Аннотация: К началу размещено пространное пояснение от АВТОРА на счет самого рассказа - на основании чего, каких опорных он был написан. Если неинтересно или нетерпится - пролистайте, поскольку пояснение составляет половину объема.
Хорошо помню тот момент детства, как к нам пришла тетка (по матери) и каялась сперва мамке, что хозяйничала в доме, потом бабке на грядках, но если первой шепотом, то второй все больше распаляясь - кляня себя за безрассудство и жадность, Раньше с таким положено было идти к мельнику, чтобы "выправил", речнику, но тот (мой дед) погиб в Отечественной, мельницу порушили, а к нам ходили скорее по привычке - выговориться, знали - что бы ни было сказано, а дальше этого дома не уйдет, а потом моя бабка считалась травницей, хотя и не переняла основного, и в том числе рукоположения от прежней, но повод зайти был всегда. Поминала Онтона, которого бабским своим умом пыталась провести, а тот ее наказал, а наказание так и не снял - ушел в свою "Кудажверь" (она любила такое ироничное название, возможно придуманное собой).
Вот в тот день впервые услышал про Онтона Кудеверьского, и рассказ этот запал в душу.
Деревня Кудеверь существует и поныне, недавно (уже давно) получил оттуда письмецо, с просьбой рассказать больше, но вот такое дело - это не та "Кудеверь", хотя и созвучная - наш Онтон Кудеверьский если и был оттуда (так я думаю), то согласно прозвищу, а Онтона там не помнят. Что, впрочем, и немудрено, в собственной деревне праведником не станешь, ни ведуном - всегда найдется, кто тебя там еще мальцом без штанов помнит, да про то как соседка крапивой охаживала за то, что... Впрочем, неважно!
Помню, как уже школьником принес и тыркал пальцем в рисованную самолично карту, доказывая бабке: - "Так вот она, твоя Кудеверь! "
Где и получил так озадачивший ответ, что-де не всякая Кудеверь - Кудеверь, и пока не поймешь смысловатость ее, тебе ее не видать...
Областная упрямо указывала, что есть такая деревня Кудеверь. И вот, спустя полвека, пришлось читать про другую, по докладным особистов. И прикладывались документы времен царских. Опять и опять упоминалась такая странность, что и определив точно место, не могли на него выйти. Чины не знали где искать "врагов народа", избежавших переписи, поскольку очередной "налоговый агент", описывающий и забравший у нас швейную машинку (за продовольственные недоимки) - под собственное "примерно там", никак не мог найти, где был. И сам шел в лагерь едва не радуясь, что меж двух мельничных камней нашлась щелочка. А еще сами собой терялись карты, записи, указания, из-за чего тоже не один служивый, который казалось к делу ни одним боком, отправлялся под суд, где ему кричали про суровость времени, пусть уже и не революционного, но вредительского, злодейств "троцкистов". И опять странность, случалось запамятовали по какому делу брали, и случалось отпускали. Не было Второй Кудевери, хотя и была! Морок какой-то...
И можно было прочитать, что даже при последнем Николае, когда производили съемку местности, ссылались, но вторым разом не находили - морок! - потому взяли и пометили "на глазок", указав не деревней, а нежилым хутором.
- Какая-такая, мать вашу, кудеверь-кудажверь! - во всяком веке и не одиножды восклицал очередной назначенец в эти места, обычно из тех, которых никак беси не оберут...
Но рассказывают, что случается, приходят оттуда и сейчас, да спрашивают про войну, но почему-то всякий раз про запрошлую - так, будто она идет...
Просил бабку указать тех "странников", но водила показывала развалившийся, впившийся в землю уже голыми толстыми ветками дуб, который никто так и не рискнул пустить на дрова. А из дуба, то есть самой середки его, был порядочный росток. А бабка говорила, что это означает - второй Онтон родился, и перебирала всех в округе, кто мог примерно подойти возрастом. Когда росток проклюнулся никто не заметил, и теперь жалели. Звались мы все, примерные одногодки дереву - "онтоновы дети". Играли вместе, хотя собираться некоторым было далеко. Играли и (не скажу как) в "полет Онтона"...
Но это еще не все.
Из рассказа знал, что те, кто дальше от места был или вовсе не присутствовал, поверили, что в Онтон и в самом деле улетел, и закапывали, мол, пустой гроб. Но тут разом и уполномоченный пропал, а новоназначенный, дабы пресечь вредные слухи, с понятыми скрыли могилу. Взрослые глухо гудели и отгоняли детей. Бабка была девчонкой и тоже там - видела, как вытягиваются лица. Потом приехали следователи и таскали на допросы мужиков - потому как вместо Онтона в его гробу лежал пропавший уполномоченный. Как живой! Барин в гробу завсегда красив...
"Михей знает, как он там оказался"! - так потом говорили.
