"СЛОВАМИ, ВЗЯТЫМИ ИЗ СЕРДЦА..." заметки о жизни и творчествеНиколая Мартина (1937 - 1996 г.г.) (к публикации прилагается подборка его стихотворений)
***
Как-то в газету "Киселёвские вести" позвонила женщина-чиновник и обвинила редакцию в плагиате. Главный редактор Татьяна Шамаева с изумлением узнала, что "КВ" перешли все границы, публикуя стихи русских классиков под вымышленной фамилией Мартин.
Эта история, больше похожая на анекдот, долго потом веселила журналистов. Но в чём-то автор гневной отповеди была, как ни странно, права. Не будучи знакомой с творчеством Николая Мартина, чиновница, сама того не ведая, точно угадала ту литературную школу, из которой он вышел, и которой не изменял до конца жизни. Вот что говорил в рецензии на рукопись первой книги киселёвского поэта один из видных литературных критиков России Виталий Коржев: "Н.Мартин работает в русле старых, добрых традиций русской классики". Но при этом (цитирую далее): "Он интересен, потому что органичен и самобытен по-своему".
Иными словами, Николай Мартин чутко воспринял опыт великой русской поэзии, но творил не в духе пустого подражательства. Он умел переносить в рифмованные строки собственное виденье мира, людей, событий. То есть, был неповторим. И этим качеством привлекал к себе внимание читателей, критиков и товарищей по литературному "цеху".
***
В 1981-ом Николай Мартин, к тому времени почти десяток лет - житель Киселёвска, написал одну из лучших своих миниатюр:
Так повелось ещё издревле. И что поделать можно тут? Поэты пишут о деревне, А сами - в городе живут.
Горькие строки... Но их горечь становится двойной, когда понимаешь, что Мартин говорил не только о поэтах, которые, встав у окна с видом на Кремль, слагают стихи о доярках, пахоте и сенокосах. В первую очередь, он говорил о себе, потому что - волею судьбы - на много лет был оторван от села, без которого жить ему было невмоготу. Но он - жил. Потому что и в "каменных джунглях" не забывал о своих корнях - деревенском быте с его тихими радостями, простотой в отношениях и добрым взглядом на природу. По сути дела, Мартин так и не стал городским человеком. По крайней мере, в душе... Он как бы следовал пожеланию своего ровесника - кузбасского поэта Виктора Баянова, тоже выходца из деревни: "...Чтоб помнить мы не перестали\Под нашим небом иль чужим,\В каком краю мы вырастали,\Какой земле принадлежим".
Память была для Мартина спасителем от невзгод и - основой творчества... Она, подобно машине времени, уносила поэта из городской квартиры в милое сердцу Прошлое - на простор Болотнинского района Новосибирской области. Там, уютно пристроившись на стыке лугов и тайги, манила перебором гармошек и раздольной песней Горбуновка - деревня, которой давно уже нет. Упруго качались на полях колхоза имени Чапаева колосья доспевающей ржи... Всё это, неотделимое друг от друга в географическом и духовном плане, поэт называл одним словом: "Святое!" Ведь речь шла о его малой Родине. Там - в Горбуновке - он в марте 1937-го родился. И там, примостившись на завалинке, сочинял свои первые стихи.
На склоне лет Мартин говорил, что приобщился к поэзии сразу, как только овладел грамотой. Читал Пушкина, Кольцова, Некрасова, Никитина... А к десяти годам уже и сам рифмовал, за что получил от соседей прозвище Колька-поэт. В тринадцать лет он стал публиковаться в районной газете. И - даже без скидки на возраст автора - те, первые стихотворения, выглядели очень даже неплохо. Мало кто из нынешних шестиклассников мог бы написать подобное:
Гляжу на спящую округу, А небо звёздами играет. Как ненаглядную подругу, Туман берёзку обнимает. Густая тишина кругом, Лишь холодок траву колышет. Луна румяным колобком Сидит и греется на крыше. Природа дремлет, как живая, Слегка умытая росой... Я красоту родного края Люблю по-детски, всей душой! Понятно, что мальчик, создавший такую "вещь", был просто обречён на вечную творческую муку.
