Аннотация: Фантастика "для умных". На конкурсе "Нереальная новелла - русский формат" работа заняла последнее место с оценкой 1,6 балла.
0. Рассказывает Алиса - "Седая Русалка" (специализация "СЛИНГВИСТ"):
Наш универ - следствие известного договорняка. Его любят, его ненавидят, склоняют, клеймят или восторгаются, но о нем всегда с заглавных - для одних он "Постыдный и Проклятье", для других "Величайший и Благо". Убеждение важнее истины. Убеждению уже неважно - истинно ли оно или порочно. Правда за теми, кто без понятия - что происходит в его стенах. Ведь, не знать - это и благо, и проклятие, и тут уже не ошибешься. Боги не лгут! Мы не боги, но как никто, близки к ним. Подари себе какую-нибудь категорию. Что выберешь? Благородство? Честность? Доброту?.. Нет! Ты выберешь - силу.
Так в чем правда? Правда в том, что в войне городов между собой, проиграли города, а за самоуничтожением пришло и унижение - победителем себя, поскольку иного и не было, назначила деревня. Та самая, которую никто не брал в расчет. Обретшая власть в "переходный период", грозивший, по представлениям оставшихся в живых горожан, живущих иными ритмами, затянуться едва ли не на вечность, она навечно его и утвердила. "Великий Договорняк" встал на страже невозврата к прошлому. "Если примитив работает, значит - это не примитив, а эталон!" "Если не хватает, значит ты на земле лишний!" Люди стали жить по средствам, долги исчезли. "Казнь Последнего Ростовщика" - всеобщий календарный праздник. Не в числе наиважнейших, поскольку возник естественным путем, но... Городам постановили больше не быть, впредь никаких городов! Несогласные умерли от голода, поскольку в стремлении "восстановления прежнего" не смогли решить одной маленькой проблемы - кто будет кормить? И чем расплачиваться? А даже если есть чем - примут ли?..
Потомкам горожан, числа тех выживших, что разумно рассосались "до событий", дозволили поучаствовать в проекте, но уже без права голоса. Итогом осталось лишь одно наследие прошлого. Правда, кармическая и двусмысленная, заявила о себе во всей неприглядности - с одной стороны, знания, приведшие к самой опустошительной из войн, следовало отсечь, с другой - они, как и люди к ним стремящиеся, что вирус. Проще собрать в одном месте и ждать пока переболеют. Пусть сами выясняют - на сколько это опасно. Те, кто это затеял, исходили из того, что все это, так или иначе, следует сортировать, отсеивать... Но как не дать им вырваться, чтобы те не овладели тобой? В смысле - всеми? Ведь чума на знаниях! Так что?.. Университеты! Так мы и возникли. Окруженные кольцом деревень - защитой, но и надсмотрщиками, вечным недоверием, сомнениями в благоразумности... А внутри? Можем ли себя понять, если в себе же и сомневаемся? Очередное изобретение, сродни тем, что остались за временной линией, и опять всему кардык, кранты, капут? Чтобы начать, во славу прогресса, с очередного круга, но уже с пещер?..
По счастью, на великой незадаче нашли для себя и Великую Цель.
Университетский городок круглый. Китайские Тулоу народа хакка - ульевые общинные дома-крепости, его прототип. Спасибо Чингизу! После серии налетов, первыми под новый стандарт стали "подстраиваться" пригороды. В ту пору еще квадратами, наглухо заделывая первые этажи, копая перед ними рвы, вынося на все стороны ловчьи ямы, капканы и прочие средневековые прелести. Затем округло и наконец в круг - лучшей формой самозащиты.
Рассказываю от времен, когда "линеились" все, кому не лень - любой алхимик, начхав на законы общественного развития, мог обеспечить "большое переселение". Сведение счетов на страницах учебников истории превратилось в сведение счетов в самой истории. Индейцы, когда им удалось отлинеиться к началу своих проблем, взялись, чего бы это не стоило, вырезать всех высаживающихся на их континент. У русских же, по слухам, первым обиделся какой-то профессор с окраины. И вот уже конницы Чингиза, Батыя и Тамерлана, попутав времена и географию, вместо китайской стены, взялась штурмовать московские жилые комплексы. Кому-то было весело, тем, с кого снимали кожу, не очень... Подробности под грифом "не сыплем соль на раны", но любого, у кого горожанин в предках, спроси - краснеет и пар из ушей. До сих пор не можем разобраться в истории времен, когда те стали перемешиваться, прежде чем разойтись в отдельные линейные - которые мы, университетские бедолаги, под руководством профессуры, и пытаемся теперь успокоить, очистить, направить, чтобы собрать в приемлемый пучок.
Каким боком здесь хакка? Хакка были обозниками, обслугой, на все руки мастера, уцелели и в том нашествии, уцелели и в последующих. Просочившись в наше время, прижились и предложили свое - проверенное, а в условиях запрета на порох, все взрывчатые и даже колеса - рабочее. Мир без городов? Прекрасный мир! Города - слава и вечный покой тому, кто это придумал! - доигрались до желейных бомб - "уснули до востребования". Миллионники и стотысячники на взаимных обидах через новейшее "гуманное оружие" запаковались едва ли не все разом, остальным помогли, и где-то, есть такой слушок, до сих пор разбирают эти "консервы"... и судят. Горожанин? Виновен! Поколения судейщиков на этом выросли. Бог против города! А иначе он бы их не оставил. Может, и не божье предприятие, но очень своевременное.
Беда всех времен, что из своего прошлого человечество извлекало отнюдь не урок, а раз за разом использовало его как инструмент. Понятия цивилизованности и преимуществ цивилизации - ложные и противоречащие. Их главное ошибочное - что в конце концов и превратилось в преступление городов - это то, что само явление "цивилизованности" они воспринимали через наращивание "комфорта". Жить "лучше и правильней", значит - жить с большим комфортом, чем у предков. А то, что не на всех хватает - их проблемы. Только вот предки, когда им пришлось столкнуться со своими потомками, оскорбились тому во что выродились. Результат был предопределен. Как там у классика? Я тебя написал, я тебя и сотру?..
