ответил Василий.
Степан Иванович еще поспрашивал, и с облегчением понял, что посулы, которые не выполнялись, к его временной импотенции, от которой лечился, не имели отношения... и уже чуточку успокоился. Но попытался выяснить - к каким конкретно сироткам имело отношение покупка их услуг...
- Ну что ты привязался - в вашем миру и при живом отце дети сироты! Старцы в душу глянут и подсчитают - скольких осиротил. Ты не горюй - внизу колья тонкие, не долго мучиться. Столько кольев - сколько девок попортил.
- Когда много кольев плохо, - назидательно сказал Василий. - Если слишком часто, кончаются на них долго... Да не беспокойся ты! Ты ведь женатик - таких за версту видно. А если налево ходил... Так кто ж в своей жизни не ходил? Природа у мужика такая. Но коль женился не по любви, либо не по жалости, а для того, чтобы повыше сесть, тогда плохи твои дела.
И Федор попытался заглянуть в глаза Степан Ивановича. Степан Иванович отшатнулся.
- Это он так глаз свой разминает - в старцы метит! - улыбнулся Василий. - Старец Никодим сказывал, что в иные дни у него уже через раз получается. Тут вот в чем дело... Если старец правым глазом на человека взглянет - высмотрит, что человек этот из себя представляет, все нутро его - душу до донышка, все язвы ее. Левым уже то, что человек сам о себе мнит, каким свое 'я' выпячивает миру. А ежели две картинки наложить, по разнице враз поймешь - совестлив ли человек, сколько ее в нем, да какова она. У меня вот ничего не получается, - каша какая-то, даже когда на тебя смотрю. се время картинки западают перемешиваются - не поймешь, где че. Тут талант нужен, чтобы одно от другого отличать... Ведун - он потому ведун, - добавил со вздохом, - что каждого видит насквозь... до донышка!
Получив отсрочку 'не знамо от чего', Степан Иванович, что говориться "засучил рукава. Выбирал и помогал носить на телеги оттаивающие тела "жмуриков" - словцо с его легкой руки привилось ("жмурятся, мол, от солнца"), и уже подумывал применить к этому делу какой-нибудь передовой метод, но, как назло, ничего из старой памяти не всплывало... И раньше-то был не болтуном, а сейчас еще более научился красиво слушать, удивленно вскидывать брови, поддакивать и охать. От сна на сене, да работе на воздухе окреп. Когда спрашивали о чем-то, отвечал не спешно, продуманно, с местным говором. Как и все отпустил довольно складную бороденку - "по своему положению" - т.е. не длиннее, чем можно зажать в кулаке у подбородка. Но с трусами своими не расставался, поддевал под портки, трусы эти стирал сам, думая о чем-то своем... Комару, который наконец-то кусил, обрадовался словно чему-то родному, но уже следующих лупил нещадно. И однажды понял, что проснулось мужское естество.
Каким образом поняли, почувствовали это остальные? Но оттаяли остатки отчужденности. Впервые накрыли ему за общим столом... 'Корень жизни в нем есть, вызревает, а, значит, волен он в себе!' Хороший ли корень, худой - не разбирали. Легкий хмельной напиток с привкусом меда выставили на стол. Женщины и совсем молодые 'нетроганые', как бы невзначай норовили задеть бедром, хихикали в рукав, а разнося посуду, без особой причины тянулись через голову Степан Ивановича, касались грудью... от чего тот чувствовал свой "корень жизни" особенно остро. Мужики усмехались в бороды...
Семья была большая - тридцать с лишним человек - Степан Иванович никак не мог сосчитать всех, приходили и уходили, кто в ночное (понимал так - в ночную смену), кто на другие работы - выполнять "уроки" и пополнять припас.
В баню ходили сообща. Взрослые и малые обоего полу уже перестали смеяться тонкокожей бабьей округлости Степан Ивановича. От работы тело его налилось, непроходящая ломота внезапно стала приносить удовольствие, плечи расширились...
Избегал только Федора - нехорошо ему делалось от его прищура.
- Хамелеон он! - объявил как-то Федор во всеуслышание и сплюнул в ладонь. (Плевать на Землю-кормилицу возбранялось) - Хамелеон он и... портки себе сам стирает!
Вникал в обычаи... Если вдова по вечернему времени затеплила свечу на окне, то заметить это и не зайти, чтобы утешить - грех. Женатые старались не смотреть на вдовьи окна, прочие же, напротив, высматривали. Кто бы не зашел, свечу погасят, а обойдется ли словесным утешением, тут никому до этого дела нет, ни одной остроты, да и вообще не будет упомянуто. Словно, если и было, то не было.
Степан Иванович овладел ею, как здесь было принято - по-простому, потом особо, как любила в его прошлой жизни та, что тянула наверх. А по третьему разу (чего с ним прежде никогда не бывало, чтобы подряд!) решил порадовать себя самого.
- Сними черешок с груди, - потребовала глухо и кольнул в бок неведомо откуда взявшийся нож.