***
Окончив школу, Мартин работал в колхозе, потом служил в Советской Армии - в артиллеристских войсках. Служба давалась ему легко. Смышлённый парень быстрее многих освоил секреты баллистики, первым в части из числа ребят своего призыва сдал технический экзамен. Ему присвоили звание старшего сержанта, поручили командовать орудийным расчётом, а за четыре месяца перед увольнением в запас предложили поступить в артиллерийское училище. Но Мартин военную карьеру отверг. Душа и гордость самодеятельности артполка - он выбрал стезю культработника. И никогда о том не жалел.
После армии Николай окончил четырёхгодичные курсы режиссёров при Московском институте народного творчества. Но, получив престижный диплом, он даже не пытался "работать по нему" в каком-нибудь городе. Мартин заведовал домами культуры в Тогучинском районе Новосибирской области, и на севере Красноярского края - в Эвенкии. А руководителем он был некабинетным. Занимался с артистами народного театра... Вёл репетиции клубных ансамблей... Пел, танцевал, играл на баяне. И - писал стихи, посвящённые людям села и красотам природы.
Нет сомнений, что Мартин - с его деловитостью и талантами - в стенах клубов надолго бы не задержался. Кем-кем, а заведующим районным отделом культуры он стал бы непременно. А там, глядишь, и на другие ступени служебной лестницы поднялся бы. Но!.. Всё в одночасье перечеркнул нелепый, трагический случай. Мартин попал под поезд и лишился обеих ног... Что он испытал, о чём передумал за месяцы, проведённые в клинике - одному Богу известно. Говорить о том периоде Мартин не любил. Обмолвился как-то, что вышел из больницы другим человеком, потянулся к сигарете и - сменил тему разговора.
По выходу из клиники Мартин в условиях сельского быта жить не мог. Такое положение дел и привело его, вместе с женой и дочерьми, в Киселёвск. Переехал он в этот шахтёрский город в первой половине 1970-х годов.
***
Киселёвский этап своей жизни Мартин начинал ох, как непросто. Душевный надлом, вызванный потерей ног, и трудное, почти болезненное привыкание к статусу горожанина, едва не убили в нём поэта. В 1974-76-м годах он не создал ни одного стихотворения. Да и потом, вплоть до 1980-х, писал их редко - по одному, два за год. К счастью, то был временный кризис. Николай Мартин показал и доказал, что он - человек сильный. Будучи оторванным от деревни, он по крупицам восстанавливал в памяти её картины; заботы; характер её жителей и природу, с которой они были на Вы. И стихи, что называется, "пошли". Год от года их писалось всё больше. И не было в них тоски-безнадёги, типичной для многих поэтов-инвалидов. Грусть - да, была, но из той категории, что называют светлой. Мартин оттаял! И лучшей иллюстрацией тому служило стихотворение "Весенние костры", опубликованное в 1983 году. В нём поэт не только поднялся на одну из вершин своего творчества, но и - что не менее важно - показал себя оптимистом-жизнелюбом:
Стоят деньки погожие, Ручьи звенят. На улочках ухоженных Костры дымят. Горит листва сопревшая, Бурьян, полынь И очень надоевшая Седая стынь. За синею околицей Поёт гармонь, И все печали-горести Летят в огонь!
Мартин, как поэт, выходил на высокие рубежи. В стихосложении он уже мало в чём уступал профессионалам. Что оставалось прежним, так это главная тема его творчества - СЕЛО, и всё, что с ним связано. Чисто физически привыкнув к городу, полюбив его людей, Мартин остался в душе своей сельским интеллигентом, для которого понятие малой Родины - то же самое, что для верующего - суть храма. И он был искренним, завершая одно из "деревенских" стихотворений, написанных через 10 лет после переезда в Киселёвск, в его район Красный Камень, такими словами:
Где вы, сани с подрезами, Колокольчик заливной? Хоть и мил мне Красный Камень, Сердце просится домой.