Глава ПЕРВАЯ
ВРЕМЯ ПЛАТИТЬ (история человека с перспективой)
Степан Иванович О-ский, женатый на красивой, но холодной еврейке, взявший ее фамилию и недавно вошедший в круг, о котором ранее и не мечтал, проснулся от ощущения, что солнце бьет в глаза, а правую руку и ноги что-то держит. Потолок в квартире отсутствовал. Это было тем более удивительно, что проживали они на четвертом этаже в новом улучшенной планировки восемнадцатиэтажном доме.
- Этого не шевели, не суйся, - донеслось до него, - теневая сторона, сейчас опять застывать начнет! Смотри туда, где лизать пошло.
- Гляди! - сказал кто-то подле. - А этот уже глазами хлопает - дозревает...
- Высоко, спускайся - сегодня от края берем. До завтрего полежит... Воткни метелку.
Степан Иванович скорее почувствовал, чем увидел, как подле него выбирают большой кусок желе и кладут на лицо. Приятно захолодело.
- Не успеваем - торопись!
Надо бы помочь, - шевельнулась тяжелая ленивая мысль. Степан Иванович повернул голову на голос - ком с лица упал...
Кругом было пепельное желе. Будто мусс-какао, который любила готовить тетка, а Степан Иванович потреблять с молоком. Голоса удалялись...
Степан Иванович с чмоканьем выдрал себя из мягкой стенки, неловко на четвереньках переместился и заглянул за край.
Внизу, сколько виделось глазу, раскинулась тайга. То есть, это Степан Иванович решил, что это тайга, хотя таких деревьев не видал даже в ботаническом саду Ялты. Еще стояли лошадиные повозки, на которые грузили тела. Изредка лошади нагибались и фыркали на желе. Спасатели были все как на подбор - в беловато-серой материи и с бородами. Ясно - спецгруппа.
Степан Иванович поправил трусы и стал осторожненько спускаться по склону. Желе было кругом. Справа, слева... Желе нависало бесконечным пологим склоном за спиной... На теневой стороне упругое, приятно пружинящее под ногами, на солнечной уже раскисшее скользкое. Один раз Степан Иванович провалился по пояс - приятно и знакомо захолодило, вылезать не хотелось, но почувствовал, что стало вокруг затвердевать, испугался и выкарабкался.
На солнце было хорошо. Степан Иванович посидел и, кажется, даже вздремнул...
Когда приоткрыл глаза - телег стало меньше. Бородатые спасатели подтаскивали, подносили тела, аккуратно грузили. Повозки сразу же уходили...
Степан Иванович заторопился, забоялся, что уедут без него, и теперь смотрел только под ноги.
Внизу, желе, по которому ступал босыми ногами, уже не было таким упругим - размочилось в кашицу.
- Гляди! Ходюнчик! Иван, гляди сюда - ходюнчик пришел!
Спасатель оказался не молодой, но задорный.
- Эй, мужики! А у нас - ходюнчик!
От соседней группы телег поздравили. Сказали, что ходюнчик - завсегда к удачи.
Степан Иванович приглядывался к спасателям. Униформа у них была схожей с той, что на картинке в одном из кабинетов - писатель Толстой в полный рост стоит рядом с другим писателем. Холщовые рубашки без пуговиц и воротников, навыпуск. И штаны навыпуск, а на ногах... Ноги у всех были босые.
Степан Иванович постоял, посмотрел, как, укладывают мужчину с огромным животом - голого и почему-то в носках. Рядом со столь же необъятной голой женщиной - должно быть супружескую пару. Все скользкие от желе. Поднесли ребенка, полную копию, неясного возраста...
- Эй! Ходите все сюда! - заорал кто-то призывно.
- Глянь - какая краля и с двумя! И как их? Отмачивать, разделять или всех разом? Давай не расцеплять, так и погрузим, а?
- Дети увидят.
- Рогожей прикроем. Давай! Вот у старцев-то очи поползут!
- А осилим?
- Я поближе подгоню. По жердям. И ходюнчик поможет. Эй! Поможешь?
Степан Иванович понял, что обращаются к нему. Неловко кивнул.
- Тут слега нужна, подковырнем. Одним куском пойдут.
Сняли борт с телеги. Один конец подсунули под узел тел, второй удачно лег на телегу - стали пихать, разом поднимая край...
Степан Иванович тоже помогал и кряхтел, как все.
- Федор! Ты хоть бы доски отскреб, после того как навоз возил.
- Ничего! - с придыханием отвечал тот, кого назвали Федором - он подлез под борт, удерживать снизу и теперь кряхтел под грузом: - Они более навозные. Смотри, чего удумали, в какие места запихали. Разве они для того уста нам даны... как там давеча старец говаривал?.. убей - не упомню. Ну, а про второе, он не говорил - я бы вспомнил - но то дело все с младенчества знают и пользуют, только успевай стирать за ними...
И все не мог успокоиться, даже когда загрузили.
- Дивчина молодая совсем, недозрелая, а эти два бугая стриженных... Разве ж можно так тело рвать?..
- Вот и будет им от щедрот старца! Давай, к Кузьмичу повезем - покажем!
- Шутишь? Это ж еще на две версты. А у нас четвертая ходка.
- Жаль. Хотелось бы глянуть, как у того глаза оквадратятся.
- Можно конечно и к Кузьмичу, но уже поутру.
- Не оттают ли? Очухаются, расползутся. Весь интерес пропадет. Вроде у того ягодицы подергиваются?
Вместо ответа тот, кого называли Федором, стал руками выбирать куски и бросать на телегу.
- До утра достоят, а там первыми в очередь.
- А эти трое все место заняли. Норму не сделаем.
- Ходюнчика возьмем, посидит с краюшку.
И еще Федор буркнул себе под нос - никто не услышал, но Степан Иванович на всякий случай запомнил:
- Штабельками бы их - но не велено...
- Садись ходюнчик - прокатимся!
- И чего по два раза возим? Ведь если, как с этими, то ясно уже все. Сразу в Рощу. Отодрать дивчину, а этих к лешакам.
