Тишина после выстрела

Powered by DeepSeek

mx19mx92mx@gmail.com

Пролог: Формирование

POV^[1]: сержант Майкл Майк Бёрк

Пыль.

Она была повсюду. Мелкая, жгучая, африканская пыль. Она скрипела на зубах, въелась в поры кожи, окрашивая всё в тусклый, желтоватый цвет. Она забивалась под воротник гимнастёрки, настырная и неизбежная, как сама эта проклятая война. Майкл Бёрк стоял в тени навеса, пристроенного к длинному бараку из песчаника, и курил, стараясь не двигаться лишний раз. Движение вызывало пот, пот смешивался с пылью, превращаясь в липкую грязь. Он уже забыл, каково это быть чистым.

Лагерь Форт-Браво спал послеполуденной дремотой, разбитой на части криками инструкторов где-то на плацу и далёким рокотом грузовиков. Капитан Спенсер, чистый и подтянутый в своей свежей форме, сказал: Через час, сержант, у навеса для бронетехники. Ваша новая команда. И ушёл, оставив Бёрка с тяжестью этих слов.

Команда.

Бёрк потянул дым, глядя на тлеющий кончик Лаки Страйк. У него уже была команда. В Арденнах. Смешливый парень из Айовы по кличке Кролик, который умел раздобыть кофе в любой точке фронта. Угрюмый поляк Сташек с золотыми руками к любому механизму. Ещё трое. Их не было теперь. Остался только он, Майк Бёрк, сорокатрёхлетний сержант, который прошёл Большую войну^[2] и теперь, через двадцать лет, смотрел на то, как история закручивает тот же самый ужасный виток. Только теперь пыль была не бельгийская, а африканская. А в жилах вместо молодого задора текла густая, тяжёлая усталость.

Он бросил окурок и раздавил его каблуком сапога. Пора было идти.

Навес для бронетехники был просто огромным листом рифлёного железа на столбах, под которым обычно толпились джипы и бронетранспортёры. Сейчас техники не было. Под навесом, в полосатой тени, сбившись в нерешительную кучку, стояли семеро человек. Молодые. Такие молодые, что у Бёрка на мгновение сжалось сердце. Они выглядели потерянными, как школьники в первый день учёбы, только вместо портфелей у них были винтовки М1 Гаранд, а на лицах смесь страха, любопытства и наивной бравады.

Бёрк подошёл молча, дав им время себя рассмотреть. Его походка была неторопливой, чуть раскачивающейся старая травма колена, подарок немецкого осколка под Амьеном. Он остановился в двух шагах, упирая кулаки в боки. Гимнастёрка с нашивками сержанта первого класса и потёртыми следами от снятых медалей обтягивала его всё ещё мощные плечи. Лицо будто вырубленное из старого дуба: жёсткое, с сеткой глубоких морщин у глаз и тяжёлой челюстью. Глаза цвета стальной голубизны, поблёкшей от времени, медленно скользнули от одного лица к другому, оценивая, взвешивая, занося в мысленный каталог.

Вольно, хрипло бросил он. Голос был низким, проржавевшим, как будто им долго скребли по камню. Я сержант Бёрк. Теперь я ваша головная боль. А вы моя. Капитан говорит, вы лучшие из того, что у него есть. Мне от этого не легче. Со мной вы либо научитесь выживать, либо очень быстро умрёте. Вопросов пока нет?

Он сделал паузу, дав этим словам повиснуть в горячем воздухе.

По порядку. Представьтесь. Имя, звание, откуда, чем занимались до этой драки.

Первый парень, высокий и жилистый, с острым, умным лицом, щёлкнул каблуками, выпрямившись ещё больше.
Капрал Ричард Трейси, сержант! Из Чикаго. Был детективом в отделе по борьбе с вооружёнными ограблениями.
Бёрк кивнул про себя. Полицейский. Значит, умеет стрелять, возможно, видел кровь. Знает городской бой. Педант. Пригодится.
Чикаго, буркнул Бёрк. Там бандиты хоть стреляют метко?
Метче, чем некоторые наши инструкторы, сержант, не моргнув глазом, парировал Трейси. В углу его рта дрогнул почти незаметный намёк на улыбку.
Бёрк не стал комментировать. Уперся взглядом в следующего.

Тот был почти мальчишкой, коренастым, с тёмными курчавыми волосами и живыми карими глазами, в которых прыгали озорные чёртики. Он стоял чуть расслабленно, не по уставу.
Рядовой первого класса Джеймс Риччи, сержант! Все зовут Джимми. Бруклин, Нью-Йорк! Работал в гараже у дяди, разбирал моторы и... ну, помогал семье с некоторыми деликатными поставками.
Контрабанда? прямо спросил Бёрк.
О, нет, сержант! Скорее, неучтённый логистический менеджмент, широко улыбнулся Джимми.

- Что там у тебя?

Джимми засунул руку в карман своей поношенной гимнастёрки и, словно совершая фокус, извлёк оттуда маленький, блестящий предмет. Это была губная гармоника. Не игрушка, а серьёзный инструмент хромовая Marine Band фирмы Hohner, потёртая до матового блеска в местах, где к ней прикасались пальцы и губы.
Чтобы дух поднимать, сержант! Музыка лечит душу, как говорила моя нонна.
Вокруг послышался сдержанный смешок. Бёрк нахмурился, но ничего не сказал. Просто перевёл взгляд дальше.

Следующий молчал. Высокий, широкоплечий, но как будто стремившийся сжаться, стать меньше. Лицо простоватое, открытое, с веснушками и ясными, невероятно спокойными голубыми глазами, которые смотрели куда-то сквозь Бёрка, в даль.
Рядовой первого класса Томас Клейтон, тихо сказал он. Из Айовы. Ферма. Помогал отцу.
Стрелять умеешь?
В белок, сурков... волка, что стадо резал, раз. Томас говорил медленно, обдуманно. С дальней дистанции.
Снайпер. Природный. Бёрк отметил. Тихий, свой в себе. Такие либо золото, либо проблема.
Понял.

Далее был паренёк с интеллигентным, нервным лицом и руками, которые никак не могли найти себе место.
Рядовой Джон Миллер, сержант. Из Бостона. Я... я учился на врача. Третий курс Гарвардской медицинской.
Санитар. Необстрелянный, испуганный своим знанием того, что может сделать с телом пуля. Но знание анатомии плюс.
Будешь нашим лекарем, Миллер. Только забудь про стерильность. Здесь её нет.

Следом громадина. Почти под два метра, широкая кость, могучие руки, которые, казалось, были созданы для того, чтобы крушить, а не для тонкой работы. Лицо угрюмое, с тяжелым подбородком.
Рядовой Генри Уолш. Все зовут Хэнк. Из Пенсильвании. Шахта. Кидал уголь.
Пулемётчик, сразу определил Бёрк. Сила есть, чтобы таскать Браунинг. Слушаться будешь?
Хэнк мотнул головой, глядя исподлобья.
Буду.

Предпоследний был худощавым, длинным, с очками в стальной оправе и взглядом человека, привыкшего иметь дело с механизмами, а не с людьми. Он переминался с ноги на ногу.
Рядовой Дэниел Эллис. Дэнни. Из Дейтона. Работал на радиостанции, чинил приёмники, собирал передатчики...
Радист, заключил Бёрк. Связь это кровь. Засохнет кровь помрём. Понял?
Понял, сержант! Дэнни кивнул так энергично, что очки съехали на нос.

И последний. Совсем мальчик. Лицо гладкое, без единой морщинки, только в глазах паническая, животная неуверенность. Он был восьмым, примкнувшим к семерке. Запасной.
Рядовой Фрэнк Ломас, сержант. Из Индианаполиса. Работал в аптеке...
Бёрк смерил его долгим взглядом. Самый слабый. Самый вероятный кандидат на то, чтобы не вернуться с первого же задания. Судьба этого Ломаса была написана на его лице, и он сам, кажется, её читал.
Стоять смирно, Ломас. И дышать. Это пока единственный твой долг.

Бёрк отошёл на шаг, окидывая их всех одним общим взглядом. Семеро характеров. Семеро жизней, которые теперь были сплетены в его мозолистых руках. Детектив, механик-контрабандист, фермер-снайпер, студент-медик, шахтёр, радист и аптекарь. Из этого должен был получиться боевой отряд. Команда. Он чувствовал тяжесть этой ответственности, как физическую боль в старом колене.

Слушайте и вникайте, начал он, медленно прохаживаясь перед шеренгой. Вы не пехота. Вас не поведут в лобовую атаку на вражеские позиции. Капитан Спенсер и такие же усатые дяди в Лондоне и Вашингтоне придумали для вас другое слово. Диверсионно-разведывательная группа. Звучит красиво. На деле это значит, что вас будут кидать в самое пекло, куда обычным солдатам ходу нет. Взрывать мосты, которые охраняют танки. Вызывать огонь на себя, чтобы навести нашу артиллерию. Вытаскивать пленных из-под носа у краутов. Работать тихо, грязно и без всякой славы. Шансы вернуться живыми из каждой такой вылазки... он сделал паузу, примерно, как у снежка в Сахаре. Но они чуть выше, если вы будете слушать меня, друг друга и не будете делать глупостей. Первая и главная глупость считать себя героем. Герои на этой войне мрут первыми. Вам нужно быть профессионалами. Хладнокровными, расчётливыми ремесленниками смерти. Понятно?

Он увидел, как в их глазах что-то меняется. Первоначальный налёт бравады сдулся. Появилось понимание. Страх стал глубже, но и чище. Это был хороший страх. Страх, который заставляет проверять затвор, прежде чем вылезти из окопа.

Завтра начнём с тактики малых групп, продолжил Бёрк. Ползанье, маскировка, сигналы руками, распределение ролей в звене. Трейси, ты мой заместитель. Уолш, ты тащишь пулемёт. Клейтон, ищи себе укрытие и тренируй глаз. Эллис, разберись с рацией, чтобы я хоть что-то, кроме шипения, слышал. Остальные в помощь. Вопросы есть?

Вопросов не было. Стояла тишина, нарушаемая лишь жужжанием мух и далёким гулом.

И тут, нарушая весь только что установленный суровый порядок, Джимми Риччи достал свою гармонику. Он не смотрел на Бёрка, будто делал это невзначай. В горячий, пропитанный пылью воздух полились первые, тихие, чуть печальные ноты. Это была не бравурная маршевая музыка, а что-то народное, итальянское, мелодия, полная тоски по далёкому дому, по зелёным холмам, а не этим выжженным камням.

Бёрк нахмурился. Инстинкт приказал ему рявкнуть: Убрать эту дрянь! Но он не сделал этого. Он увидел, как напряжённые плечи Томаса Клейтона чуть опустились. Как Джон Миллер перестал теребить край гимнастёрки. Как даже угрюмый Хэнк Уолш повернул голову, прислушиваясь. Это напомнило им, ради чего они здесь. Не ради абстрактных демократии или свободы, а ради того, чтобы где-то там, далеко, другие Джимми могли так же спокойно играть на гармонике на пороге своего дома.

Бёрк отвернулся и сделал вид, что смотрит на карту, приколотую к стене барака. Он дал мелодии продлиться. Пусть сыграет.

Когда последний аккорд растаял в воздухе, Бёрк обернулся.
Всё. Свободны. Завтра в пять тридцать на том же плацу. Опоздавших буду считать дезертирами.
Он повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Он чувствовал на спине их взгляды уже не потерянные, а сосредоточенные. Они смотрели на своего сержанта. На нового, непростого центра их мира.

Заходя в барак, Бёрк украдкой взглянул через плечо. Они всё ещё стояли под навесом. Джимми что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками, Трейси слушал с полуулыбкой, а Томас Клейтон молча смотрел куда-то в горизонт, где солнце начинало клониться к пескам, окрашивая всё в кроваво-золотой цвет.

Восемь жизней, подумал Бёрк, тяжело опускаясь на свою койку. Одна война. Господи, дай мне сил сберечь хоть часть из них.

Снаружи, над лагерем Форт-Браво, сгущались сумерки, неся с собой короткую прохладу и предчувствие грядущих боёв. Первый бой был уже близко. Он ждал их у перевала Касерин.

Глава 1: Касеринский перевал

POV: рядовой первого класса Томас Клейтон

Горячо.

Это было первое, что пронзило сознание, оттеснив даже страх. Не жара воздуха та была сухой, почти прохладной в предрассветный час. А жар, идущий изнутри. От сжатых мышц, от бешено колотящегося сердца, от крови, что густо и громко пульсировала в висках. Каждый нерв был натянут как струна, каждый звук шелест камушка под сапогом Джимми впереди, скрип ремней снаряжения, собственное частое дыхание казался оглушительным предательством.

Томми полз. По-пластунски, как учил сержант Бёрк. Животом и бёдрами вжался в холодный, сырой после ночи песок, локти и колени работали короткими, отрывистыми толчками. Винтовка М1 Гаранд, тяжёлая и неудобная в таком положении, была прижата к правому боку, стволом вперёд. Песок забивался под одежду, набивался в рот и нос, скрипел на зубах. Он был везде. Африканская пыль. Она уже не казалась просто грязью. Она была средой, в которой они существовали теперь, как черви в земле.

Их было шестеро. Бёрк вёл их в обход, оставляя главную дорогу, усеянную подбитыми, догорающими грузовиками и тёмными, неестественными бугорками, в которых Томми боялся разглядеть человеческие формы. Запах гари, бензина и чего-то сладковато-приторного висел в воздухе, не рассеиваясь. Это был запах разгрома. Американские части откатывались, и их, эту горстку, бросили вперёд глаза и уши, диверсанты, как говорил Бёрк. Их задача: разведать силы немцев у перевала, по возможности, снять офицера для допроса или, на худой конец, создать хаос. Радио для вызова огня нёс Дэнни Эллис. Он полз позади всех, бормоча себе под нос что-то про антенны и помехи.

Томми смотрел вперёд, поверх каски Джимми Риччи. Перед ними расстилался лунный пейзаж выжженные холмы, покрытые редким, чахлым кустарником, каменные гряды, отбрасывающие длинные, чёрные как смоль тени. Где-то там, на господствующей высоте, должна была быть немецкая наблюдательная позиция. Бёрк указал её на карте жёстким, обветренным пальцем: Два, может, три человека. Скорее всего, с рацией. Снять их надо тихо. Клейтон, ты обеспечиваешь прикрытие. Выбирай позицию. Видишь вон тот камень, похожий на зуб?

Томми видел. Он видел всё. Это был его дар и его проклятие. Глаза, натренированные годами выслеживания сурка на бескрайних полях Айовы, выхватывали малейшее движение, нюанс цвета, отклонение от природного порядка. Он видел, как на склоне холма шевельнулся не камень, а кусок ткани, сливавшейся с землёй. Видел блёклый отсвет стекла на самой вершине. Видел след не ясный отпечаток сапога, а всего лишь полоску нарушенного, чуть более тёмного песка. Он читал эту местность как книгу, и каждая прочитанная строка говорила об опасности.

Они подобрались к подножию зуба огромной, треснувшей скальной плиты, торчащей из земли под неестественным углом. Бёрк подал сигнал рукой: стоп. Все замерли, слившись с землёй. Сержант прополз вперёд, к самому краю укрытия, и несколько минут лежал неподвижно, изучая подъём. Потом отполз назад. Его лицо в предрассветных сумерках было похоже на маску из старой кожи.

На вершине. Двое. Один у стереотрубы, второй сидит, курит. Третий не вижу. Может, в укрытии. Он говорил шёпотом, который резал воздух острее крика. Задача не меняется. Берём тихо. Трейси, Уолш со мной наверх, в обход слева. Риччи, Клейтон даёте нам пять минут, потом отвлекаете. Шум, крики птиц, чёрт знает что. Но чтобы они смотрели на вас, а не на нас. Понятно?

Джимми кивнул, его глаза блестели от возбуждения. Томми молча кивнул тоже. Отвлекать. Значит, нужно вылезти на открытое место, сделать себя мишенью. Жар внутри вспыхнул с новой силой.

Бёрк, Трейси и Уолш, сняв с себя всё лишнее, что могло звякнуть, поползли вдоль основания скалы, растворяясь в тени. Хэнк тащил свой Браунинг с неестественной для его грузной фигуры лёгкостью. Томми наблюдал, как они исчезают. Пять минут. Он достал из нагрудного кармана трофейные немецкие часы на цепочке. Без пяти пять. Небо на востоке начало светлеть, из чёрного становясь тёмно-синим, затем индиго. Скоро рассвет выжжет тени и откроет их всех.

Ну что, фермер, прошептал Джимми, перекатываясь на бок рядом с ним. Он вынул свою гармошку не музыкальную, а гранату лимонку, и стал любовно протирать её рукавом. Как на охоте?

Не охотился я на людей, Джим, тихо ответил Томми.
Да все мы тут впервые, махнул рукой Джимми, но в его голосе прозвучала фальшивая нота.

Томми снова посмотрел на часы. Прошло три минуты. Он приподнялся на локтях, сканируя склон. Всё было тихо. Слишком тихо. И тогда его глаза, эти ненасытные собиратели деталей, уловили движение. Не на вершине. Ниже. Метров на сто левее того пути, куда ушёл Бёрк. Из-за куста выполз человек в песчано-жёлтом мундире, не немецком, а итальянском. Он поправлял штаны, торопливо застёгиваясь. Третий. Тот, кого не видел Бёрк. Он был ниже по склону, но его тропинка вела как раз к тому месту, откуда должна была появиться группа сержанта.

Мысль пронеслась в голове Томми холодной, острой иглой. Если итальянец поднимется выше, он упрётся в Бёрка и его людей спиной. Или наткнётся на них. И поднимет тревогу. Всё пойдёт прахом. Задание провалено. Бёрк, Трейси, Хэнк в ловушке.

Клейтон, ты обеспечиваешь прикрытие.

Приказ. Долг. Томми не думал. Его тело действовало само, повинуясь глубинному инстинкту, сформированному не на войне, а на ферме: устранить угрозу стаду. Медленно, плавно, чтобы не привлечь взгляд периферийным зрением, он развернул Гаранд. Щёлка прижалась к его щеке. Он смотрел не глазами, а всем существом. Мир сузился до треугольного мушки, до кончика штыка в дульном срезе, до силуэта человека на склоне холма. Итальянец закончил с штанами, потянулся за винтовкой, прислонённой к камню.

Дыхание. Томми выдохнул половину воздуха и замер. Палец на спуске. Плавное, равномерное давление.

Выстрел ударил по тишине, как молоток по хрустальному бокалу. Грохот был чудовищным, оглушительным. Винтовка болезненно дёрнулась в плече. Томми, не отрываясь от прицела, увидел, как итальянец дёрнулся, странно подпрыгнул и рухнул на бок, скатившись на пару метров по склону. Беззвучно. Как подстреленный заяц.

Но тишина была мертва. С вершины холма раздался испуганный окрик на немецком. Затворный лязг. Проблема была решена. И создана новая, куда большая.

Чёрт! выдохнул Джимми. Ну ты и начал вечеринку!

Сверху хлопнул первый выстрел. Пуля ударила в камень над их головами, осыпав их мелкими осколками и пылью.

Отвлекай! крикнул Томми, и его собственный голос прозвучал для него чужим, хриплым.

Джимми, не раздумывая, выскочил из-за укрытия. Он не побежал, а сделал несколько нелепых прыжков в сторону, махая руками и ора что-то нечленораздельное на смеси английского и итальянского. Это сработало. С вершины холма ударила очередь из автомата. Пули вздымали песок вокруг Джимми. Тот плюхнулся за очередной камень, отдышался и снова выскочил, паля из своего Томпсона длинной, беспорядочной очередью в сторону вершины.

Томми использовал эту передышку. Его разум, холодный и ясный, отделился от горящего тела. Он отполз на несколько метров вправо, сменил позицию. Его глаза нашли цель. На фоне светлеющего неба, на краю скалы, он увидел голову и плечи немецкого солдата с МП-40. Тот стрелял по Джимми. Расстояние. Ветер. Томми сделал поправку. Дыхание. Выдох. Спуск.

Второй выстрел прозвучал почти сразу за очередью Джимми. Немец исчез с гребня.

Наступила секундная, звенящая пауза. И её разорвали звуки ближнего боя сверху. Короткие, отрывистые хлопки пистолета Трейси (Бёрк запрещал использовать томми-ганы в такой работе слишком шумно). Глухой удар, крик на немецком. Ещё выстрел. Потом тишина.

Томми лежал, прижавшись щекой к прикладу. Руки дрожали мелкой, частой дрожью. В ушах звенело. От выстрелов, от собственного сердцебиения. Он только что убил человека. Не сурка, не волка. Человека. Он видел, как тот упал. И не чувствовал ничего. Ни ужаса, ни триумфа. Пустота. Только физическое ощущение горький привкус пороха на губах, едкий запах дыма, ноющая боль в правом плече.

Клейтон! Риччи! Поднимайтесь! донёсся сверху голос Бёрка. Он звучал ровно, без напряжения.

Джимми первым вскочил и, пригнувшись, побежал к скале. Томми последовал за ним, его ноги были ватными. Он карабкался наверх, цепляясь за камни, не чувствуя ссадин на ладонях.

На небольшой ровной площадке на вершине царила картина быстрого, жестокого разгрома. Двое немцев в песчано-коричневой форме Африканского корпуса лежали неподвижно. Один с аккуратной дырочкой в виске (работа Томми), второй с несколькими тёмными пятнами на груди. Бёрк стоял над ними, перезаряжая свой кольт. Трейси обыскивал тела, быстро и профессионально, как делал это на улицах Чикаго. Хэнк Уолш, тяжёлый и мрачный, смотрел в даль, в сторону перевала, держа Браунинг наготове.

Чисто, бросил Трейси, подбрасывая в воздух несколько пачек сигарет и каску. Документы тут.

Бёрк кивнул, подзывая Дэнни Эллиса с рацией. Томми стоял в стороне. Его взгляд упал на третье тело. Не немецкое. Американское. Оно лежало у подножья скалы, на которую они только что взобрались, в неестественной позе, лицом вниз. Форма была такая же, как у них. Кровь на спине запеклась тёмно-коричневым пятном.

Нашли его первым, скрипуче сказал Бёрк, заметив направление взгляда Томми. Снайпер. Видимо, выслеживал эту позицию до нас. Немцы его накрыли.