О многом говорит и такое четверостишие:
Словами, взятыми из сердца, Я воспевать не устаю Шестки, ухваты, кадки в сенцах И бытность сельскую свою. Мартин жил в городе, но его сердце билось далеко от городской черты. И слова, взятые из этого сердца, не могли восславить ни шахту, ни фабрику, ни завод. Не могли хотя бы потому, что ни с шахтой, ни с фабрикой, ни с заводом поэт не был знаком даже зрительно. А писать он привык о том, что знал и любил, к чему тянулась душа, о чём не спалось по ночам. И нет в том беды, что за четверть века жизни в Киселёвске Мартин, по большому счёту, не посвятил ему ни одного стихотворения. Куда важнее другой факт: Николай Мартин входил в малое число киселёвских поэтов, известных далеко за пределами Киселёвска.
***
В начале 1980-х, когда Мартин только возвращался к творчеству, он избрал своей трибуной газету "Красное знамя" Промышленновского района. С ней он сотрудничал вплоть до кончины - полтора десятка лет, опубликовав на её страницах множество стихотворений. Возникает вопрос: "Почему "Красное знамя", а не киселёвская "В бой за уголь" - до начала 1990-х единственная газета в Киселёвске - вернула читателю долго молчавшего поэта?". Ответ нужно искать в биографии Мартина. Точнее, в некоторых её фактах.
Промышленновский район граничит с Тогучинским районом Новосибирской области, где Мартин заведовал Домом культуры. И Мартин часто приезжал к соседям во главе самодеятельных коллективов. Он знал и Промышленную, и населённые пункты её района. Оба эти момента оказались для поэта, вынужденного "сочинять по памяти", очень важными. Так стали рождаться стихи, которые - в итоговой книге Мартина - составили цикл под названием "Песни из Промышленновских мест". По этим "песням" впору изучать географию района! Только реке Иня в цикле посвящено два стихотворения (а упоминается она в четырёх). Писал Мартин и о селе Ваганово... и о деревнях Титово, Лебеди, Тарасово, Каменка, Озерки... Писал со знанием истории тех мест, особенностей погоды и ландшафта. Где было публиковать эти стихи, как не в "Красном знамени"?! Так всё и началось. А далее...
Далее произошло невероятное. В Промышленновском районе сочли Мартина земляком.Более того: назвали его лучшим своим поэтом! Заблуждение рассеялось только в 1985-м, когда поэт-киселевчанин - каких бы трудов ему это не стоило - приехал в Промышленную, где выступил перед своими читателями. Побывал он и в художественном цехе ДОЗа, работницам которого посвятил стихотворение "Родные мотивы". Благодарные женщины сделали тогда Мартину подарок - вручили деревянный, расписной сервиз "Калинка". В квартире поэта он стоял потом на лучшем месте, и хозяин, глядя на него, светлел и лицом, и (по его признанию) - мыслями.
Был у той поездки ещё один итог. Мартин ли это вдруг осознал, или промышленновцы его убедили - но он понял, что "деревенские стихи" могут прийтись по душе и горожанам. Так началось его триумфальное шествие к сердцам киселёвских и кузбасских читателей. Благодаря публикациям в газете "В бой за уголь", а потом - в "Киселёвских вестях", Николай Мартин второй половины 1980-х и начала 1990-х был, вне сомнения, самым любимым в городе поэтом.
***
В феврале 1986-го стихотворения Мартина вышли в главной газете области - "Кузбассе". Рекомендовал их к печати кемеровский поэт Михаил Небогатов, сказавший - в коротком предисловии - немало добрых слов о нашем земляке.