- Нельзя - положено расспросить - каков, откуда, какого роду племени, какого отца сын.
- Да чего уж тут! Все они единого городского рода-племени, как отцы их, а, потому порчены в третьем колене, оторваны от земли, то уже безвозвратно!
- Вот что ты, Василий, сразу - сказнить-сказнить! То, что сказнить, это ясно - раз городской и не дитя. Вопрос - как? Быстро или медленно? Если чиновничьего или бизнесменского роду-племени - отцы велели медленно. Но, а если неясными псевдословами изъясняется, либо телегазетчик какой... тьфу-тьфу, спаси от нечистого - вот и я словом опоганился! Тогда - очень медленно. Чтоб, значит, осознал, и природные слова все-все до единого вспомнил...
- Молоденькая совсем. Как дочка моя, а та еще и не на выданье. Наших-то не поймешь. По-бабски пожалеют, а может наоборот. Кто их... У них свои ведуньи. - Как ты думаешь, забьют?
Федор не ответил, только буркнул что-то нечленораздельное себе под нос.
Ответил Василий.
- Если нужда заставила, да безысходность - одно. Если от черноты или давно, да нравится - другое. Плохо, если давно...
И сокрушенно поцокал языком.
Степан Иванович слушал их разговоры как через вату. Мысль уползала. Ноги приходилось держать навису, часто приподнимая колени - дорога была лесной, узкой, нахальная низкорослица пыталась укорчеваться едва ли не в колее и теперь цепляла за ноги. Еще он жутко боялся угодить пяткой промеж спиц колеса. Когда встряхивало, инстинктивно отклонялся назад на тела.
Наверное, в госпиталь везут. Видно не подъехать на транспорте. Надо сразу ... позвонить, чтобы отдельную палату... Где это я отдыхал? Надо же, как память отшибло...
На голое плечо сел комар потоптался на тоненьких ножках, кусать не стал, взлетел будто обиженно.
Рука, торчащая из нагромождения, неприятно подергивалась. Степан Иванович старался не смотреть на тела. Смотреть стал на лес. Деревья были вековые толстые.
Государственный заказник - не иначе. И на дачи никто не отмеряет, заборы не городят... еще не растаскали. Подумал удовлетворенно с потаенной гордостью - велика Россия!
Надо тестю это местечко показать...
- А у новских один из парней в низы ушел, - вдруг сказал Василий.
- Это каких Новских? Те, кто у Восточной пяди подбирают?
- Нет. Те Новские из Нового Копнино, а ввалился новский с Новых Выселок, что под Чуриловом отстроились. Из семьи Лешенского Митрофана - старший его. Недавно оженился.
- У них там еще не один под желе уйдет! - заявил Федор. - Сколько раз им говорили, не любопытствовать, не шляться! И что не сверху надо брать, а только с краев. Верхние отогреются - сами сползут - вот тут их и грузи. Или придут, как тот ходюнчик. Эй! Ходюнчик! Правильно я говорю? Вот видишь - ходюнчик и тот понимает.
- Да, неймется им, молодым, - неодобрительно сказал Василий. - Все любопытствуют, ползают, разглядывают. Хорошо, если шею не свернул, и не глубоко сидит - так, глядишь, годков через пяток оттает. А если по лунке вниз ушел? При внуках откопают - стыдоба будет им в глаза смотреть. Жену-то, поди, уже обрюхатить успел? Ей теперь каково?..
Степан Иванович задремал и очухался когда были уже под крышей. Распрягали и понял, что не лошадей, а каких-то неизвестных ему животных. Попытался описать и понял, что не опишет - не с чем сравнивать. Возились недолго, слажено, Степан Иванович даже не пытался помогать, а как закончили, пристроился сзади.
- Куда - покойника в дом!
Степан Иванович стоял и слушал отстранено, будто говорят не о нем. Да и не могли такое говорить о нем - разве он не ... разве тесть его не сам... Мысль не додумал, потерял и расстроился.
- Куда покойника-то в хату! Еще бы за стол удумали посадить! Пусть в хлеве спит или на сене - только не в той части, где свежее, а то, что на подстилку.
Командовала женщина, и мужики притихли, слушались. Стпан Иванович откуда-то вспомнил прочитанное, числа что запало: "Баба кошкой в доме, мужик - собакой на улице..." Собак не было, больше никто не лаял.
- Рогожу ему бросьте, а то исцарапается - кожа смотри какая.
Последнее то ли с завистью, то ли с сожалением - Степан Иванович так и не понял.
Внезапно захотелось что-то сказать. Но не удалось выдавить из себя ни звука, только мычание. Перегнулся в позыве рвоты, и из горла выпал крупный ком желе...
Степан Иванович, вдруг, понял - что дышит. И уже не мог вспомнить - дышал ли до этого?
- Быстро оживаешь, - с одобрением сказал Василий. - Но спать будешь там! - махнул в сторону постройки. - И это, возьми там что-то, а то исколешься.
Но хозяйка тут же вынурнула, и - когда успела? - сунула в руки свернутый домотканый кусок холстины.
Степан Иванович отошел в сторонку, нашел место не выбитое, и сел на островок травы, подставляя щеки вечернему солнцу...
Через какое-то время из избы вышли мужики, ковыряясь щепками в зубах. Рассаживались на длинную - во всю стену - скамью под наличниками. Смотрели, не щурясь, на солнце, готовое свалиться на закат...
- А мне раз Старец Митрофан одного показывал собственным взором своим - это страсть что делалось! Ни души у человека, ни совести...
- А что заместо?
- Пустота и чернота! И даже не чернота, а нечто вроде золы серой. Уж Старец Митрофан при мне сдувал-сдувал, сдувал-сдувал, да так и не откопал жизни в ём.
- Не может такого быть, - сомневался Василий - не может, чтобы человек вовсе без души. Тогда это и не человек вовсе... И какой урок ему назначать? Супротив тех, у кого души хоть и гнилые, но все-таки есть? Десять раз же не сказнишь? Хотя многих бы, к слову, следовало... Уж я-то тоже на иных взором Старцев смотрел - показывали, когда жалость стала к земле клонить, душу дергать.