Томми медленно подошёл. Он не хотел, но ноги понесли его сами. Мёртвый лежал, раскинув руки, будто обнимая землю. Рядом с вытянутой правой рукой лежала винтовка. Не М1 Гаранд. Длиннее, изящнее, с телескопическим прицелом. Springfield M1903A4. Снайперская винтовка.

Бёрк подошёл и стоял рядом, молча куря.
Бери, наконец сказал он. Гаранд не годится для твоих глаз. А эта он мотнул головой в сторону винтовки, она ждёт хозяина. Он свою работу не закончил. Значит, ты должен за него.

Томми опустился на колени. Песок здесь был рыхлым, испещрённым следами ботинок. Он взял винтовку. Дерево приклада было тёплым от начинающегося восхода солнца, металл холодным. Он почувствовал её вес. Совершенно иной баланс. Орудие для терпеливой, точной смерти на расстоянии. Он взвёл затвор. В патроннике было пусто. Он обыскал подсумки на поясе мёртвого. Нашёл две обоймы, специальные, длинные, на пять патронов каждая. Патроны с острыми, удлинёнными пулями.

Он вставил одну обойму в приёмник, большим пальцем утопив патроны в магазин, и щёлкнул затвором, досылая первый патрон в патронник. Звук был твёрдым, уверенным. Он приложил приклад к плечу, посмотрел в прицел. Мир сузился до перекрестья, стал чётким, ясным, лишённым всего лишнего. В этом круге не было места страху, сомнениям, памяти о только что убитом итальянце. Только цель и расстояние.

Он опустил винтовку и посмотрел на лицо мёртвого снайпера. Тот был молод, даже моложе его. Светлые волосы, коротко стриженные. Лицо в грязи и крови было спокойным. Он не закончил свою работу.

Томми снял с его плеча брезентовую сумку с запасными патронами и аксессуарами. Потом, после секундного колебания, снял с его шеи тонкий серебряный цепочку с медальоном-идентификатором. Робертс, Дж. Э.. Он сжал жетон в кулаке, чувствуя, как металл впивается в ладонь.

Томми, окликнул его Джимми. Тот стоял рядом, его обычная улыбка потухла. Ты в порядке?

Томми кивнул. Он не мог говорить. Он встал, перекинул новую винтовку через плечо. Старый Гаранд остался лежать в пыли. Он чувствовал тяжесть на плече. Не физическую винтовка была легче. Другую тяжесть. Тяжесть долга, перешедшего к нему по праву крови и пули. Он стал наследником. Наследником смерти, которую нужно было нести дальше.

Эллис, докладывай капитану. Позиция очищена. Можем наводить арту, сказал Бёрк. Остальным в укрытие, ждать дальнейших. Клейтон, на восточный склон. Следи за дорогой. Если что предупредить есть чем.

Томми снова кивнул. Он прошёл мимо своих, не глядя на них, и занял позицию на краю обрыва, откуда открывался вид на серпантин дороги к перевалу. Он устроился удобно, подложив под винтовку свёрнутый плащ-палатку. Достал из кармана тряпку и начал методично, не спеша, протирать прицел, ствол, затвор. Механические движения успокаивали.

Внизу, на дороге, показалась колонна немецких грузовиков. Маленькие, как игрушечные. Он поднял винтовку, посмотрел в прицел. Перекрестье легло на кабину первого грузовика. Он мог видеть даже лица солдат. Они смеялись, один что-то кричал другому. Они не знали, что наблюдатель на вершине уже мёртв. Не знали, что на них смотрит новый снайпер с винтовкой мёртвого человека.

Томми не нажал на спуск. Не было приказа. Он только следил. Его мир снова сузился до перекрестья. В этой ясности, в этой сосредоточенности не было места панике. Была только работа. Работа, которую он должен был закончить.

Солнце, наконец, вырвалось из-за горизонта, залив холмы ослепительным, беспощадным светом. Пыль в воздухе заиграла золотыми искрами. Ночь и тишина кончились. Начался его первый день войны. И он сидел неподвижно, прижав щёку к прохладному прикладу винтовки Спрингфилд, чувствуя, как жетон Робертс, Дж. Э. давит на его грудь сквозь ткань гимнастёрки.

Он был больше не Томас Клейтон, фермер из Айовы. Он был тем, кто смотрит в прицел. Тем, кто ждёт. Тем, кто должен закончить чужую работу.

Глава 2: Островок

POV: рядовой первого класса Джеймс Джимми Риччи

Штиль.

Это было хуже, чем обстрел. Хуже, чем рёв самолётов. Тишина висела над побережьем плотной, звенящей плёнкой, которую, казалось, можно было потрогать рукой. Воздух был неподвижным, тяжёлым, пропитанным запахом соли, нагретых камней и чего-то затхлого, сладковатого запахом гниющей где-то в расщелинах водорослей. Стоял полдень, солнце било отвесно, выжигая цвет из всего вокруг, превращая мир в выгоревшую чёрно-белую фотографию. Джимми Риччи прижался спиной к шершавой, раскалённой стене одноэтажного домика из песчаника и пытался заставить себя дышать ровнее. Его руки, обычно такие проворные за прилавком дядиного гаража или на клавишах гармоники, предательски дрожали. Он сжал их в кулаки, вдавил ногти в ладони. Боль, острая и ясная, ненадолго вернула ощущение реальности.

Они были в ловушке. Не в очевидной, с вражескими пулемётами, а в тихой, невидимой и оттого в тысячу раз более страшной. Минное поле.

Операция на островке близ Сицилии должна была быть быстрой: проникнуть в прибрежную деревушку, занятую итальянцами, уничтожить наблюдательный пост и уйти до подхода подкреплений. Бёрк, как всегда, вёл их окольными тропами, через узкие, вонючие переулки, где из-за каждого угла пахло жареным луком и опасностью. Они уже очистили несколько домов, наткнувшись лишь на пару ошеломлённых мародёров, которых Трейси быстро и беззвучно успокоил рукояткой своего кольта. Всё шло, как по маслу. Джимми даже начал отпускать шуточки, шепча Томми Клейтону, стоявшему на крыше с его новым Спрингфилдом, что тот похож на одинокий кактус, ждущего дождя. Томми не ответил. Он редко отвечал. Он просто был там, его винтовка холодный, бездушный глаз, следящий за улицей.

Проблема началась, когда они вышли к окраине посёлка. Там, где дома кончались, начинался узкий, каменистый пляж, а за ним море, ослепительно синее и равнодушное. Между последними строениями и берегом лежало метров двести открытого пространства бывшая площадь или рыночная площадка, а теперь просто плоский, утрамбованный участок земли, пересечённый одной-единственной грунтовой дорогой. И на той стороне, под прикрытием массивной каменной стены, стояла их цель низкое, крепкое здание с антенной на крыше. Итальянский наблюдательный пост.

Вижу двоих у входа. Один на крыше, у пулемёта, тихим, монотонным голосом прошептал Томми из-за угла дома. Окна на первом этаже забиты досками. Стрелять будут оттуда.

Бёрк приложил бинокль к глазам, потом опустил его.
Прямой штурм самоубийство. Открытое пространство, простреливается с крыши вдоль и поперёк. Нужен обход.
Именно тогда его взгляд упал на табличку, сколоченную из грубых досок и вкопанную у края площади. На ней было что-то намалевано чёрной краской. Не по-английски. Но символ был понятен без перевода: череп и скрещённые кости, а под ними ряд аккуратных, зловещих черточек, уходящих в сторону пляжа.
Campo minato, сдавленно прошептал Дэнни Эллис, лингвист-самоучка отряда. Мины.

Слово повисло в воздухе, холодное и тяжёлое. Джимми почувствовал, как по спине пробежал ледяной мурашек. Он видел последствия мин в учебных фильмах. Искалеченные, разорванные тела. Это была не смерть от пули быстрая, чистая. Это было уродство, мучение, куски плоти, разбросанные по земле.

Бёрк принял решение за секунду.
Эллис, ты и Уолш остаётесь здесь, давите на них огнём. Трейси, Риччи, Клейтон со мной. Обходим по пляжу. Там, где песок, мин быть не должно, они снесёт их прибоем. Зайдём с фланга.

Идея была разумной. План почти гениальным в своей простоте. Они поползли вдоль задних стен домов, спустились по крутому склону на пляж. Галька хрустела под сапогами. Солёные брызги долетали до лица. Джимми краем глаза видел, как Хэнк Уолш устанавливает свой Браунинг на сошках в окне второго этажа, как Дэнни готовит рацию для вызова огня, если что-то пойдёт не так.

Они почти дошли. Уже виднелся край каменной стены, за которой стоял пост. Бёрк подал знак последний рывок. И тут из окна одного из домов на краю пляжа, того, что они считали пустым, ударила короткая автоматная очередь. Итальянец, оставленный для охраны тыла. Пули впились в песок рядом с Трейси. Капрал отполз за валун, ответил двумя точными выстрелами из кольта. Началась перестрелка. Шум.

И этого было достаточно.

С крыши поста раздалась команда. И пулемёт, молчавший до сих пор, ожил. Тяжёлые, медленные очереди Бреда начали прочёсывать пляж. Но не по ним. Стрелок на крыше был умён. Он бил по тому месту, где пляж сужался, упираясь в скалы. Он отрезал им путь назад.

Назад! К скале! крикнул Бёрк, указывая на груду нависающих валунов.

Они побежали, пригнувшись, пули выбивая снопы песка и мелкой гальки вокруг. Укрылись за камнями. Отдышались. Джимми выглянул. Они были в тупике. Прямо перед ними отвесная скала. Справа море. Слева пляж, который теперь простреливался пулемётом с крыши. А сзади сзади была узкая полоса земли между скалой и началом того самого минного поля. Они отскочили прямо к его краю.

Чёрт, выдохнул Трейси, протирая запотевший пистолет. Сидим в мышеловке.

Бёрк выглянул из-за укрытия, тут же отдернул голову очередь прошла в сантиметрах, отколов кусок камня.
Нужно этот пулемёт убрать. Клейтон?
Томми, прижавшись к скале, уже устанавливал свою винтовку на импровизированную опору. Он сделал несколько вдохов-выдохов, прицелился. Выстрел. С крыши поста посыпались осколки черепицы. Пулемёт замолчал на секунду, потом снова ожил, но стрельба стала менее точной, более нервной. Томми заставил стрелка держать голову ниже.
Не могу достать. Бойница. Нужен угол, которого у меня нет.

Эллис! Уолш! Бёрк говорил в рацию, которую тянул за собой Дэнни. Отвлекайте огнём! По крыше! По окнам!
Сверху, из дома, где они оставили пулемётчика и радиста, тут же застрочил Браунинг Хэнка. Очереди били по стенам поста, заставляя пулемётчика на крыше ненадолго отвлекаться. Но это была временная мера. Рано или поздно итальянцы сообразят, что на пляже засела небольшая группа, или вызовут подкрепление.

Обратный путь отрезан, констатировал Бёрк, его лицо было каменным. Прорываться через пляж под огнём потеряем половину. Остаётся одно. Он повернул голову и посмотрел на узкую полоску земли у них за спиной. На аккуратные, едва заметные бугорки, рядышком, в шахматном порядке. На тусклый металлический блеск, проглядывающий кое-где в песке.

Через минное поле, тихо сказал Джимми, и его собственный голос прозвучал ему чужим.

Через минное поле, подтвердил Бёрк. Оно тянется вдоль всего края. Но если мы пройдём его, мы выйдем прямо ко стене поста сбоку. С той стороны, откуда они не ждут. У них все взоры на пляж и на дорогу.

У кого есть миноискатель? спросил Трейси.

Молчание. В спешке, в уверенности, что операция будет городской, им и в голову не пришло взять громоздкий щуп.

Значит, вручную, сказал Бёрк. Его голос не дрогнул. Нужен доброволец. Тот, у кого глаза зоркие и руки не дрожжат. Кто сможет видеть то, чего не видят другие. Риччи.

Джимми почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Весь жар, всё бахвальство, вся бравада бруклинского парня вылетели из него в одно мгновение. Остался только леденящий, животный страх, сковывающий желудок.
Я Сержант, я не
Ты разбирал моторы в гараже, перебил его Бёрк. Его стальные глаза впились в Джимми. Ты видел, как там всё устроено. Видел пружинки, шестерёнки, провода. Мина это тот же механизм. Простой и смертельный. Нужно видеть её. Видеть нарушенную землю, неестественный цвет, торчащую нить. Твой отец или дядя, они ведь тоже занимались деликатными поставками? Пройти незамеченным, видеть ловушки это твоя вторая натура, Риччи. Первая спасать задницы своих друзей, что ты и делал у перевала. Так что не трусь. Делай.

Джимми сглотнул. Во рту пересохло. Он посмотрел на Трейси тот кивнул ему, коротко, по-деловому. Посмотрел на Томми снайпер встретил его взгляд и тоже кивнул, один раз. В его глазах не было ни жалости, ни ободрения. Было доверие. Такое же, как у Бёрка. Они верили, что он сможет. И от этой версии стало ещё страшнее.

Он отстегнул свой Томпсон, снял с себя всё лишнее гранаты, дополнительные магазины, даже каску. Каска могла спасти от осколка сверху, но здесь, в случае взрыва, она была бесполезна. Лёгкость делала его уязвимым и в то же время более чутким. Он взял у Трейси длинный, тонкий штык-нож. Это будет его щуп.

Иди вдоль самой кромки, где песок с землёй смешивается, проинструктировал его Бёрк. Там легче заметить. На один дюйм. Медленно. Не смотри под ноги, смотри на три шага вперёд. Ищи аномалии.

Джимми кивнул, не в силах вымолвить слово. Он сделал шаг. Потом второй. Отошёл от укрытия. Солнце било в спину. Со стороны поста доносились звуки перестрелки Уолш и Эллис вели огонь, пулемёт с крыши отвечал короткими очередями. Но здесь, в этом углу, стояла та самая звенящая тишина. Он был один. Один на один с невидимым, умным, терпеливым врагом, зарывшимся в землю.

Первый метр. Второй. Он не шёл, а скользил, перенося вес с пятки на носок с неестественной осторожностью. Его глаза, обычно такие быстрые, сканировали землю медленно, методично, как сканер. Он видел каждый камешек, каждую трещину в почве, каждый пучок жухлой травы. Его мир сузился до квадратного метра земли перед ним.

И он увидел. В десяти футах впереди участок песка был чуть светлее, чуть рыхлее, будто его недавно ворошили. Аккуратный, почти квадратный бугорок. Он замер. Сердце колотилось так, что, казалось, его услышат на том берегу, на Сицилии. Он опустился на корточки, не приближаясь. Присмотрелся. Да, это была мина. Противопехотная, вероятно, итальянская. Вилла-Пероза или что-то вроде. Простая, с датчиком нажима. Он аккуратно, кончиком штыка, воткнул его в землю в полуметре от бугорка, пометив место. Обошёл его широкой дугой.

Потом была ещё одна. И ещё. Они стояли не в линию, а в шахматном порядке, как и говорила табличка. Иногда почти на поверхности, иногда присыпанные тонким слоем песка. Он научился видеть их по неестественной гладкости заплатки, по едва уловимым границам вскопанной земли. Его страх не ушёл. Он превратился в холодную, острую концентрацию. Каждый шаг был расчётом. Каждый вдох молитвой. В его голове, странным образом, заиграла мелодия. Не та, что он играл на гармонике, а другая монотонная, навязчивая, ритмичная. Ритм его сердца. Ритм его шагов. Тик. Так. Тик. Так. Жив. Мёртв. Жив. Мёртв.

Он оглянулся. От укрытия его отделяло уже метров тридцать. Бёрк, Трейси и Томми стояли неподвижно, наблюдая за ним. Они были его якорем в этом море невидимых смертей. Он махнул рукой: Всё чисто, идите по моим следам. Точно по следам.

Они двинулись. Медленно, гуськом, ступая точно в отпечатки его сапог. Бёрк шёл первым, его лицо было напряжённым, но спокойным. За ним Трейси, затем Томми, несущий свою винтовку как трость, упирая прикладом в след впереди идущего.

Джимми продолжил путь. Он уже почти не думал. Его тело работало само. Глаза видели, ноги выбирали путь, руки с ножом-щупом метили опасные места. Он был машиной по обнаружению смерти. Механиком, разбирающим самый страшный двигатель в мире.

И вдруг он остановился. Прямо перед ним, на его пути, земля выглядела совершенно нормально. Ни бугорков, ни изменений цвета. Но что-то было не так. Что-то щекотало подкорку, тот самый инстинкт, что спасал его дядю от полицейских облав, а его самого от стычек с бандами в Бруклине. Он пригляделся. На земле лежал небольшой камень. Обычный, серый. Но вокруг него не было других камней. И тень от него падала под странным, не соответствовавшим солнцу углом. Камень был неестественно гладким, будто его часто трогали.

Ловушка. Приманка.

Он опустился на колени, не приближаясь. Кончиком штыка, сбоку, поддел камень. Он сдвинулся легко, слишком легко. Под ним оказалась не земля, а маленькая, аккуратная деревянная платформа. А в ней блестящая, латунная пуговка. Датчик натяжения. Мина-растяжка. Если бы он задел камень ногой или поднял его Он замер, чувствуя, как пот холодными струйками стекает по спине. Это была уже не грубая сила, а коварство. Игрушка садиста.

Он аккуратно, невероятно медленно, обошёл камень, оставив его нетронутым. Пометил место двумя воткнутыми в землю щепками. Теперь он шёл ещё медленнее, исследуя каждый сантиметр.

Наконец, он упёрся в низкую каменную стену, огораживавшую пост с тыла. Путь был пройден. Он обернулся. Его товарищи, следуя по его зигзагообразной тропе, уже подходили к стене. Последним шёл Томми. И в этот момент с крыши поста, видимо, заметив движение у стены, ударила короткая очередь. Пулемётчик, забыв на мгновение о Уолше, выстрелил вдоль стены. Пули цокали по камням в метре от них.

Томми, инстинктивно отпрянув, сделал шаг в сторону. Не вперёд, не назад. Вбок. Туда, где не было следов Джимми.

Его нога опустилась на чистый, нетронутый песок.

Стой! закричал Джимми, но было уже поздно.

Раздался глухой, страшный хлопок. Не грохот взрыва, а именно хлопок, будто лопнул огромный воздушный шар. Из-под ноги Томки взметнулся фонтан земли, песка и дыма. Снайпер дёрнулся, как марионетка, и упал на бок, приглушённо вскрикнув.

Нет! заорал Джимми и бросился назад, забыв про мины, про опасность, про всё.

Он добежал до Томми за несколько секунд, которые показались вечностью. Снайпер лежал, скрючившись, держась за левую ногу. Сапог ниже колена был разорван в клочья, из-под порванной ткани сочилась тёмная, почти чёрная кровь. Лицо Томми было белым как мел, губы плотно сжаты. Он не кричал. Он стиснул зубы, и из его горла вырывалось лишь прерывистое, хриплое сопение.

Оттащи его! К стене! скомандовал Бёрк, уже оказываясь рядом. Он и Трейси схватили Томми под мышки и потащили по земле к относительной безопасности стены. Джимми, на автомате, пошёл за ними, проверяя путь. Его разум был пуст. Остался только примитивный ужас и жгучее чувство вины. Он не увидел. Пропустил. Это он виноват.

За стеной они оказались в мёртвой зоне, куда не доставали пули с крыши. Бёрк и Трейси уложили Томми на землю. Ранение было страшным. Осколки мины, похожей на ту, что он обезвредил у камня, изрешетили голень. Кость, к счастью, казалось, была цела, но вот мышцы и сосуды...

Жгут! рявкнул Бёрк. Джимми, дрожащими руками, сорвал с себя ремень, наложил его выше колена, затянул до хруста. Кровотечение немного ослабло.
Аптечка! Трейси уже рылся в своём подсумке, доставая индивидуальный пакет.

Но помочь по-настоящему мог только один человек. Джонни Миллер. А он был на другом конце этого проклятого поля, с Уолшем и Эллисом.

Эллис! Бёрк говорил в рацию, и в его голосе впервые зазвучало нечто, кроме командных нот. Клейтон ранен. Мина. Тяжело. Нужен Миллер здесь, у задней стены. Немедленно! Прикройте его!

Сверху, из дома, огонь Браунинга Уолша усилился, стал яростным, почти бешеным. Итальянцы на посту засуетились. Через минуту, пригнувшись, по пляжу, от дома к ним, побежал худощавый силуэт с санитарной сумкой через плечо. Это был Миллер. Он бежал, не глядя под ноги, доверяя, что путь расчищен. Он добежал, плюхнулся рядом с Томми, его лицо было бледным, но руки удивительно твёрдыми и быстрыми.

Резать нужно, пробормотал он, осматривая рану. Осколки, грязь сепсис. Нужен госпиталь. Сейчас могу только стабилизировать, перевязать.

Он работал молча, сосредоточенно, вытаскивая щипцами из раны мелкие металлические осколки и камни, промывая её дезинфицирующим раствором из фляги, накладывая толстую, давящую повязку. Томми не издавал ни звука. Он смотрел в небо, его глаза были остекленевшими от шока и боли.

Джимми сидел рядом, прислонившись к стене. Он смотрел на свои руки. Они были грязными, в царапинах, но целыми. Его ноги были целы. Он прошёл минное поле. Он сделал свою работу. И всё равно подвёл. Он спас их всех, но не смог спасти одного. Самого тихого, самого надёжного из них.

Бёрк положил руку ему на плечо. Тяжёлую, как гиря.
Ты сделал, что мог, Риччи. Больше, чем мог. Он оступился. На войне так бывает. Не надейся всё контролировать.
Я должен был увидеть ту мину начал Джимми, голос его сорвался.
Увидел бы пометил бы. Он отпрыгнул от пули. Инстинкт. Не твоя вина.

Но слова не помогали. Вина сидела глубоко, как осколок мины в теле Томми.

Сержант! позвал Трейси. Он уже заложил у основания стены тротиловую шашку с детонатором. Готово. Идём?

Бёрк посмотрел на Миллера. Тот кивнул: Томми больше не истекал кровью, но был слишком слаб, чтобы двигаться сам.
Риччи, Трейси берёте Клейтона, отходите к началу поля, к нашему укрытию. Миллер, с ними. Я и Эллис с Уолшем обеспечиваем отход, потом подорвём и уходим по вашей тропе. Всё ясно?

Всё было ясно. Джимми и Трейси, подхватив Томми под руки, потащили его обратно по протоптанной тропе. Каждый шаг был мучением для Томми и для них. Снайпер стискивал зубы, но стон всё равно вырывался наружу. Джимми чувствовал его вес, его боль, его молчаливое доверие. Он нёс не только тело товарища. Он нёс груз своей неудачи.