Через несколько лет, давая оценку творчества Мартина в газете "Кузнецкий край", Небогатов упомянул о той публикации (вернее, о том, что за ней последовало): "...редкий случай - в редакцию стали поступать письма читателей с похвальными откликами и с просьбой напечатать новые стихи этого полюбившегося им, а дотоле неизвестного автора".
Почему творчество Мартина вызвало такой резонанс?
Думаю, секрет читательской любви прост... Мартин, как человек, был искренним, непреднамеренным, и если что-то делал - так от души, а не от желания нравиться или угождать. Эти качества "перетекали" в его поэзию. И достигался результат, для многих поэтов недостижимый: читатель верил всему, что "сообщал" ему автор. Больше того: суть стихотворений, написанных Мартином от первого лица, читатель целиком соотносил с биографией поэта, хотя он часто использовал поэтическое "Я" только в качестве литературного приёма. Но кто мог усомниться в личной причастности автора к сюжету, который "брал за душу" так, словно его пересказал очевидец? Именно поэтому люди, не знакомые с жизнью Мартина, считали его - после прочтения стихов цикла "Отблески фронтовых пожаров" - солдатом Великой Отечественной. Хотя "солдату" было в 45-м всего... восемь лет, и его восприятие войны сводилось к фактам, которые - спустя десятилетия - Мартин отразил в таком четверостишии:
Я знаю фронт не по боям, Не по разрывам и воронкам. Я знаю фронт по костылям И по солдатским похоронкам...
Коля Мартин жил среди тех, кто сполна хлебнул военного лиха. Он слушал рассказы фронтовиков, пел с ними их песни... Он пропускал через себя их боль от поражений, светился радостью от их Победы. А много лет спустя перенёс эти впечатления в рифмованные строки. И ни "до" Мартина, ни после него Киселёвск не имел поэта, который бы так глубоко работал над темой Великой Отечественной войны. И которого (пусть не по судьбе, а по стихам) считали бы поэтом-фронтовиком.
***
Отмечая красочность языка и зримость, почти осязаемость образов, которые Мартин вводил в стихотворения - многие сравнивали его с фотомастером. И были вдвойне правы. Потому что поэт, во-первых, действительно мог в двух-трёх словах "остановить мгновенье", что лучше всего удавалось ему в описаниях природы. А во-вторых, он и вне поэзии был фотографом от Бога. С фотоаппаратом Мартин дружил с юных лет, хотя вряд ли когда предполагал, какую роль это увлечение сыграет в его жизни.
"Аборигены" Красного Камня помнят, как - с начала 1980-х до середины 1990-х - на базарчик у 45-го магазина выходил мужчина с "Зенитом" и на костылях. Он предлагал желающим сфотографироваться, и называл расценки, которые потенциальных клиентов изумляли. Снимок, заказанный у этого чудака, обходился в два-три раза дешевле такой же услуги фотоателье. И клиенты шли к нему толпами! Были среди них солдаты-стройбатовцы, вьетнамцы-контрактники, школьники, студенты, пенсионеры, инвалиды, жители общежитий...
Тем чудаком был, разумеется, Мартин. И "чудил" он не от хорошей жизни. Пенсии по инвалидности едва хватало на еду и квартирную плату, а он хотел бОльшего - помогать младшей дочери Марине, сначала - школьнице, а потом - студентке. Но этим его потребность в "фотокалыме" не исчерпывалась. В конце 1980-х Мартин задумался над перспективой выхода своего первого сборника. "Горбачёвский" закон той поры уже разрешал издание литературных трудов за счёт авторов, и Мартин, зная об этом, стал копить деньги "на книгу". Дольше простаивал на базарчике... Более экономно вёл домашнее хозяйство... И своего достиг!