- Жалость это правильно, жалость это хорошо. Вот ты опять на этого взгляни - на ходюнчика, что нам помогал - ведь работник же. Скажет Старец за писун его вешать, или березами рвать надвое - ведь не буду, пока он мне его душу не покажет - что поделом. Да и тогда тошно будет.
- Ну, так что с тем черным-то, без души? - нетерпеливо спросил молодой.
- Не видал я его более. Старцы ведают, а я нет. Но понимаю так, что не подвластен он суду нашему - мирскому. Свой суд у него.
- Какой же такой суд может быть, если до души не достучишься, и совесть ему ничего не напомнит? Как ему этот суд прочувствовать?..
Замолчали надолго. Солнце, коснувшись своим краем деревьев, стало краснеть, наливаться, расти в размерах... Внезапно все разом встали, отбили поклон, стали молча расходиться.
Степан Иванович тоже встал, поправил свои французские трусы...
Против ожидания спал хорошо, без сновидений. Проснулся от того что шкворкало. Доилась корова. То есть не сама доилась, а видны были ловкие пальцы, глиняная бадья и коленки голые, царапанные, потом из под брюха глянула веснушчатая голова.
- Жрать еще не хочешь? Четыреста лет, поди, не жрал?
Внезапно поднырнула под корову, оказалась рядом, надавила пальцем на кожу...
- Смотри - гладкий какой...
Девочка была невозможно рыжей и обстоятельной.
- Ты давай, паря, собирайся - пора. Твой судный день!
400 лет - это без срока давности, значит, - решил Степан Иванович. Аккуратно сложил холстину.
- За детишек, если есть, не беспокойся, - стала по-бабьи утешать девочка. - Им другой суд - суд времени. Если без червоточины - обойдется. Дети, они изначально безгрешны.
- Что будет? - спросил Степан Иванович и понял, что это его первые слова.
Мужики запрягали. Были они поутру, как и все мужики, хмуры и немногословны.
На телегу сел сзади, подобрав под себя ноги.
Тела были большей частью перебраны, даже, как показалось обмыты. Иные пошевеливались, раз рогожу приподняла рука, с припухшего лица на Степан Ивановича взглянули удивленные заспанные глаза, потом лицо зевнуло, и рука снова накрыла голову.
Степан Иванович сидел и смотрел в сторону, где бесконечно широкой стеной леса было огорожено огромное поле-холм под древним забытым именем Москва...
Глава ВТОРАЯ
Рассказывает Алиса - "Седая Русалка" (специализация "СЛИНГВИСТ"):
Мы, университетские городки, необходимое и наглядное зло. Зло должно быть наказуемо, но не обязано играть в поддавки. Наш Северный университет не "ставили на место" очень давно. Но мы-то помним! - говаривал старенький уборщик. Жаль только, что рассказать про то, что помнил, подбить его на эти воспоминания, не удавалось никому, и только советовал - читайте хроники или ныряйте. Нырять в историю, пусть даже ближнюю, себе дороже! Не по моему профилю. Новой заварухи не ждем, все держится на круговой поруке и разумных рисках. Четыре раза в год открыты для посещений. Смотрите - арбалеты всех мастей, согласно обычаю, направлены в небо, от края первой крепостной стены глубокий обводной канал, а в самой стене кельи первокурсников - первый расходный материал. А за ним, учтите, еще семь! Университетский вариант Тулоу - восемь жилых стен-колец, одинаково толстых, одинаковых по высоте - стена и ни одно из зданий, согласно договору, не может быть выше самого высокого дерева в округе - измеряйте, можно и дерево спилить, притащить. Все кольца равны и уменьшаются к центру. Что внутри? Уже не то, что можно ожидать, все хаотично, никаких линий, все в зелени - усадьбы педагогов, аудитории, ангары и, наконец, сердечник - Детинец, о котором даже нельзя с определенностью сказать - как он выглядит. Пугающая мистика за иллюзорной бутафорией! Это то, что бережется уже и от нас. Если мертвая история может послужить, ее оживляют! - так у нас говорят. Наглядный хазарский подход - какой должна быть крепость. Обслуга и охрана за стенами, а элита и управленцы внутри. Типичная Семикарака, Восьмой меня возьми!
Всяк человек имеет свою сортность по рождению - это наследное! Но высший подарок, оставленный человеку - способность ее менять. На меня косятся с детства. Привыкла. И да - не дождетесь! - из принципа не перекрашиваюсь. Светловолосые сегодня редкость - это вызов, а черносмольные утешают себя, что такими мы стали от испуга, вся наша "трусливая порода". Сама я из озерного края, а удивляю еще и тем, что в наших краях все умеют запросто - ныряю ласточкой в обводной канал, а плаваю что рыба. Этими ли причинами, но прозвали "Седая Русалка". Но есть во мне что-то от хакка - приплюснутое лицо, раскосые глаза. Пусть все мы, весь наш род, от тех страстей и ушел в Озерье - край без границ, где поселились на сваях, благо воды перестали замерзать, но есть такая поговорка - "хакка придутся везде"! В смысле - окажутся полезными. А еще говорят: "лишь хакка без обид". Как бы вы себя сами не называли, но приживается то прозвище, что дают соседи. Нас прозвались "болотные люди", хотя жили на озерах, а те были чистыми - одно к одному - как среди вздернутых к небу лесных грив, выпячивающихся что ребра древнего левиафана, так и окном в болоте, чашей на горе или в распадках... Озерный край, это бездонные чаши озер, озера мелкие песчаные, волнующиеся и лижущие берег волнами даже от легкого ветерка, озера спокойные илистые, где шаг от берега и уже завяз, но хакка придутся везде, вот уже на сваях стали строиться не как придется, а нарастать кольцами стоящих на сваях деревень - аккуратно-круглыми, удобными защите, удобными общению...
Слизняк за ухом завибрировал и возопил:
- Алиска!! Раз-так-переэтак, где тебя вурлаки носят, коза ты деревенская!
