"...Нужно ли вам знать, память у меня стала, невозможно что за дрянь! - жалобился бригадир-отшельник (и уж поверьте - лучший переосмысел этих краев, брехун, каких поискать), зачиная байку, да вдувая в нее смысл, столь вихрато закручивал, что уши, даже те, что трубочкой, расправлялись в паруса, боясь что-то пропустить. - Особо когда про то дерьмоглочу, что и не сбылось еще, - интриговал он. - Быть или не быть? Все правда и зараза относительности! - впускал тумана. - Мирская есть, лесная есть, а есть и болотная, - оправдывая, льстил всем. - Считал ли кто - сколько тропинок зачинают, в болото уводя? - говорил он, не пытаясь считать и не давая сделать это другим. - Хороши ли, плохи мои заплетения решать тому, кто слушает! - и тыкал кривым ломаным пальцем в того, от кого не ждал ответа: - Ты вот поднимись-ка сам за спиною сказчика, да повыше, не дыша ему в затылок, реши собственным умом - какую из нитей перехватить? - задавал загадку и врал, отрицая, что врет: - Нет, судилы-рядилы, хоть пейте мою кровушку, скажу как на духу - не всем врать, как сплюнуть, иному сказывать, что самому прожить, все шрамы отпечатаются..."
Но как хорош летний вечер! - звуки благородные соответствующие - он еще не испорчен воплем нерадивого странника, что расположился на ночлег, не замечая припорошенного костяка своего предшественника. Ой, напрасно он пожадничал, выкупив сопровождалово без печати! Наипоследнейший конторский упырек, числа спившихся на суррогатном, разъяснил бы ему, что сезонная охотничья лицензия козырем бьет волостную грамоту - чьим бы ни был Заказник, какими бы льготами не обладала Резервация. Тут и к филькам не ходи! Зря! Неосмотрительно! И вот уже, зная про расклад, торгуют его пустую оболочку барышники под ссуду на аукцион, где мигом разойдется каждая мозговая косточка не ведающего о худом бедолаги...
Вечереет... Только солнце слизнуло с поверхность, и неправедная рыбка с научным названием ляпростация (а в просторечии "говнодавка") - бич этих мест, тут же поднялась ото дна в шальном расчете застать запозднившегося купальщика. Та самая, за чье зубастое чучело коллекционеры когда-то давали до осьмушки серебром, но теперь неинтересная даже аптекарям. Но мало ли что было в ходу во времена давние, когда оптимисты, пока их не истребили как вид, обещали снижение популяции через естественное вырождение. Продукты скрещивания самостоятельно не размножаются! И какой с этого прок теперь, если боящаяся света, но достаточно разумная, поддерживает вид, множится и захватывает водоемы в счет договорных с плавающими орехо-кактусами, теми, что прекращая свои суетливые общения, сейчас заякориваются на ночь, спуская тонкие корни-нити в слой донного ила.
И рыбарь, ожидающий момента, когда начнут сворачиваться листы телореза, рискнувший положиться на свой новый защитный костюм и особую его смазку, но в азарте не рассчитавший ни расстояния, ни времени, ни собственной жадности, зря загружает набедренную сеть ореховыми головастиками - не ходить ему больше за этим смачным планктоном, фантастически продлевающим потенцию и жизнь! Вскоре встанет задуматься - сколько ему той жизни? Когда парализуют и начнут откусывать кусок за кусочком, начав с самого лакомого - того, что привело сюда. Уже подцепился к шву костюма, стерпел ожог смазки и вот-вот доберется до тела молоденький кактусеночек, пустив первую кровь, что учуют все... Но не будем перебирать этих "все", рассказывая про "вся".
Так, знаете ли вы Энский лес? О, вы не знаете Энского леса! Славный, необыкновенный, что пошел расти вниз быстрее, чем вверх еще с "Третьей-Биологической". Туристы-экстремалы последней экскурсии БП-ЧП ("Бюро Посещений Чужих Пространств"), развешанные по реке Верятке, объеденными ступнями чертят в гладком ровном потоке замысловатый след - все составляет его волнующую красоту. И как хорошо звездное небо, если нет Красной Луны. При луне звезд не считают - лунь вам в помощь! Ибо не всякая луна - луна. Не каждый прохожий - прохожий. При встрече, на "здравствуй!" отвечают - "спаси себя!", и, действительно, приходится спасать и уж совсем не "здоровится".
