Рок - большое слово, бывает, что вбирает в себя если не всю жизнь, то ее окончание...
Маленький коренастый человек, в разные годы носящий прозвища: Шатун, Шалый и другие, с весьма звучной и обещающей личной фамилией - Неробеев - сутуловатый, будто нахохлившийся, чем-то напоминает старого битого воробья. Сейчас особо напоминает, поскольку сидит в клетке.
Клетка деревянная, тесная, стоит на вкопанных столбиках.
Над клеткой, на длинных, хилых, кривых жердях растянуто нечто вроде тента. Но до полудня сооружение это защищает только часть клетки, и сейчас Неробеев жмется к той стороне, что в тени...
Клетка поскрипывает при движении. Если изнутри посильнее плечами нажать, пожалуй, можно и выбраться, но... нельзя.
Привалившись к одному из столбов, скучает автоматчик - черный до синевы, редкими островками кучеряшек на голове (вероятно, перенес одну из кожных болезней). Глаза его постоянно скошены на сидящего внутри, ловят каждое движение.
Неробеев сидит в деревянной клетке. Клетка стоит на столбиках. Столбики вкопаны в африканскую землю. Вот, в общем-то и все... для ПРОЛОГА.
Продать оружие не просто - все, что крупнее автомата, требует наглядной рекламы. Посредник говорит:
- Вы тут повоюйте-ка месяца два-три - докажите этим черным, что лучше нашего изделия (а ля - два икса серии три икса) ничего на свете нет, да и быть не может, а я... Я уж не обижу!
С какого-то времени оформляться много проще стало - паспорт какой-нибудь третьей страны, буклеты, да бумаги поидиотскей, типа: "Литовский специалист-мастер по синему хлопку" или "Эстонский инженер-комбайнер по уборке круглых сортов риса". Со скуки, бывает, интересуются - где это? да на каком языке лопочите? - тогда ткнешь в карту где-то у Гренландии, заложишь что-нибудь трехэтажное...
- О! - говорят. - Очень выразительный язык!
Иногда, из уважения, вызубришь несколько фраз (из тех, что звучат повесомей). На этом континенте они особо значимо звучат - из уст-то иссиня-черных, чьи предки, будучи детьми, когда-то играли в лучшей песочнице мира - Сахаре...
Неробеев сидит в клетке - голова наружу, что гриб. Отплевывается от мух, думает. Пот жжет щеки. Две недели не брился, а тут обскоблился - как знал... Вот и не верь после этого приметам.
На трупе тоже волосы растут. Немец два раза на дню брился... пока живой был. А как оформляли "грузом", за два дня оброс. И видом сразу стал попроще, не такой строгий, отстраненный - почти на нас похож. Хотя и говорил он про себя, что не немец, а австрияк - никто так и не понял разницы. Уже года три, как планеты не топчет "топтун потомственный" - говорил, что еще дед его, да дядья у нас топтали, да где-то там и "утоптались" до березовых крестов. Все сам мечтал съездить - расспрашивал про немецкие кладбища...
Сидит Неробеев в клетке, думает - как это его угораздило?
Дело простое, даже привычное - Африка. Пара учеников, местный наблюдатель, к которому привык, как к собственной тени, - поэффективней долбануть головную, зная, что то же самое в хвосте проделает напарник. Тактика древняя и зря говорят, что у "духов" переняли. Наблюдатель обыкновенно лишь до второго серьезного дела, а этот словно прилип. Хотя всякий раз почти одно и то же - долбануть, услышать, что и сзади подсуетились, потом назад откатиться, прилечь и грызть соломинку - свою работу закончил... Скучно.
Сопровождение колонны (кто умней, да опытней) как макаки пуганые, сразу в сельву. Им только пару очередей поверху, чтобы определились - куда. Сильно поверху, даже брезент стараются не портить - в хозяйстве все сгодится.
Невезунчики в головной догорают...
Замыкающего можно и не долбать - дорога почти тропа, узкая и кривая, не развернешься, а задом сдавать - это каким водилой надо быть? - одним на тыщу!
Но напарник заднего завсегда долбает - раньше, говорит, уедем отсюда... Ну и ладно, долбанул и долбанул - так эффективней.
Разнообразием обыкновенно не тешили ни себя, ни их. На дороге ствол дерева уронить, термитом изъеденный, дождаться, как передняя (обычно джип) притормозит, потом желательно вложить красиво, пописанному - аккурат под движок.
Черные, то ли ленту-выхлоп успевают заметить, то ли уже особый инстинкт у них уже выработался, но не впервой замечал - едва только планку курка... а уже во все стороны сыпанули, разлетелись, что те самые утки на охоте. Кроме шофера, тому сильно руль мешает. Как притормозит перед препятствием, так уже с мест привстают, готовясь соскочить, по сторонам зыркают - опытное охранение. И выглядывают не столь - откуда, как - куда? Враз прыскают вниз по склону. Кто опытный - тот сразу деру.