Они добрались до укрытия у скал. Уложили Томми в тень. Миллер снова занялся им. Через несколько минут к ним, отстреливаясь, присоединились Бёрк, Эллис и Уолш. Хэнк тащил свой пулемёт, лицо его было перепачкано пороховой копотью.

Всё, сказал Бёрк. Подорвали. Пост дымящаяся дыра. Задачу выполнили.

Он посмотрел на Томми, потом на Джимми.
Ты провёл нас через пекло, Риччи. Один. Это больше, чем делает большинство за всю войну. Запомни это. А теперь хватит ныть. Помогай Миллеру. Нам ещё нужно тащить его до точки эвакуации.

Джимми кивнул. Он взял свой автомат, снова ощутил его привычный вес. Страх ушёл. Осталась глубокая, холодная усталость и какое-то новое, незнакомое чувство. Он посмотрел на море. Оно всё так же было синим и безразличным. Штиль кончился. С моря потянул лёгкий, солёный бриз. Он принёс с собой запах дыма от взорванного поста.

Джимми подошёл к Томми. Тот приоткрыл глаза.
Спасибо, тихо прошептал снайпер.
За что? удивился Джимми.
За то, что не все подорвались, сказал Томми и снова закрыл глаза.

Джимми отвернулся. Он достал из нагрудного кармана губную гармошку. На неё осел песок, на металлических пластинах виднелись отпечатки пальцев. Он не стал играть. Он просто держал её в руках, чувствуя связь с другой жизнью, с тем миром, где не было мин, растяжек и тихого стона раненого друга. Этот мир был где-то далеко. А здесь, на берегу Средиземного моря, под беспощадным солнцем, он сделал свой выбор. Он был тем, кто прокладывает путь. И иногда, даже на самом верном пути, кто-то оступается.

Он спрятал гармошку и взялся помогать Миллеру делать носилки из плащ-палаток и винтовок. Работа ждала. Война продолжалась.

Глава 3: Мессина

POV: рядовой Джон Джонни Миллер

Боль.

Она была повсюду. Не его собственная он, кроме ссадин на ладонях и вечной дрожи в коленях, был цел. Боль была в воздухе. Она висела в пыльной мгле, поднятой разрывами снарядов, смешивалась со смрадом гари, разлагающейся плоти и канализации. Она звучала в приглушённых стонах, доносившихся из-под завалов, в надрывном кашле, в истеричном плаче. Мессина или то, что от неё осталось после бомбёжек и уличных боёв была одним большим, открытым раной на теле Сицилии. И Джонни Миллер, вчерашний студент третьего курса Гарвардской медицинской школы, был здесь единственным, кто по идее должен был эту боль останавливать.

По идее.

На практике же он чувствовал себя жалким, беспомощным шарлатаном. Его санитарная сумка, когда-то аккуратно упакованная, теперь представляла собой хаотичное скопище окровавленных бинтов, полупустых флаконов с антисептиком, пузырьков с морфием, которых вечно не хватало, и примитивных хирургических инструментов, больше подходящих для мясника, чем для врача. Знания, которые он с такой гордостью впитывал в стерильных аудиториях о латинских названиях мышц, о сложных синдромах, о тонкостях дифференциальной диагностики, здесь оказались бесполезным хламом. Здесь была простая, утилитарная правда: пуля разрывает плоть, осколок дробит кость, шок убивает быстрее потери крови. И нужно было не ставить изящный диагноз, а делать три вещи: остановить кровь, предотвратить заражение, облегчить страдание. Чаще всего в обратном порядке.

Их задача была проста на словах и невозможна на деле. Ворваться в полуразрушенный особняк на окраине города, где, по данным разведки, итальянцы держали захваченного американского лётчика, капитана кого-то-там. Вытащить его живым, пока немцы, отступая на север, не прихватили его с собой или не прикончили. Отряд был разделён: Бёрк, Трейси и Уолш наступали через виноградники с запада, отвлекая на себя основную охрану. Джонни, Джимми Риччи и Дэнни Эллис должны были просочиться с востока, через брешь в стене, найденную накануне разведкой, найти пленного и вывести его к точке эвакуации у разрушенной церкви.

Ты с нами, Миллер, потому что, если парень ранен, он тебе понадобится сразу, а не через час, сказал Бёрк перед началом. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, буравил Джонни. Не теряйся. Делай, что должен. Если не сможешь идти оставляем. Жестоко, но это война. Твоя задача спасти нашего, а не лечить весь город. Понял?

Джонни понял. Он кивнул, сглотнув ком в горле. Он понял это уже на островке, когда сжимал зубы, выковыривая осколки из ноги Томми Клейтона, чувствуя, как под пальцами дёргаются повреждённые мышцы, и слыша сдавленное хрипение снайпера, отказывавшегося кричать. Тогда он действовал на автомате, на чистом адреналине. Сейчас адреналин тоже был, но его заедал холодный, липкий страх. Страх не успеть. Страх ошибиться. Страх выбрать не того.

Они пролезли через груду обломков, обозначавшую когда-то стену. Внутри царил хаос разрушенного сада: вывороченные с корнем оливы, ямы от снарядов, разбитые статуи. Сам особняк, трёхэтажный, когда-то, должно быть, величественный, зиял пустыми глазницами окон. Часть фасада обрушилась, открывая взгляду перекошенные этажи, свисающую арматуру, груды кирпича.

Джимми, двигавшийся впереди как тень, поднял руку: стоп. Он прислушался.
Сверху. Столпотворение. И голоса не итальянские.

Они прижались к уцелевшей стене. И правда, сверху, со второго или третьего этажа, доносились голоса. Немецкие. Отрывистые, командные. И ещё один голос хриплый, сбивчивый, говорящий по-английски. Что-то вроде: не знаю клянусь

Они уже тут, прошептал Дэнни, бледнея. И допрашивают.

План рушился на глазах. Джонни почувствовал, как под ложечкой заныла знакомая тошнота. Они опоздали.

Меняем задачу, так же тихо произнёс Джимми. Его лицо, обычно оживлённое, было серьёзным и сосредоточенным. Если немцы уходят, они либо заберут его с собой, либо пристрелят. Нужно врываться. Сейчас. Эллис, вызывай Бёрка по рации, пусть усиливают давление с их стороны. Миллер, ты за мной. Если что сразу в бой, не думай.

Джонни кивнул, сжимая в потной ладони свой Кольт 1911 года. Оружие казалось ему чужеродным, опасным предметом. В его руке оно должно было исцелять, а не убивать. Но правила здесь были другими.

Они ворвались через разбитую французскую дверь в цокольный этаж. Внутри пахло плесенью, пылью и мочой. Из-за угла лестничного пролёта ударила очередь из автомата. Пули прошили штукатурку над их головами. Джимми, не целясь, высунул ствол своего Томпсона и выдал длинную очередь в ответ. Грохот в замкнутом пространстве был оглушительным. Джонни на мгновение оглох. Он видел, как Джимми жестом показывает: Наверх! и бросает в сторону лестницы гранату. Взрыв, крик, потом тишина.

Они побежали по широкой лестнице, покрытой осколками мрамора и битым стеклом. На площадке второго этажа лежал молодой немецкий солдат, обнимая свой МП-40. Из его груди сочилась алая пена. Джонни машинально отметил ранение в лёгкое, тампонада, смерть в течение нескольких минут. Помощь бесполезна. Он переступил через тело, стараясь не смотреть в лицо.

Голоса стали громче. Они доносились из комнаты в конце длинного, тёмного коридора. Джимми прижался к стене, сделал ему знак: жди. Из комнаты раздался удар глухой, тяжёлый, как удар поленом по мясу. И стон. Тот самый, хриплый голос: Нет больше не могу

Джимми выскочил из-за укрытия и ворвался в комнату, стреляя на ходу. Джонни ринулся за ним.

Комната, когда-то, видимо, будуар, была адом. У большого окна без стёкол стояли трое. Двое немцы в серо-зелёных мундирах. Один, офицер, с Люгером в руке. Второй, унтер, держал за плечи человека в грязной, порванной лётной куртке. Это и был пленный. Его лицо было опухшим от побоев, один глаз заплыл, из разбитой губы текла кровь. Третий итальянец в потрёпанной форме, переводчик, пригнулся у стены.

Выстрелы Джимми сразили унтера. Тот рухнул, отпустив пленного. Лётчик, не держась на ногах, осел на пол. Немецкий офицер, не растерявшись, отпрыгнул за массивный дубовый стол и выстрелил. Пуля ударила Джимми в левое плечо, провернув его на месте. Риччи вскрикнул, но удержался на ногах, упершись в дверной косяк, и дал ещё одну очередь. Стол забрызгал щепками. Офицер скрылся за ним.

Джонни действовал на автопилоте. Он бросился к пленному, упавшему между ними и укрытием офицера, таща его за куртку в угол комнаты, под прикрытие высокой кровати с разломанным балдахином. Его медицинский ум оценил состояние за секунды: множественные гематомы, вероятно, сломанные рёбра, признаки обезвоживания и шока. Жив. Пока жив.

Держись, буркнул он, нащупывая пульс на шее. Сердце билось часто, нитевидно. Плохо.

Внезапно с улицы донёсся нарастающий рёв мотора и лязг гусениц. Танк. Немецкий или итальянский. Он остановился прямо под окнами. Голос окликнул сверху на немецком.

Офицер за столом крикнул что-то в ответ. Потом, на чистом английском, бросил в их сторону:
Американцы! Ваш пленный слишком ценен, чтобы отдавать. Но если вы сдадитесь, он останется жив. Мой танк уже здесь. У вас минута!

Джимми, прижимая окровавленную руку к груди, переполз к ним.
Бёрк где? прошипел он.
В рации шум не разобрать, скрипя зубами, ответил Дэнни, прижавшийся к стене у двери. Танк он разберёт этот дом по камушкам.

Джонни смотрел на лётчика. Тот приоткрыл единственный видный глаз. Взгляд был мутным, неосознанным.
Оставьте меня прошептал он. Уходите
Молчи, отрезал Джонни, но в душе он знал, что пленный прав. Тащить его под огнём танка, с раненным Джимми шансов не было.

И тут он услышал другой звук. Не с улицы. Из-за стены, слева. Тихий, едва различимый плач. Ребёнка.

Он отполз к стене, приложил ухо. Да, точно. Слабые, всхлипывающие звуки. За стеной была смежная комната или кладовка.

Там кто-то есть, сказал он.
Джимми посмотрел на него, потом на дверь в коридор. Вторая дверь в комнате, ведущая, видимо, в ту самую смежную, была завалена обломками шкафа и плитки.
Гражданские. Застряли. Нам не до них, Джонни.

Но Джонни уже не слушал. Плач ребёнка вонзился в его мозг острее криков раненого. Это был звук из другого мира. Звук, не имеющий ничего общего с войной, с пленными, с офицерами и танками. Звук чистой, беззащитной жизни. Он представил себе свою младшую сестрёнку, так плакавшую в детстве, когда пугалась грозы.

Снаружи загрохотал выстрел танковой пушки. Не по ним куда-то дальше, по позициям Бёрка. Но следующий мог быть сюда. Стены задрожали, с потолка посыпалась штукатурка.

И он принял решение. Не как солдат. Не как санитар отряда. Как врач. Как тот, кто давал клятву. Может быть, первую и последнюю настоящую клятву в его жизни.

Джимми, ты можешь держать этого офицера? спросил он, и его голос, к его собственному удивлению, звучал твёрдо.
Минуту-две если у него не окажется ещё гранат.
Эллис, помоги ему. А ты со мной. Он кивнул на пленного лётчика. Мы расчищаем завал у той двери.
Ты с ума сошёл? Там же
Я знаю, что там! рявкнул Джонни, и его крик заставил Дэнни вздрогнуть. Помогай!

Они бросились к завалу. Дэнни, несмотря на страх, упёрся, и они вдвоём стали оттаскивать тяжёлые обломки дерева и камня. Снаружи загрохотал второй выстрел. Ближе. Осколки стекла и рамы посыпались с окна. Немец за столом, воспользовавшись шумом, высунулся и выстрелил. Пуля пробила подушку на кровати в сантиметре от головы лётчика.

Джимми ответил очередью, заставив офицера снова спрятаться. Его лицо было белым от боли и потери крови.
Быстрее, ради всего святого!

Дверь, вернее, проём, освободили. Джонни вломился внутрь. Это была маленькая, тёмная кладовка. В углу, на груде тряпья, сидела женщина. Молодая, испуганная, с огромными тёмными глазами. Она прижимала к груди ребёнка, лет трёх, который, зарывшись лицом в её плечо, тихо хныкал. Увидев Джонни, она вскрикнула и прижала дитя ещё сильнее.

Americano? дрожа, спросила она.
Да. Medico. Врач, сказал Джонни, показывая на красный крест на своей нарукавной повязке. Vieni! Andare! Он показывал жестами, чтобы она шла за ним.

Женщина, всё ещё не веря, встала. Она была на грани обморока, ноги подкашивались. Джонни подхватил её под руку, почти понёс. Дэнни взял ребёнка, который закричал ещё громче.

Теперь всё! Все, бежим! скомандовал Джимми, отстреливаясь последними патронами из магазина.

Они ринулись в коридор, таща за собой раненого лётчика (Дэнни и Джонни волокли его под мышки), женщину с ребёнком и самого Джимми, который ковылял, прижимая окровавленное плечо. За спиной раздался яростный крик немецкого офицера, понявшего, что добыча ускользает. Из комнаты выскочил и итальянец-переводчик, но он не стрелял, а просто бежал прочь, в противоположную сторону.

Они свалились вниз по лестнице, почти падая. На первом этаже их встретил Бёрк. За ним, у входа, стояли Трейси и Уолш. Пулемёт Хэнка был направлен на улицу.
Что за цирк? рявкнул сержант, увидев женщину с ребёнком. Его лицо потемнело от гнева.
Не сейчас, сержант! Танк! И офицер наверху! выдохнул Джонни.

Как будто в подтверждение его слов, с улицы донёсся скрежет поворачивающейся башни. Танк разворачивал пушку на дом.
Все, наружу, к церкви! Уолш, дымовую! скомандовал Бёрк.

Хэнк швырнул дымовую гранату на улицу. Через мгновение густой, белый дым заполнил пространство перед особняком. Они выскочили в эту завесу, почти ничего не видя. Джонни, таща лётчика, наткнулся на что-то мягкое и упал. Это было тело немецкого солдата, убитого Бёрком. Он встал, отряхнулся, потянул раненного дальше.

Сзади раздался оглушительный выстрел. Танк выстрелил в дым, наугад. Снаряд ударил в угол дома, откуда они только что выбежали. С грохотом обрушилась часть стены и перекрытий. Второго этажа, где они были минуту назад, больше не существовало. Немецкий офицер, его стол, его угрозы всё исчезло в облаке пыли и обломков.

Они бежали, спотыкаясь, через развалины. Женщина, обливаясь слезами, бежала рядом, держа ребёнка. Джимми ковылял, опираясь на Трейси. Уолш и Дэнни отстреливались короткими очередями, отгоняя показавшихся из переулка итальянских солдат.

Церковь, вернее, то, что от неё осталось колокольня и часть нефа, стала их временным убежищем. Они ввалились внутрь. Отдышались. Бёрк сразу подошёл к Джонни.
Объясни, что случилось. Прямо сейчас.

Джонни, всё ещё тяжело дыша, кивнул на женщину и ребёнка, которых Дэнни усаживал в относительно безопасный угол.
Они были там. В кладовке. Мы не могли их оставить.
Твоя задача была лётчик! Бёрк ткнул пальцем в грудь Джонни. Его голос был тихим и оттого ещё более страшным. Ты рисковал всей операцией! Рисковал жизнями своих! Из-за двух итальяшек!
Я врач! выкрикнул Джонни, и в его голосе прорвалось всё: страх, ярость, отчаяние. Не солдат! Врач! Я не могу выбирать, кого спасать, а кого нет! Ты сам говорил делай, что должен! Я и делал!

Они стояли, уставившись друг на друга. Вокруг все замерли. Даже Джимми перестал стонать. Бёрк смотрел на него долго, его глаза сканировали лицо Джонни, будто пытаясь прочитать что-то новое. Потом он медленно кивнул.
Хорошо. Ты сделал выбор. Теперь отвечай за последствия. Посмотри на своего лётчика.

Джонни обернулся. Капитан, которого они вытащили, лежал на каменном полу, не двигаясь. Джонни бросился к нему, нащупал пульс. Он был, но ещё слабее. Дыхание поверхностное, прерывистое. Джонни расстегнул его куртку. Под ней грязная, пропитанная потом и кровью рубаха. На животе, справа, было маленькое, почти незаметное отверстие. Пулевое. И вокруг обширная, тёмно-багровая гематома, расползающаяся по всему боку.
Внутреннее кровотечение, прошептал он. Офицер стрелял когда мы вытаскивали его из-под кровати. Пуля прошла навылет, но задела печень или селезёнку Он истекает кровью внутрь.

Он рылся в своей сумке. Что он мог сделать? Наложить давящую повязку на живот? Это ничего не даст. Нужна операция. Сейчас. Нужен госпиталь, хирург, кровь для переливания. У него не было ничего. Только морфий, чтобы облегчить агонию.

Он умрёт? спросил Бёрк, стоя над ним.
Да, тихо ответил Джонни. Он не мог лгать. Через час, может, два. Если не раньше. Я ничего не могу сделать.
А Риччи?
Джонни подошёл к Джимми, осмотрел рану. Пуля прошла навылет, раздробив ключицу, но, кажется, не задев крупные сосуды. Больно, тяжело, но не смертельно. Он наложил тугую повязку, вколол морфий.
Выживет. Если не будет заражения.

Он вернулся к лётчику. Тот пришёл в себя, его единственный открытый глаз смотрел на Джонни.
Док прошептал он. Спасибо что пытался
Молчи, снова сказал Джонни, но на этот раз в его голосе не было резкости. Была только бесконечная усталость. Экономь силы.
Женщина ребёнок лётчик с трудом повернул голову в их сторону. Хорошо что

Он не договорил. Его глаза закрылись. Дыхание стало ещё тише.

Бёрк отвернулся.
Эллис, вызови эвакуацию. Говори, есть раненый приоритетный и гражданские. Риччи сможет идти с поддержкой. А этого он кивнул на умирающего лётчика, готовьте к транспортировке. Умрёт не умрёт, но сдадим живым или мёртвым. Таков приказ.

Джонни остался сидеть на холодных камнях рядом с тем, кого он не смог спасти. Он смотрел на свои руки. Они были в крови и лётчика, и Джимми, и, возможно, того немецкого унтера на лестнице. Он сделал всё, что мог, по учебнику и вопреки ему. Он спас двоих невинных. И потерял того, кого должен был спасти по долгу службы. Какой в этом смысл? Какая тут мораль?

К нему подошла та самая женщина. Она опустилась на колени перед ним, взяла его окровавленную руку и прижалась к ней лбом, что-то быстро и благодарно шепча по-итальянски. Её ребёнок, успокоившись, с любопытством смотрел на него из-за её плеча.

Джонни не понимал слов. Но он понимал смысл. Он спас жизнь. Одну. Может, две. На фоне одной угасающей, это казалось ничтожной арифметикой. Но в глазах этой женщины это было всем.

Бёрк, проходя мимо, бросил ему свёрток сухой паёк и флягу с водой.
Ешь. Ещё пригодишься. И не кисни. Ты сегодня не провалился. Ты столкнулся с реальностью. И сделал выбор человека, а не винтика. На этой войне это дорогого стоит.

Солнце, пробиваясь через дыры в своде церкви, упало на лицо умирающего лётчика. Оно было спокойным, почти умиротворённым. Джонни взял его руку, нащупал слабый пульс. Он будет сидеть здесь, пока тот не перестанет биться. Он будет делать то, чему его не учили в Гарварде: быть там в последние минуты. Не как герой, не как спаситель. Как свидетель. Как человек, который, несмотря ни на что, попытался.

Он достал из кармана тряпку и начал механически вытирать кровь со своих рук. Война продолжалась. И он всё ещё был нужен. Как врач. Как солдат. Как тот, кто делает выбор в кромешном аду и потом живёт с его последствиями. Он посмотрел на свои чистые, но навсегда изменившиеся ладони. Он больше не был студентом. Он был тем, кто остаётся, когда надежды нет. И, возможно, в этом был его самый страшный и самый важный долг.

Глава 4: Монте-Кассино

POV: сержант Майкл Майк Бёрк

Тишина.

Она была обманчивой, липкой, налипшей на барабанные перепонки после многодневной канонады. Тишина не означала покоя. Она означала затишье. Передышку, которую дают хищнику, чтобы он перевёл дух перед последним броском. Бёрк стоял в полуразрушенном каменном сарае на окраине городка, что лежал у подножия горы, как брошенная игрушка. Из окна, вернее, из дыры в стене, зияющей осколками, был виден монастырь. Монте-Кассино. Он возвышался на скале, белый, величественный и совершенно нереальный в этом аду из грязи, ржавого железа и разложившейся плоти. Немцы превратили его в крепость. А им приказали взять его. Или, по крайней мере, попытаться.

Бёрк смотрел на монастырь и не видел ни красоты, ни святости. Он видел систему огня. Видел пристрелянные сектора на подступах. Видел возможные позиции снайперов в колокольнях. Видел, как лучи утреннего солнца, пробивавшиеся через облака, отсвечивали от стёкол или от оптики прицелов. Его старый, опытный взгляд, прошедший траншеи Первой мировой, читал местность как карту смерти. И карта эта говорила: штурм это самоубийство.

За его спиной, в полумраке сарая, копошились его люди. Вернее, то, что от них осталось после трёх дней в этом преисподней. Отряд понёс потери ещё на подходе. Новенький, Фрэнк Ломас, тот самый аптекарь, кажется погиб вчера нелепо, глупо. Не от пули, а от осколка случайной мины, когда справлял нужду за камнем. Эта смерть, быстрая и ничего не значащая, повисла над всеми тяжёлым, немым укором.

Их было теперь семеро. Ядро, выкованное в Африке и на Сицилии: он, Трейси, Джимми (с перевязанным плечом, но на ногах), Томми (хромающий, бледный, но сжимающий свою Спрингфилд), Джонни Миллер, Дэнни Эллис и Хэнк Уолш. И ещё двое новичков, присланных на замену погибшим: рядовой Картер, пулемётчик, бывший пожарный, и рядовой Коэн, тихий паренёк, заменивший Ломаса. Девять душ. Девять против гарнизона, который, по данным аэрофотосъёмки, насчитывал не меньше полусотни отборных немецких парашютистов.