И вот дождались - началось! Напуганный до полусмерти заяц, оставляя за собой пахнущее многоточие, влетев в кусты, напоролся на сук и заорал тонко, по-человечьи, будто кричит экскурсовод, из которого делают пиплака на жертвенном камне. И сразу стало шумно во всех болотных и лесных концах...
Так совпало, что в этот момент и человек обнаружил - с кем "соседился" и заорал по-звериному, совсем как заяц. Козе с баяном ясно - в такую ночь не выспишься.
Трусоватая нежить - хотя чего уж бояться нежити, она уже неживая - предчувствуя большую драку, предложила послать за ответственным по урочищу лешаком, чтобы все уладил, разрулил вопрос с принадлежностью бесхозных кормов. Но недавно выпущенный на поруки вурлак рычал свое безбожное: "Без ментов обойдемся! Пусть к башмачному подбору является - "на мосла"!
Грешил! Лешаки - не назначенцы, а природно-наследные, числа древних, смотрители. Пусть изменились - а кому легко? - пусть стали живчиками, но кровь не пили, а в кулинарии буддистили. И положа руку на клятвенное чувствилище, признайте сами - 'кровососным', что на них грешили, лешаки сделались страшны не причиной обязательств надзора за 'холодными' - тех параграфов уже никто не помнит, а частной горячей вспыльчивостью, о которой легенды ходят...
Все смешалось в доме Лешинских! - сказал бы лесной классик. Урочища уже не считались Заказником - проходной двор, а не урочища! - но статус Резервации, на который так рассчитывали, не получили...
Лешак, коем веду речь, был занят. Давно! Надо знать их породу, чтобы удивиться. На какое-то путевое дело лешаку, общеизвестно, терпения хватит с день или полтора, затем начинает скучать и не столько доделывает начатое, как ломает в размышлениях - чего бы этакого непутевого зачать, но не сделать? Но этот лешак был, право дело, ненормальный - думал одну ту же мысль!
Началось с того, что, заснув не в пору в сухом болоте; том, что окружает кольцом озеро Писинец - да-да, я про то самое, где карпы-наркоманы объедают желтую пыльцу, плавающую густой пленкой на поверхности, и сплошное "чпок-чпок" слышно за три версты... Ой, не место для сна в жару, когда вызревает липкая ганаболь, но одновременно цветет и разносит свою пыльную дурь багульник! Пусть и в такой же, привычно безвинный тихий вечер, но и крепкому на голову лешаку не следует жрать ягод не омытых святой водой дождя...
Неизвестно - и даже гадать не берусь, что ему тогда сгрезилось, но проснувшись под безмерно раздражающее "чпок-чпок" с жутчайшей головной болью, доковылял до озера, сунулся на полтуловища в воду, и такого наорал на карпов, отчего на противоположной стороне сколько-то-там штук с испугу выпрыгнули на берег.
Вот с этой верхней боли и впилась ему та самая мысль...
Посмотришь на иную голову, и даже страшно делается - это какие же мысли в ней бродят - что за могучий лобище! Но голову лешака сложно заметить - самое слабое его место. Иные поговаривают, что нет ее вовсе. Вранье! Как и то вранье, что у лешаков она мала, не страшна, и что от стыда прячут ее подмышку. Предрассудок! А сложился с того, что если кто и видел лешака, прежде чем огрести от него так, что про все забудешь, то лишь сбоку, когда он накатывался. Лешие, как известно, набегают бочком, и держат плечо выше, прикрываясь им, спасая уши и глаза от сучьев. Глаза удается, но вот уши не всегда - и особо тем новым, кто не природный, не потомственный, а пришел в лес по контракту. Которых дурной инерцией продолжает клепать Сельхозакадемия, беря немаленькую мзду, накачивая химией, да слухами, без понятия "что есть лешак". Рванина пришла! - так о них говорят. Уши нарастили, что у слона, а как побегают, ошметками стыда не прикрыть! А плечи-то, плечи!.. У природных лешаков такое безобразие редко бывает, у них плечи - ПЛЕЧИ - сосны ломятся в щепу! Их стыд - это глаза показывать. Вот и прикрывают ушами, вьют трубочкой, стекла вставляя, когда высматривают, и отворачиваются, когда беседы ведут.