Слизняк интонации не передает, отбарабанивает все одним вживленным голосом, я подбирала успокаивающий, а на сейчас указала ему спать, но прорвалось и ясно кто связался. Оттянула рукав, глянула на предплечье, на липуна, ведущего подсчет: пропущенное зашкаливало. Не знаю, когда начали теребить и сколько набросали, но никогда такого не было, чтобы светилось красным. Фавн! На тебе, не успела онулить - только об этом подумала, а уже взломали, воспользовались! Данька-стервец! Теперь залечивай, либо иди на "блошку" - торгуй себе там нового липуна. Расходы, между прочим, не маленькие, даже для стипендиата-отличника восьмого курса. Ладно, за козу он мне потом ответит...
- Данила, не будь мерином! Ведь я могу - ты только слух не отключай! - такое сморозить, что с копыт на "одуванчик" и попрощайся с копчиком!
Слингвисты так могут. Да, именно так - самом, что ни на есть, во всех смыслах натурально-буквально-подлым образом. Пусть ненадолго, но заморочить, и вот уже ваши ноги - не ваши - уже не идут. Пусть и моих команд не слушаются - это было бы уже слишком, ни одна рагана на столько не сильна, но... Кто заранее уши трубочкой не скрутил, выставил их парусами, у того ноги заплетутся, сошьются, завязнут, и вот он уже грохается без понятия что происходит, и как такое случилось. А еще можно нашептыванием отвести глаза. Но не на всех действует, и здесь нужно подать много слого-осмылов в одной тональности. Здесь нужно, чтобы кто-то держал, а я нашептывала. А еще бывают удар-смыслы, они что печать на разум. Бац! И мгновенное помутнение. Можно так осадить, поставить зачур, что получится будто с размаху лбом о препятствие, которого нет, да так, что шишка будет. Можно мозг "вскипятить", можно мозг "остудить", но это если он девственный, не знакомый с нашими заморочками. Можно так, что обо всем забудете, и стоять вам соляным столбом, отыскивая - где начало, где конец, и о чем это было. Но все это - увы! - одноразово.
Нас, когда видят, если знают или вычисляют, уже и упреждают - частенько слышу в свой адрес этакое:
- Она слингвист - затыкай уши!
- Слингвячка? Ну-ка, слингвянь отсюда, пока хавальник не засмолили!
На умных не потренируешься. Умные учатся препоны ставить, распознавать. Мы обратному - ломать менталку, морочить ауру - да и как сдержаться, если умеешь? Слингвистов не любят. А мы не любим тех, кто это показывает. Педагоги требуют "держать себя в руках", не обострять. И опять же - как можно "себя" - вдумались? - "держать в руках"! Пробовали такое проделать? Вот вам, к слову, примитивный "казус-слинг", который стопорит, но который у нас перестали замечать. Зато в деревнях, в самой глуши, этот "посыл" наверняка еще работает. Еще много неиспорченных мест, где все буквально понимают. Вот там за словами приходится следить. Не простят. Здесь же, в универе, все меньше понимают вес слова, путают и смешивают значения, не видят красоты, не держатся за смыслы - извечные болезни города, связанные с перенасыщением. Чем? Да всем! Разнообразием продукта, специй к нему, а равно людей и слов, значения которых перестают улавливать - вникать и восхищаться. И даже не знаю, кого мне больше жаль - себя или тех, кто не слингвист? Но чтобы это понять, надо стать либо мной - слингвистом восьмого курса, либо Данькой, поскольку "стратиг", а значит - универсал. Он поймет, кто чего лишился. Но за козу ответит! Потом...
- Дань, хоть ты, пожалуйста! Не трепи мое запрошлое, сегодня и так несладко пришлось - на мне штрафных больше всех - сели на хвост, сядут и на загривок.
Бью на жалость, давлю на логику, но зачуров не ставлю - Данька свой. - Отсвечивать? Не пойду! Без меня все решат. Там все университетские язвы соберутся, все наши геморои. Явлюсь - сорвусь, наору на старцев - кому от этого будет хорошо?
- Ты светишься уже тем, что тебя нет. Сюда! На всех четырех! Понимаешь насколько это важно?! Подставляешь всю группу!
- Еще не вызывали?
- Нет. Дуй сюда! Немедленно!
- Не желаю. Соври про меня что-нибудь!
- Что?!
- Конечности сломала - все разом, торнадо унесло, псивирус сожрал - одни уши торчат, рожаю я!..
- Ты, фавн, штатная девственница, даже со мной так не шути! И не истери! Скажу Сивому, что ты последние штирихи к... Фавн! Да, неважно к чему и почему! Просто будь здесь, держись скромно и смотри серенько. Ты не опоздала, а задержалась... по общему, короче, делу. И мордочку лица, пожалуйста, поправь - плакала, небось?
Вдарила по липуну. Теперь не скоро очухается. Когда это мы в последний раз плакали? Это чтобы Данька знал? Когда по очередному запросу "на лишение девственности" запрет пришел? На стыдную русалкину неделю с пьяных мухоморных глаз? Когда то, самое обидное поражение, засчитали по рукопашке, и кошкой разъяренной рвалась доделать то, что недоделала?..
Сняла очки-зеркалки, развернула на себя. Глаза и вправду припухшие, но это от недосыпа. Достала липуна-косметолога. Вот здесь уберем, здесь освежим, здесь подтянем... А вот цвет глаз, хотя Данька настаивает, менять не будем. Серенькое не по мне. "Бедово-зеленые" глаза, вызывающие. Сразу видно - восьмой курс. Нет никого внушительнее, чем без пяти минут выпускник! Сейчас как развернусь, как внушу всем уважение! И... Но... Словно те же очки, "развернула мысль на себя", на себя любимую, есть такой тренинг...