В декабре 1991-го областное издательство "Притомское" отпечатало первые экземпляры книги Мартина "Сельская глубинка". Виталий Коржев, написавший предисловие к ней, среди её достоинств на одно из первых мест поставил такое: "Всё, о чём пишет автор, не высосано из пальца. Это - жизнь, это - трудные радости и горькие беды нашей сельской глубинки...". В 1992-м преподаватель Красноярского института культуры Юрий Варыгин, прочитав эту книгу, внёс её изучение в программу для студентов своего факультета. Творчество Мартина, в котором органично сочетались классическая традиция и мировоззрение сельского интеллигента, он счёл за одну из вершин современной самодеятельной поэзии.
***
Выход первой книги означил для Мартина очень многое. Он как-то более спокойно взглянул на то, что уже сделано, и - подобно хорошему стратегу - наметил планы на будущее. В 1993-м году в издательстве "Притомское" увидело свет второе издание "Сельской глубинки". Его, помимо автора, финансировал товарищ Мартина - киселёвский поэт Владимир Кондрашов (передавший издателю часть денег от продажи своего сборника). Но в это издание не вошли (за редким исключением) стихотворения последних лет. Мартин расширил его объём за счёт вещей, по тем или иным причинам не вошедших в первую книгу. Какой-то резон в этом, конечно, был, но читателю хотелось новизны - в том плане, что он ждал от поэта новых откровений, новых образов, новых чувств. И всё это он получил в 1995-м - когда вышла третья книга цикла "Сельская глубинка".
Мартин предстал в ней поэтом-гражданином, поэтом-философом. Всегда тяготевший к гражданственной лирике - теперь он достиг в этом жанре небывалых для себя высот. Никогда прежде он не писал ничего, подобного стихотворению "Колокола России" (1994 г.), с его скорбяще-обличающей концовкой:
О! Горемычная Россия! Ведь это крик души твоей: Чем громче звон в просторе синем, Тем больше нищих у церквей!..
Безжалостно-ироничное стихотворение того же года "Шествуют реформы по Отчизне..." - рифмованный плевок в лицо антинародного режима. Горечью, но в то же время и самодостоинством, веет от "Элегии", датированной 1995 годом. От лица инвалидов Мартин сказал в ней:
Нас отвергают за убожество. Но господам пора учесть, Что мы нормальные, как множество: Имеем разум, совесть, честь...
Особая речь - о финансировании той книги. Деньги на её издание (а речь о значительной сумме) предоставил фонд Амана Тулеева. И Мартин, сразу же окрестивший сборник "тулеевским", посвятил тогдашнему Председателю Законодательного собрания Кузбасса стихотворение "Первый снег". А когда получил в подарок книгу Тулеева с автографом - сочинил миниатюру:
На досуге читаю Амана. Всё понятно! И всё без изъяна...
***
В 1993-м году Николай Мартин - в сопровождении Владимира Кондрашова - вновь
побывал в Промышленновском районе. Встретили его с радостью - как гостя, которого долго ждали. Специально к приезду киселевчан собрались члены литературного клуба "Эхо", которые, за чашкой чая, несколько часов провели в общении с поэтом. Мартин читал стихи цикла "Песни из Промышленновских мест", рассказывал о себе, дарил свои книги. Художницы ДОЗа, приглашённые на встречу, презентовали Мартину расписные изделия, а талантливый умелец Анатолий Водопьянов преподнёс ему деревянную скульптуру. Она изображала Мартина, сидящего на пеньке и сочиняющего стихи...