Выставила, но от дома не отказала. И более того!.. Что было более, Степан Иванович и годы спустя никому не рассказывал.
И вот прошло урочное время, и вот пришла жалость к себе, но и жалость чужая, ставшая родной.
...Небольшая впадина, всего лишь ложбина на черном, свежевспаханном поле, но сколь много это значило! От рыхлой мягкой земли исходило дневное тепло. Степан Ивановичу показалось, что воздух здесь особо плотен. Размотала платок, отбросила в сторону, нож блеснул в неровном лунном свете. Степан Иванович вздрогнул. Распорола ножом свою рубашку - от ворота до ног. Сунула нож Степан Ивановичу в руки - блеснул драгоценный камешек на рукояти...
- Иди! - сказала.
- Куда? - не понял Степан Иванович.
- К себе! Иди. Не пройти тебе урока. Не рагана - но вижу - не пройти.
- Иди, иди! - снова, но уже глухим чужим голосом.
Иван Степанович покрутился по сторонам, не понимая.
- Зажмурься! Думай о том, чего хочешь! Режь перед собой и иди. Иди к себе! Иди! Режь время, миры... по живому режь.
Как-то само собой подумал, что так и надо. Зажмурился до боли, ткнул ножом перед собой. И не понял, словно не было ничего. Неловко полоснул, потом еще и еще, уже размахами, наливаясь неожиданной злостью... Почувствовал ли, показалось, то как на пальцы брызнуло горячим, липким? Пригрезился ли болезненный вздох?.. Боялся раскрыть глаза...
И тут резануло шумом, пахнуло древним масленичным угаром перегретого асфальта, знакомой пылью, и...
***
- Ну, так точно, что ничего этого не будет? - еще раз спросил Степан Иванович.
- Не будет - не будет! Держали вас за городом, кололи наркотики, наводили гипноз. Секта такая: "Братья во времени". И даже не совсем она, а скорее ее радикальное ответвление. Тут такая гремучая смесь - и друиды, и русичи-валькиристы, и - мать их ети! - боевики группы "Русский Кукиш". Начитаются Алексеева... Кстати, тоже пойдет под суд, бородач этот, как и Никитин со своими бредовыми идеями! Напридумывали параллелей развития России - сволочи! Уже и "арбалетчики Квачкова" - на Чубайса было покушение. Занимаемся вплотную, скоро будем брать всех, явки выявлены, руководство вычислено... Разом будем брать! Ни один не уйдет!
Нож, лежащий на дубовой столешнице, притягивал взоры. К острому как бритва голубому лезвию по всей длине лепились три серебряные полоски. Крестообразная рукоять заканчивалась головой какого-то мифического животного, один глаз которого чернел пустой впадиной, другой сиял осколком радужного кристалла.
- А вот ножи эти... - собеседник деловито пошуровал в ящике стола, распихивая бумаги, и небрежно бросил рядом точно такой же - на первый взгляд не отличишь. - Ножи эти ни что иное, как китайский ширпотреб! Да еще и с дефектом - видите? - вот на этом тоже одного глаза нет.
- Отдохните пару недель под нашим присмотром. Телевизор, пиво и за работу. Уже звонили насчет вас.
Проводил до дверей и еще смотрел вслед, на неловкую походку Степан Ивановича, странно себя чувствующего в привычных когда-то коридорах, его неловкую фигуру поджарого сильного человеко-мужчины.
- Да... Обработали... - задумчиво протянул Первый. - А какой орел был! В какие кабинеты вхож! Как смотрелся! Потух. Загорится ли?
- Это четвертый, которому удалось оттуда вырваться - и по-прежнему считаешь, что случайным образом? Или нас намеренно бомбардируют, пытаясь что-то сказать? Есть официальная версия, на случай, если все всплывет?
Второй походил на Первого, как близнец - такой же костюм и строгий галстук.
- Все не всплывет. А всплывет - не поверят. Скажи - ты бы поверил?
- Во что я верю, на деле не отразится. А вот с такими... Может стоило в нашу клинику положить? Подлечат, внушат, закодируют... По всем характеристикам он податлив.
- Вот именно потому, что податлив, трогать не надо. Самый удобный тип службиста. Вернется в свой круг. Среда и поставит его на место. Летать пусть не сможет, да и вверх его теперь никто не потянет - меченный! - но ползать по делам семьи будет целенаправленно.
- Как ты думаешь, сколько это может стоить? - собеседник осторожно задал давно мучавший его вопрос. - Хоть приблизительно?
Лезвие голубоватой стали, и особенно серебристая полоса, притягивали. Не давая себе отчета, он внезапно потянулся, тронул пальцем... и тут же резко отдернул руку, вскрикнув. Пахнуло паленым мясом.
- Кусается? - усмехнулся Первый. - А хозяин в руках свободно держал. И ничего, кроме этого, с ним не было. Отметь, ни один предмет, ни даже клок одежды и пломбы на зубах, не проходят, а вот они...
Вынул тяжелые освинцованные перчатки, осторожно двумя руками взял нож, поднял над столом.