Хочешь груз взять? Не обкладывай - дай обслуге уйти. Хочешь головы собрать? Мочи всех в лощине - сверху вниз.
На склоне своих повыше ставишь, а тем простору вниз скатываться. Обратно уже не полезут - не было случая, чтобы возвращались - курочь гуманитарку.
А что тут еще взять? Гуманитариев много - каждый хочет застолбить себе местечко на будущее. Мы тоже в некотором смысле гуманитарии - только товар иной.
Если в ответ палят, то только новички, да со страху. Залезет какой-такой в щель, ствол едва наружу и саднит абы куда... Старожил же отстреляется, когда внизу будет - ствол загарить, чтобы маслом не пах. Еще и боезапас прикопает где-нибудь "про черный день", потом пихнет на рынке. С новичками всегда сложнее. Напугал - выковыривай... Уже и орут ему, чтобы уматывал. Боится. Тогда либо в несколько стволов разом (с углов), либо один палит, второй подходит. Как возьмут, так, первым делом, ногами поутюжат - злость сорвут, а далее... Далее по настроению. Могут и отпустить, если не зацепил кого, только разденут догола...
'Голым в Африку пущу!'
Это уже Начштаба любил поорать на тех, кто не слишком усердствовал в зимних КШУ. (Когда, между прочим, за минус 40 переваливало...)
Зимний разведвыход - 45 суток отдай, не шути. Летний - уже три месяца по болотам, да меж озер - ищи, долбай дюралевые "Першинги" и "Лансы" в натуральную их величину. "Квадрат четырнадцать-А-семнадцать - время 38 часов - время пошло!.." А в квадратике-то километров - не перетопчешь, еще до квадратика топать и топать вкруг озер, да болот... а конкурентам вводная - засады ставить.
Почему сейчас "детство" вспоминается? Сильно это тебе пригодилось - ямы в снегу копать, лапником обкладывать, чтобы отоспаться? Костерок в середке, дежурный, чтобы от огня спящих оттаскивать. Ползут во сне прямо в пламя, черти копченые!
Сейчас бы Неробеев в сугроб заполз - даже головы наружу не высунул... По малому ему уже не хочется - перетерпелось - к полудню остатки через кожу выйдут. Снизу отчетливо пованивает, не один здесь обделался, пока сидел.
- Топчи планету! - орал покойный старлей - командир самого шального отделения дивизионки.
Или тогда он еще не был старлеем? Позже стал, когда разведроту принял? Только в разведке такое бывает, чтобы на должности комроты - капитанской должности - лейтенант.
Что в 79-ом где-то на югах заваруха начнется, знали годика этак за полтора. Недаром же все 'дивизионные' поближе к границам стали проводить - под Кировабадом, Ферганская долина... успевай только колючки из куполов выбирать. Спорили лишь по поводу - Пакистан или Афганистан? Больше склонялись на Пакистан - сильно там...короче, были кое-какие непонятки. Что получилось - известно. Тогда же сомнений не было.
По лесам готовились топтаться, по сельве, на худой конец, либо тропикам (это уже совсем романтики!), но получилась бестолковка - ноги трудить по склонам.
Топчи камни! Кто выше, тот диктует.
Но все "диктующие" не займешь. А по ночи и не удержишь. Велено пока только дороги держать и города покрупнее. Караваны проверять пуштунские. А как их проверять, если первым делом они стреляют? Вот и с пуштунами поссорились...
Как чины приедут, подъемные получат, где потратить? Парочкой БТР улицу Зеленую с двух концов перегородишь - тарьтесь ребятки! Топчи планету от лавки до лавки! Потопчат... Потом еще и "боевые" для них организуешь - стрельнут в гору - в штабе медальку, а то орденок по наградному получат и... домой. Дети генералов должны учиться только на генералов.
Хотя бывали и исключения, но те больше из старой закваски...
Новый указ - хороших "духов" учить. Тех учить, кто сегодня за нас.
Понимаешь, что на свою голову учишь, но... учишь хорошо. А по другому просто и не умеешь. Начнешь учить - запишут в вечные педагоги - так и будет лепиться бумажка за бумажкой в личное дело - одна к одной. И страны лепиться бесконечной лентой.
Миссионеры от войны...
Сидит Неробеев в клетке. Размышляет...
Посредник - сволочь! - недаром в глаза избегал смотреть, когда говорил, что за два месяца управимся. Седьмой месяц торим, уже и конкуренты засуетились - поляна-то не проработана!
Вот и хохол-пробник сунулся...
Дурень он! Потому - дурак, что один полез, без страховки, а напролом в этом деле нельзя. Эти ребятки с Окраины сильно азартные, сейчас их везде можно встретить, то в легионеры бегут, то из легионеров - вольные хлеба ищут. Теперь вот и здесь стали светиться. Неужто еще не все склады у себя опустошили?