А через год поэт гостил на малой Родине. В Болотнинский район Новосибирской области он приехал с Кондрашовым и работниками шахты "Киселёвская" Виктором и Александром Георгиевыми. В центральной библиотеке района Мартин общался с людьми, памятными для него с детской поры - со своим учителем Надеждой Васильевной Голевой и с библиотекарем Анной Александровной Мальцевой, которая жила когда-то у родителей Мартина. Однако, главное - ради чего он, собственно, и отважился на дальний путь - было впереди. Поэт приехал в село Кунчурук, где после многих лет разлуки встретился с сестрой, друзьями юности, а также соседями по Горбуновке, давно сгинувшей под натиском леспромхоза. Мартин посвятил той поездке несколько стихотворений. И порой был в них к себе до слёз беспощадным:
Я кунчурукский по природе, Но здесь давно уже "не свой". Не городской, не сельский вроде, Сижу с раздвоенной душой,
Но не только чувство вины перед малой Родиной двигало тогда его пером. По впечатлениям от посещения родных мест были созданы и такие нежные, чистые, трепетные строки:
В поскотину, где дятлов перестук, Малиновки малиновое пенье - На зорьке убреду за Кунчурук, Чтоб сочинить ещё стихотворенье. Уйду в луга, аукну в синеву. Она в травинке каждой отзовётся... А мир вокруг - как сказка наяву, Которая родной землёй зовётся.
***
Почти сразу после выхода третьей книги Мартин стал готовить рукописный вариант четвёртого издания "Сельской глубинки". К зиме 1996-го рукопись обрела законченный вид. В неё поэт включил 115 стихотворений, 25 из которых в предыдущих сборниках не издавались (в большинстве своём, они были написаны в 1995-м и 1996-м годах). Кроме того, в рукопись - отдельным разделом - вошли 10 избранных статей, рецензий, заметок о жизни и творчестве Мартина, опубликованных в разных газетах. Будущую книгу автор видел итоговой, о чём ясно сказал в миниатюре, датированной 1996 годом:
Свернула земная тропа на закат. Решился итоги подбить в шестьдесят. Порядочно нажил добра и грехов - И вышла ЧЕТВЁРТАЯ книжка стихов. А в своём предисловии "К читателям" он выразил ту же мысль более конкретно: "Этот сборник является последним из цикла "Сельская глубинка".
Что тут сказать?..
Зная характер и жизнелюбие Мартина, я не думаю, что в этих его словах есть предчувствие близкой смерти. Говоря о завершении эпопеи с "Глубинкой", поэт имел в виду, скорее всего, другое. А именно: что после четвёртой книги начнётся работа над сборником, в который войдут лишь новые стихи. То есть, Мартин собирался подводить не окончательные, а - промежуточные итоги, чтобы потом идти вперёд без оглядки назад. Об этом, кстати, Мартин косвенно и сказал в предисловии. Заметьте! Он сделал акцент не на том, что четвёртая книга будет вообще последней. Он указал на то, что она будет последней в цикле "Сельская глубинка". И - только!
Но всё вышло как нельзя хуже. В декабре 1996-го Николай Александрович Мартин умер. И промежуточные итоги, которые он подбил в своей последней рукописи, стали окончательными.
Как часто бывает с рукописями ушедших в мир иной писателей - они, в лучшем случае, оседают в запасниках краеведческого музея, в каком-нибудь архиве или в библиотеке. А в худшем - бесследно пропадают. Но в ситуации с Мартином всё сложилось иначе. Главную книгу поэта, спустя десять лет после его кончины, привела к читателю его младшая дочь Марина. Издательский расход она взяла на себя, и летом 2006-го итоговый вариант "Сельской глубинки" - тиражом в тысячу экземпляров - покинул цех Киселёвской типографии. Выход книги Марина посвятила предстоявшему 70-летию отца и отмечавшемуся тогда такому же юбилею Киселёвска.
***
...Можно долго и много рассуждать о заслугах Мартина перед его второй родиной, которая зовётся Киселёвском. Можно вспомнить десятки районных, городских, областных газет, в которых он публиковался. Можно перечислить статьи о нём, которых в Кузбассе и за его пределами вышло более полусотни. Можно заняться подсчётом песен, созданных на стихи Мартина (а их немало). Об этом поэте можно говорить, говорить и говорить... Но любой разговор надо завершать. И я делаю это стихотворением Николая Мартина - простым по сути, но ёмким по содержанию. Пусть каждый воспримет его на свой счёт, в качестве пожелания от великого жизнелюба и хорошего Человека:
Упала с неба над селеньем Во мглу далёкая звезда. Горела, падая, мгновенье И растворилась без следа. И жизнь таким же метеором, Но, к сожаленью, не на бал, Летит до станции, которой Одно название - "Финал". Но прежде, чем уйти навечно, Звездой упавшею сгореть - Ещё до станции конечной Должны мы многое успеть! _____________________________________
"ВОТ ОПЯТЬ СВЕРШИЛОСЬ ЧУДО!" (из стихотворений Николая Мартина) В КРАЮ РОДНОМ
Умчался поезд в сторону заката, Над станцией Болотной тишина. Стою один я, в чём-то виноватый Перед тобой, родная сторона.