Уполномоченного забрали, и долбуху забрали, а крышку отчего-то оставили, и бабка помнила, как отчаянные мальчишки катались на этой крышке с глиняной горки в дождь. Потом прознали, что следователи напились до умопомрачения и дорогой гроб потеряли, что лежит он теперь у распадка на Ешкину Гниль, и тогда не поленились сходить и каким-то макаром притащить домовину, и опять катались, а самый отчаянный согласился в нем и с крышкой. А когда подбежали, открыли - внутри его не оказалось - пропал...
Напугались до судорог, но никому про это не рассказывали, а после и себе верить перестали. Многие тогда пропадали. Подростки даже чаще...
Варажники и их тетради?
Тетрадями гордились - перед сном читали вслух, переиначивали. А в иные дни, обычно такое случалось два раза на год на равноденствие, так словно приходили в мозговое возбуждение, когда все и много - чего не коснись, получалось, тогда не ложились и писали без остановки, взахлеб - мысль обгоняла мысль, а слова становились зрячими и рукастыми, раздвигали леса и горы, позволяя смотреть вдаль и наперед. Вот с того, должно быть, и начинались новые тетради и новые семьи...
А еще говорили, что бывает и такой Атавит - тот самый варажник, но прожив двум жизням - детской и отроческой, взял пять урочных - роком себе и уроком другим, с того может обретает способность резать слои времени и перенести не то что человека, но и деревню с лесом и озерами, и там удерживать, пока приживется, не пустит корней, а его собственная жизнь-смерть в том великом деянии значение утеряет...
- - - - - - - -
"ПОСЛЕДНИЙ ПОЛЕТ ОНТОНА КУДЕВЕРСКОГО"
1.
...Онтон был местный, а еврей в коже - пришлый, и менять одно суеверие на другое поначалу резонов не видели.
Но резоны появились. Верить Онтону стало накладно. А потому как сомневались и раньше, а он не перечил, не сердился, а злая власть потребовала веры другой, да так настойчиво, что кому аукнулось, кому икнулось, но загрустили все... то... А что - то?
Вот говорят - раньше смерти не помрешь, а Онтон Кудеверьский помер. Общество о том намек сделало, хотя себе в этом так и не призналось. Трусоват стал народишко. Памятью тоже прохудился. Не община - людство, а потому просьбу решил уважить.
- Этой седмицей! - объявил решение. - На вторую грозу!
Еще сказал такое, с чего не одного попа - будь здесь только попы - скорежило бы:
- Господу меня ловить надоело - надо подставиться!
На Акулину помылся, на Ивана погулял, объявил, что делать ему в Миру больше нечего - не в силах, причиною, что не в ладах с самим собой и обществом, и коль не верят в него больше, то пора ему в небо... и полез на дуб.
Он и раньше на него лазил, но обычно с глиной - щель замазывать - с какой-то грозы дуб раскололо, а Онтон его спасал: крепил коваными металлическими обручами, словно веру крепил, и мазал, как в церквях мажут.
Лоб той верой мажут, которая больше скрипит, но под дубом, на земляной варажнице давненько никто не ночевал, и о чем сам дуб поскрипывал в последние свои ночи, не знали, а познали бы, не поверили. Лобные кости ли стали толстые, лобных ли мест давно здесь не случалось, но...
Полез, и не заметили - взял он с собой глину или нет.
(И раз к слову пришлось - той глиной он многих лечил и никого не залечил, не то что городские доктора, которые прослышав про глину приезжали за ней и даже с возами, но в городе что-то у них не складывалось: на плохих ли людях - да есть ли там хорошие? - но твердела, трескалась, а хворь так и не отпускала...)
До продразверстки не знали, что по хлеб волками ходят, будто по мясо, но только человечье. И кнутом можно коня накормить, только сперва овса задай. Юродивый про то вслух осмелился - ушибленный осколком солдат, про которого уже не помнили, в какую войну был солдатом, - вдруг, увидел в уполномоченном себя, и донимать взялся, словно обезьяна на ярмарке, которой подсунули зеркало. Отсчет с него и начали... Юродивых ни при какой власти не трогали, но этих предрассудков, ввиду суровости наставшего времени, велели больше не замечать. Припомнили и службу во вражеской царской, хотя когда служил, иной и не было...Солдат молчал в тряпочку, прикладывая ее к разбитым губам, но это уже не помогло.
Сведя юродивого, уполномоченный его место и занял, - словно это должность. Юродивых со злыми хитростями еще не видывали...
Иной готов креститься и двумя руками разом - отмахиваясь от нечистого такой мельницей - лишь бы помогло. Не помогало. С властью не спорят, лбы, в которые стреляли, теперь не зеленили даже в шутку. Силен еврейский бог! Так дело поняли.
2.
Помнили - как началось...
Скрипнул кожей и не оглядевшись первым делом спросил.
- Попы есть?
- Нет.
- А кто есть?