- Москаль! - говорил... Да так говорил, словно обидеть хотел.
Смешно...
Любой средь нас москвичей - как бы это помягче? - недопонимает. Москва - город чужаков...
Хорошо поболтали... Москалей крыли и тех... вторых. Еще чуток и друг дружку бы перевербовали...
Так и не спросил у Хохла - где его детство прошло? Может, тоже парашютик наколот был... Как знать? У черных что ли спросить - куда кожу дели?
Зря он про Москву рану разбередил. Сколько лет того асфальта не топтал. Раз, от пересадки до пересадки, из какого-то любопытства попросил таксиста по центру покатать. Только зубами скрипел от надписей чужих. Так захотелось с калашом от Белорусского до Красной ... и по витринам, по витринам!..
А хохлы... Они, наверное, те же русские, только заблудились еще больше... Или наоборот?
Смешной он... Рассказывал, что мешок местных денег собрал, чтобы обменять в здешней столице - курам на смех! - по курсу пара сот зеленых получилась бы. Стоило потеть?
У него кожу даже с головы сняли - не поленились. Конкурирующая фирма, думаете? - черта с два! Проба сил местных.
Простить такое нельзя - им только позволь безнаказанно белых резать - сразу с катушек сойдут. Потому-то и сидит сейчас Неробеев в клетке. За то сидит, что решил не позволить...
Давно ушел период, когда впаяли местным знание - державных не тронь! Сейчас все переменилось. Если уж и сами путаемся - кто за кого, да с каким интересом, то черноголовые и подавно. Год от года смелеют... до наглости. Слишком много торговцев у полян топчется.
Неробеев сидит в клетке - головой наружу...
Хорошо, навес поверху, иначе б в сутки подох. Долго разбираются... Напарник вдалеке прошел, глазом покосил, кивнул легонько. Не поймешь, что хотел сказать. Наверное, приободрить. Маячить ему нельзя. Будешь маячить - рядом сядешь. За ним сейчас глаз вдвое. И только в книжке какой-нибудь напарник попытается отбить. Даже если Неробеева на куски начнут резать, ему только стоять, смотреть, да бога молить, чтобы про него самого не вспомнили. Кровь дело заводное, а здесь каждый второй шаман и от нее дуреет.
Такое вот кино...
Неробеев задремал, и во сне ему пригрезилось, что все живы. И однорукий дед Миша - заядлый рыбак - его можно было узнать издали по одному тому, что штаны всегда светились серебром - рыбину с крючка он снимал, зажав ее промеж ног. Баба Стеша вечно ругалась за портки, и за то, что дед воровал и портил у нее бельевые прищепки. Прищепки те он срезал наискосок для удобства, чтобы, зажав в ней крючок, ловчей было насадить одной рукой червя. Эти прищепки находили в самых неожиданных местах - галки их, что ли, растаскивали?
По субботам безногий киномеханик привозил кино, чередуя "Фантомаса" с "Александром Невским". Мальчишки его побаивались. Мог не принять даже собранные копейки на билет. Помогали сгрузить аппарат и пару бобин с фильмом. Аппарат самый старший, под командами киномеханика, устанавливал в дощатой будке - пристройке к клубу. Спрашивал - есть ли электричество. Переключать должны были на дойке. Терпеливо ждали, когда дадут на клуб, но там иногда забывали. Приходилось тянуть жребий, и кому-нибудь бежать, трусить по тропе, срезающей луговой клин у озера...
К чему вспомнилось-то? Киномеханик! Тоже, поди, потоптал планету. Ноги киномеханика остались под Прагой 10 мая 45 года, уже после подписания, и за это ему было особо обидно - озлился. Ни разу не видели, чтобы он улыбался.
С мальцов и пенсионеров по 5-10 копеек, остальные 20. Расторговавшись, он запирал всех в клубе и, крикнув, чтоб не курили, на негнущихся ковылял в дощатую пристройку. Эти минуты, пока дотопает, были особо томительны.
Курили все равно, лампа рассекала облака и, если поднять голову, было видно, что в дыму шевелятся тени...
После всегда танцы и дрались - разбивали носы, рвали рубашки. Новские кучковались с Копнинскими и шли против Лешенских. Лешенских было много - плодовитая деревня, если им еще и Вороньковские подходили в подмогу, приходилось жарко.
Тех, кто пострадал, растаскивали девицы - утешать.
Правила соблюдались - лежащих не трогали, нос разбит - рубаха в крови - тоже отваливай в сторону, никто с тобой сцепляться не будет. А будешь заводиться, сообща сгребут и в лужу бросят. Лужа возле клуба знатная - никогда не просыхала - от нее дорога ползла в гору, и со всего уклона стекало. Много кто в той луже перебывал...
Это было время гроз, радуг, молний.