Задача была безумной. Проникнуть в монастырь под прикрытием ночи, пока основные силы союзников отвлекают внимание лобовыми атаками на склоны. Найти и уничтожить немецкий командный пункт, а заодно, если повезёт, узел связи. Операция точечного удара, сказал капитан Спенсер по рации. Его голос шипел от помех, но сквозь них пробивался привычный, не терпящий возражений тон. Бёрк тогда хотел спросить: А что, если этот точечный удар разобьётся о каменную стену? Но не спросил. Спросил бы лейтенант, молодой и глупый. Сержант, видавший виды, знал ответ: Выполняйте приказ, сержант. Цена уже просчитана. Цена это они. Девять жизней.

Всё готово, сержант, тихий голос Трейси вывел его из раздумий. Капрал подошёл, его лицо в полутьме было похоже на маску уставшее, но собранное. Заряды проверил, бикфордов шнур сухой. Рация у Эллиса. Картер тащит Браунинг и ленту на пятьсот. Остальные по минимуму, как ты и говорил.

Бёрк кивнул. Он окинул взглядом своих людей. Джимми пытался шутить, что-то шептал Коэну, но улыбка вышла кривой, натянутой. Томми сидел, прислонившись к стене, и смотрел в одну точку, его пальцы нервно перебирали патроны. Джонни Миллер проверял содержимое своей сумки в сотый раз, его движения были резкими, отрывистыми. Они все боялись. И он боялся. Но его страх был другого рода тяжёлый, холодный, как свинец в желудке. Это был страх ответственности. Страх человека, который должен вести этих мальчишек на убой.

Послушайте, сказал он, и голос его прозвучал в тишине гулко, как удар по пустой бочке. Все замолчали, повернулись к нему. То, что мы должны сделать это не геройство. Это работа. Грязная, страшная работа. У вас у всех есть шанс не вернуться. Я не буду вас обманывать. Он сделал паузу, глядя в их лица. Видел, как тухнет последняя искорка надежды в глазах Коэна, как плотнее сжимаются губы у Трейси. Но у нас есть один козырь. Мы не толпа. Мы отряд. Мы знаем друг друга. Каждый знает, что делать. Трейси ведёт группу прорыва. Уолш и Картер огневая поддержка. Клейтон наши глаза. Риччи и Миллер прикрытие и помощь. Эллис наша связь с небом. А я я буду вести вас. И если я скажу отходим вы бросаете всё и отходите. Если я скажу ложись вы падаете, даже если под вами дерьмо по колено. Ваша жизнь сейчас зависит не от храбрости, а от дисциплины и от того, слушаете ли вы меня. Последний раз спрашиваю: всем всё ясно?

Молчание. Потом кивки. Томный, недружный хор: Так точно, сержант.

Тогда пошли. Время наше единственное преимущество.

Они выскользнули из сарая в предрассветную мглу. Воздух был холодным, сырым, пахнущим взрывчаткой и тленом. Они двигались как тени, используя каждый камень, каждую воронку, каждый скелет разбитого грузовика. Томми, несмотря на хромоту, шёл впереди, его снайперский взгляд выискивал ловушки, растяжки, возможные позиции. Они миновали первую линию немецких окопов пустых, разрушенных нашими же бомбами. Потом начался склон. Каменистый, крутой, открытый. Здесь не было укрытий. Только мокрая от росы трава и колючая проволока, давно порванная в клочья артобстрелами.

Именно здесь их и накрыли.

Сначала один выстрел. Резкий, сухой, как щелчок. Пуля ударила в камень рядом с ногой Дэнни Эллиса. Снайпер.
В укрытие! прошипел Бёрк, и они все бросились на землю, расползаясь по воронкам.

Но снайпер был лишь приманкой. Стоило им залечь, как из-за гребня скалы, метров на сто выше, ударил пулемёт. Не немецкий MG-42 с его визжащей, раздирающей душу очередью, а что-то более тяжёлое, медленное, методичное. Итальянский Бреда, наверное. Пули начали прочёсывать склон, шлёпая по мокрой земле, срезая стебли травы. Они были в ловушке. На открытом склоне. Как на ладони.

Уолш! Картер! крикнул Бёрк. Ответный огонь! Заставьте эту сволочь спрятаться! Клейтон, найди снайпера!

Хэнк и Картер, переползая, установили свои пулемёты на краю воронки. Через секунду двойной грохот Браунингов разорвал тишину. Они били по гребню, заставляя пулемётчика замолчать на несколько драгоценных секунд. Томми, прильнув к прицелу, искал вспышку. Выстрел. Ещё один. Сверху посыпались камушки снайпер сменил позицию.

Сержант, они нас прижали! крикнул Трейси. Надо отходить, пока не подтянули миномёты!

Бёрк знал, что он прав. Но отходить значит признать провал. Значит, эти дни в грязи, эта гибель Ломаса, этот страх всё зря. И капитан Спенсер спросит потом: Почему не выполнили приказ, сержант? А что он ответит? Было страшно?

И тогда он увидел. Слева, метрах в пятидесяти, из-за груды камней выглянул немец в каске, что-то крича своему товарищу. Они перебрасывали гранатомёт Панцершрек. Наводили его прямо на их воронку. Одна такая ракета и от их огневой группы останется мокрое место.

Инстинкт, отточенный двумя войнами, сработал быстрее мысли.
Эллис! заревел Бёрк. Немедленно! Координаты: гребень, триста метров левее монастырской стены! Налёт артиллерии! Весь огонь, что есть! Немедленно!

Дэнни, бледный как смерть, залепетал в микрофон рации, повторяя координаты, крича кодовые слова.

Ждать пришлось вечность. На самом деле не больше минуты. Немец с Панцершреком уже прицелился. Бёрк увидел, как тот прижал щёку к прицельной планке. И в этот момент небо над гребнем горы разорвал свист. Не один, а десятки, сотни. Казалось, сам воздух завыл от боли.

Первый снаряд ударил в двадцати метрах от цели. Второй ближе. Потом они посыпались градом. Весь гребень, где засели пулемёт и расчёт гранатомётчиков, вздрогнул и исчез в гигантском облаке дыма, земли и огня. Камни летели в небо, как конфетти. Обломки скал, смешанные с чем-то тёмным и мягким, падали вокруг. Грохот был абсолютным, физически давящим на грудь.

Артналёт длился три минуты. Когда дым начал рассеиваться, от гребня осталась лишь развороченная, дымящаяся рана на теле горы. Пулемёт молчал. Снайпера не было. Гранатомётчика тоже.

Наступила оглушительная тишина. Бёрк поднял голову. Его уши гудели. Он видел, как его люди понемногу выползают из укрытий, ошеломлённые, в пыли. Они были спасены. Ценой того, что он, Бёрк, вызвал огонь на голову врага. И, возможно, на головы тех, кто мог быть там ещё раненых, санитаров, кого угодно.

Вперёд, хрипло скомандовал он. Пока они в шоке. Бегом!

Они рванули вверх по склону, к тому самому гребню. Теперь это был путь по краю преисподней. Земля под ногами была горячей, усеянной осколками и страшными обрывками. Бёрк не смотрел под ноги. Он знал, что там. Он видел это под Амьеном.

Они вскарабкались на гребень. Отсюда монастырь был виден как на ладони. До него оставалось рукой подать широкая, открытая эспланада, а за ней массивные, почерневшие от копоти стены. И в стене зияющая дыра. Результат вчерашней бомбардировки союзной авиацией. Их путь внутрь.

Но между ними и дырой лежала эспланада. И она не была пустой. У самой стены, за грудой камней, виднелись стволы ещё один пулемёт и, что хуже всего, противотанковая пушка ПаК. Немцы не были идиотами. Они ждали атаки с этого направления. И они были готовы.

Чёрт, выдохнул Трейси. Лобовая атака всех положит.
Дыма у кого есть? спросил Бёрк.
У меня две шашки, сказал Джимми.
Мало. Они простреливают всё. Нужно отвлечь. Бёрк быстро соображал. Его взгляд упал на Томми. Клейтон. Снайперская работа. Ты должен достать того, кто за пушкой. Сделаешь?
Томми, бледный, с каплями пота на лбу, кивнул. Он пополз в сторону, к одинокому уцелевшему обломку колонны, чтобы занять позицию.
Уолш, Картер огонь по пулемёту. Не дайте им головы поднять. Остальные за мной. Как только Клейтон выстрелит бежим к дыре. Используем любой шанс.

Они замерли в ожидании. Бёрк смотрел на Томми. Тот устроился, прижал щёку к прикладу. Долгая, мучительная пауза. Потом выстрел. Чистый, одинокий хлопок. У пушки что-то дёрнулось. Но почти сразу из-за камней высунулся другой немец, оттолкнул тело и сам встал к прицелу.

Пулемёт Уолша и Картера ударил по немецкой позиции, заставляя пулемётчика пригнуться. Но пушка была опаснее. Наводчик уже целился. Прямо в их укрытие.

И тогда произошло то, чего Бёрк не предусмотрел. Откуда-то сбоку, из-за груды битого кирпича, куда они все не смотрели, выполз немецкий солдат. Раненый, с окровавленной головой, но с пистолетом-пулемётом в руках. Он был в мёртвой зоне для Уолша. И он целился в спину Томми Клейтону.

Бёрк увидел его в тот же миг, когда увидел и Джимми Риччи. Джимми, который был ближе всех к Томми. И Джимми, не раздумывая, совершил выбор. Он не стал стрелять. Он просто бросился. Бросился с криком, закрывая своим телом Томми от очереди.

Очередь прозвучала короткой, порывистой. Джимми дёрнулся, словно его ударили током, и упал на Томми, сбив того с позиции. Томми вскрикнул от неожиданности, уронил винтовку. Немец с пистолетом-пулемётом, ошеломлённый этой нелепой атакой, на мгновение замер.

Этого мгновения хватило Бёрку. Его Кольт выплюнул три пули. Немец упал.

Но было уже поздно. С немецкой позиции у стены грянул выстрел пушки. Не по их укрытию. Наводчик, видя суматоху, выстрелил по дымящемуся гребню, где лежали Уолш и Картер. Снаряд ударил точно. Раздался оглушительный взрыв. В воздух взлетели обломки камней, куски металла и части тел.

Бёрк не видел, что именно. Он видел только, как огненный шар поглотил позицию его пулемётчиков. И тишину после. Тишину, в которой стоял только вой Картера не крик, а именно животный, нечеловеческий вой. Бёрк поднял голову. Картер сидел на земле, целый, но с лицом, залитым кровью и чем-то тёмным. А рядом рядом не было Хэнка Уолша. Не было его пулемёта. Была только воронка и разбросанные вокруг клочья шинели.

Хэнк, угрюмый, молчаливый силач из Пенсильвании, переживший островок и Мессину, исчез в одно мгновение. Не попрощался. Не сказал последних слов. Просто перестал существовать.

Хэнк прошептал кто-то. Это был Джимми. Он лежал на спине, держась за живот. Из-под его пальцев сочилась алая, пузырящаяся кровь. Ранение в живот. Самое страшное.
Миллер! закричал Бёрк, и его голос сорвался на визг. К Риччи! Трейси, прикрой! Все остальные огонь по той пушке! Гасите её!

Он сам пополз к тому месту, где лежали Джимми и Томми. Томми, оглушённый, пытался подняться, его лицо было в крови от пореза о камень. Джимми лежал неподвижно, его глаза были широко открыты, смотрели в серое небо.
Джим держись, парень хрипел Бёрк, хватая его за руку. Рука была тёплой, живой.
Сержант прости гармошка прошептал Джимми, и кровь выступила у него на губах.
Молчи. Миллер идёт.

Джонни подполз, оттолкнув Бёрка. Его лицо было безжизненным, каменным. Он разрезал ножом гимнастёрку Джимми, осмотрел рану. И Бёрк увидел, как взгляд медика меняется. Из сосредоточенного он стал пустым, обречённым. Ранение было смертельным. Они оба это знали. Даже морфий теперь был лишь жестокой отсрочкой.

Я я не могу начал Джонни.
Вколи ему всё, что есть, приказал Бёрк. Его голос звучал чужим. И перевяжи. Мы его вынесем.
Сержант, он не дойдёт
ПЕРЕВЯЖИ!

Они лежали под огнём. Немецкий пулемёт снова ожил, поливая их позицию. Пушка молчала Трейси и Дэнни забросали её гранатами, но Бёрк уже не видел, чем это кончилось. Он видел только Джимми. Его талисман. Его бруклинского болтуна, который играл на гармонике под африканскими звёздами. Который отвлёк врага у Касерина. Который прошёл минное поле на островах. Который только что принял пули, предназначенные другому.

Он спас Томми. И подписал себе смертный приговор.

Джонни сделал укол, наложил толстую, бессмысленную повязку. Джимми перестал стонать. Его дыхание стало поверхностным, прерывистым.

Сержант окликнул его Трейси. Капрал подполз, его лицо было чёрным от копоти. Пушка молчит. Пулемёт тоже. Можно прорываться. Но он кивнул на Джимми.

Бёрк посмотрел на монастырь. На дыру в стене. До неё сто метров открытого пространства. Тащить раненого в живот это значит подписать смертный приговор всем. Немцы опомнятся, подтянут резервы, и они будут зажаты здесь, на открытом месте, как крысы.

Оставить своего умирать или обречь на смерть остальных. Не между добром и злом. Между долгом и человечностью. Между миссией и жизнью товарища.

Бёрк закрыл глаза. Он слышал хриплое дыхание Джимми. Слышал приглушённые всхлипы Картера где-то сзади. Слышал свой собственный стук сердца. Он был командиром. На нём лежала ответственность за выполнение приказа. За жизни тех, кто ещё мог выжить.

Он открыл глаза. Его лицо было маской из старой, потрескавшейся кожи. Внутри всё выгорело. Остался только холодный, безжалостный расчёт.
Трейси, забери у него документы, жетон. И гармонь. Его голос был плоским, без интонации. Миллер, оставь ему ещё один шприц с морфием. На на случай, если очнётся.
Сержант Джонни посмотрел на него с ужасом.
ЭТО ПРИКАЗ, СОЛДАТ! взревел Бёрк, и из его горла вырвался звук, похожий на рык раненого зверя. Остальные слушайте. Мы идём к той дыре. Бегом. Не оглядываясь. Кто отстанет тому конец. Трейси, ты ведёшь. Я замыкаю. Пошли.

Он последний раз посмотрел на Джимми. Тот, казалось, понимал. В его глазах, уже теряющих фокус, не было обиды. Была только бесконечная усталость. И, может быть, облегчение. Он сделал свой выбор. Теперь Бёрк делал свой.

Прости, сынок, прошептал Бёрк так тихо, что это услышал только он сам. Потом развернулся и побежал, не оглядываясь, к чёрному провалу в стене монастыря, в эту пасть ада, в которую он теперь вёл своих оставшихся людей.

Он бежал и слышал за спиной тяжёлое дыхание, спотыкающиеся шаги. Слышал, но не оборачивался. Он знал, что оставляет позади. Не просто раненого солдата. Он оставлял часть своей души. Часть того, что делало его человеком, а не просто машиной для выполнения приказов.

Они ворвались в монастырь через дыру. Внутри было темно, пахло пылью, дымом и ладаном. Начался новый бой ближний, в коридорах и кельях, где каждый угол мог стать последним. Но Бёрк уже не чувствовал страха. Он чувствовал только ледяную пустоту и жгучую, всепоглощающую ненависть. К немцам. К войне. К капитану Спенсеру. К самому себе.

Он вёл своих людей вперёд, расстреливая всё на своём пути, не разбирая кто перед ним. Он стал тем, кого всегда боялся стать безжалостным палачом, чья душа умерла там, на эспланаде, рядом с хрипящим телом бруклинского парня с гармоникой.

Когда они, наконец, заложили заряды в том, что считали командным пунктом, и отступили обратно к дыре, Бёрк выглянул наружу. Эспланада лежала в сумерках. Там, где они оставили Джимми, теперь никого не было. Только тёмное пятно на камнях. И валявшаяся неподалёку, разбитая осколком, гармоника Хонер. Её блестящий корпус отражал последние лучи заходящего солнца.

Бёрк отвернулся. Взрыв зарядов потряс древние стены. Задача была выполнена. Цена заплачена. Хэнк Уолш. Джимми Риччи. Его совесть.

Он повёл своих выживших Трейси, Томми, Джонни, Дэнни, искалеченного Картера и молчащего Коэна вниз, к своим позициям. Они шли, не разговаривая. Они были уже другими. Они были теми, кто прошёл через Монте-Кассино. И кто навсегда оставил там часть себя.

А Бёрк нёс в себе холодную, невыносимую тяжесть. Тяжесть выбора, который не имел правильного ответа. Тяжесть командира, который пожертвовал своим солдатом. Тяжесть человека, который выжил, когда другие умерли. Эта тяжесть будет давить на него до конца его дней. Она стала его новой, невидимой ношей. Ношей, которая была тяжелее, чем все медали, которые он мог бы получить за этот монастырь.

Глава 5: Анцио

POV: рядовой Роберт Боб Картер

Тишина.

Она была не такой, как в горах под Кассино. Та тишина была звенящей, наэлектризованной ожиданием смерти. Эта была глухой, вязкой, как болотная топь. Она пропитывала всё: сырой блиндаж, пахнущий сосновой смолой и потом, остывающий кофе в жестяной кружке, собственные пальцы, которые Боб Картер бесцельно сжимал и разжимал. Тишина стояла в его голове, заглушая всё, кроме одного навязчивого звука того, недавнего, оглушительного взрыва. Боб до сих пор чувствовал на лице горячий, липкий туман, который подняло в воздух тем страшным снарядом. Он вытирал лицо, мыл но ощущение не проходило. Это было как клеймо. Отметина того, кто стоял рядом со смертью и уцелел.

Он сидел на ящике из-под снарядов в углу блиндажа, избегая взглядов. Их было теперь шестеро. Вернее, пятеро старых и он. Пятеро, которые прошли вместе Африку, Сицилию и пекло Кассино. Они разговаривали шепотом, короткими, рублеными фразами, как люди, которые слишком много видели, чтобы тратить слова на пустое. Бёрк, его лицо, ставшее ещё более жестким, если это было возможно, что-то чертил на карте. Трейси чистил свой кольт, движения его были точными, автоматическими. Томми Клейтон сидел, прислонившись к стене, его глаза были закрыты, но Боб видел, как дёргается веко. Джонни Миллер перебирал бинты в своей сумке, его лицо было пустым. Дэнни Эллис возился с рацией, что-то настраивая, бормоча себе под нос. Они были единым организмом, раненым, но живым. А он, Боб Картер, был чужеродным телом. Пришельцем, занявшим место погибшего. Место Хэнка.

Он был пожарным из Скрэнтона. Силач, привыкший таскать шланги и вышибать двери. Когда его направили в этот спецотряд на замену пулемётчику, он даже немного гордился. Лучший из новичков, сказали ему. Теперь он понимал, что это ничего не значило. Лучший в чём? В марш-броске? В стрельбе по мишеням? Здесь, в этой сырой яме, ценилось другое. Не сила, а знание. Знание, как движется Трейси в бою, куда предпочитает ставить пулемёт Хэнк, как шутит Джимми, чтобы снять напряжение. А Хэнка не было. А Джимми о Джимми никто не говорил. Его имя висело в воздухе невысказанным упрёком.

Картер.
Боб вздрогнул. Это был Бёрк. Сержант не смотрел на него, уткнувшись в карту.
Так точно, сержант.
Ты таскал ствол от Браунинга. Будешь таскать и здесь. И не просто таскать. Уолш был хорошим пулемётчиком. Он знал, когда бить длинными очередями, а когда короткими. Когда менять позицию. Ты этого не знаешь. Так что твоя задача сегодня слушать. Трейси будет тебе глазами. Ты просто руки. Понял?
Понял, сержант.
Не понял. Так точно. Здесь не Штаты. Здесь я говорю, ты делаешь. И если Трейси крикнет переставляй ты бросаешь горячий ствол, если надо, и тащишь. Живым хочешь остаться?
Так точно, сержант.
Вот и славно.

Разговор закончился. Боб почувствовал, как снова сжимается желудок. Он не боялся боя. Он боялся подвести. Боялся, что из-за его ошибки умрёт кто-то ещё. Как умер Хэнк. Как будто его вина уже была предрешена.

Задание было, на первый взгляд, проще, чем штурм монастыря. Но Боб уже знал простое на этой войне не бывает. Плацдарм в Анцио был зажат немцами с трёх сторон. Их отряду поручили разведку боем в одном из секторов большом, запущенном парке на окраине городка. По данным, там засели снайперы и, возможно, лёгкая бронетехника. Нужно было пройти парк, зачистить его и выйти на другую сторону, установив связь с подразделением, которое должно было наступать следом. Зачистить это означало убить всех, кто будет стрелять.

Они выдвинулись на рассвете. Туман стелился по земле, скрывая корни деревьев, пни, разбитые садовые скульптуры. Парк был когда-то красивым: аллеи, лужайки, даже небольшой пруд. Теперь он напоминал скелет. Деревья, срубленные снарядами, торчали, как обломанные кости. От беседки остался остов. В пруду плавала странная, маслянистая плёнка и дохлая рыба. И везде тишина. Та самая, глухая, болотная.

Бёрк шёл первым, его фигура в плащ-палатке растворялась в тумане. За ним Трейси, затем Томми с его винтовкой, потом он, Боб, с пулемётом, за ним Джонни и Дэнни с рацией. Шли медленно, от укрытия к укрытию. Каждый шаг отдавался гулко в тишине. Боб чувствовал, как ремень пулемёта врезается в плечо, как потеют ладони на пистолетной рукоятке Браунинга. Он смотрел на спину Трейси, пытаясь угадать, куда тот побежит, куда ляжет. Он должен был быть готов.

Первый выстрел прозвучал, когда они были на середине широкой аллеи. Резкий, сухой щелчок. Пуля ударила в ствол дерева в сантиметре от головы Бёрка. Осколки коры брызнули в лицо сержанту.
Снайпер! В укрытие! крикнул Трейси, и они все бросились к груде кирпича, что когда-то была фонтаном.