- Онтон и юродивый.
- Кто таков этот... Антон?
Поправлять не стали - Антон так Антон - никто не держался за казенные имена, а равно мирские прозвища - не варажье же имя...
- Знахарь.
- Суеверие, значит, - кивнул понимающе горбоносый и стал говорить про зло суеверий - громко и картаво.
Картавый ставил намеки, но никто его намеков не понимал, потому как пойми его буквально - получается, что жили зря и подошли к краю жизни, за котором темное понимать требовалось как 'светлое будущее'.
Не можно было разглядеть обещанный 'свет', как не приглядывались, но что многих на пути к нему свезут на кладбище, это было понятно.
Догадались и, что разнарядки на деланье гробов новая городская власть выписывать не собирается - закапывайте себя сами! - мир понял так. И что идти в 'будущее' придется подбиранием собственных выборных, юродивый не в счет - первым, раз во всем он первый, идти Онтону. Жертву просит новый бог.
Безотвязный говорил долго, стелил рыхлой вздутой соломой пустые слова, все свободное ими забил - все закоулки разума, все пазухи. Просил много, брал что давали, но и то брал, что давать не думали. Сулил царство небесное под царством земным. Верили не веря, боялись не верить.
Не того хотелось, но так сталось. Пришла пора, другой не дождешься...
3.
К вечеру разнеслось, что Онтон представился. Объявили, что дуба упал, словно в усмешку всем. И дуб тоже упал, распался. Да так оказалось, что нижней частью, основой своей внутри дуб пустой, и вышло то дупло под размер Онтона - ему на гроб.
Тут же кто-то вспомнил, как дед деду рассказывал, что от деда слышал, будто с дуба этого сам Онтона, что уже падал, но в пеленках и в руки.
Тот раз на руки, а этим разом дерево его приняло - распалось, а он, значит, в середку, туда где быть бы слому, но оказалось рыхло, и тому тоже удивлялись.
Не было в середке корня, а была земля, что пух - и ей тоже удивлялись. Получается - разнялось дерево, что руки, а вот он - лежит и улыбается.
"Умру - полетаю! " - такое Онтон говорил не раз, и некоторые решили, что - уже!
Но какие-то не соглашались. Всегда супротив находится, когда никто ничего не знает. Итогом получается - упал, а летал ли?..
Другие стояли за Онтона. Но находили, - что над дубом летал, и много выше, чтобы в него упасть, и его раздвинуть - вона какая сила его расколола.
А в ответ говорили, что сверху вниз не летают - так и раньше бывало, и чаще со стогов, а еще бортники бьются, но вот если бы снизу да вверх... И не мог быть Онтон сильнее дуба, дубу досталось, а ему ни царапины. Само распалось.
Такое было не покрыть. Потому решили хвалили, что представился. Что не понимаешь - не хвалишь. Красивую (...) сотворил. И все ждали - что будет дальше. И даже с дальних урочищ пришли смотреть - что будет и как понесут.
Обмывали мужики, бабам не доверили, улыбку вправили обратно - несолидно улыбаться, когда помер. Руки сложили по-варажьи, не на грудь, и не по-купечески на живот, а в подмышки сунули, большие пальцы наружу. Упрямым видом стал, как все варажники, - упреком власти, упреком смерти.
Стояла жара, а на дороге ни пылинки - после про эту несуразность позже тоже вспоминали. Ушла ли пыль в землю, сбилось ли все от проступивший из земли влаги, каких не было никогда ни до, ни после, понять такое мужицким умом было невозможно. 'От росы!' - разъясняли те, кто часто наведывался в город. 'Земля слезами умылась!' - утверждали те, кто знал, что в городе заскоро дурнем станешь, а потому предпочитали не рисковать - жить обычаем.
4.
Онтон Кудеверьский был человеком слова, и дело с ним не расходилось. 'Умру - полетаю!' - не раз слышали от него. И вот, когда в открытом долбленом гробу, последнем его жилище, несли на кладбище - велено так было от него самого, чтобы именно открытым несли - на небо желал смотреть - взлетел-таки... Сдержал обещанное! Налетел странный скрученный чистый ветер, разбросал мужиков, словно бабки, что вышибают в мальчишеских играх - заставил уронить долбуху на дорогу, приподнял 'жильца' со сложенными руками, крутанул несколько раз и уложил обратно.
Когда рискнули приблизиться, узрели - опять улыбается.
Сумятицы было много - посылали за зеркалом, и даже за попом, что наотрез отказался, а схоронили на последних лучах...
ОТ АВТОРА:
А домовину - ту или похожую - нашел на хлеве, в соломе, забирался внутрь и даже накрывался крышкой, но так никуда и не перенесся, хотя сейчас все больше кажется, что живу не в своем времени...
Александр Грог, 1991 год, ноябрь, деревня Новая Варага, что на реке Верятка (дореволюционные названия)