|
|
||
С определением жанра затрудняюсь, поэтому - "проза". Потому что не стихи. | ||
|
-- А весной начнется война, -- сказал ты. Я, признаться, не поверила: время от времени ты изрекал что-нибудь эдакое со значительным видом -- тебе нравились восторг и благоговение в глазах слушателей. Чаще всего ты забывал о своих словах уже на следующее утро, а потом с чистой совестью делал вид, будто ничего такого и не было. Я привыкла. Улыбалась, кивала, но мысленно посмеивалась: мол, говори, говори... Когда война началась, я позвонила тебе в далекий северный город, чтобы выразить восхищение твоим провидческим даром. Как выяснилось, сунулась со своими восторгами я не вовремя: ты был пьян до изумления и едва ли понимал, о чем я толкую. А когда я позвонила в следующий раз, трубку взял равнодушный милиционер и сообщил, что поговорить с тобой я больше не смогу. Потом он дотошно выяснял, кто я такая и кем тебе прихожусь, а еще -- где была в ночь на... Я терпеливо и как-то даже отстраненно отвечала на его вопросы, потом повесила трубку и... не смогла плакать. Слез не было. Был вой, надрывный вой, который рождался где-то глубоко внутри, не в легких, но в утробе, и прорывался наружу, перемежаясь с бессмысленными выкриками: "Нет! Почему он?! Забери меня тоже!" Но глаза оставались сухими. Я не успевала на твои похороны, но точно знала, что могу попасть на сороковины, а потом буду прилетать в твой -- нет, наш! -- город так часто, как позволят средства и обстоятельства, ходить по улицам и набережным, где мы были счастливы вдвоем, где я внимала твоему вдохновенному вранью и с улыбкой убеждала тебя, что верю, верю... И буду внезапно узнавать тебя в чужом стриженом затылке, в привычном жесте, сделанном не твоей рукой, и даже в ботинках -- точь-в-точь как те, что мы покупали вместе! -- мне будут мерещиться твои ноги, и я, возможно, стану бояться поднять глаза на сидящего напротив, догадываясь, что лицо у него чужое, не твое. Так бы оно и случилось, если бы не война, которую ты предсказал. Неожиданно для всех она шагнула за границы маленькой южной страны и развернулась вширь, растекаясь по всему континенту. Не сразу. Сначала поползли щупальца слухов, которые старательно опровергали, но не могли заглушить разноязыкие политики. Потом вдруг отменили рейс, которым я собиралась лететь к тебе. И следующий за ним тоже отменили, а про остальные отвечали столь уклончиво, что становилось ясно: больше никто никуда не полетит. А вскоре всем стало не до полетов и не до глупых вопросов, потому что наступило то самое время, о котором раньше еще говорили, что живые позавидуют мертвым. Это была какофония звуков и света, бесконечная, безбрежная, безжалостная и... завораживающая. Настолько завораживающая, что страх отступал перед этой чудовищной красотой. Я не боялась и еще по одной причине -- просто знала, что каждый мой шаг приближает меня к тебе. Я не стремилась к смерти, но и отвращения к ней не испытывала. Просто приняла новое соседство. Война -- странная штука. Она разлучает -- иных и навсегда... А меня наоборот -- приблизила к тебе. Она калечит -- тела и судьбы. Моя судьба начала выправляться, заново выплавляться в ее огне. Она обнажает -- не только безобразие правды, но и ее красоту. Больно глазам и душе, но есть в этой наготе нечто исцеляющее. Прежде мне нравилось жить в паутине твоей лжи, привычной и уютной, а война содрала с меня эту паутину вместе с кожей. Я стала уязвимей, но обнаружила, что теперь могу чувствовать не только ту боль, которая живет во мне. Война, которую ты предсказал, спасла меня. Война, знаешь ли, находит дело всем -- и никчемным, и недужным. Или, вернее, каждый находит себе занятие внутри нее, на ее условиях. Хотя, конечно, по большому счету мы все тут стали людьми одной профессии -- мародерами: грабим супермаркеты и опустевшие дома, стыдливо отворачиваясь от того, что еще недавно было живым. Еда и одежда, понятно, нужны всем, но каждый из нас ищет что-то свое, ценное для него лично: драгоценности, технику, книги.. Один сумасшедший собирает почтовые марки! Но война научила нас снисходительно относиться к чужим заскокам. У каждого ведь и свои имеются. Среди прочих мародеров-искателей я с некоторых пор считаюсь обладательницей особых тараканов в голове. Действительно, сейчас, когда и банальное выживание стоит немалых усилий, я начала собирать коллекцию, требующую особых вложений. Первым экземпляром стала Дебора. Я нашла девочку в пустой квартире с вывороченной дверью. Она даже не испугалась меня -- у нее больше не было сил бояться. Дала руку и безропотно позволила себя увести. Жизнь осложнилась, потому что девочка отказывалась оставаться одна и мне приходилось всюду таскать ее за собой. Потом мы встретили Мари, и стало проще: ей двенадцать, она у нас самая старшая и очень мне помогает. Ну да, "самая", потому что нас становится с каждым днем все больше: Роман, Джемал, Катрин, Айсель, Мелани, Даниэль... Завтра наверняка найдется кто-нибудь еще. Как ни странно, детей среди выживших больше, чем взрослых. Иногда я думаю, это потому, что они научились бояться и прятаться еще до войны. Или просто, в отличие от нас, не разучились делать это правильно... -- Тетя, с кем ты разговариваешь? -- это Дебора, она всегда волнуется, если долго меня не видит, а потому приходит проверить -- тут ли я, не делась ли куда-нибудь. -- Ни с кем, малышка, просто рассуждаю вслух. ... Как видишь, у меня теперь есть причина отложить нашу встречу... на неопределенный срок. Вернее, множество причин, но все они -- будущее этого мира, его надежда на возрождение. Вот и получается: они нужны миру, я нужна им, а мне... мне нужна эта нужность. Мы потихоньку учимся, что война -- это не навсегда, и вообще... учимся. Я научилась не только отдавать, но и брать -- это особое искусство, которым я до сей поры не владела. Искусство открытых сердец. Война, которую ты предсказал, открыла меня миру, и мир -- мне. Я думаю, мы справимся. Это потребует сил -- всех, какие у меня имеются, любви -- всей, на какую я способна, и времени -- всю мою жизнь. А потом -- когда-нибудь -- мы с тобой обязательно встретимся. Ты только дождись. 8 -- 12 июля 2017 |
|