Боб прижался к холодным камням, отдышался. Сердце колотилось где-то в горле.
Клейтон, просто сказал Бёрк, вытирая кровь с щеки от летящей щепы.
Томми уже искал позицию. Он указал на полуразрушенную каменную стену справа. Бёрк кивнул. Снайпер пополз, двигаясь невероятно плавно и тихо, несмотря на хромоту. Он исчез за стеной.

Началось томительное ожидание. Боб смотрел в туман, пытаясь разглядеть хоть что-то. Ничего. Только серую пелену и силуэты мёртвых деревьев. Прошла минута. Две. Потом одинокий выстрел. Не такой, как первый. Более глухой, отрывистый. Выстрел Томми из его Спрингфилда. И сразу после ещё один, ответный, и короткая очередь из автомата. Значит, снайпер был не один.

Двигаемся. Пока Клейтон их отвлекает, скомандовал Бёрк. К следующему укрытию. Бегом!

Они рванули от фонтана к огромному, поваленному дубу. Бежали, сгорбившись. Боб, с его ношей, отстал. Он бежал, спотыкаясь о корни, чувствуя, как пулемёт норовит вырваться из рук. И в этот момент туман слева взорвался огнём. Из-за кустов ударил немецкий автоматчик, прикрывавший снайпера. Пули захлестали по земле рядом с Бобом. Он инстинктивно нырнул за ближайший толстый пень, едва не уронив пулемёт. Остальные уже были у дуба. Он остался один, отрезанный.

Картер! крикнул Трейси. Огнём! Дави его!

Боб попытался установить пулемёт на пень. Руки дрожали. Он снял предохранитель, нажал на спуск. Браунинг ожил, выплюнув длинную, беспорядочную очередь. Ствол пошёл вверх, пули улетели куда-то в небо, срезав несколько веток. Он промазал. Немец, ободрённый, дал ещё одну очередь. Пули впились в пень, осыпав Боба щепками.

Короткими! Короткими, чёрт возьми! орал Трейси. Как тебя учили!

Но его не учили стрелять из-за пня по невидимому врагу в тумане. Его учили на полигоне. Боб попытался снова, выпустил короткую очередь. На этот раз он видел, как пули вонзаются в землю перед кустами. Ближе. Немец замолчал, сменил позицию.

Молодец, донёсся голос Бёрка, ровный, без эмоций. Теперь отходи к нам. Перебежками. Мы прикроем.

Трейси и Дэнни открыли огонь из-за дуба, заставляя немца держать голову ниже. Боб схватил пулемёт, побежал, сгорбившись. Он добежал до укрытия, плюхнулся на землю, задыхаясь. На него смотрели. Молча. Никто не сказал хорошая работа или плохая. Их взгляды были оценивающими. Холодными. Он подвёл. Растратил патроны, выдав их позицию, и не убил врага.

Переведи дыхание, сказал только Джонни Миллер, сунув ему флягу. Боб взял, отпил. Вода была тёплой, с привкусом металла.

Слева, со стороны стены, раздались ещё два выстрела Томми, потом тишина. Через минуту Клейтон вернулся, переползая. Его лицо было спокойным.
Снайпер и его помощник. Больше не помешают.
Отлично, бросил Бёрк. Продолжаем движение. До пруда, потом вдоль берега.

Они снова двинулись вперёд. Теперь Боб шёл, стиснув зубы. Он должен был доказать. Доказать, что он не просто кусок мяса с пулемётом. Что он свой. Но чем больше он старался, тем более неуклюжим себя чувствовал. Он спотыкался, громко дышал, пулемёт цеплялся за каждую ветку. Он ловил на себе взгляд Трейси не злой, но усталый. Взгляд человека, который видит обузу.

Их остановил пруд. Вода была чёрной, неподвижной. Через неё вёл узкий, каменный мостик. А за прудом начиналась открытая лужайка, а за ней густая стена кустов и деревьев. Идеальное место для засады.
Не по мосту, сразу сказал Бёрк. Обходим.
Но обход означал долгий путь по топкому, илистому берегу, где они были бы видны как на ладони.

И тут Дэнни Эллис, всё это время молчавший, тихо сказал:
Сержант. По рации капитан Спенсер. Говорит, движение в нашем секторе. Возможно, техника. Требует ускорения.

Бёрк выругался сквозь зубы. Ускорение. Значит, нужно идти по мосту. Через открытое пространство.
Картер, сказал он. Тебе нужно искупить свою вину за ту очередь. Устанавливай пулемёт тут, у воды. Прикрывай нас, пока мы перебегаем мост. Как только мы на той стороне ты бежишь к нам. Понял?
Так точно, кивнул Боб, чувствуя, как в груди что-то сжимается. Ему доверили прикрытие. Это был шанс.

Он быстро нашёл позицию за полуразвалившейся каменной оградой, установил Браунинг, развернул ленту. Бёрк, Трейси, Джонни и Дэнни приготовились к броску.
Пошли!
Они выскочили из-за укрытия и побежали по мосту. И в тот же миг из-за стены деревьев на той стороне лужайки выползло оно. Не танк, а что-то уродливое, на гусеницах, с короткой, толстой пушкой. Немецкая самоходка Штуг. И она была уже развёрнута в их сторону.

Боб не думал. Мысли остановились. Остался только чистый, огненный инстинкт пожарного, видящего, как рушится балка, под которую бросился его напарник. Он прижался к прицелу, поймал в перекрестье не саму машину броню он не пробьёт, а щель между корпусом и гусеницей, где виднелись какие-то тросы, может, гидравлика. И нажал на спуск.

Браунинг застрочил. Тяжёлые пули .30-06 ударяли в броню, отскакивая со скучным лязгом. Но некоторые попадали в щель. Из-под гусеницы брызнули смазка и пар. Самоходка дёрнулась, её пушка, уже было начавшая поворачиваться на бегущих по мосту, замерла.

Бегите! закричал Боб, продолжая поливать самоходку свинцом, пытаясь ослепить смотровые щели, заставить экипаж замереть.

Его товарищи достигли того берега, бросились в кусты. Бёрк оглянулся, махнул ему рукой: Отходи!

Боб отпустил спуск, схватил пулемёт. Он был раскалённым. Он обжёг ладони, но не почувствовал боли. Он побежал по мосту. И в этот момент из кустов слева, откуда их уже обстреливал автоматчик, ударила новая очередь. Немцы опомнились. Пули зацокали по каменным перилам моста. Боб чувствовал их свист у виска. Он бежал, как бежит человек из горящего здания, не видя ничего, кроме спасительного выхода тёмного провала в кустах на том берегу.

Он почти долетел. Ещё несколько шагов. И тут его словно ударили в бок огромным, раскалённым молотком. Удар был таким сильным, что он потерял равновесие, кувыркнулся вперёд и упал на краю того берега, роняя пулемёт. Боль пришла не сразу. Сначала было только ошеломление, непонимание. Потом жгучая, рвущая всё внутри агония в правом боку, ниже рёбер. Он попытался встать, но не смог. Только перекатился на спину, увидев над собой серое, туманное небо.

Из кустов выскочили Джонни Миллер и Трейси. Они схватили его под мышки, потащили в укрытие. Боб кричал. Или нет? Он не слышал своего крика. Он видел только лицо Джонни, склонившееся над ним, и его губы, что-то говорящие. Потом укол. Боль отступила, превратившись в тупую, далёкую пульсацию.

Он лежал на земле, в кустах. Над ним стояли Бёрк и Трейси.
Ранение в бок, доложил Джонни. Пуля, кажется, навылет. Ребра целы, почка не знаю. Кровотечение сильное. Нужна эвакуация.
Самоходка? спросил Бёрк, глядя не на Боба, а в сторону лужайки.
Задымилась, отползает, сказал Трейси. Картер её здорово потрепал.
Значит, задание выполняем дальше. Эллис, вызови санитаров с носилками на наши координаты. Миллер, остаёшься с ним. Мы идём вперёд.

Боб слышал это сквозь пелену морфия. Его бросают. Как бросили Джимми. Логика войны. Один раненый против выполнения миссии. Он понимал. Но от этого не было менее больно.

И тогда случилось неожиданное. Трейси опустился на корточки рядом с ним. Его лицо, всегда такое замкнутое, было серьёзным, но без прежней холодности.
Ты сделал хорошо, пожарный, тихо сказал капрал. Ты прикрыл нас. Ты подбил эту банку. Хэнк был бы доволен. Держись. Санитары скоро.

Он потрепал Боба по неповреждённому плечу, встал и ушёл с остальными. Боб остался с Джонни. Боль вернулась, но теперь она была иной. Вместе с физической болью пришла другая облегчение. Его признали. Не как равного, нет. Но как своего. Как того, кто принял огонь на себя и выполнил долг. Он доказал.

Он лежал и смотрел, как Джонни ловкими, уверенными движениями перевязывает его рану. И думал о том, что теперь он часть этого. Часть этой тишины, этой боли, этой странной семьи, которая хоронит своих и принимает новых. Он заплатил своей кровью за право быть среди них. И это, как ни странно, было единственной справедливостью, которую он смог найти на этой войне.

Сквозь туман и боль он услышал вдалеке взрывы гранат и короткие очереди его отряд очищал парк. Они выполняли задание. А он лежал и ждал. Но теперь он ждал не со страхом изгоя, а с терпением солдата, который сделал то, что должен был. И которого не оставили в памяти, как Хэнка, а запомнили живым, пролившим кровь за своих.

Он закрыл глаза. В голове больше не гудел взрыв. Звучал только ровный, деловой голос Трейси: Ты сделал хорошо, пожарный. Этого пока было достаточно.

Глава 6: Нормандия

POV: рядовой Дэниел Дэнни Эллис

Ритм.

Он был повсюду. Монотонный, всепроникающий, выбиваемый дождём по стальному навесу товарного вагона. Стук колёс о стыки рельсов. Ровное гудение мотора Джипа в колонне. Отрывистые, шипящие команды по рации. Война, которую Дэнни знал и в которой был полезен, держалась на ритме. На чётких сигналах, кодах, схемах, проводах. Это был мир логики. Мир, где у каждой проблемы был алгоритм решения: найти обрыв, спаять контакт, настроить частоту, передать сообщение. В этом мире он был мастером. Он слышал ритм в статических помехах и мог отстроить от неё чистый голос капитана Спенсера за двести миль.

Но тот ритм кончился. Он оборвался где-то между грохотом десантных катеров о песок Омахи и первым взрывом мины на берегу, разорвавшим пополам двух рейнджеров из другой части. С тех пор был только хаос. Беспорядочный, оглушительный, лишённый всякой логики. Хаос, который не поддавался настройке. И в этом хаосе Дэнни чувствовал себя слепым, беспомощным идиотом. Его рация была бесполезна в первые часы высадки, когда эфир взрывался от панических криков, перебиваемых немецкими помехами. Его знания о сопротивлении и силе тока не спасли бы от осколка снаряда. Он был лишним. Не солдатом, а грузом. И это чувство, липкое и унизительное, не отпускало его с той самой минуты, как он выпрыгнул в ледяную воду по грудь и побрёл под огнём к берегу, держа над головой не винтовку, а свою драгоценную, бесполезную в тот момент SCR-536.

Теперь они были в глубине Нормандии, в зелёных, жирных от влаги полях, изрезанных живыми изгородями бокажами^[3]. Это было другое испытание. Не открытый, песчаный пляж, а тёмный, тесный лабиринт, где за каждым поворотом, за каждым земляным валом могла ждать смерть. И их бросили в этот лабиринт с задачей, которая свела на нет все их навыки спецгруппы: не разведка, не диверсия, а грубая инженерная работа. Подрыв моста. Небольшого, каменного, перекинутого через узкую, но глубокую речушку. По этому мосту немцы перебрасывали подкрепления к фронту. Его нужно было уничтожить. Задание было простым до примитивности: дойти, заложить заряды, взорвать, уйти. Никаких тонкостей. Только грубая сила. Сила, которую олицетворяли Бёрк, Трейси или погибший Хэнк. Не он, Дэнни, с его тонкими пальцами, умелыми собирать хрупкие ламповые приёмники.

Их было мало. После Анцио отряд таял. Картер в госпитале. Боб, который начал входить в доверие, заплатив за это пулей в бок. Теперь их шеренга выглядела жалко: Бёрк, Трейси, Томми Клейтон (его рана, полученная на островке, казалось, зажила, но хромота осталась), Джонни Миллер, новичок Сэм Коэн (тихий, испуганный паренёк, заменивший выбывших) и он, Дэнни. Шесть человек против неизвестного количества немцев, засевших в фермах и рощах вокруг моста.

Эллис, сказал Бёрк ещё на инструктаже. Ты везешь рацию на случай, если всё накроется. И заряды. Ты разбираешься в схемах. Значит, разберёшься и с детонатором. Твоя задача установить и подорвать. Мы тебя прикроем. Справишься?

Дэнни кивнул. Он не мог сказать нет. Но внутри всё сжалось в холодный комок. Он разбирался в схемах радиопередатчиков, а не в тротиловых шашках и бикфордовом шнуре. Здесь не было изящных решений. Здесь был простой расчёт: достаточно ли взрывчатки, чтобы разнести каменные опоры. Грубая физика. И он боялся не ошибиться в расчётах. Он боялся всего остального.

Они шли ночью. Дождь сменился моросящей, противной изморосью. Всё было мокрым, скользким, чёрным. Они обходили фермы, выходя на мост с тыла, через густую, колючую чащу. Шли медленно, продираясь сквозь заросли. Дэнни тащил на себе рюкзак, в котором лежали четыре десятифунтовые шашки тротила, детонаторы, катушка шнура. Каждый шаг отдавался болью в спине. Рюкзак казался живым, злым существом, которое вот-вот взорвётся у него за спиной от неловкого движения.

Трейси, шедший впереди, поднял руку. Все замерли. Впереди, сквозь редкие деревья, виднелся силуэт моста. Небольшой, каменный, с низкими парапетами. И у его основания тёмная, квадратная тень. ДОТ. Пулемётное гнездо. Как и предполагала разведка.

Коэн, тихо сказал Бёрк. Слева, вон за тот дуб. Ты и Клейтон. Ваша задача тихо снять часовых, если они есть, и держать под прицелом амбразуру этого ДОТа. Не стрелять, пока не начнут палить. Мы с Трейси и Миллером подойдём с фланга, заложим заряды на опоры. Эллис, ты остаёшься здесь, с рацией. Если что вызывай огонь на мост. Понятно?

Все кивнули. Дэнни с облегчением опустил свой смертоносный рюкзак на землю. Его не посылали вперёд. Он оставался в тылу, со своей рацией. В своей стихии. Он установил антенну, надел наушники. В эфире было относительно тихо. Только далёкий, ни к кому не обращённый шум. Он стал ждать.

Он видел, как Томми и Сэм Коэн, как две тени, растворились в темноте слева. Видел, как Бёрк, Трейси и Джонни поползли вперёд, к мосту. Он был один. С холодным металлом рации под рукой и рюкзаком со взрывчаткой у ног. Он смотрел в темноту, и его воображение, всегда такое живое, начало рисовать ужасные картины. Что, если из кустов выскочит немецкий патруль? Что, если в ДОТе не два человека, а десять? Что, если они уже заметили Томми? Он взял в руки свой Гаранд. Оружие казалось ему чужим, неудобным, дурацки длинным. Он почти не стрелял из него. На стрельбище он всегда был худшим. Его стихия была не в спусковом крючке, а в регуляторе громкости.

Время тянулось мучительно медленно. Каждая минута казалась часом. Он слышал только шорох дождя в листьях и своё собственное громкое дыхание. Потом, слева, раздался глухой звук. Не выстрел. Что-то вроде хруста или тяжёлого удара. Потом тишина. Дэнни замер. Что это? Удачно брошенный камень? Или или нож, входящий в горло? Он представил себе Сэма Коэна, этого тихого библиотекаря, совершающего такое. Не смог. Значит, это сделал Томми. Молчаливый фермер, убивающий беззвучно, как он когда-то убивал волков, резавших овец.

Ещё через несколько минут Дэнни увидел на мосту движение. Три тени, пригнувшись, подползали к опорам. Бёрк и Трейси начинали свою работу. Значит, путь свободен. Часовых убрали.

И тут его рация тихо зашипела, и в наушниках прозвучал голос Бёрка, напряжённый, сдавленный:
Маяк, я Пастух. Готовим упаковку. Ждите сигнала. Контрольная частота. Приём.
Это был код. Готовим упаковку устанавливаем заряды. Ждите сигнала стойте на связи. Контрольная частота ничего не передавать без крайней необходимости.

Пастух, я Маяк. Понял. Жду. Конец связи, тихо ответил Дэнни в микрофон. Его пальцы сами собой проверили настройки. Всё в порядке. Связь есть. Он выполнял свою роль. Это успокаивало.

Он снова уставился в темноту. И вдруг его сердце ёкнуло и замерло. Прямо перед ним, метрах в двадцати, из-за густого куста что-то шевельнулось. Не тень. Не животное. Человеческая фигура. Немецкий солдат в каске, с автоматом на груди. Он шёл неторопливо, обходя свою же позицию, вероятно, проверяя периметр. И шёл он прямо на Дэнни.

У Дэнни перехватило дыхание. Весь мир сузился до этой фигуры, медленно приближающейся в полумгле. Он лежал за стволом поваленного дерева. Немец его ещё не видел. Но увидит. Обязательно увидит, когда подойдёт ближе. И тогда тогда он либо убьёт Дэнни, либо поднимет тревогу. И тогда Бёрк, Трейси и Джонни на мосту окажутся в ловушке. Задание будет провалено. Они все могут погибнуть.

Мысли понеслись вихрем, холодные и чёткие, как схема. Вариант первый: затаиться, может, пройдёт мимо. Риск огромный. Вариант два: предупредить своих по рации. Но любой звук, даже шёпот, выдаст его. Вариант три: он посмотрел на свой Гаранд. Он должен был убить этого человека. Сам. В тишине. Без помощи Томми или Трейси.

Тело отказалось повиноваться. Руки вспотели и скользили по дереву приклада. Ноги одеревенели. Он никогда не убивал. Никогда. Он чинил аппаратуру, которая спасала жизни, передавая координаты раненых. Он не отнимал их. Это была не его работа.

Немец был уже в десяти метрах. Он что-то напевал себе под нос, негромко, похаживая. Он был молод. Почти мальчик. Дэнни видел очертания его лица в темноте. Он поднял голову, посмотрел в сторону дерева, за которым лежал Дэнни. И остановился. Замер. Что-то привлекло его внимание. Может, блеск металла на рации. Может, силуэт.

Время остановилось. Дэнни видел, как немец медленно, очень медленно, снимает автомат с груди. Он понял. Его обнаружили. Ещё секунда и прогремит выстрел, или крик.

И тогда что-то внутри Дэнни щёлкнуло. Не мысль. Инстинкт. Тот самый, животный, который он так презирал, считая уделом грубой силы. Его тело среагировало само. Он вскочил. Не для того, чтобы стрелять он даже не прицелился. Он просто вскочил и бросился вперёд, на немца, издав странный, захлёбывающийся звук, не то крик, не то стон.

Немец, ошеломлённый этой внезапной, немой атакой из темноты, отпрянул, его палец нащупал спуск. Из ствола МП-40 вырвалась короткая, беспорядочная очередь. Пули просвистели мимо Дэнни, врезались в деревья. А Дэнни уже налетел на него, сбил с ног. Они рухнули на мокрую землю, в грязь, в палые листья. Немец закричал коротко, отрывисто. Дэнни не слышал крика. Он чувствовал под собой чужое, сильное тело, которое борется, вырывается. Он чувствовал запах влажного сукна, пота и чего-то металлического. Он не думал. Его руки, те самые тонкие руки, что умели ювелирно паять микросхемы, сами нашли горло немца. Он просто давил. Изо всех сил. Давил, пока под пальцами не хрустнуло что-то хрящеватое, пока тело под ним не перестало дёргаться, а только слабо вздрагивало в конвульсиях.

Потом он лежал сверху, тяжело дыша, чувствуя, как его руки тонут в чём-то тёплом и липком. Он отполз. Отполз на несколько футов и сел, прислонившись к дереву. Перед ним, в луже, лежал немец. Его глаза были открыты, смотрели в мокрое небо. Рот тоже открыт. Из него сочилась слюна с кровью. Автомат валялся рядом.

Дэнни смотрел на свои руки. Они были грязными, в земле, в крови. Он поднёс их к лицу. Пахло железом и смертью. Он не чувствовал ни триумфа, ни ужаса. Только пустоту. Глухую, всепоглощающую пустоту. Он только что убил человека. Без выстрела. Без приказа. Просто чтобы выжить.

Эллис! тихий, резкий голос вырвал его из оцепенения. Это был Трейси. Капрал подполз к нему, его глаза быстро оценили ситуацию: труп немца, Дэнни в шоке. Что случилось? Стрельбу слышали.
Он я Дэнни попытался говорить, но язык не слушался.
Всё, хватит. Трейси схватил его за плечо, встряхнул. Слышишь меня? Мост готов. Нужно подрывать. Твоя работа. Собирайся.

Слова твоя работа пронзили туман в голове. Работа. Да. У него была работа. Он кивнул, встал на ватные ноги. Трейси уже тащил его рюкзак со взрывчаткой к краю леса, откуда был виден мост. Бёрк и Джонни лежали там, готовые прикрывать отход. На мосту никого не было видно. Заряды, должно быть, установлены.

Дэнни сел на землю, открыл рюкзак. Его руки, окровавленные, дрожали. Он достал катушку бикфордова шнура, нож. Нужно было отмерить, прикрепить к детонаторам Его разум, привыкший к точности, включился на автомате, отсекая эмоции. Он действовал механически. Отмерил нужную длину, чтобы успеть отбежать, сделал надрез, присоединил шнур к матерчатому мешочку с капсюлями-детонаторами. Пальцы выполняли работу, будто это была очередная схема. Только эти пальцы были в крови.

Готово, хрипло сказал он.
Поджигай и беги к нам, приказал Бёрк. Мы прикроем.

Дэнни чиркнул зажигалкой. Огонёк зашипел на конце шнура, начал медленно, зловеще ползти по нему, оставляя за собой тонкую струйку дыма. Он смотрел на этот огонёк, пожирающий сантиметр за сантиметром дистанцию до взрыва. Это была логика. Физика. Химическая реакция. Нечто понятное.

Он развернулся и побежал обратно к укрытию. Бежал, не оглядываясь. Сзади раздался оглушительный, рвущий уши грохот. Воздух ударил ему в спину, едва не сбив с ног. Он оглянулся. На месте моста висело облако пыли и дыма. Камни сыпались в реку. Задача выполнена.