Прямо бегать лешему не дано, прямо у него получается, когда боком, да не в ту сторону, которую надо. То же самое, чтобы выжить, перенял подорванный упырьский спецназ, что прославился в четвертой биологической. Ладно бы только это, но еще и запатентовал. Хрен бы и с этим, но решил брать ветеранский налог. И с кого? С тех же лешаков!
Лешие налоговиков приняли, и так они им понравились, что попросили присылать еще, а затем еще на еще, пока те не закончились.
О чем я? Ах да! О шальной лешачьей мысли. Мысль была прямая, четкая как стрела, застряла занозой и уже не выходила. Запор мысли, если ты лешак, уже не лечится. Лешак стучал головой в крепкое надеждой выбить. Зря деревья измочалил. Мысль же была о том, чтобы завести себе... ребетеночка!
За лешаком не заржавеет - нечему ржаветь. Откуда лешаки взялись никто не знает. Есть и ладно. Детенышей у них не бывает. К делу подошел обстоятельно, вовсе не по-лешачьи... Наперво уточнил про теорию и забыл про верхнюю боль - нижняя перебила. Бегая боком, держа плечо вверх, низа не прикроешь. Бегать прекратил. От подробностей - как делают детей, подташнивало, глаз дергался и разносился острый запах мокрой волчатины, верный признак, что расстроен. Благодушный лешак, как известно, пахнет земляникой.
Про все узнал у знакомца, что нашел приют в деревушке порушенной войной, а дорушенной по случаю победы, ибо праздновали лихо и с лихом. Выслушав, завязал ему узлом тот инструмент, про который тот говорил, что он 'самый важный'. Ведь не может такого быть, чтобы такой уродиной такую красоту делали! Не вмещалось это в сознании. Вытянул свое - на сколько руки хватило, покрутил, перепрыгнул, и решил, что не будет. Вот не будет, и все! Ни с людиной, ни с мохнатенькой. Да и какая дура с умным свяжется! Умный лешак - то же, что и больной. Рассуждая по-умному... (а лешак под мысль научился и рассуждать, а такого уже не вылечишь!) ребетенка надо брать не тогда, когда он выкатывается горошиной из места... тьфу, на этого знакомца! - надо же так сбить с панталыку! - злился лешак и твердо решил, что покупать-воровать ребятенка будет вызревшего и желательно оволосевшего.
Частолюбцев, желающих на таком еще и подзаработать, хватало - торговали своими, а когда те заканчивались, то и чужими. Сам ли сговаривался, через посредников, готового ли взял или заказал изготовить, выжидая, пока продукт подрастет, но через какое-то время прослышали, что учит - натаскивает!
Эх, не дело он затеял: человеку - человечье, век его короток и бестолков. Ан, нет, уперся - воспитаю и воспитаю! Дурной, как... лешак!
Как обнаружить лешака? Раньше только по запаху. Даже наступи, не определишь - он, или кочка ли под тобой такая несоразмерная? Сколько хошь пинай ее ногами, не сознается, не отзовется. Но отыграться не забудет. Потому не пинай, а хвали его - ври безбожно и, если рядом запахло земляникой, значит, тут он, довольный, что котяра, дорвавшийся до сливок, что домовой до нагретого хозяйского места на ленушке, что хмырь болотный до... Но про это не будем!