Молнии били в песок - будто стволы серебряных деревьев пытались укорениться. Вгрызались с бешенной грохочущей силой, да так, что глазу виделось, будто косые щепки отлетают - тоже серебряные! Подбегали смотреть - оплавился песок или нет? Не найти места. Дождь что ли замывал? Серебряные стволы ударялись и рассыпались уж совсем рядом, буквально в десятке шагов, но ребятишек, что выбегали пощупать - тепло ли место, где вгрызалась молния? - не трогали...
Аппарат был один узкопленочный - 16 мм, а фильма две, иногда и три бобины. В середине картины киномеханик останавливал аппарат - перезаряжать. Если свет не включали, слышно было, как парни лезут обжиматься. Иной раз и звук плюхи, если слишком уж нахальничал. И сразу же - 'по поводу' - много веселых комментариев со всех сторон.
Бывало, не ладилось со звуком, но фильм все равно смотрели - копеек назад никто не требовал. Самый языкастый (обычно Гришка с Вороньково) как бы дублировал на разные голоса. Иногда увлекался. Особо на "Александре Невском" (когда заваруха шла у кораблей) и, читый - не читый, а все равно переходил на матюги. "Хенде-хох, курва мать! " - так и сыпалось с него.
Но монолог Невского: "Кто с мечом к нам придет...", читал торжественно, хотя и там вставлял много отсебятины - было и про космос, и про водородную бомбу...
В Середеево и автобус с большака сворачивал. Деревня знатная - четыре десятков домов, а один (совхозный) даже каменный на два подъезда и в три этажа.
Деду Мише не сиделось на одном месте, хотя работник был хороший. Не удержать его было ни бумагами, ни уговорами... Как инвалида войны, льготника, прикрепить к одному месту не могли.
Очень любил поутру, как только светало, вываживать язей на стрекозу. Стрекоз - обычно пару штук, ему налавливали с вечера. На сачок была пущена старая занавеска с окна. Тем же сачком на броду ловили вьюнов, а потом уговаривали бабу зажарить в масле
Баба Стеша все не могла забыть какие здесь ярмарки раньше были. Дед Миша был неродной. Родной погиб в сорок первом, как погиб никто не знал. И было ему тогда двадцать... с небольшим.
Баба слегла - свезли в больницу - обратно привезли уже в гробу. В деревне говорили - врачи зарезали. А дед Миша "сгорел" в два месяца - как запил, так и сгорел...
Из детдома выбор невелик - ПТУ, либо колония.
Детдом?
Детдомовца отличишь по глазам. Они у него чрезвычайно живые. Да и сам он живой, готовый моментально вывернуться, ускользнуть - вьюн. Пассивный, робкий за ограду, в город не сунется.
Дразнили инкубаторскими. Но только издали, поскольку за брошенное слово, когда не могли дотянуться кулаком, отвечали броском камня. Дрались всегда молча. Почти у всех такая привычка с малолетства - с дома ребенка еще, чтоб воспитатель не услышал. Жалобиться будешь, никто не простит - стукач - это клеймо, не смоешь. Ночью дежурная няня - до того, что на этажах творится ей дела нет. Еще наряд милиции наведывается по просьбе директора. Но это по весне, когда все словно шальные ходят. В воздухе что-то витает этакое.
Уже тогда его Шатуном прозвали. Как пригреет - исчезал.
Топтать бы ему зону, если бы не Артист.
Новый учитель физкультуры - бывший цирковой артист подрабатывал к пенсии - все рассказывал про страны, в которых побывал. Думали заливает, но пришлось в его квартирке побывать - маски на стенках страшенные (говорил, что из Индии), еще была дюралевая башня французская и фотография в рамке - учитель в обнимку с самим Никулиным. Тут, хочешь, не хочешь, поверишь - топтал планету.
Спортзала раньше не было - либо на улице занимались, либо, когда дождь, в длиннющем коридоре - какая-нибудь из училок командовала нуднейше - "ноги на ширине... руки в стороны... приседаем... "
Артисту отдали самый большой из классов. Шкафы, парты вынесли, стало просторно - даже сами удивились насколько просторно. Во дворе под его командой закопали покрышек разных - больших и мелких - прыгать с одной на другую, да друг дружку спихивать.
У Артиста (так его прозвали) "плыл" позвоночник - часто ложился на доски пола, скрипел зубами, покрывался крупным потом, потом вставал - глаза кровавые - давал всем "разгона". Прыгали до судорог, вестибулярку накручивали до одури. Поутру так крепатурило - по лестнице не сойти! Все выдумывал новые тренажеры. В кочегарке (детдом имел собственную котельную) уламывал сварщика приварить "ту штуковину к этой". Постепенно класс оброс всякими хитрыми приспособлениями. Хорошо, школа была старого образца - сталинская - потолки высокие. Колесо в стене - встанешь внутри врастопырку, руками ногами упрешься, и крутишься через голову бессчетно. Шесты труб от пола до потолка - все разной толщины - лазай, да не просто, а по-хитрому - показывал - 'обезьяний лаз' называется. Неробеев таким же образом и на фонарные столбы влетал - быстро, чуть ли не забегая - девчонки визжали, глаза круглили с уважения... Потом и на пальмы лазал, но это уже много позже, когда сам начал планету топтать.