Они отходили тем же путём. Быстро, молча. Дэнни шёл последним, его ноги двигались сами. Он смотрел на спину Трейси впереди и не видел моста, взрыва, погибшего немца в луже. Он видел только свои руки. Он поднял их, пытаясь стереть кровь о мокрую листву, о ствол дерева. Она не стиралась. Она въелась в кожу, под ногти. Она была частью его теперь.

Когда они вышли на условленное место для встречи с транспортом, Бёрк подошёл к нему.
Трейси доложил. Молодец. Справился.
Дэнни кивнул. Он не мог говорить.
Первый раз? спросил Бёрк, его голос был неожиданно не мягким, но лишённым обычной стальной струны.
Дэнни снова кивнул.
Запомни. Ты сделал это не для себя. Ты сделал это для нас. Чтобы мы могли сделать свою работу. Чтобы не подвёл. Война это не только радиоволны, Эллис. Это ещё и грязь, и кровь, и чужие жизни на твоих руках. Ты сегодня стал солдатом. Поздравляю. И соболезную.

Бёрк отошёл. Дэнни остался стоять под начинающимся снова дождём. Вода смывала грязь с лица, но не с рук. Он смотрел на них и понимал, что Бёрк прав. Он перешёл какую-то черту. Из мира логики и ритма он шагнул в мир хаоса и крови. И обратной дороги не было. Его тонкие пальцы, умевшие чувствовать малейшую вибрацию в наушниках, теперь навсегда запомнили хруст хрящей под ними. Он был спасён. И он был потерян. Он выполнил задание. И совершил убийство.

Он сел на корточки, достал тряпку и остаток воды из фляги. И начал методично, с маниакальной тщательностью, оттирать кровь. Он тер, пока кожа не покраснела и не стала болеть. Но ощущение липкости, этого чужого, отнятого тепла, не уходило. Оно осталось внутри. Стало частью его нового, уродливого ритма. Ритма войны, в котором теперь билось и его сердце.

Глава 7: Компаунд

POV: капрал Ричард Дик Трейси

Терпение.

Оно было его главным оружием. Более важным, чем отточенный кольт 1911 года у бедра или острый, как бритва, складной нож в кармане. В Чикаго, в душных закутках итальянских ресторанов или в вонючих подворотнях возле скотобоен, он научился ждать. Ждать, пока болтун-информатор выдаст лишнее. Ждать, пока нервный взгляд киллера выдаст его намерение. Ждать, пока тень на занавеске подтвердит присутствие цели в квартире. Война оказалась тем же самым, только масштабнее и с более высокими ставками. И здесь, прижавшись к шершавой, прохладной стене немецкого казарменного бункера где-то в дождливых лесах Лотарингии, капрал Ричард Трейси снова ждал. Он считал секунды по ударам сердца. Шестьдесят. Сто двадцать. Никаких признаков тревоги.

Компаунд. Немецкий лагерь для подготовки диверсантов и разведчиков, замаскированный под обычный полевой лагерь где-то в глуши. Их задача была асимметричным ответом: проникнуть, собрать данные о готовящихся операциях, по возможности выкрасть или ликвидировать инструктора, майора Штрассера, абверовца с дурной славой. Классическая полицейская работа. Только вместо патрульных машин и нарядов четыре человека, пробиравшиеся трое суток по осенней грязи и холоду. Он, Бёрк, новичок Сэм Коэн (оказавшийся на удивление цепким и наблюдательным) и ещё один. Особый агент. Актив. Человек, чьё лицо Трейси видел впервые три дня назад и чьему молчанию он должен был доверять сейчас, как своей собственной шкуре.

Его звали Жан-Клод. Француз из Сопротивления, внедрённый в лагерь месяц назад под видом коллаборациониста. Щуплый, с нервными движениями и глазами, которые слишком часто бегали по сторонам. Трейси не доверял ему. Не доверял инстинктивно, тем самым шестым чувством, что спасло его от пули гангстера в тёмном переулке. Но выбора не было. Жан-Клод был их билетом внутрь.

План был дерзким и строился на разделении. Жан-Клод должен был провести Трейси и Коэна внутрь под видом новых гостей пойманных французских партизан для допроса. Бёрк оставался снаружи, в лесной засаде, с рацией и снайперской винтовкой Томми Клейтона (сам снайпер, ещё не оправившийся после ранения и морального удара в Нормандии, остался на базе). Как только внутри начнётся хаос, Бёрк должен был создать отвлекающий шум и, если повезёт, добыть их транспорт.

Трейси проверил оружие. Кольт был на месте, скрыт под рваной, вонючей курткой, выданной им для образа. Ещё один пистолет маленький, бесшумный Велрод был прикреплен к внутренней стороне левого сапога. Нож в рукаве. Граната с выдернутой чекой, но с прижатой предохранительной скобой последний аргумент лежала в глубоком кармане. Он выглядел как затравленный, грязный бродяга. Им и должен был казаться.

Жан-Клод, куря дешёвую немецкую сигарету, кивнул. Пора. Они вышли из тени бункера и направились к главным воротам лагеря. Лагерь не впечатлял: несколько длинных бараков, пара капитальных зданий из серого камня (штаб и, возможно, тюрьма), плац, обнесённый колючей проволокой. Никаких вышек. Немцы рассчитывали на секретность, а не на укрепления. Ошибка.

Часовые у ворот двое молодых солдат в касках лениво перебросились парой слов с Жан-Клодом. Тот что-то буркнул, показав большой палец в сторону Трейси и Коэна. Пойманные мыши, должно быть, сказал он. Часовые усмехнулись, один даже пнул Трейси сапогом в голень, проверяя реакцию. Трейси съёжился, сделал испуганное лицо. Внутри всё было холодно и спокойно. Он отметил лица часовых, их вооружение (карабины 98k), расположение патруля, который только что прошёл вдоль забора. Информация.

Их втолкнули внутрь. Запах лагеря ударил в нос: варёная капуста, дезинфектант, угольная пыль и сырость подвала. Жан-Клод повёл их не к штабу, а к дальнему бараку, возле которого стоял танк. Небольшой, лёгкий, похожий на разведовательный. Pz.Kpfw. II. Его башня была развёрнута в сторону леса. Экипажа рядом не было. Трейси почувствовал, как в мозгу щёлкнул выключатель. Объект номер один. Танк мог стать ключом к побегу или к тотальному хаосу.

Ты, Жан-Клод ткнул пальцем в Коэна. Сюда. Быстро. Он подвёл новичка к задней части барака, к приоткрытой двери в сортир. Внутри. В дальней кабинке. Там дыра в полу. Ведро. Там твой подарок. Жди сигнала.
Коэн, бледный, но собранный, кивнул и скользнул внутрь. Его задача была самой опасной: найти в указанном месте спрятанный заранее пулемёт и, по сигналу, открыть огонь по плацу, создавая панику.

А мы с тобой, мой дорогой дикарь, Жан-Клод повернулся к Трейси, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое, пойдём на прогулку. Нужно составить карту. И найти твоего майора.

Они пошли по лагерю. Трейси шёл, опустив голову, но его глаза, прищуренные от якобы страха, сканировали всё: расписание на доске у штаба, количество машин в парке (три грузовика Опель, одна легковая Хорьх), примерное число солдат, слоняющихся без дела (человек двадцать, не больше). Лагерь был на удивление немноголюдным. Видимо, группа на заданиях. Это играло им на руку.

Жан-Клод вёл его мимо бараков, что-то бормоча себе под нос по-французски, якобы ругая пленного. Они свернули за угол каменного здания и почти столкнулись с немецким офицером. Невысоким, щеголеватым, в идеально выглаженном мундире. На петлицах знаки различия майора. И лицо лицо с холодными, голубыми, как ледники, глазами и тонкими, бесцветными губами. Трейси видел его фотографию. Майор Штрассер.

Офицер остановился, его взгляд, как скальпель, скользнул по Жан-Клоду, затем впился в Трейси.
Was ist das? его голос был тихим, почти вежливым.
Ein Gefangener, Herr Major. Gefunden im Wald. Vielleicht ein Maquis, залепетал Жан-Клод, слегка кланяясь.
Штрассер не отвечал. Он подошёл к Трейси вплотную. Пахло от него одеколоном и чем-то химически-чистым. Он смотрел Трейси прямо в глаза. Детектив из Чикаго знал этот взгляд. Взгляд человека, который видит не поверхность, а то, что под ней. Который ищет трещины. Он опустил глаза, сделал вид, что дрожит от страха. Внутри же всё замерло. Если Штрассер прикажет обыскать его игра будет проиграна в ту же секунду.

Прошло пять секунд. Десять. Штрассер, наконец, отвёл взгляд.
Bringen Sie ihn zum Verhr. Zimmer drei. In einer Stunde. Отведите его на допрос. Кабинет три. Через час. Он бросил это Жан-Клоду и, не глядя больше на них, пошёл дальше, к штабу.

Трейси выдохнул. Рубашка под курткой прилипла к спине. Он был на волоске.
Видишь? прошептал Жан-Клод, когда Штрассер скрылся за дверью. Холодная рыба. Он всегда один. После ужина идёт в свой кабинет работать. До полуночи.
Кабинет три, повторил Трейси. Где?
В том здании. Второй этаж. Окно с зелёными шторами.
Охрана?
Один часовой у входа в здание. Ночью ещё один на лестнице. Но он спит обычно.

Трейси кивнул, запоминая. Через час его должны были вести на допрос. В кабинет три. Это был либо шанс, либо ловушка. Нужно было действовать до этого.

Они завершили обход. Трейси мысленно составил карту: штаб, казармы, гараж, столовая, тот самый барак с танком. Он отметил, где стоят ящики с боеприпасами (у гаража), где висит противопожарный щит с топорами (у штаба). Каждая деталь могла пригодиться.

Вернувшись к бараку с сортиром, Жан-Клод остановился.
Я должен идти. У меня дела. Ты знаешь, что делать. Сигнал три коротких гудка машины. Как только услышишь твой друг начинает праздник. А ты делай свою работу.
А ты? спросил Трейси.
Я буду там, где нужно, уклончиво ответил француз. И исчез в сумерках.

Трейси остался один. Он зашёл в барак. Он был пуст. Видимо, все на ужине. Он подошёл к окну, выглянул. Сумерки сгущались. Пора. Он сбросил рваную куртку, под которой оказалась тёмная, удобная форма. Достал кольт, проверил патрон в патроннике. Вынул Велрод из сапога, пристегнул к поясу сзади. Нож остался в рукаве. Он был готов.

Он вышел из барака с другой стороны и, сливаясь с тенями, двинулся к штабу. Часовой у входа курил, прислонившись к косяку. Трейси обошёл здание с тыла. Там было окно первого этажа, вероятно, кладовка. Оно не запиралось. Он открыл его без звука, влез внутрь. Темно, пахнет пылью и старыми бумагами. Он замер, прислушался. Где-то наверху шаги. Одинокие, тяжёлые. Часовой на лестнице.

Трейси нашёл дверь, приоткрыл её. Коридор первого этажа был пуст. Лестница в конце. Он видел снизу сапоги часового на площадке второго этажа. Солдат действительно дремал, прислонившись к стене.

Детектив двинулся по коридору, как призрак. Его шаги не издавали ни звука. Он поднялся по лестнице, задерживаясь на каждой ступеньке. Часовой, парень лет девятнадцати, мирно посапывал, его карабин висел на плече. Трейси мог бы убить его. Бесшумно. Ножом. Но лишний труп могли обнаружить раньше времени. Он предпочёл обойти. Он прижался к стене и, используя слепую зону, прошёл мимо спящего солдата в полуметре от него. Тот даже не пошевелился.

Второй этаж. Длинный коридор с дверями. На одной из них табличка 3. И из-под неё полоска света. Штрассер был внутри.

Трейси подошёл к двери. Приложил ухо. Ничего. Тишина. Он попробовал ручку. Заперто. Конечно. Он достал из кармана тонкую, гибкую пластинку отмычку, сделанную из обломка немецкой пилочки для ногтей. Десять секунд аккуратной работы и лёгкий щелчок. Замок сдался.

Он впустил в коридор ещё немного света, заглянул внутрь. Кабинет был пуст. Стол, заваленный бумагами, карта на стене, пара стульев. Но Штрассера не было. Однако на столе дымилась чашка с чаем. Значит, он вышел ненадолго. В уборную, может быть.

Трейси скользнул внутрь, закрыв дверь. Его глаза за секунды осмотрели помещение. Карта с отметками районов высадки предполагаемых диверсантов. Папки с досье. Он стал быстро листать, фотографируя памятью всё, что казалось важным. Имена, даты, координаты. Время работало против него.

И тут он услышал шаги в коридоре. Твёрдые, уверенные. Штрассер возвращался. Трейси огляделся. Укрыться? Под стол? За шкаф? Слишком рискованно. Окно? Слишком высоко. Оставался один вариант. Он отскочил к стене рядом с дверью, с той стороны, где она открывалась. Прижался, затаил дыхание. В руке уже был Велрод бесшумный, смертельный.

Дверь открылась. Штрассер вошёл, что-то напевая себе под нос. Он прошёл два шага вглубь комнаты. И остановился. Замер. Он почувствовал. Почему Трейси не знал. Может, почуял чужой запах. Может, увидел тень. Может, его полицейское чутьё было не хуже детективного.

Офицер медленно повернулся. Его глаза встретились с глазами Трейси. В них не было страха. Было холодное, почти научное любопытство.
Ah, тихо сказал он. Der Gefangene. Oder doch nicht?

Трейси не ответил. Он выстрелил. Велрод щёлкнул, как захлопнутая книга. В тишине кабинета звук был всё равно оглушительным. Маленькая чёрная дыра появилась точно между голубых глаз майора Штрассера. Он откинулся назад, упал на стол, смахнув на пол чашку, которая разбилась с тихим звоном. Беззвучно. Быстро. Профессионально.

Трейси подошёл, проверил пульс. Ничего. Работа сделана. Он быстро обыскал карманы офицера, забрал бумажник с документами, часы, всё, что могло пригодиться разведке. Потом подошёл к окну, отодвинул зелёную штору. На плацу по-прежнему было тихо. Значит, Жан-Клод ещё не подал сигнал. Или не собирался.

И тут он увидел. Внизу, у входа в штаб, стояли Жан-Клод и унтер-офицер. Они о чём-то оживлённо спорили. Жан-Клод что-то показывал пальцем наверх, прямо на окно кабинета Штрассера. А унтер-офицер хмурился и кивал.

Предательство. Чистое, без примеси сомнения. Француз, видимо, работал на обе стороны. Или просто решил, что немцы заплатят больше. Он вёл унтера прямо сюда.

Трейси не было времени думать. Он выскочил из кабинета в коридор. Часовой на лестнице всё ещё спал. Но сейчас его разбудят. Нужно было менять план. Сигнал. Нужно было дать сигнал Коэну. Но три гудка машины он сделать не мог.

Он побежал по коридору в противоположную от лестницы сторону. В конце был тупик и окно. Он распахнул его. Внизу была крыша какого-то сарая, а дальше забор и лес. Но прямо под окном, на земле, стоял тот самый унтер с Жан-Клодом и ещё два солдата, уже бежавших ко входу.

Трейси сделал единственное, что пришло в голову. Он выхватил кольт и выстрелил три раза в воздух. Грохот выстрелов разорвал вечернюю тишину, как сирену.

И тут же, как по волшебству, с другой стороны плаца, из того самого барака с сортиром, ударила очередь пулемёта. Длинная, яростная. Это работал Сэм Коэн. Он услышал выстрелы и понял пора. Пули зацокали по стенам штаба, по машинам, по бегущим к зданию немцам. Началась паника. Крики, команды, ответные выстрелы.

Трейси не стал ждать. Он вылез в окно, спрыгнул на покатую крышу сарая, съехал по ней и кубарем скатился на землю. Пуля просвистела у самого уха. Он отполз за угол сарая, огляделся. Хаос был полным. Немцы, застигнутые врасплох, метались. Коэн, укрепившись в бараке, вёл огонь короткими, контрольными очередями, не давая им организоваться.

И тогда Трейси увидел то, что стало кульминацией всего плана. Со стороны леса, откуда должен был действовать Бёрк, раздался рёв мотора. Не грузовика. Гусениц. И на плац, ломая забор, вырулив из-за бараков, выполз тот самый лёгкий танк Pz.Kpfw. II. И в его открытом люке виднелась знакомая, угрюмая физиономия сержанта Бёрка. Он раздобыл не просто транспорт. Он раздобыл броню.

Трейси, не раздумывая, побежал к танку, отстреливаясь на ходу. Пули звенели, ударяясь о поверхность танка. Бёрк, увидев его, прокричал что-то и развернул башню, дав короткую очередь из пулемёта по группе немцев, пытавшихся окружить Трейси. Тот вскочил на броню, влез в открытый башенный люк. Внутри пахло смазкой, порохом и гарью. Рядом с Бёрком, у рычагов, сидел бледный, но сосредоточенный Сэм Коэн. Он успел выбраться из своего укрытия и добраться до танка.

Где француз? крикнул Бёрк, давая газ. Танк, лязгая гусеницами, попятился, давя развороченный забор.
Предатель! ответил Трейси, всовывая новый магазин в кольт. Где-то здесь!
Чёрт! Держись!

Танк рванул вперёд, вырываясь из лагеря в пролом. Немцы стреляли им вдогонку, но пули лишь царапали броню. Они вырвались на лесную дорогу. Задание было выполнено. Штрассер мёртв. Данные, вероятно, у Трейси в голове и в карманах. Они захватили танк. Но оставался осадок. Горький, едкий. Предательство Жан-Клода.

Когда они отъехали на безопасное расстояние и пересели на заранее спрятанный в лесу джип, оставив танк как догорающий памятник своей дерзости, Бёрк спросил:
Ну что, детектив? Расследование удалось?
Трейси, вытирая пот и пороховую гарь с лица, кивнул. Он смотрел на тёмный лес, в котором скрылся лагерь. Он снова был солдатом. Но часть его, та, что была детективом, уже анализировала детали. Холодный взгляд Штрассера. Нервные глаза Жан-Клода. Звук разбивающейся фарфоровой чашки. Он выполнил работу. Грязную, но необходимую. И, как и в Чикаго, он остался жив. А другие нет. В этом и была вся разница между жизнью и смертью. Не в храбрости. В умении ждать, в умении почувствовать предательство за секунду до того, как нож войдёт в спину. И в умении выстрелить первым.

Глава 8: Вне Сен-Ло

POV: рядовой Фрэнк Ломас

Холод.

Он был везде. Проникал сквозь толстую шерстяную шинель, впивался острыми иглами в кости, заставлял зубы выбивать дробную чечётку, которую невозможно было остановить. Холод сырой земли окопа, холод металла винтовки, холод консервной тушёнки, которая застывала жирным комком в желудке. Холод страха, который жил где-то глубоко внутри, в самой сердцевине, и от которого не спасало ни одно одеяло.

Фрэнк Ломас сидел на дне узкой, вырытой в глинистом грунте щели, которую с преувеличенным пафосом называли траншеей. Его спина упиралась в сырую земляную стену. Над головой низкое, серое, тяжёлое небо Нормандии, из которого с утра моросил противный, пронизывающий дождь. Перед ним, поверх бруствера, лежал его Гаранд, присыпанный грязью, чтобы не блестел. Он смотрел в смотровую щель между мешками с песком и не видел ничего, кроме такого же грязного поля, изрытого воронками, утыканного обгорелыми скелетами деревьев и трупами, которые никто не успевал убрать. Там, в двухстах метрах, начинался лес. А в лесу сидели они. Немцы.

Ему не верилось, что он здесь. Снова. После того ранения под Кассино, которое все сочли смертельным. Осколок мины вошёл ему в бок, чуть ниже рёбер, прошел навылет, не задев ничего жизненно важного, но истекавшего кровью его нашли санитары только через несколько часов. Он выжил чудом. Месяц в госпитале в Англии, ещё месяц восстановления. И вот снова фронт. Снова тот же отряд, только другой. Нет Хэнка, нет Джимми. Бёрк, Трейси, Томми, Джонни, Дэнни они были те же, но и не те. Они смотрели на него теперь не как на зелёного пацана из аптеки, а как на призрака. На того, кто вернулся с того света. В их взглядах была не радость, а усталая обречённость: Ну вот, ещё один, которого придётся хоронить.

Их бросили сюда, на этот безымянный холм у Сен-Ло, с приказом простым, как приговор: Держать. Двенадцать часов. Держать до подхода основных сил. Их было человек десять на весь этот участок, разбитые остатки разных подразделений. Их шестеро ядро. И ещё четверо таких же, как он, возвращенцев или пополнения. Десять против бог знает скольких. Немцы старались вырваться из котла, и этот холм был на их пути.

Бёрк, его лицо, покрытое щетиной и грязью, было похоже на лицо старого, больного волка, распределил позиции.
Ломас, ты с Миллером и новичком, рядовым Кларком, на центральный участок. Трейси левый фланг, с пулемётом. Я и Клейтон правый, у разбитого шермана. Эллис с рацией в блиндаже. Ваша задача не дать им подняться в атаку. Видите движение бьёте. Экономьте патроны. И главное головы ниже парапета. Снайперы у них работают шустро.

Фрэнк кивнул. Он теперь редко говорил. Ранение и долгое возвращение к жизни научили его беречь силы. Он просто делал то, что говорили. Но сегодня было иначе. Сегодня от него зависело не только его выживание. От него зависели Джонни Миллер, который сидел в метре от него, перебирая бинты, и тот самый новичок Кларк, пулемётчик, присланный на замену Хэнку, парень лет двадцати, с трясущимися руками. На Фрэнка, ветерана двух ранений (хотя одно почти анекдотичное), смотрели как на старшего. Это было невыносимо.

Первые часы прошли в напряжённом ожидании. Дождь стих, небо не прояснилось. Была звенящая тишина, прерываемая лишь далёкими разрывами где-то на другом участке фронта. Фрэнк сидел и думал. Думал об аптеке в Индианаполисе, о запахе лекарств и мыла, о матери, которая, наверное, уже получила похоронку, а потом письмо, что он жив. Думал о том, как глупо было умирать тогда, под Кассино, и как в десять раз глупее будет умереть здесь, в этой грязной яме.

Тихо, вдруг прошептал Джонни, прислушиваясь.
Фрэнк насторожился. Сначала он ничего не услышал. Потом да, едва различимый, нарастающий свист. Не один. Много.
Миномёты! В укрытие!