Так ли было, но не так стало. Это теперь - как здесь, так и в иных лесных местах, лешаков ищи по шуму. С него и пришла та мода! Шуму понаделал на все отписанное валадение, и по урочищам понеслось, что нашелся такой лешак, что без лицензии взялся учить человечьего ребятенка лешачьему образу жизни, что жди теперь волостную комиссию, что пора вооружаться и будет весело.
Всяк ребенок, что птенец. А птенцы, они такие - оторвется от группы, не его, так он чего-то сожрет, и амба! - нет его, будто никогда и не было. И если не получилось смешно в том или другом случае, память дотрет быстро, завалит слоями, ибо ничем он себя так и не проявил, не успел, не "сделал имя". Тут неважно, чей он - человечий ли; закон один - в своем кругу имя, в чужих - слух, мимолетность, сажа на прошлогоднем костре... И нет дела птенцам до человечьих имен, а человекам до птичьих.
Ребятенок, однако, знал недетские слова, и крыл ими лешака без разбора. Но поскольку ни тот, ни другой значения этих слов не понимали, и даже смутно не догадывались, обошлось. Разъяснить было некому. Срамилы - самая отважная из профессий. Рассыпались перед строем задачей взбутитенить, заставить совершить ошибку, выкрикивая срамное, показывали срамное. Им первым и доставалось. Мирное время подчистило сохранивших. Ответственность за слово становилось не групповой, а личной ответственностью.
Слово тогда вес имеет, когда бьешь им точно в больное, и если тот, кому оно предназначалось, не прочувствовал, окружение обид смешками не добавило, не шепнуло, имея заднюю мысль, не жди пара из ушей, налитых глаз, отрывания рук-ног обидчику и иной привычной мелкой всячины... За слово положено отвечать не меньше, чем базару за базар. И какой бы ни была ярмарка, не посмей улыбкой треснуть. А при лешаке про лешака, не иначе, как зажав собственную голову промеж ног, накрывшись дерюжкой и заткнув все смеховые дыры.
Смешно, но лешак учил! Всяко. И яко на всяко. Учил и самым действенным объясняловом - тумаком. Случалось мутозил. С чувством, но не калечуще. Понимал, дитя - человечье, племени жидковатого. Дитя с каждого тыка с воплем улетало в жгучий педагогический куст, высаженный специально для этих целей, и с не меньшим выпрыгивало обратно - лучше уж под затрещину, чем там...
Заглянув в эти места через годик-другой, застали бы ту самую картину, только отметили бы про себя, что затрещины покрепчали, да дитя - не совсем дитя, отсиживается в кусту чутка подольше и уже скорее по собственному хотенью. Либо кожа окрепла, либо куст выдохся, а выскочив, норовит поднырнуть под лапищу, и кулачком ли, локтем ли, коленкой ли ткнуть лешаку в смехунчик. Отметили бы, что иной раз получается, лешак валится на спину, заходясь мелким бисером, и тогда целит пятками в сложенные уши, надеясь нащупать сопелку... не берись, лет через пяток такое и удастся. И подумается вам, хорошо, что ребятенок один. Бывает такое, что бесунчик нападает на всех детей разом, тогда никакой взрослый не смеет им перечить, стать с упреком - сметут! Уже один организм с единой мыслью, и когда они вдруг... Про "вдруг" не будет - сегодня мое сказание про дела не страшные, никак не людские.
Люди? А что - люди! В костный год, когда находится "скраденный день", выбирают самого непутевого, чтобы никуда не вел и ничего не перестраивал. Непутейца! И удивительно ли, с отсутствием дорог к соседям, с того, что прекратили строиться, и войны прекратились. "Все беды от избытка ресурсов и хорошей логистики!" - начертано на священном камне. Пусть писано не на русском, пусть толкуют кто во что горазд, но было решено считать конституцией и ничего не добавлять. Умри, как Самиздат, а лучше не скажешь! Что такое конституция, тоже никто не знал. Но следовали и преследовали. А когда прекращали, случались эпидемии. "Готов лечь на рельсы за нужды электората!" - чмурил головы очередной разносчик, и его тут же вешали. Положили бы, но рельс больше не было. Вначале перековали на ядра, затем на пули, следом на дробь, а теперь перековывать было нечего. Дурак, что напомнил!