Аж сердце замирает тут, на воле: Родимые просторы хороши! За перелеском - вспаханное поле, И в заводях - густые камыши.
Как прежде, у подножья обелиска Скорбят живые, нежные цветы. Я голову склоняю низко-низко, Кладу букет на краешек плиты.
Гляжу вокруг внимательней и строже, И в сердце гордость бережно коплю За край родной, что с каждым днём дороже, Который я по-прежнему люблю.
ТИШИНА
Луч последний упал на раскрытые ставни. Потекла по лощинкам тумана волна. Засветились созвездий алмазные камни, И деревню мою обняла тишина.
Ветерок пробежал по песчаному плёсу, Перемолвился тихо с густым камышом. А луна - как крестьянка в исходе покоса - Освежается в речке одна, голышом.
Коростель проскрипел в колосистой пшенице И умолк, не нарушив глубокого сна. Пряно пахнут стога луговой медуницей, А над ними недвижно висит тишина.
Тишина, тишина... Как не хочется верить, Что её в этот час где-то выстрелы рвут, Смерть слепая врывается в окна и двери, А убийцам за это награды дают!..
Спит деревня моя, как малютка в пелёнках, А за ней начеку - вся большая страна. Доброй ночи тебе, дорогая сторонка! Пусть всегда окружает тебя тишина!
***
Впустую ночка проплыла... Ни строчки в рифму до рассвета! Крылатый мерин шастал где-то, И Муза там же пробыла.
***
Дремлют росы на дальней опушке, Месяц звёзды пасёт в высоте, Но не спится сегодня кукушке, Легкомысленной мать-сироте.
Ведь в ногах шелковистой берёзки, Где струится весёлый ручей, Зацветают кукушкины слёзки, Как глаза позабытых детей.
ЛЕСНИК
Разгулялась сибирская осень. В чаще леса - хмельной аромат. И грибы между елей и сосен Разбежались, как стайка ребят.
На болоте взгрустнула осока, Приумолк говорливый ручей. Только дятел стучит одиноко, Провожая в отлёт журавлей...
По тропе, проторённой годами, Наш на слово нещедрый лесник Каждый день, с рюкзаком за плечами, Обходить свой участок привык.
Он хозяйство давно охраняет, Всё заметит, исправит, учтёт. Его шустрая белка встречает - Из ладони орехи берёт.
***
С осокой шепчется камыш. Рассвет на цыпочках под ёлки Крадётся... Вдруг лесную тишь Разрезал выстрел из двустволки.
Стрелок помедлил у ручья, В машину сел, нажал педали. Довольный кучностью ружья - Умчался вдаль по магистрали.
Ничто его не омрачит На поворотах неизбитых. ...А утка плакала навзрыд Среди птенцов своих убитых.
ДОЧЕРИ (песня)
Догорел закат за реченькой, Потянуло холодком. И луна в объятьях вечера Показалась над селом.
С бережка гармонь аукнула Переборами басов. А у дочки сердце стукнуло... Скрип калитки. Звон шагов.
Сели рядом, словно лебеди, На заветную корму... Я и волны в том свидетели, Но не скажем никому.
Мне видать в окошко сонное, Как он смотрит на неё... Ну и пусть! Ведь дочь влюблённая - Продолжение моё.