ДОССААФ?
Побродить ходил уже только по ночам. Любил, когда тихо, пусто на улицах. Почти как в бору. Того гляди, лось выйдет. Как-то утром, часа в четыре, увидел, что машину бортовую грузят брезентом крученым и рюкзаками какими-то диковинными. Туристы?
Рот разинул. Никогда не видел, чтобы взрослые такими молодыми были - по щенячьи восторженными.
Заметили.
- Давай, парень, прокатимся!
Что ж, за язык вас никто не тянул. Белкой запрыгнул через борт - уселся в группировку, чтоб не таким заметным быть. Сообразил, что эти-то просто дурачатся, а старший придет - заметит - точно сгонит.
Съездил - понял, что умрет, если таким же не станет.
Обратно приехали, все пытался полезным быть, незаменимым - сумками с куполами обвешался, попер наверх, на четвертый этаж - в класс парашютный.
Смеялись с него, в кресло специальное посадили - покрутили...
- Ну-ка, пройдись!
Прошелся.
Удивились.
- Ну-ка, еще разок!
Долго крутили...
- Смотри на палец!
Ну и что? Палец, как палец.
- М-да...
Веселые. Парашютисты, одним словом.
Сказать бы, что на гражданке напрыгаться успел вволю, но соврешь. Вволю никогда не было - особо вначале. Прыгнул - сгребай все в охапку - неси, укладывай на брезентовом столе. (Чудные! Длинный кусок брезента на траве лежит, а велено столом его называть.) Неробеев пока после прыжка к месту дотопает, пока свой купол разложит, кромку налистает, да со стропами разберется (особенно со зловредной 24-ой, которая все время норовила оказаться не там где надо), пока специальной вилкой по кармашкам их распихает, да чтоб торчали, не больше не меньше, а сколько положено, трубу купола начнет запихивать в рюкзак, вправо влево подбивая... Все уже по два, а то и три прыжка успевают сделать. Тут и отбой пилотам - время вышло.
Призыв?
Со своим первым разрядом до спортроты не дотянул - там КМСы, а то и Мастера.
На карантине (в учебном центре) какой-то сержант заметил, что сальто крутит, спросил с какого "барака" - они длиннющие, и все как близнецы, номера знать не будешь, заблудишься - да еще фамилию спросил, а вечером (только отбой объявили) с каким-то сухеньким майором заявился. Забрали с собой, к незнакомому корпусу привели...
- Там, - говорят, - в умывальнике один больной на голову. Мы его, значит, сзади шуганем, от окон, а ты в двери заходи и, смотри, не выпускай. Вот тебе стропа - если буйный - свяжешь.
Неробеев зашел...
Больных на голову оказалось почему-то двое. Стропы едва хватило. Пока вязал, нос разбили, ворот порвали. Он им тоже изрядно физиономии засинил. Еще ихние же гимнастерки на головы опрокинул, да замотал - вспомнил, что в деревне коням тоже тряпку на голову, когда те паникуют, буйствуют. Этим уже боле от того, что матерились сильно. Не любил Неробеев, когда матерятся без смыслу, да причины.
Майор начальником разведки оказался. А больные на голову, не совсем уж больные - это разведчики РДОшников (обеспеченцев) "уговорили" - проверку устроили. Сами не подставились...
Потом и Неробеев такие проверки "ставил", по собственным сценариям.
Квартировались в Белоруссии - женщины, особенно старушки сердобольные, как увидят где солдатика, сразу ему что-то тащат. Горсть ли конфет, хлеба с салом, банку молока... Память родовая - едва ли не каждый третий с последней войны в земле.
Тогда вот Неробеев впервые и задумался - сколько так и неродившихся планеты не топчут?
Детство в разведроте - это каждому делу затычка. Соседи ли собственные полковые КШУ проводят - всем разведротам вводные: "дружим - не дружим" и... На хвост! Но в дивизионку, в отличие от полковой разведки, брали уже самых ошалелых - по способностям. Каждый второй - снайпер, каждый первый... хм! - в ином деле умелец. А как выводили на плац - не смотрелись. Очень уж разношерстные, что ли? Не было единого мерила. Коротышки, которым кирпичи в ранцы пихали, для весу, когда время парашютов приходило (это чтоб не унесло в занебесье ветерком), двухметровые лоси (опять-таки забота - превышение веса на купол) - эти счастливцы - основную амуницию за них "до земли" другие таскали... За особые прыжки приплачивали особо.
Самое обычно простое "детство", не затейливое - как у многих.
- 357-ой - Боровуха РР, потом дивизионка и Кабул. Сверхсрочка... Контракты...
Так уж получилось, что предназначено было Неробееву планету топтать.