Они бросились вниз, в крошечную, наскоро вырытую нишу в стенке окопа. Первый снаряд разорвался прямо перед их позицией. Земля содрогнулась, на головы посыпалась грязь и камни. Потом второй, третий Налёт длился минуты три, но казалось, что прошла вечность. Воздух наполнился едкой вонью взрывчатки и развороченной земли. Когда всё стихло, они выбрались. Их окоп был полузасыпан, мешки с песком разорваны. Но, кажется, все были живы. Кларк сидел, прижавшись к стенке, его лицо было белым, глаза выпученными от ужаса.

По местам! скомандовал Фрэнк, и его собственный голос прозвучал твёрдо, неожиданно для него. Сейчас пойдут!

Он выглянул. Из леса, пользуясь дымом и пылью, выползала пехота. Немцы. Не бежали, а двигались короткими перебежками, от укрытия к укрытию. Человек двадцать, не меньше.
Огонь! крикнул Фрэнк и сам прижался к прикладу.

Застрочил пулемёт Кларка. Сначала беспорядочно, длинными очередями. Потом короче, точнее. Джонни стрелял из карабина, методично, не спеша. Фрэнк выпустил все восемь патронов из обоймы Гаранда, перезарядил, выстрелил ещё. Он не целился в конкретного человека. Он стрелял в серо-зелёную массу, которая приближалась. Немцы залегли, отвечали огнём. Пули со свистом пролетали над головой, впивались в бруствер. Кто-то на левом фланге вскрикнул ранили.

И тут Фрэнк увидел его. Немец, пригнувшись, бежал прямо на их участок, держа перед собой длинный, неуклюжий предмет. Панцерфауст. Противотанковый гранатомёт. Цели не было, но этим штуковина могла разнести их окоп в щепки.
Гранатомётчик! закричал он. Слева!

Пулемёт Кларка развернулся, дал очередь. Немец споткнулся, упал, но Панцерфауст остался лежать в нейтральной полосе. Атака захлебнулась. Немцы отползли обратно в лес, оставив на поле несколько тёмных, неподвижных пятен. Наступила передышка.

Они перевели дух. Проверили патроны. Раненого на левом фланге одного из пополнения утащили в блиндаж к Дэнни. Кларк дрожал мелкой дрожью, но его глаза уже не были пустыми от ужаса. В них появилась злость. Злость выжившего.

Хорошо сработали, сказал Джонни, хрипло откашливаясь. Держимся.
Фрэнк только кивнул. Его руки дрожали теперь, постфактум. Адреналин отступал, оставляя слабость и тошноту.

Следующие часы превратились в кошмар наяву. Немцы больше не шли в лоб. Они начали методично, как мясники, обрабатывать их позиции. Снайперский огонь. Миномётные налёты. Раз в полчаса короткая, яростная попытка атаки на новом участке, чтобы измотать, растянуть их тонкую линию обороны. Они теряли людей. Ещё один ранен на правом фланге. Потом тишина, и из неё одинокий выстрел Томми Клейтона. Значит, снайпер убрал снайпера. Маленькая победа в море дерьма.

Фрэнк уже не чувствовал холода. Он чувствовал только леденящую усталость. Веки слипались. Каждая мышца ныла. Он сидел, уставившись в поле, и его сознание то уходило в туман, то резко возвращалось от очередного выстрела или крика. Он стал автоматом. Видишь движение стреляешь. Слышишь свист падаешь на дно окопа. Временами он ловил себя на том, что шепчет что-то, молитву или просто бессвязный поток слов, лишь бы не уснуть.

И тогда, в седьмой час этой бесконечной обороны, случилось то, чего они боялись больше всего. Из леса, с грохотом ломающихся деревьев, выползли два танка. Немецкие Панцеры. Четвёрки, судя по силуэтам. Они двигались медленно, осторожно, прикрывая пехоту. Их пушки искали цели.

Бёрк! Танки! закричал Фрэнк в сторону правого фланга.
Ответа не было. Только треск пулемётных очередей Трейси и другие пытались отсечь пехоту от бронетехники. Но против танков пули были бесполезны.

Фрэнк огляделся в панике. У них была базука. Её притащили ещё утром и бросили у входа в блиндаж. Но кто будет из неё стрелять? Кларк? Он едва с пулемётом справлялся. Джонни? Медик. Он сам? Мысль о том, чтобы вылезти из окопа, встать во весь рост под огнём и навести тяжёлую, неудобную трубу на танк, вызывала у него приступ чисто животного, всепоглощающего ужаса. Он вспомнил, как Хэнк Уолш исчез в огненном шаре от такого же снаряда. Его ноги стали ватными, в животе засосало холодной пустотой.

И тут он увидел. Один из танков развернул башню. Не в их сторону. Он наводился на правый фланг, туда, где были Бёрк и Томми, укрывшиеся за подбитым Шерманом. Если он выстрелит
Фрэнк не думал. Инстинкт, более сильный, чем страх за себя, сработал сам. Инстинкт стаи. Если погибнет Бёрк, рухнет всё. Они все погибнут.

Прикройте меня! крикнул он Джонни и Кларку и выкарабкался из окопа.

Он побежал, сгорбившись, к блиндажу, чувствуя, как пули свистят вокруг. Одна дернула за полу его шинели. Он упал рядом с базукой, схватил её. Тяжёлая, нелепая. Он видел, как её заряжали. Граната уже в стволе. Осталось снять предохранители, встать на колено, прицелиться. Но как? Расстояние? Ветер?

Ломас, что ты делаешь?! это кричал Дэнни Эллис из блиндажа, его лицо было перекошено ужасом.
Молчи! рявкнул Фрэнк. Он отполз от блиндажа, за груду мешков. Отсюда был угол. Танк, целящийся в Бёрка, стоял к нему почти боком. Уязвимая проекция.

Его руки, холодные и мокрые, нашли спусковой крючок, предохранитель. Он припал на одно колено, упер тяжёлый ствол на мешок. Его мир сузился до смутного прицела базуки и серого бронированного бока Панцера. Он не дышал. В ушах стоял гул. Он видел, как танк замедлил ход, готовясь к точному выстрелу по Шерману.

Он нажал на спуск.

Базука дёрнулась в его плечах с такой силой, что он едва не упал навзничь. Из её заднего среза вырвалось облако огня и дыма, обдавшее его жаром. Граната, оставляя за собой тонкий шлейф дыма, понеслась к цели. Казалось, она летела вечность.

Попадание.

Оно было не таким эффектным, как в кино. Не было гигантского огненного гриба. Раздался глухой, мощный удар, и у танка с левой стороны, где-то в районе ведущего колеса и борта, взметнулся сноп искр и чёрного дыма. Башня дёрнулась и замерла. Люк открылся, из него повалил густой дым, и один, потом второй фигуры в чёрных комбинезонах вывалились наружу, катаясь по земле. Танк встал. Горящий, бесполезный.

Но второй танк уже развернулся. Его пушка искала нового обидчика. Фрэнк, всё ещё полуоглушённый, попытался перезарядить базуку. Его пальцы скользили, не слушались. Новая граната была тяжёлой, неудобной. Он видел, как длинный ствол вражеской пушки медленно, неумолимо поворачивается в его сторону. Он был как кролик в свете фар. Мысль была одна: Сейчас.

И тут с правого фланга ударил выстрел. Не из базуки. Из орудия подбитого Шермана. Бёрк или кто-то из его людей сумел-таки зарядить и выстрелить из его пушки. Снаряд ударил в землю перед вторым Панцером, осыпав его грязью и осколками. Немецкий танк, не ожидавший ответа от, казалось бы, мёртвой машины, дёрнулся назад, скрываясь за дымовой завесой, которую выпустил. Атака снова захлебнулась.

Фрэнк скатился на дно окопа, к ногам Джонни. Он лежал, задыхаясь, чувствуя, как всё тело бьёт крупная, неконтролируемая дрожь. От страха. От напряжения. От того, что он только что сделал.
Ты ты подбил его, сказал Джонни, глядя на него с каким-то новым, незнакомым выражением. Не как на пацана. Как на равного. Чёрт возьми, Фрэнк, ты подбил танк.

Фрэнк не мог говорить. Он только кивал, чувствуя, как по щекам текут горячие, солёные слёзы, смешиваясь с грязью и пороховой гарью. Это были не слёзы страха. Это были слёзы облегчения. И гордости. Стервозной, дикой, животной гордости за то, что он не сломался. Что он не подвёл.

Остальные часы до смены прошли в каком-то тумане. Немцы больше не атаковали так яростно. Видимо, потеря танка остудила их пыл. Когда на горизонте показались первые шерманы своей бригады, Фрэнк даже не понял сразу, что это спасение. Он просто сидел, прислонившись к стенке, и смотрел, как Джонни перевязывает осколочную рану на руке Кларка.

К ним подошёл Бёрк. Его шинель была в дырах и грязи, лицо исчерченное усталостью, но в глазах горел какой-то тлеющий уголёк.
Ломас, сказал он просто. Хорошая работа. Джимми бы аплодировал. Ты сегодня спас нам всем задницы.
Фрэнк снова кивнул. Слова застревали в горле.
Теперь ты не пацан, добавил Бёрк, положив ему тяжёлую руку на плечо. Теперь ты наш. До конца.

Когда они, сгорбленные, измотанные, брели на тыловой сборный пункт, Фрэнк шёл не последним. Он шёл в середине. Рядом с Джонни, рядом с Трейси, который молча кивнул ему в знак уважения. Он больше не был призраком, вернувшимся с того света. Он был солдатом, который этот свет отстоял. Его спина всё ещё ныла от холода и напряжения, но внутри горел маленький, тёплый, неугасимый огонь. Огонь того, кто прошёл через самое страшное через собственный страх и победил. Не войну. Себя. И в этой, самой важной, битве он вышел живым.

Глава 9: Шербур

POV: рядовой Сэмюэл Сэм Коэн

Тишина.

Она была разной. В библиотеке бостонской публичной, где он работал до призыва, тишина была тёплой, бархатистой, наполненной смыслом. Она состояла из шелеста страниц, скрипа перьев, сдержанных покашливаний, далёкого гула города за толстыми стенами. Это была тишина сосредоточенной жизни. Тишина в ушах после близкого разрыва снаряда была иной. Звенящей, пустой, болезненной. Это была тишина отсутствия. Отсутствия звука, а с ним, казалось, и смысла.

Но самая страшная тишина была здесь, в Шербуре. Вернее, в том, что от него осталось. Это была тишина смерти, уже совершившейся. Город не горел, не обстреливался сейчас. Он был взят. Немцы откатились, оставив после себя не крепость, а труп. Разрушенные дома зияли пустыми глазницами окон, мостовые были усыпаны битым кирпичом и стёклами, и над всем этим висел сладковато-приторный запах разложения, пропитавший камни. Здесь не было ни птиц, ни собак. Были только крысы, шуршащие в завалах, да редкие выстрелы патрулей, добивавших последних снайперов-фанатиков. И тишина. Глухая, как в склепе.

Сэм Коэн шёл в середине колонны, его Гаранд казался ему неподъёмным, чужим. Он не был создан для ношения железа. Его руки были созданы для того, чтобы бережно перелистывать хрупкие страницы инкунабул, аккуратно расставлять карточки в каталоге, стирать пыль с кожаных корешков. Эти руки теперь были в ссадинах, в въевшейся грязи, и они держали оружие, предназначенное для одного разрывать плоть и кость.

Их задачей было зачистить сектор несколько кварталов возле порта, где, по данным, могли скрываться последние немецкие офицеры, пытающиеся уничтожить документы или уйти морем. Работа полицейская, грязная. Они должны были врываться в дома, обыскивать подвалы и чердаки, стрелять в каждого, кто окажет сопротивление. Бёрк вёл их без обычной своей жёсткой энергии. Он шёл, как лунатик, его глаза смотрели сквозь разрушения, словно он видел не развалины Шербура, а другие развалины, бельгийские или сицилийские. Он был здесь телом, но духом где-то в прошлом, с теми, кого уже не было.

Трейси, напротив, был сосредоточен до предела. Его глаза, острые, как у стервятника, выискивали следы, неестественные нагромождения мусора, проволочки-растяжки. Он был в своей стихии. Джонни Миллер шёл, сгорбившись, его санитарная сумка болталась на боку, пустая и бесполезная здесь, где уже некому было помогать. Дэнни Эллис нёс рацию, но она молчала. Томми Клейтон, их призрак-снайпер, шёл последним, его взгляд постоянно метался по крышам.

А он, Сэм, был просто лишним ртом, лишним телом, которое нужно было кормить и которое могло получить пулю. Он не умел стрелять так метко, как Трейси. Не мог, как Бёрк, принимать решения, от которых зависели жизни. Он только следовал, стараясь не спотыкаться, и чувствовал, как внутри растёт холодный, липкий ком отчаяния. Он был не на своём месте. Его место было среди книг, среди упорядоченных рядов знаний, а не среди этого хаоса, который отрицал саму возможность какого-либо порядка.

Коэн, голос Трейси вырвал его из раздумий. Ты с Миллером. Проверите тот дом. Он кивнул на трёхэтажный, когда-то респектабельный жилой дом с обвалившимся фасадом. Обыскать с чердака до подвала. Быстро и тихо.

Сэм кивнул. Он и Джонни переглянулись в глазах медика он увидел ту же усталую покорность. Они вдвоем, два самых невоенных члена отряда, были посланы на самую рутинную работу.

Они вошли через выбитую дверь. Внутри пахло плесенью, мочой и пылью. Лестница была завалена обломками штукатурки. Они начали подниматься. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустом здании. Сэм шёл первым, его сердце колотилось где-то в горле. Он боялся не столько немцев, сколько этой гнетущей пустоты, этого ощущения, что они вторгаются в чью-то навсегда прерванную жизнь.

На втором этаже они нашли детскую комнату. Игрушка деревянная лошадка лежала на полу, покрытая белым налётом от осыпавшейся штукатурки. На стене висел портрет Наполеона, проколотый штыком. Сэм отвернулся. Ему стало физически плохо.

Они поднялись на чердак. Пусто. Только голубиный помёт и разбитое слуховое окно. Стали спускаться. На втором этаже Джонни указал на дверь в дальний угол коридора.
Кабинет, наверное. Проверим.

Дверь была заперта. Сэм, следуя необъяснимому импульсу, не стал её вышибать. Он достал из кармана отвёртку (он всегда носил с собой какие-то инструменты, по старой привычке) и несколько минут возился с замком. Щелчок. Дверь поддалась.

Комната была не тронута разрушением. Видимо, хозяева успели её запереть, а немцам не было дела. Это был кабинет. Большой дубовый стол, кресло, книжные шкафы во всю стену. И на столе, рядом с опрокинутой чернильницей, лежала книга. Не просто книга. Тонкий том в тёмно-синем кожаном переплёте с золотым тиснением. Сэм подошёл, взял её в руки. Он сделал это автоматически, бережно, как делал тысячи раз. Les Fleurs du mal Шарля Бодлера. Цветы зла. Парижское издание, XIX век.

Он осторожно открыл её. Бумага была плотной, качественной, пахла стариной и чем-то ещё табаком, может быть. На титульном листе чьим-то изящным, старомодным почерком было выведено: Для Луизы. В память о наших прогулках по Люксембургскому саду. 1899.

Он стоял посреди разрушенного дома, в городе, превращённом в кладбище, и держал в своих грязных, неумелых руках эту хрупкую, невероятную вещь. Кусок другой жизни. Жизни, где были прогулки по садам, любовные посвящения, тонкие переплёты и сложные мысли. Жизни, которая была уничтожена грохотом бомб, рёвом танков, примитивной логикой убийства.

Из его горла вырвался звук, не то всхлип, не то стон. Он не мог сдержаться. Слёзы, горячие и горькие, покатились по его щекам, оставляя чистые дорожки на запылённой коже. Он плакал не за себя. Он плакал за Луизу, которой кто-то подарил эту книгу. За хозяина этого кабинета. За разбитую лошадку в детской. За все библиотеки Европы, которые, возможно, горят сейчас. Он плакал о мире, который, как ему казалось, больше не существует. И, может быть, никогда и не существовал по-настоящему, раз его так легко было стереть.

Сэм? тихо позвал его Джонни, стоявший в дверях. Медик увидел книгу в его руках, его лицо, и всё понял без слов. В его глазах не было осуждения. Была та же самая, знакомая тоска. Тоска по нормальности. Надо идти.
Подожди, прошептал Сэм. Он не мог бросить книгу. Это было бы новым предательством, новым убийством. Он снял свой почти пустой вещмешок, вытряхнул из него пару банок тушёнки и аккуратно, как ребёнка, уложил туда том Бодлера. Потом закинул мешок за спину. Книга легла между его лопаток, как щит, как талисман, как невыносимо тяжёлое напоминание.

Когда они вышли из дома, Трейси сразу заметил перемену.
Что случилось? Нашли что-то?
Нет, коротко ответил Джонни. Всё чисто.
Трейси посмотрел на Сэма, на его покрасневшие глаза, но ничего не сказал. Просто кивнул: Идём дальше.

Они продолжали зачистку. Сэм шёл теперь, чувствуя на спине непривычную тяжесть. Не физическую книга была лёгкой. Духовную. Он нёс в себе память о том, что они защищают. Или уже потеряли. Он больше не был просто грузом. Он был хранителем. Хранителем той самой тишины библиотек, того самого смысла, который пытались уничтожить войной. Это осознание не сделало его бесстрашным. Но оно дало ему точку опоры. Теперь у него был долг. Не перед армией, а перед Луизой из 1899 года, перед всем тем миром.

В одном из следующих домов они наткнулись на немцев. Не офицеров, а двух молодых, испуганных солдат, вероятно, отставших от своих. Они сидели в подвале, у разбитой радиостанции, и даже не пытались стрелять, когда Бёрк и Трейси ворвались внутрь. Они просто подняли руки. Их лица были серыми от голода и страха. Такие же мальчишки, как и Сэм.

Бёрк приказал их обыскать. Сэм, стоя в стороне, смотрел на них. Он не испытывал ненависти. Он видел в них таких же потерянных, таких же жертв этой вселенской мясорубки. Один из немцев, совсем юный, с голубыми, как у Томми, глазами, смотрел прямо на него. В его взгляде был немой вопрос: И что теперь? Сэм не знал ответа.

И тут снаружи раздалась очередь из автомата, а потом крик Томми: Снайпер! С крыши!

Суета. Бёрк и Трейси вытолкали пленных в угол, сами припали к окнам. Началась перестрелка. Снайпер на крыше напротив стрелял точно, не давая головы поднять. Пуля ударила в косяк в сантиметре от головы Джонни. Нужно было его убрать. Но лезть на крышу под прицелом

Сэм не думал. Он видел лестницу в углу подвала, ведущую наверх, в сам дом, возможно, на чердак. Если в этом доме был чердак, выходивший на другую сторону, может, оттуда
Сержант! крикнул он. Прикройте меня! Я попробую с другой стороны!
Бёрк, не оборачиваясь, кивнул: Давай!

Сэм рванул к лестнице. Он бежал наверх, на второй, третий этаж. Нашёл дверь на чердак. Она была не заперта. Он ворвался внутрь. Чердак был низким, заваленным хламом. И в дальнем конце слуховое окно, выходящее как раз на ту улицу, где засела их группа и откуда стрелял снайпер.

Сэм подполз к окну. Осторожно выглянул. Он видел крышу напротив. И на коньке этой крыши тёмный силуэт с длинным стволом. Снайпер целился вниз, в их дом. Расстояние было небольшим, метров пятьдесят. Но стрелять нужно было сейчас, точно, с одного раза.

Его руки снова вспотели. Он поднял Гаранд. Прицелился. И в этот момент снайпер на крыше повернул голову. Их взгляды встретились на долю секунды. Немецкий солдат, профессионал, и он, библиотекарь из Бостона, с трясущимися руками. Сэм выстрелил. Почти не целясь. Отдача в плечо, грохот в замкнутом пространстве чердака.

Силуэт на крыше дёрнулся, опрокинулся назад и исчез с гребня. Тишина. Потом снизу голос Трейси: Чисто! Молодец, Коэн!

Сэм опустил винтовку. Он не чувствовал ничего. Ни радости, ни отвращения. Пустота. Он только что убил человека. Чтобы спасти своих. Чтобы, среди прочего, спасти двух других немцев в подвале. Абсурд. Он сел на пол чердака, прислонившись к стене. Его взгляд упал на его вещмешок, из которого выглядывал синий уголок переплёта. Цветы зла. Ирония была настолько горькой, что он тихо рассмеялся. Сквозь слёзы. Он защитил книгу. И для этого убил человека. Какая цена у спасения цивилизации? Одна человеческая жизнь? Десять? Тысяча?

Когда он спустился вниз, все уже были готовы идти дальше. Пленных немцев связали и оставили для тыловиков. Бёрк посмотрел на Сэма.
Хороший выстрел.
Спасибо, сержант, пробормотал Сэм.
Не благодари. Ты сделал, что должен. Как и все мы.

Они снова вышли на улицу. Вечерело. Сэм шёл, и ему казалось, что книга у него за спиной излучает лёгкое тепло. Или это ему просто хотелось верить. Он не стал героем. Он не стал своим в том смысле, в каком были свои у Трейси и Бёрка. Но он стал чем-то другим. Свидетелем и хранителем. Человеком, который видел бездну и нёс в себе, как ношу, память о том, что было до неё. И, возможно, что будет после. Если после вообще что-то будет.

Он посмотрел на разрушенный Шербур, на своих товарищей, усталых и молчаливых. Они все несли своё наследие. Бёрк груз командования и смертей. Трейси холодную точность профессионала. Джонни кровь тех, кого не спас. А он, Сэм Коэн, нёс тонкий синий томик Бодлера. Это было его оружие. Его судьба. Его последняя связь с человечностью в бесчеловечном мире. И пока он нёс её, в нём теплилась слабая, упрямая надежда, что не всё ещё потеряно.

Глава 10: Париж

POV: капрал Ричард Дик Трейси

Выбор.

Это было не как в Чикаго. Там выбор был между жизнью гангстера и смертью в переулке, или наоборот. Между сдачей коллеге-продажному копу и пулей в спину. Простые, чёрно-белые дихотомии выживания. Здесь, на северной окраине Парижа, у бетонных берегов канала Сен-Дени, выбор был иного порядка. Он был стратегическим, аморальным и пахнул медью будущей крови.