Что происходит? Все! Что можно контролировать? Алиса - это я! - ждет порцию горячего кофе. Настоящего! Контрабандного! Гулять так гулять, коль все кувырком. Напольные часы - огромные, допотопные и неумолимые - та же контрабанда, и не иначе как подгон "связистов" кафедры материального времени - указывают пять... нет, вот уже шесть минут пополуночи. Сбродище назначено на "ведьмин час", а явиться следовало раньше, как всякой допропорядочной... как послушной... Тьфу! Начнем сначала. Алиса - это я! - обожает размышлять о себе в третьем лице, этим она успокаивается. Сейчас она решает... нет, еще не решает, пока только прикидывает. Строит планы? Нет, это еще рано. Что именно? Хитрое? Умное? Умное - это философское. А философам на все пофиг. Отсюда - а стоит ли тратить душевную энергию на то, что сегодня произойдет, если повлиять никак не можешь? Все решат без тебя, и даже опоздание ничего не изменит. Однако... Сивый меня убьет! - лениво думает "она" (я!). Затем воскресит и снова убьет. А еще раньше Данька, Степка, Санька, Славка... а Валька-стерва будет пинать бездыханное... И правильно! Тьфу! Неправильно! Фавн-козе-рак! Сначала?.. Берем мысль за хвост, разворачиваем на себя, любимую... и...
Ну, наконец-то! Кофе! Изобретение подпольных богов - студенческая недозвольщина... Законы университетского городка просты, честны, незатейливы. Попался? Виновен! Не попался? Гуляй голытьба! Решил ничего не делать, чтобы не попадаться? Виновен! Втройне виновен! В глазах студенчества ты теперь "человек московской области" - "чмо", если коротко. Иди и попадись! Дразнить полисников - древняя традиция. Сокурсники жестоки, когда дело касается престижа курса. Всякому обществу требуется козел отпущения, пусть даже реальные парнокопытные в нашей реальности - проклятые города! - исчезли. Контрабанда - приварок, пусть на студенческую пенсию не отощаешь, но хочется и разносолов. Уважения хочется. Удачливые контрабасы на слуху. Полисники в очередной раз с носом остались? Все счастливы, все студенческое братство. Попавшегося головой с руками в колодке защемили, в цирке выставили? Горюем все. Контрабанда идет в студенческую складчину. У каждого курса своя. Но на восьмом уже никто уже не делится. Не до этих игр. Недозвольщину запрещено проносить - это да, но пользоваться ею, раз уже пронес - запретить никто не может. Что за стены городка попало, то принадлежит уже ему. Что из стен его наружу вышло - то не наше дело. Там своя ответственность, свои заморочки, свои смотрители, победы и поражения - там деревенщина. А промеж нас полисники. Гвардия самоназначенцев, что в Университет не смогли поступить, а деревенский мир обратно за какие-то известные им грехи не пускает. Вот и приходится идти на службу прослойкой, ненавистной тем и другим.
Кофе выносят и подают два шнура-первокурсника. Так теперь принято. Новый модный ритуал. Торжественно, одевшись в белое, слившись за подносом, будто сиамы необрезанные. Хороший визуал, запоминающийся. Не каждый день такое заказывают. Не всем и можно. Почтила, можно сказать, подпольное ночное заведение. Аплодисменты как начались, так и заглохли, даже не зыркала, стоило только глазом повести. Под хмельное настроение могла бы разухариться - вдарить голосом. И с таким звуко-смысловым посылом, что особо впечатлительные стаканами бы принялись закусывать. Но мне здесь авторитет качать - только портить. На шнурков-студентиков, что красиво поднесли и по-детски вздохнули невпопад, "не в рифму", демонстративно без внимания - сами в молодости здесь подрабатывали. Научатся. Видно, что от души, искренние. И мы такими были. С восьмикурсников, не то что вздыхали, конспекты готовы были за них... нет, не писать - не на столько храбрые - завиточки в древнем стиле вырисовывать, заглавные буквы облагораживая, что угодно, лишь бы к бумаге прикоснуться. А как пахнет! Тысячью легенд!
Сделала глоток, зажмурилась - вот оно! То, что нужно! Чувствуя, как тело заряжается энергией, сделала еще глоток, потом несколько маленьких кряду... Уставилась на часы - уже не страшные, не давящие. Есть что-то в допотопных исторических предметах прошлого, как и их пищевых-наркотических, что-то, что будоражит не только тело и ум. Определенно есть! "Одушевленные, невоодушевленные и недовоодушевленные предметы и напитки прошлого, возвращающие астралу астрал..."? Чем не тема для курсовой или даже защиты, если размахаться? Название заумь - стопорит, сразу видно - слингвистом сочинено. Нужно переслингвянить. Но не под стимуляторы, а то занесет на очередную диссертацию и прикуют к профессору, что исписался. Буквально прикуют - цепью! Практикуют у нас подобное. Доела гущу серебренной ложечкой, оставляя по краям "на чай" - еще один древний недопонятый обычай - вскочила, ощущая легкость, груза проблем как небывало. С достоинством кивнула, когда поднесли картонку с золотым теснением, "кофейный счет" - мамочки мои! - нужно было чашку вылизать! Подтвердила, как бы рассеянно, с высокомерием небрежности, коснувшись липуном идентификации, оставила мазок. Мысли о предстоящем, загнанные в угол, засучили ножками, готовясь сыграть в перегонялки. Ну, поехали! В смысле - потопали... Или как?
Отсюда, с верхнего яруса восьмой стены, либо "ступенями смерти" по длинной узкой ленте без перил, прилепившейся к ней, либо скольжением по жестко натянутому канату во тьму. Внутренняя часть стены создана для того, чтобы обеспечить максимум неприятностей тем, кто и ее захватит. Стену внутренней части, все ее скрытые боевые кельи, наполнят иноки. Доступа с внешней стороны сюда нет, а пройти стену можно либо сквозь туннель - если найдутся такие дураки, или только через верх, что будет умнее. Но затем придется спуститься. Ступенчатые лестницы сходят нитками, пересекаются, создают бессистемный узор. С них тебя спихнут выдвижным камнем на колья, что будут ждать внизу, либо затянут внутрь, и получится будто стена сама заглотила... После кофе легко стать жертвой воображения, сердце стучит. Выбираю канат, хотя скользить со света в темноту не те волнения, что сейчас хочется испытать.