Рок сильно большое слово... бывает, что вбирает в себя если не всю жизнь, то ее окончание.
- Топчи планету! - орал Старлей - командир самого шального отделения дивизионки.
Орал, когда ступню оторвало, а поверх колена вторую раздробило.
Топчи планету!
Пришли бы вертушки раньше, может, и потоптал бы... как тот киномеханик.
Сидит Неробеев, то ли жизнь вспоминает, то ли понять хочет, как так получилось, что он гвардии майор запаса, орденоносец атомной державы, на пятом десятке жизни в клетке оказался... у африканцев!
Мысли все чаще на воду перескакивают.
Кто бывал в Африке, не туристом, а по "делу", тот особо оценит такое понятие как ПРОЗРАЧНАЯ ВОДА. То, что часто грезится в полудреме. Но прозрачного звездного неба там с избытком... даже слишком.
Последние два часа Неробеев провел с мечтою о воде...
Воду ему приносили, но не ту, глоток которой хотелось бы напоследок. Воду здесь цедили через самодельные фильтры, была она теплой и отдавала прелой тряпкой. Пищу тоже принесли - последний в жизни паек - под зорким взглядом охранника накормили со щепки, просовывая ее меж прутьев. Шалый носа не воротил, сглатывал липкую рисовую массу...
Когда что-то началось в стороне - шум посторонний, Шалый тоже отвлекся, хотя ожидал что-то такое - надеялся. В лагере у палатки с продуктами, на раздаче задрались - не шутейно, с руганью, ломая доски столов. Покатился клубок сцепившихся, не разобрать - кто, скрылся пылью. Шалый почувствовал, что-то пихают в руку - перехватил, зажал промеж ног длинное, узкое... металлическую прохладу - надежду - нож! Значит, напарник все-таки подсуетился - рискнул, подставился. Очень хотелось взглянуть на нож, хотя узнал его, вспомнил. Нож этот догонял его всю жизнь.
Еще, в деревне со странным названием Острая Лука, был у него нож голубоватой стали с серебряной полосой, втравленной в лезвие - Неробеев (тогда еще Неробейчик) на спор стругал им гвозди, снимая тонкую стружку. Рукоять ножа заканчивалась диковинной вытянутой рожей. Один глаз у этого чудища чернел пустой впадиной, другой сиял осколком радужного кристалла.
Нож он прятал вместе с ужасно тяжелым немецким автоматом-Шмассером в прелом мхе под крышей хлева. Потом бабушка нашла и где-то закопала. Обещала показать, если будет хорошо себя вести. Весь остаток лета он вел себя хорошо, но тут приехали родители, и понятие, что он теперь взрослый и идет в школу, на какое-то время вытеснило все. А на следующий год бабушка только делала круглые глаза, когда Неробеев-младший допытывался у нее, где его "игрушки". И сначала говорила, что все это ему учудилось, потом, что все забрал дядя милиционер. Против милиционера крыть было нечем.
И уже не ножом, а просто железкой потрошил толстую вербу во дворе, выковыривая пули. Немецкие офицеры, как рассказывали, любили стрелять в нее, навешивая мишени на ствол. Иногда ставили живые мишени. Не только людей. Бабушка говорила, что люди в то время ходили словно и не живые. Полусонные какие-то. Будто одной ногой уже - "там". Где - "там", не говорила, но казалось, что слово это с заглавной буквы. Еще каждый вечер читала старую книгу - говорила, что готовится к последнему в жизни экзамену. Основательно она готовилась. Неробейчик, сколько себя помнил - она ту книгу читала. Но вслух - ни разу. Сколько не просил.
Верба уже тогда была очень старая. И еще долго жила ее оболочка, хотя вся середина со временем выпала. Детишками любили играть, забравшись внутрь. Неробейчик тогда еще вынашивал мечту, что закроет глаза внутри, а как выйдет из ствола, откроет - мир станет совсем другим. Много раз пробовал.
...Если долго думать о невозможном, постепенно можно приблизится к нему на расстояние действенного удара. Так говорил один из самых уважаемых Шатуном людей, с которыми его сводила жизнь - Леонид Михей - старый диверсант, учитель.
Всех делов-то теперь в жизни осталось - откажись от всего, отринь - шагни вперед! Почему раньше не попробовал?..
Когда пришли за ним, сбили верх клетки, разогнулся, выпрямился в рост, резанул себя наискосок по груди, да и еще гладью, забирая кровь, обляпал нож, даже показалось, что зашипела, заклубилась она на нем... Заорал почти восторженно, от собственного крика заряжаясь кипучей сумасшедшей радостью. От того, что настало то главное - последний экзамен в жизни! И шагнул вперед - прыгнул...
Если и осталось легкое сожаление, то лишь о ключевой воде, которой больше не пить...