Лешему не до тех, не до этих - так увлекся, что и на четвертого Ерофея не пошел на лешачью гулянку!
Леший слет на Ерофея - словно огромный улей гудит в лесу, в самой его чащобе. Бесятся! Совсем, как иные людишки в древний праздник Пересмысл, когда по осени прибрано все, спрятано, сховано, а запал остался, никак не остановиться, но не к чему приложить. Уже протащен голыми девками освященный плуг, замыкая черту от воды до воды - от заморских чертей, от своих, от налоговой и во сохранение полей и людей от всячины. Теперь пересмыслять - все ли сделано и держать оборону.
Но лешаки не думали соваться в гости - чужого нам не надоть, своего не расхлебать! - а на Ерофея, свой наиглавнейший праздник, не желали видеть ни оголтелого, ни безрассудника, ни светлого странника, ни темного, ни душой в полосочку, ни по великой нужде ни по малой, пусть даже с Грамотой на которой Великие Печати, пусть обвешенного оберегами, что твоя елка черепами - нет никому хода в эти дни-ночи в урочища, если не хочешь, чтобы разнесли тебя по кусочкам в разные его концы!
Гуляй на Ерофея! Крути хвосты, хвастай сколько открутил - и неважно - отрастут ли. Скрипи соснами боровой оркестр! Гуди всякой полостью, земляной ли, дуплом ли, а хоть бы и в нутро молодки - в самое ее натруженное. Все любо! Гулянка! Как такое пропустить! Как отказаться! Ерофей-бесшабашный! Вся энергия, что не израсходовалась за лето, все, что скопилось за отсутствием фантазий, по лени ли, из жадности, - все выплескивалось без остатка, ставилось на кон. Иначе не заляжешь в спячку, иначе будут сниться дурные сны, а шкурные зимние неудобства скажутся болячками по весне. В Ерофей дурят по-крупному... Уту! Это для чужаков - окраина, а для тех, кто здесь живет, центр мира.
Эх, не понять вам всех прелестей простой лешачьей гулянки! Обязательно затеют копать нору в какой-то Китай, для раскрытия глаз тамошним лешакам на их желтизну, да чтоб их лешачек притащить к себе и предъявить настоящее - пусть сравнят, да устыдятся... А еще в Индию, где, как говорят, лучше всего мыть сапоги. Сапогов у леших не бывает, и представить лешего в сапогах, все равно, что какого-то кота. Полная несуразица! Но мыслили достать и взять с собой. Один раз так разошлись, что прокопали порядком, но ошиблись направлением, попали в соседнее озеро - отчего многие нахлебались пресного до протрезвления, расстроились и зиму спали плохо...
Все развлечения пропустил лешак. Словно и не он стал - исхудал. Уча учился сам... Учил ходить не одним боком, учил не бегать, а наплывать, без глупого задера вверх-вниз, чтоб всяк видящий - не видел: вот только где-то было, вот только что нестрашно далеко и тут уже рядом, вплотную и страшно до обморока. Учил отводить глаза, чтобы формы не восприняли телесной, привязки к ней не делали, никакого мысленного образа не возникало - рассеиваться на общем фоне. Учил натруженное, набитое держать выше, прикрывая им самое уязвимое - ум. А ум использовать "по уму", беречь, зря не расходовать. Учил видеть не глазами, а голыми участками, благо таких у ребятенка оказалось много. Неприлично много, потому дело это решил поправить...