При луне звезд не считают, а луна удалась. Огромная, круглая, но не кровавая - хорошая луна! Может и обойдется? Ночь теплая и влажная, как и положено этому времени года. Темным богам не молятся на вершинах - дела жертвенные, дела распределения выпускного курса положено решать в ночи. Покажется край солнца, и все! - словно ничего не было. Разойдутся по кельям старцы - досыпать, педагоги, позевывая, по своим делам, кто-то и уляжется - им со второй половины дня читать свои уроки-лекции. Ночная смена полисников передаст дежурство дневной. Дисциплинарщики - на инструктаж и за последними сводками, а инструктора по рукопашным и прочим гимнастическим дисциплинам, метнутся младшие курсы поднимать и строить, но начнется все неспешным усвоением сложностей...
Уф! Шикардос как вставило! Виват, старцы, виват! Иду на Ва!
"Ва" - это земля, если не знали. Отсюда - ваганты - "по земле идущие", отсюда "варага" - "скользящие под солнцем между небом и землей". Ведь "ва" - это одновременно и вода. И "мокрая земля", и "мать-земля", а еще "власть и богатство". Так что, получается - иду на "землю старцев" испить той водицы, отдаваясь под их власть - вот что в моем значении - "иду на ВА"! Я в этом деле как бы Святослав с его знаменитым "летописным", потому как вы, хазарские дети, края попутали!.. Отличный кофе!
Древние слоговые смыслы опять в значениях. ВА-РА-ГА-ЛА-МА-КА! Так проще запомнить первичные. Они база, они главные образные, они основа всему. Они открывают мир и воспитывают. Языку, русскому языку, который со времен оных считался богатейшим языком в мире - за что и преследовался - наше время, вразрез временам прошлым, чтобы выжить, чтобы стать победителем над временами линейными, потребовало вернуть образность. Теперь она основа всему, ее изучают, но никогда не познают до конца, такое невозможно. Она развивается вместе с нами, а на острие ее - мы. Информационные языки для бедных духом. Во всех заново созданных университетах, поскольку технические термины, как и костыли человечества, что они озвучивали, больше не востребованы, ввели преподавание на русском. Просто знание не срабатывает. Русский язык - язык общин. Понимать предметы, людей, их дела - прошлые и будущие, возможно лишь, если видишь их стоимость в глазах общины как собственных. Лишь образ, умение ощущать их, способно создавать ответственность. Внутренние войны исчезают той простой причиной, что люди начинают осознавать последствия через образ того, что несут другим... Ликвидируй все языки кроме русского, и в третьем поколении сами люди изменятся.
Зачем тогда восемь стен? Мы опасаемся, отнюдь, не собственного времени.
Глава ТРЕТЬЯ
ВРЕМЯ ПЛАТИТЬ (история человека с перспективой)
За Степана Ивановича заступился Василий, попросил - "не смотреть".
Степан Иванович вошел сам, переживая за трусы, которые заставили снять, оставить у входя в этот странный шатер из живых сплетенных веток, куда через дыру заглядывало солнце, высвечивая черный плоский камень с прожилками.
Старец был усталый, какой-то опустошенный, но кольнул глазами - Степана Ивановича пробрало до печенок - вяло шевельнул головой. Отвели в сторону. Следующим был мордатый бритоголовый - из тех двух давешних - он. Ведун и перед Степан Ивановичем смотрелся небольшим, а здесь и вовсе стал несерьезно маленьким. Мордатого ввели с почетом, поддерживали под локти два старичка, едва ли не полные копии того, что прожег взглядом так страшно, прямо внутрь. Бритоголовый был гол, в наколках, но не современных, ставших модными в последнее десятилетие, а синих и словно размытых, его пошатывало, он был гол, позевывал и, вяло отпихивая стариков, пытался скрести спину. С трудом, но заставили стать на камень, отполированный, как понял Степан Иванович, тысячами ног - ему самому на камне стоять не пришлось. Поставив, спешно отступили, и мордатый словно прилип, дернулся, недоуменно посмотрев сниз.
- Ждут! - шепнул горячо зашептал Василий прямо Степану Ивановичу в ухо. - Ждут пока безволосый мир увидит, и слово свое скажет. Первые слова самые правильные - они от души. Все остальные - от мозга, а тот горазд хитрости творить, когда соображать начинает.
Стриженный, наконец, смог свести глаза, сытно отрыгнул - пахнуло перегаром.
- Ну, что козлы уставились?..
Василий вздохнул разочарованно и зашептал горячо:
- И что за напасть? Как разрисованный, так сразу про козлов вспоминает, да петушить собирается, а к делу пытаешься приставить, так ни козу подоить, ни с курями разобраться...
Потянул Степана Ивановича за собой. Подбежал мальчишка, протянул трусы. Степан Иванович, с трудом сохраняя равновесия, стал спешно натягивать. Мальчишка прыснул и тут же получил легкого подзатыльника от Василия.
- Кыш! Беги запрягай, наши дела здесь закончены. Теперь пусть новские повозят.
- Чего скукожился, горемыка? - Степан Ивановича внезапно хлопнули ладонью по спине. Обернулся - Федор.
- Скажи - воровал? Не по карманам, а у потомков своих? Помогал вражине? Оброчничал? Прелюбословил? Способствовал, чтобы детей не стало?
- Ну что ты к ходюнчику привязался? Старец его на наряд поставил. Не управляемся!
- В сенокос всегда так. Спрашивали - что умеет? Косил хоть когда-то?
- А что спрашивать - вздохнул Василий. - Ты руки его видел? Начнет с малыми, а там как пойдет... Иные не взрослеют. Этот беззлобный, даже я заметил. Не обидится и не обидят.
Степан Иванович решился спросить.
- Это сортировочная? Чистилище?
- Куда уж чище! - заржал Федор.
- Мы бы не выкорчевывали - лежите себе до скончания времен, но тех, что оттаивают, предки наши велели забирать, свозить и судить обществом, - объяснял он Степан Ивановичу. - В мир вас пустить после того, что вы с собственным сделали? Всякому преступлению должно быть наказание, иначе преступлениям быть. Обычно обществу недосуг, работ и без вас невпроворот - о вас только на праздники бы вспоминать, примером, на такой светлый, как сжигание последнего ростовщика, благо знаем где брать, но ведь вы оттаиваете, отсюда и наряды. В последние годы старцам от вас роздыху нет, а глядеть в вас приходится тем, кто рассудком крепок.