Никогда не забудет, когда выпрыгнул из клетки в Африке, а упал лицом в рыхлый талый снег... дома. Будто обманули. Дураком себя почувствовал. Вскочил, шагнул... и в ключ ввалился, скрытый под шапкой снега. Сперва и холода не учуял, потом стянуло. Выскочил, осмотрелся - узнал места и пошел... домой, оставляя за собой рыжие пятна...
Нет лучшего оберега для мужчины, чем нож на поясном ремне! Всякий дурной человек, натолкнувшись взглядом, на этот оберег, гасит свои устремления, словно ушат воды выливает на разгоряченную голову и жадные, наглые мысли уползают по своим норам. Оберегом может выступать предмет, но также определенное место, или даже время. Если сходятся все три, то место считается нерушимым, верным, и говорят про того человека, что он "стал на крепость". Хорошо знать место. Но еще лучше доподлинно знать "свое время"...
Есть такие, что сразу бросаются в дела, достойный выход из которых сомнителен, в дела, где более решает удача, чем умение. Но удача входит в круг достоинств. Умелый, но неудачливый ценится меньше. Все знают, что есть те, кому по каким-то причинам благоволят боги. Входит ли это в давний круг обязательств за какую-то услугу или выслугу, оказанную едва ли не целую вечность назад одним из предков, чьим прямым потомком этот счастливец является, либо это неизвестный каприз - далекий взгляд, хитрая комбинация какого-то из богов? - и он оберегает его до поры, пока тот успеет оставить после себя семя, а главное уже предстоит совершить его потомку...
- Убивал?
Соврал, что все они, кого убивал, были плохими.
- Чем плохими? Хотели лучшего для себя?
Получалось что так. И получалось неловко.
Место было странным. Первое, что заметил, куда-то делись телевизоры. Столбы стояли, провода тянулись. Спрашивал - давно ли пропало электричество? - не понимали. Указывал на столбы, но их словно не видели. А затем, в какое-то утро, пропали и столбы... С деревней Кудеверь, согласно преданиям, тоже так было, но та исчезла давно, и уж лет полста тому обратно и вовсе перестала являться, только звуки ее слышались в лощинах полных крапивы - мычали коровы, пели петухи, звякали ведрами у колодца, и о чем-то невнятно переговаривались. Столбы бетонные пропали в одну из ночей, государственные, а затем куда-то пропало, словно растворилось, и государство. Не больно и надо-то! - скажет кто-то, но стало тревожно. Но без столбов стало красивее, а без государств, что мелькали за границами деревни, как только к этому привыкли, как-то поспокойнее. Неробеева здесь, по детству, помнили, назывались имена и прозвища, которые помнил даже он, но были и те, которых, его пониманием, быть не должно, которые давно умерли, однако про них и при них говорили, как о живых, пусть некоторые были, что тени, а других, пусть и молчаливых, можно было потрогать. Потом все успокоилось, словно прошла волна, за ней рябь и воды времени стали отражать лишь себя. Неробеев пришел сюда зимой, а сейчас стояло лето и никак не хотело заканчиваться, все сроки прошли. Трава была мягкой, а мысли ленивыми. По вечернему времени, и от того, что расположился у воды, донимали слепни. Им что живого кусать, что мертвого, - сердился Шалый, звучно хлопнув очередного - ошалелого - почесал укушенное и ощутил движение подле себя. Поднял голову - рядом стояла девица без сарафана. И совсем без всего. Голая девица.
- Амба! Перегрелся, - понял Шалый. - Либо опять мир поменялся. Деревенских, чтобы так запросто оголилась, не уговоришь. Стыдливы, если не считать того, что происходит на русалкины недели. Стал смотреть мимо, ища что-то значительное. Не нашел и еще раз мельком глянул - не сгинула? Не сгинула... Странная девица! Не потому, что на ней ничего не было, и даже то самое место, которое называют срамным, оказалось без волос, не прикрывалось даже ими, словно те никогда и не росли, а тем странная, что взгляд при этом казался осмысленным - не томным, не призывным. Не сразу, но сообразил - откуда взялась. Сердито отвернулся - экспедиция копала холм. Снова шлепнул слепня на шее - но поймал травину - это девица села на коленки подле, щекотнула.
- К божьему озеру сведешь?
И еще что-то спросила - шевельнулись губы. Но тут вдуло, накрыло стеной воды! Случалось здесь такое, словно высшим желанием. Шалый закрыл глаза, подставил лицо дождю, ловя капли губами, и уже не слышал, что говорит ему эта городская. Сообразил - верно та, что видел издали - ходила в штанах и короткой... не то маечке, не то в разгрузке с рукавами - не поймешь в чем. И копали холм! Запретное Не они первые. В каждое государство кто-то получал разрешение, каким-то образом проникал и тут же начинал копать. Техника пройти не могла, техника глохла еще на подступах, дальше все тащили на себе, но палатки - верно легкие - ставили всегда. Красивые палатки. Иные большие, почти с избу. Палатки держались до первого ветра. Холм копался тоже бестолково. Не сбоку, а сверху. Пытались нанимать местных, но те смотрели сквозь. Городские как приедут, так и уедут, а смеяться над тобой будут до следующего нырка. Невыгодно! А эти еще и воду привезли - чудилы! - упаковки пластиковых бутылок, хотя под горой родники сочатся - пей, не хочу!