Кто-то видел, как лешак гонял старого лося до полного его и собственного умопомрачения, пока, наконец, не загнал в болото, где тот застрял по брюхо и сдался. Тогда, пригрозив, чтобы терпел - иначе комлем промеж рогов! - да показав комель, чтобы проникнулся, оборвал волосья с нижней губы. Видели, как зажав в кулаке, устало брел к жилищу и даже комель оставил, все-таки годы не те, не весна в подбрюшье. Волосья заправил пучком в граненый стакан, на дне которого оставалось "живительное" с давней гулянки на Егория - лешачьи настойки не выдыхаются - пусть отпиваются. Граненый стакан, и именно на восемь граней, по старинному уставу, положен каждому лешаку, но часто теряют и воруют друг у дружки. Когда волосья на "крепком", затеяли между собой грызню, понял, что они настоялись. А как стали выползать - искать, к чему бы присосаться? - взялся рассаживать их ребятенку по плечам. Разве дело - лысый лешак? Еще скажут - больного к хозяйству приваживает! Такому на собственный удел нечего и зыриться.
Ребятенок ойкал - волосья, вгрызаясь в кожу, укоренялись и обустраивались. Давление мысли волосом чувствуют - это каждый знает, не каждому дано. Лосевые лучше всего. Обыкновенно берут с губы или другого нежного места, но тогда нужно, чтобы лось в болоте вверх копытами застрял. Лешак дернул один, прочие негодующе зашевелились и стали углубляться. А волос - зараза! - обвился вокруг пальца и ужалил. Сдернул, бросил, стал втаптывать в землю. Потом сообразил, что не так, но, гад, ушел. Ковыряли, рыхлили, просеивали - надо найти, иначе этим местом на земле не спать - найдет волос обидчика и отомстит, вползет в ухо и такого нашепчет, что друг станет врагом, враг другом, а всем посмешищем. Отыскали - заточили в банку.
Дела семейные... Приятное было больше, чем огорчительного. Из огорчительного; не хотело дитя человеческое расти вкривь-вкось. Из приятного - многое переняло: как в припадок входить, чтобы все разметать и ничего не вспомнить, как зеленое различать - на все сорок его оттенков, как... Всего не перечислишь! А когда приемыш сдружился с медведем-погодком, а лешак уже решил, что ребятенок не безнадежен, случилось худое...
Пришел гость.
Лезвием ножа чистил редкие желтые зубы, цеплял, разглядывал толком непрожеванные кусочки жесткого волокнистого мяса. Иные клал на лезвие и смахивал щелчком ногтя, другие, считая пригодными, совал обратно под верхнюю губу, где прижимал языком. С ножа сбивал ловко, точно - попадая в голову ребятенка, что говорило об изрядной практике подобных дел. Лицом был мят и резан, умом недалек. Верхняя губа расколота посередине, нижняя словно зажевана чужими зубами, от левой брови и вверх кожа отсутствует, и гладкая кость черепа желта и словно отполирована. Причудное художество кривого осколка последней войны, тоже последнего, вялого, что ударил на излете, а иначе срезал бы всю голову и... это было бы хорошо.
Черти ли принесли этого прохожего, что сказал, будто ребятенок... не мальчик?
Лешак после ответа (который не заржавел), поднял ребенка за ногу (чего раньше не делал), взял за вторую, раздвинул, посмотрел, сравнил с тем, что у самого имелось, и понял, что покойник не ошибся.
Сказать, что лешак расстроился, значит, ничего не сказать. Иные от душевного огорчения способны половину собственного урочища выкорчевать. А этот потемнел, решил было размотать неправильного ребятенка, оприходовать о ближайшую сосну, но что-то заскреблось внутри, не дало. Сунул подмышку и пошел...
Долго ковылял, и молчал, за всю дорогу - ни полслова, да и ребятенок не шевельнулся. Дотопал до места, где начинались поля, а край леса цепляла неправильная людская "запутина". Там выставил, наклонил, направил и... подал ниже спины такого "леща", отчего того вынесло через охранные межи в мир. Отступил в лес и от всех расстройств растекся большой кочкой - завалился в спячку - теперь пинай не пинай... Эх!
Говорят, ребятенок не ушел сразу, сколько-то дней и ночей лежал поверх, но все чаще поглядывал на поля, на запутину и то любопытное, что по ней порой двигалось - непонятно куда, непонятно откуда, а более всего - непонятно зачем. Напоследок попинал кочку ногами - от души, со слезами... потом отшагнул назад, отвернулся и уже больше не оборачивался.