ОСЕННИЙ СЮЖЕТ
От зябкой стыни родничок Под наледь спрятался из виду. Над ним, как выпивший дьячок, Гнусавит ветер панихиду.
КОЛОКОЛА РОССИИ
Небесным ангелам подобно Взметнулись в небо купола... Звонят то радостно, то скорбно В России вновь колокола.
А это значит - не померкли Любовь и Вера во Христа. И воздвигают люди церкви, Справляют праздник Рождества.
И перезвоны колоколен Опять разносятся окрест. Перед страдой крестьянка в поле Целует свой нательный крест.
По-русски двери всем открыты И, вроде, нет врагов вокруг. Обряды предков не забыты... Но захолонет сердце вдруг!
О! Горемычная Россия! Ведь это крик души твоей: Чем громче звон в просторе синем, Тем больше нищих у церквей!..
ВИДЕНИЕ
Полощет ветер алую зарю, Она как знамя поднятое вьётся. А я смотрю, и тихо говорю: - В Россию дело Ленина вернётся!
***
К восходу отерпли затылки, Но сон не пожаловал к нам. ...Дружок был прикован к бутылке, А я - прикандален к стихам.
ВЕСЕННИЙ ЭТЮД
Хлёсткий ливень полощет кусты, Гром грохочет над Обью-рекою... Застеснялась сирень наготы, И накрылась зелёной листвою.
МУКИ ТВОРЧЕСТВА
Заготовлю валежник посуше На исходе погасшего дня, Обогрею прозябшую душу Под весёлую пляску огня.
Дым колечками вьётся, крылатый, Улетая в бездонную мглу. В речку смотрится месяц щербатый, Освещая стога на лугу.
Фантазируя - спорю с собою. Слово в строчку ложится с трудом: О коровушках на водопое... О пшенице в полях за селом...
Мне и надо-то самую малость: Чтобы искорки в сердце зажглись; Чтоб в единую светлую радость Мысль и чувства согласно слились.
...Закричала, захлопала птица На ветвях полусонной ольхи... Отчего мне сегодня не спится - Непослушные скажут стихи.
***
"Не жалею, не зову, не плачу". С. Есенин
Вопреки тебе, скажу иначе: - Я подобных выводов, Сергей, Не приемлю, потому что плачу О прошедшей юности моей...
ПЕРВЫЙ СНЕГ А.Г. Тулееву
Вот опять свершилось чудо! В серебре сады, дома. Смех ребячий отовсюду, А вокруг лежит зима.
Молодею сразу сердцем. К чёрту старость! И скорей Запрягаю, словно в детстве, Застоялых лошадей.
И качу в одной рубашке В окруженье белых мух. Рвутся кони из упряжки, Аж захватывает дух!
БРОШЕННЫЙ КРАЙ
моей родной Горбуновке и всем покинутым деревням России с болью посвящается...
На поляне полынной Лопухи с лебедой. И мелеет под тиной Голубой водопой.
Лижет ветер заслонку Да загнивший заплот. Где стояли хатёнки - Там татарник цветёт.
На погосте могилы Не найти ни одной... Их дождями размыло И сравняло с землёй.
Ни креста, ни оградки (Аж по телу мороз!) - Здесь недавно посадку Произвёл леспромхоз.
Глядя в небо сквозь ветки, Словно инок молюсь Над могилами предков За страдалицу Русь.
Боль ударила в сердце, Хоть возьми, зарыдай!.. Не забуду до смерти Этот брошенный край.
***
"...кидая наше захолустье..." А. Твардовский
В далёкой юности без грусти Я, начинающий поэт, Сменил родное захолустье На неизвестный белый свет.
В дальнейшем жизнь мела порошей... Я не достиг, о чём мечтал: Не сочинил стихов хороших И знаменитостью не стал.
А только мыслил не без грусти, Чтоб довелось в конце пути В своё родное захолустье Хоть на коленях приползти.