Городская опять что-то наговаривала, словно бредила. Не то на бога, не то про бога - верно голову на холме напекло. Странное ли дело, ведь солнце над холмом светило всегда, что днем, что ночью.
Про богов здесь, во всякое государствование, один лишь Моисей орал, остальные не склоняли. Недавно опять кричал - остался, мол, с последней битвы лишь Бог Израилев!
За такие речи, по прошлому блядскому времени, должны были взять под белы ручки, да и свезти в Центральное Чурилово, где втихую задавить, сюда, как принято, весточку - мол, сам помер, а в Метрополию секретный отчет. Моисей всяк раз воскресал, и Моисеев было не унять - просыпался в ком-то из мужиков, словно передавался через инфекцию, опять и опять начинал блудить про Богов. Время за временем шло, иное, что тхло на озере, текст не менялся, но стали замечать и перемены. С решением вопроса уже не торопили. Первые Моисеи пытались народ собрать, да куда-то вести, следующие уже не вели, а подбивали на грех - богов выкапывать и прятать. Точнее - перепрятывать. Был и такой, что городских черных копателей куда-то водил, но обратно не привел. Крайний на какое-то время угомонился, стал задумчив, уже думали что рассосется инфекция, но под последнюю экспедицию опять зазудело.
- Ахтеньки, как много в округе богов в земле сидит! Не иначе, грязелечебница здесь была!
И теорию разводил - отчего, да как все получилось... и всякий раз иное получалось. Уже и уши не затыкали, уже и смеяться стали, его слушая, а он с того пуще заходился - почти с пеной изо рта орал:
- Лучший из богов тут же закопался - в самой горе! - вот и вода с подножья сочиться сладкая, словно живая. Худший - под Черным Ольшанником - рощей. Третий у Божьей Стопы, что ныне озером Галоша называют, но там не бог, а божья дочка! Главбог нес ее на руках и оступился, вот озеро и образовалось. И знак ему этим сделался, что нужно где-то здесь ее и спрятать, да все водой залить. Мы, наш деревенский ковчег, как вода ушла, аккурат здесь на мель и сели. Бабы про то больше знают, но нам, мужикам, не говорят!
Про следующих богах списка говорил уже неуверенно, как бы сомневаясь. Но убеждал, что всего их восемь, а ехидные вопросы оставлял без ответа.
Насчет родников и не Моисей был бы прав. Нигде таких не было! Кто городской водкой обязательных поставок не баловался - подмечали - жил долго. Но как удержишься? Каждый год поставка, каждый год, словно данью, троих на Крестовку свозили - травились и не воскрешались.
Взрослые ворчали, а дети бегали мешать городским копать гору. Могилы, даже божьи, вскрывать нехорошо! Бросали в копателей глиной...
Мечты же были как у взрослых, а те незатейливы. Эх, вот накрыться бы куполом на вечные времена, да так, чтобы можно было чужаков до кромки, да в шею их - идите в свой мир! Мечта закрепилась, иные начали на то и варажить, что властью запрещалась, но власти давно не видели, и Моисея, пусть и пришлый, хоть и надоел своим волхованием, этим разом так и не сдали. А премия, а деньги? Деньги жрать не будешь, пусть говорят, что случаются и вкусные, это не про нас. Позариться мог только Порченый Мужик - Повхмеленок - но это уже, считай, должность, а с ней считай - бессмертие, вроде Вечного Жида. Его с какого-то времени уже ничто не брало, и жопой об дорогу били, раскачав с усердием, чтобы копчик сломать, чтобы узнавать издали по тому как ковыляет, и камью ему дырявили, самого верхом посадив, в Черную Заводь толкали... Но выплывал, не забирала забористая заводь, нещадная ко всем остальным, а ковылял враскоряку недолго, скоро так же шустро бегал, высматривая, наушничая, подзуживая, ссоря... Знать поставлен он самим Временем, которое следит, чтобы все было уравновешено, чтобы слишком хорошо не жилось, а то не станут его ценить.
Когда-то, на момент стирания собственной жизни, Неробеев загадал вернуться в свое детство. Что случилось, каким образом преломилась ткань времени, какие нитки лопнули, какие сбились в катуны, на которых позднее и взросли Университеты, есть ли боги на самом деле или существует лишь один бог, имя которому - Время, но Неробеев не вернулся в детство, детство пришло к нему во множестве моделей, уже не его собственное, а детство человечества тех периодов, когда его еще можно было воспитывать, что-то менять, надеясь, что это не будет утеряно при взрослении. Понимание придет позже, этому понадобятся массы времени, а пока Неробеев в недоумении смотрит на девицу...