- Старцы видят ясно и глубоко - поддержал Федор. - Но не все выдерживают. И кому такое выдержать, чтобы в вашу муть, да раз за разом, да еще и не ошибись!
- Наш урок, наш наказ - всех городских разобрать, пока место не очистим. Тут работ на века, но мы и не торопимся. Вот оттаивали бы вы ровно, и не было такой суеты. В эту макушку опять все ускорилось, едва успеваем.
- А куда тех?
- Каких?
- Которые не как я, - сказал Степан Иванович и уточнил себе на пользу: - Которые грешники!
- Ты про заядлых? Судят не по грехам - примером, мыслями мы все грешны, судят по деяниям! Это животное, что помыслило, то и сделало, а ты докажи - что человек ты. Ты подумай плохо, но сделай хорошо!
- Но за лжемудрствование тоже придется несладко, - уточнил Федор. - Хочешь, пойдем, глянешь - как...
- И тащить обморочного? Еще и портки свои изгадит.
Но Степан Иванович выразил твердое желание посмотреть и... пожалел. Затем еще долго пытался разобраться в себе - что во всем этом поразило, и получалось, врезалось в память и устрашило то, как все буднично происходило. Ни ритуала, ни прощального слова, ни напутствования.
- Че делаете то?
- Как че? - удивился ловкий мужичек. - Вяжем. Вишь - одна нога к одной вершинке, другая к другой...
- И че будет?
- А это по-разному. Бывает, что только ногу из бедра выворотит. Но чаще, не горюй - удачно половинит - потроха высыпаются.
И здесь Василий взялся объяснять Степан Ивановичу, что разъяснения входят в казнь, что они обязательны. Казнь - это что, раз - и нет тебя. А вот ожидание, а вот воображение... Эти секунды, что сейчас растягиваются и есть та самая казнь за дни, месяцы, годы, в которые либо творил зло, либо ему способствовал. Время - оно, знаешь ли, и относительно, и обязательно. Во имя его все делается.
- Че делаете-то?!
- Ну, я ж тебе сказал, а ты заладил. Лежи теперь, гляди в небо. Небо-то оно красивое. Давно, небось, не любовался...
- Че делаете-то?!!
- Тьфу! Вот же недотепа... Душу будем освобождать!
Одежды у всех были кожанные. Если только это можно назвать одеждой. Гладкий лист кожи спереди, гладкий лист сзади, словно два одинаковых фартука, короткие, стягивающие края, прошивы с боков и непонятная сумка через перевязь. Разом без всякой команды ухватили их, натянули на головы, и стало понятно, что это капюшоны. Но тут Степан Ивановичу стало дурно. Березы вздрогнули, начали распрямляться, взлетая вверх, снова вздрогнули, на миг даже показалось, что не осилят... и часть кишок с куска покрупнее стала опадать и свесилась аж до самой земли. Был ли его собственный крик под это, уже не мог сказать. Не таким он себе представлял Великий Страшный Суд, если быть честным - он его совсем не представлял. Нет, не так! Не делово! Не судим бородатыми мужиками, которых если и видел, то только в кино, а если и думал... Если подумать, то и не думал никогда, что такие где-то есть. Нет и не должно было их остаться в его, Степана Ивановича, цивилизованном мире.
Роща была молодой, березы все ровные, одинаковые, должно быть похоже одного возраста, и должно быть выросшие здесь не случайно. Старший, что командовал, Степан Иванович понял так - что работает бригада, а это их бригадир, не следя за уборкой - а работали слажено, похаживал, трогая березы.
- Следующего к этим же вязать?
Но старшой все переходил, прикладывая ладони к стволам, от дерева к дереву - иногда и ухо прикладывал - слушал...
- Нет, те и эти больше не гибать - пусть отдохнут, потрудились - будя! Вот эта пара в самый раз.
- Место не хотите поменять? - вмешался Василий. - Устали березки, да и пованивает...
- И еще одну рощу засрать? Весь лес испоганить?
- Мелочь з-з-зверье приберет, - сквозь зевок сказал мужичек. - З-з-десь на сейчас лисьих нор з-з-знаешь сколько? Вот и прива-ж-ж-живаем - их мясо все одно поганое, только шкура к делу и го-о-жа.
Мужичек заикался, но при этом разевал рот так, будто ему не хватало воздуха, заглатывал его, и походило, будто он непрестанно зевал.
- Дождик бы!
- Никодим сказывал - тепло идет. С ним грозы. Поторопились бы!
- Мы? Это вы куда-то торопитесь! - сказал бригадир. - На наш век хватит.
- Ды-ак от-та-ива-ивают же! - протяжно зевнул мужичек и, с опаской взглянув вверх, сдернул капюшон.
- Нынче быстрее оттаивают, чем раньше, - подтвердил Василий. - Четвертый ходюнчик с весны!
И кивнул на Степан Ивановича. Степан Иванович сжался.
- Спустился к нам, почти с небес сошел.
- Смешные хоромы у вас, - отметил бригадир. - Жили на головах друг у друга. Небось, и гадили друг на дружку-то...
Степан Иванович попытался объяснить, от него отмахнулись.
- Да не про то! Ясно, что в посуду гадили. А друг на дружку гадили от зависти. Или чтоб повыше сесть. Раз живете друг над дружкой, то уже иными быть не можете - то в крови у вас.
И все не мог успокоиться.
- Это же какими дураками надо быть, чтобы позволять топтаться над своей головой. Городские! Живут один у другого на головах. Разве позволишь, чтобы на дереве над тобой лешак притаился? А эти даже и не упомнят - кто у них поверху, кто понизу - уж спрашивал...
А зевающий спросил Василия.
- Ходюнчика вашего тоже к берез-з-з-кам? Или за висюльку? Что старцы повелели?