Перед ними, за мутной, несущей обломки барж и какой-то хлам водой, лежала цель: два огромных, похожих на крепости, железнодорожных склада. По данным Сопротивления, там немцы организовали крупный склад боеприпасов и штаб тылового обеспечения. Их задача была проста: захватить склады, не дав взорвать их, и захватить документы. Затем передать все это бойцам Сопротивления. Проблема была в географии. Канал, шириной метров тридцать, разделял город. И через него вели три моста. Южный широкий, прочный, но его наглухо перекрывал немецкий танк Пантера. Средний пешеходный, узкий, но, по словам того же бойца Сопротивления, заминированный. И северный старый, арочный, но ведущий прямо в пасть немецких позиций: пулемётные гнёзда в домах на той стороне были видны даже без бинокля.

Бёрк слушал доклад Трейси, его лицо было непроницаемым. Они стояли в полуразрушенной табачной лавке с выбитыми стёклами, карта лежала на прилавке, покрытом осколками и пылью.
Три пути. Танк, мины или пулемёты, подытожил Трейси. Южный мост самоубийство. У нас нет базуки, чтобы достать Пантеру с дальней дистанции. Средний лотерея. Если мины есть, потеряем людей на ровном месте. Если их нет пройдём тихо, но на виду у танка. Северный он ткнул пальцем в схему, самый прямой. И самый кровавый. Но если мы прорвёмся, мы выйдем прямо к тылам тех, кто сидит на среднем мосту и у танка.

Ваше мнение, капрал? спросил Бёрк, его глаза, голубые как старые джинсы, изучали Трейси.
Как полицейский, я бы сказал идти по следу, даже если он ведёт в преисподнюю. Северный мост. Мы знаем врага. Знаем, где он сидит. Можно спланировать штурм. Мины это невидимый враг. Непредсказуемый. Я не люблю непредсказуемость.
А цена? тихо спросил Джонни Миллер, стоявший у входа. Он смотрел не на карту, а куда-то в пустоту за окном.
Цена будет высокой, холодно ответил Трейси. Но это будет цена боя, а не случайности. Мы заплатим кровью, но купим контроль. Он говорил это, отключая ту часть себя, что была человеком. Он был теперь чистой логикой, калькулятором жизней.

Бёрк медленно кивнул. Он посмотрел на остальных: на Томми Клейтона, бесстрастно чистящего свой Спрингфилд; на Дэнни Эллиса, нервно теребящего антенну рации; на Сэма Коэна, который смотрел на карту с таким выражением, будто видел на ней не тактическую задачу, а некролог. На самого Трейси.
Северный мост, сказал Бёрк. Тон не оставлял места для дискуссий. Трейси ведёт штурмовую группу: ты, Уолш он запнулся на секунду, забыв, что Хэнка нет, Коэн и я. Клейтон прикрытие с крыши здесь. Эллис связь. Миллер с нами, в тылу. Готовимся. Через десять минут.

Трейси кивнул. Решение принято. Теперь нужно было выполнять. Он собрал свою группу Сэма и Джонни. Бёрк отошёл поговорить с Томми.
Слушай, сказал Трейси, глядя на них. Мы не будем бежать через мост. Мы будем продавливать. По метру. Я и Коэн с одной стороны парапета, сержант с другой. Миллер позади, наготове. Мы используем дымовые шашки, чтобы скрыть подход. Как только выскочим на ту сторону сразу в дома, не задерживаясь на открытом пространстве. Коэн, твоя задача следить за окнами второго этажа слева. Я беру правый. Всё понятно?
Сэм, бледный, кивнул. В его глазах был тот же пустой ужас, что и у многих перед первым настоящим делом. Но была и какая-то новая, странная решимость. Трейси это отметил.

Десять минут спустя они лежали в развалинах у подножия моста. Трейси выкурил последнюю перед боем сигарету, раздавил окурок. Его мир сузился. Были только мост, дома на той стороне с тёмными провалами окон, и тишина, нарушаемая лишь далёким грохотом где-то в центре города и карканьем ворон. Он дал сигнал.

Дымовые шашки, брошенные Томми с крыши, покатились по мосту, выпуская густые, белые клубы. Дым пополз, скрывая проход.
Пошли! скомандовал Бёрк.

Они вскочили и побежали, пригнувшись, вдоль парапетов. Ноги Трейси отбивали чёткий, быстрый ритм по каменным плитам. Дым ел глаза, горло. Он ничего не видел дальше трёх метров. И это было хорошо. Значит, и их не видят.

Первые тридцать метров прошли в тишине. Потом из дыма, слева, ударила очередь. Немец, спрятавшийся у самого основания моста. Пули цокнули по камню. Трейси, не останавливаясь, развернул свой томми-ган и дал длинную очередь в сторону вспышек. Крик. Огонь прекратился.

Они бежали дальше. Уже почти середина. И тут дым начал рассеиваться. И они оказались на ладони.

С той стороны моста ударили сразу два пулемёта. Перекрёстный огонь. Пули запели вокруг, высекая снопы искр с чугунных перил. Они бросились на каменное покрытие, за невысокие выступы парапета.
Вперёд ползком! заорал Бёрк.

Трейси пополз. Камни резали локти и колени. Пули свистели над головой, рикошетили. Он видел, как Сэм, сжимая свой Гаранд, ползёт рядом, его лицо искажено гримасой ужаса и усилия. Джонни тащил свою сумку, прижимаясь к земле.

И тогда он увидел её. На крыше одного из домов прямо напротив мелькнула вспышка. Снайпер. Он целился. Трейси закричал: Снайпер!. Пуля ударила в камень в сантиметре от головы Сэма, осыпав его осколками. Коэн вскрикнул и прижался к парапету, закрывая лицо руками.

Но снайпер уже перезаряжал. Следующий выстрел мог быть смертельным. Для кого-то из них. Трейси попытался прицелиться, но угол был неудобный. Он не мог достать.

И тут раздался выстрел. Не от снайпера. С их стороны. Одинокий, точный, сокрушительный. Выстрел Томми Клейтона с крыши позади них. Снайпер на той стороне исчез с гребня крыши.

Двигай! снова крикнул Бёрк, пользуясь секундной паузой, пока немцы меняли ленты.

Они доползли до конца моста. До дома, откуда стрелял один из пулемётов, оставалось пять метров открытого пространства. Цель.
Гранаты! Трейси выдернул чеку лимонки, выдержал паузу и швырнул её в окно первого этажа. Бёрк сделал то же самое с другой стороны. Два почти одновременных взрыва, грохот, выбитые рамы, пыль. Пулемёт слева замолчал.
Вперёд! Трейси первым вскочил и рванул к дверному проёму. Он влетел внутрь, в полумрак, пахнущий порохом, пылью и кровью. На полу валялись тела немецких солдат. Он проскочил вглубь, в следующую комнату, проверил углы. Чисто. Сзади вбежали Сэм и Джонни, за ними Бёрк.

Они были на том берегу. Цена: царапины, испуг, потраченные патроны. Пока приемлемо. Но Трейси знал это только начало. Теперь нужно было выкуривать немцев из каждого дома, с каждой крыши. И за каждую комнату, за каждую лестничную площадку придётся платить. Его выбор, выбор северного моста, только что начал взимать свою пошлину. Он взглянул на Сэма. Тот стоял, прислонившись к стене, тяжело дыша, но держал винтовку наготове. В его глазах уже не было паники. Был холодный, ясный ужас осознания. Осознания того, во что он ввязался. И Трейси, на мгновение, почувствовал острое, почти физическое сожаление. Он привёл этого мальчика-библиотекаря с его старинной книгой в самое пекло. И теперь им обоим предстояло здесь выживать.

POV Сэмюэль Сэм Коэн

Красота.

Она была здесь. Даже сквозь пыль, гарь, через запах смерти и разрушения. Её можно было уловить в изгибе железной решётки на балконе напротив, в грубоватой элегантности каменной кладки старых домов, в самом силуэте узкой парижской улицы, уходящей вперёд. Это была красота человеческого гения, красота порядка, мысли, века. И её сейчас методично уничтожали. Он, Сэм Коэн, бывший хранитель красоты в виде книг, был частью этого уничтожения.

Он бежал за Трейси по мосту, и его мысли были парадоксально ясны. Он не думал о смерти. Он думал о том, что под его ногами мост, который, возможно, проектировал какой-то инженер эпохи Наполеона III. Что в дома, в которые они сейчас будут бросать гранаты, кто-то вкладывал душу, строил для семьи, для жизни. Что они, освободители, сейчас превращали эти дома в склепы, в огневые точки, в руины.

Когда пули начали свистеть вокруг, его страх оказался странно отстранённым. Он как будто наблюдал за собой со стороны: вот он, Сэм Коэн, ползёт по грязному камню, вот его лицо прижато к холодному парапету, вот его пальцы бело сжимают дерево приклада. Это был не он. Это было его тело, его инстинкт. Его же душа витала где-то выше, с болью и тоской взирая на это варварство. А потом осколки камня от снайперской пули впились ему в щёку, и боль вернула его в тело. Это было его лицо. Его кровь. И следующая пуля могла быть в его лоб.

И тогда выстрел Томми Клейтона прозвучал для него не как спасение, а как часть того же самого, бесконечного цикла насилия. Один убивает другого, чтобы третий мог убить четвёртого. Где в этом цикле место для Бодлера? Для прогулок по Люксембургскому саду? Места не было. Была только эта улица, этот дом, эта комната с развороченными телами на полу.

Он вошёл в дом вслед за Трейси. Запах ударил в нос резкий, знакомый по Шербуру, но теперь смешанный с чем-то домашним запахом старой мебели, воска, может быть. Он стоял в гостиной. На полу лежал ковёр, дорогой, с восточным узором, теперь залитый тёмными, липкими пятнами. На камине фотографии в рамках: пожилая пара, молодожёны, дети. Обычная жизнь. Прерванная.

Трейси жестом показал на лестницу. Немцы могли быть наверху. Они начали подниматься. Каждая ступенька скрипела предательски. Сэм шёл за Трейси, чувствуя, как книга у него за спиной будто тяготеет к этому дому, к этой погибшей культуре, которую он символизировал. Он был её носителем и её могильщиком одновременно.

На площадке второго этажа их встретила очередь из комнаты напротив. Трейси отпрыгнул, прижался к стене. Сэм замер. Он видел дверь, приоткрытую на несколько сантиметров. Оттуда виднелся ствол автомата.
Граната, прошептал Трейси.
Сэм покачал головой. Он не знал почему. Просто не мог. Бросить гранату в комнату этого дома, где наверняка ещё витали призраки той мирной жизни с фотографий.
Коэн! рявкнул Трейси.
Нет, тихо, но чётко сказал Сэм. Он снял с плеча свой Гаранд. Я я зайду.

Он не дал Трейси времени остановить себя. Он сделал глубокий вдох, пинком распахнул дверь и вкатился внутрь, падая на пол и катясь в сторону, как его учили на тренировках, но как он никогда не делал по-настоящему.

В комнате стоял молодой немецкий солдат, не старше его. Он сидел у окна, прислонив автомат к стене, и плакал. Тихо, безутешно. Он даже не попытался схватить оружие. Он просто смотрел на Сэма полными слёз, полными животного страха глазами. Он был один. Раненый, судя по кровавой повязке на ноге. Его бросили.

Сэм лежал на полу, целился в него из винтовки. Его палец лежал на спуске. Немец смотрел на него. И Сэм не мог выстрелить. Не потому, что жалел. Потому что видел в этом мальчике себя. Такого же потерянного, такого же загнанного в угол историей, такой же ненужный винтик в чужой войне.

Bitte nicht прошептал немец.
Трейси ворвался в комнату, его томми-ган был направлен на немца.
Стой! крикнул Сэм. Он сдался.
Трейси посмотрел на него, потом на немца. Его лицо было каменным.
Обыщи его. Быстро.

Сэм поднялся, подошёл к немцу. Тот не сопротивлялся. Сэм забрал у него автомат, вытряхнул патроны, обыскал карманы. Ничего, кроме письма и фотографии девушки.
Что с ним? спросил Трейси.
Оставить, сказал Сэм. Он не опасен.
Оставить? Чтобы он потом выстрелил нам в спину?
Он не выстрелит. Сэм сказал это с такой уверенностью, что Трейси на мгновение задумался.
Привяжи его к батарее. Французы потом заберут его. Давай.

Сэм сделал, как велели. Немец не сопротивлялся, только смотрел на него тем же немым, благодарным и одновременно полным стыда взглядом. Когда они выходили из комнаты, Сэм последний раз обернулся. Немец сидел, привязанный к чугунному радиатору, в комнате с зияющим окном, на фоне прекрасного, изуродованного парижского неба. Картина была настолько сюрреалистичной и печальной, что в ней заключалась, казалось, вся суть этой войны.

Они очистили дом. Вышли на улицу. Дальше был следующий дом, следующий бой. Но в Сэме что-то изменилось. Он не стал жестоким. Не стал безразличным. Он стал примирившимся с абсурдом. Он понял, что будет убивать, если придётся. И будет щадить, если сможет. Но главное он будет видеть. Видеть красоту, которую разрушают. Видеть боль врага, которая так похожа на его собственную. Видеть нелепость своего положения хранителя культуры с винтовкой в руках. Это видение было его новой броней. Хрупкой, но единственной.

Он посмотрел на Трейси, который отдавал приказы, готовясь к штурму следующего здания. Трейси сделал свой выбор путь через кровь и огонь. Сэм сделал свой путь через осознание и сострадание посреди этого ужаса. Оба пути вели к одной цели. Оба были оплачены чужой и своей болью. И оба, возможно, были в равной степени бессмысленны и необходимы в этом огромном, безумном механизме войны, который перемалывал Париж, их самих и всё, что они когда-то считали важным.

Он поправил ремень своего вещмешка, почувствовав под пальцами твёрдый угол книги. Он всё ещё был здесь. Последний свидетель другой жизни. И пока он нёс её, в Сэме теплилась надежда, что когда-нибудь, после, кто-то снова сможет открыть её и прочесть, не думая о крови и порохе. Эта надежда была такой же хрупкой, как переплёт. И такой же необходимой для жизни, как воздух.

Глава 11: Виноградники

POV: сержант Майкл Майк Бёрк

Усталость.

Она была не физической. Физическую усталость можно было скинуть, как мокрую шинель, выспаться, наесться, и тело, покорное животное, снова служило. Эта усталость была глубже. Она сидела в костях, в самой сердцевине души, как ржавчина, разъедающая стальной сердечник. Она была усталостью от самого себя. От своего голоса, отдающего приказы. От своего взгляда, оценивающего местность с точки зрения укрытий и секторов обстрела. От памяти, которая вместо лиц живых всё чаще подсовывала лица мёртвых. Особенно одно улыбчивое, смуглое, с гармоникой в руках. Джимми. Он видел его часто. В тени развалин, в отблеске костра, в полосе света из разбитого окна. Призрак, который не обвинял, а просто смотрел с тихой, вечной печалью.

Они шли на юг. От Парижа, от его дымящихся ран, вглубь Франции, к каким-то очередным важным высотам. Командование, эти невидимые властители с картами в тёплых штабах, снова кинуло их на острие. Разведка, диверсия. Виноградники в долине Луары. Немцы экстренно эвакуируются на восток. Немецкий штаб в старинном шато, нужно взять языка или документы, пока они не сбежали. Красиво звучало. Почти идиллически. Виноградники.

И они действительно были красивы. Слишком красивы, чтобы быть правдой. Ряды аккуратных, покрытых уже пожелтевшей листвой лоз бежали по пологим склонам холмов, упираясь в горизонт, где синели далёкие леса. Воздух был прозрачным, прохладным, пахнущим влажной землёй, прелыми листьями и далёким, сладковатым дымком. Солнце, уже не палящее, а ласковое, золотило всё вокруг. Это была картина из другой жизни. Из жизни, которую Бёрк почти забыл. Жизни, где не стреляли.

И эта красота была ловушкой. Идиллия была нашпигована смертью. Немцы, отступая, заминировали подходы к шато. Поля, дорожки между лозами, даже, по слухам, подвалы самих винных погребов. Их предупредили. Взяли два миноискателя. Носили их Дэнни Эллис и Сэм Коэн. Дэнни потому что разбирался в механизмах. Сэм потому что у него были самые осторожные, самые терпеливые руки. Бёрк видел, как Коэн двигался с миноискателем не как сапёр, а как архивариус, исследующий древний манускрипт. Медленно, почти благоговейно. Как будто искал не смерть, а ещё одну потерянную книгу.

Они шли гуськом. Дэнни впереди, за ним Бёрк, затем Трейси, Томми, Джонни и Сэм сзади. Шли медленно, мучительно медленно. Каждый шаг был ритуалом. Миноискатель вёл из стороны в сторону, его жужжание было единственным звуком, кроме шелеста их ног по земле. Бёрк смотрел на спину Дэнни, на его сгорбленные плечи, и думал о том, сколько раз они уже так шли. Сколько раз он вёл их на край гибели. Касерин. Монте-Кассино. Париж. Каждый раз он терял кого-то. Или часть себя. Он был старым пастухом, ведущим своё стадо через долину теней, и с каждым переходом стадо редело, а тени сгущались.

Стой, тихо сказал Дэнни. Он опустился на колени, аккуратно воткнул в землю перед собой щуп с красным флажком. Мина. Противопехотная. S-Mine. Его голос был ровным, профессиональным. Он уже не был тем мальчиком, который дрожал от ужаса в Нормандии. Война и его перемолола, сделала специалистом по смерти.
Обходили широким полукругом, помечая путь белыми ленточками, выданными им ещё в Англии. Ленточки пестрели среди виноградных лоз, как абсурдные новогодние украшения. След смерти .

Бёрк шёл и разговаривал с Джимми. Мысленно. Это вошло в привычку.
Ну что, сынок, красиво, а? Похоже на ту долину в Италии, помнишь? Только там оливы были.
Молчание. Только ветерок шевелил листья.
Я знаю, что ты здесь не просто так. Ты ждёшь, когда я к тебе присоединюсь. Или, когда я приведу к тебе остальных.
Призрак улыбался печально и качал головой. Не торопись, сержант. У тебя ещё дела.
Какие дела? Водить этих пацанов на убой?
Чтобы они не стали такими, как мы. Мёртвыми.
Бёрк фыркнул. Даже свои же галлюцинации стали занудами. Он посмотрел на идущих за ним. Трейси камень. Выдержит всё. Томми тень, живущая в прицеле. Джонни пустой сосуд, из которого вылили всё сострадание, осталась только автоматическая функция. Сэм в Сэме ещё теплилась искра. Та самая, что горела в Джимми. Искра жизни, не сводимой к убийству и выживанию. Бёрк хотел её загасить, чтобы парень не мучился. И в то же время отчаянно хотел сохранить. Как последнее доказательство, что они ещё люди.

Они прошли ещё с полкилометра. Нашли и обезвредили ещё три мины. Напряжение было титаническим. Каждый нерв был натянут. И на этом фоне красота осеннего дня становилась невыносимой, издевательской.

Наконец, впереди показалось шато. Не дворец, а большое, крепкое, из серого камня здание с остроконечными крышами. Вокруг него хозяйственные постройки: сарай, что-то вроде конюшни. И маленькая, каменная церквушка с покосившимся шпилем. Всё выглядело пустынным, мёртвым.
По плану, тихо сказал Бёрк, собрав их в тени высокой стены из дикого камня, что разделяла виноградники. Трейси, Коэн через сарай к основному зданию. Ищите вход в погреб, должны быть тоннели. Клейтон на колокольню церкви, обеспечиваешь прикрытие. Эллис, Миллер со мной, через главный вход. Цель кабинет на втором этаже. Берём что можем, и быстро на выход. Встреча у церкви через тридцать минут. Понятно?

Кивки. Все знали свои роли. Они были отлаженным механизмом. Механизмом, скрипящим от усталости, но всё ещё работающим. Бёрк смотрел, как они расходятся. Томми, хромая, пополз к церкви. Трейси и Сэм растворились в тени сарая. Он остался с Дэнни и Джонни. Последние из его первоначальной команды, если не считать призраков.

Пошли, сказал он, и голос его прозвучал хрипло, как будто он давно не пользовался им.

Главный вход был заперт, но замок старый. Дэнни справился за минуту. Они вошли в холл. Прохлада, запах старого дерева, воска и чего-то ещё. Гари. Немцы явно были здесь недавно. Бёрк жестом показал на лестницу. Они поднялись. Кабинет нашёлся легко массивная дубовая дверь с бронзовой ручкой. Внутри хаос. Выдвинутые ящики, разбросанные бумаги, опрокинутое кресло. Немцы ушли в спешке, но успели навести беспорядок.

Ищите всё, что с печатями, карты, журналы, приказал Бёрк, сам начиная рыться в бумагах на столе. Его руки двигались автоматически. Он уже не верил в важность этих бумаг. Это был просто ритуал. Ещё одна точка в длинном списке выполненных заданий.

И тут снизу донёсся выстрел. Один. Потом очередь из автомата. Потом крик. Не немецкий. Человеческий, полный боли и ярости. И голос Трейси, зовущий: Миллера! Сюда!

Бёрк и Джонни переглянулись и бросились вниз. Они выскочили из шато и побежали к сараю. Из его распахнутых дверей валил дым. Внутри, в полумраке, освещённом пыльными лучами солнца сквозь щели в досках, была картина ада.

Трейси стоял, прислонившись к стойлу, его лицо было в саже, он стрелял короткими очередями куда-то в дальний конец сарая, в дыру в полу, откуда, видимо, вёл подземный ход. На земле, у его ног, лежал Сэм Коэн. Он был жив, стонал, держась за ногу. А рядом с ним, на коленях, сидел француз. Пожилой, в рваной одежде фермера, с лицом, исчерченным морщинами и безумием. Он что-то быстро и бессвязно говорил по-французски, обнимая Сэма за плечи. Это был их союзник, который должен был их встретить. Но что-то пошло не так.

Что случилось? рявкнул Бёрк, падая на колени рядом с Сэмом.
Засада, скрипя зубами, ответил Трейси, не прекращая огонь. В подвале. Немецкий арьергард. Одного сняли, второй ранил Коэна и скрылся в тоннеле. А этот он кивнул на француза, выскочил из темноты, чуть не получил пулю.
Джонни уже работал над Сэмом. Ранение в бедро, пуля прошла навылет, но задела кость. Больно, ходить не сможет, но жить будет.
Язык? спросил Бёрк у француза.
Тот закивал, показывая на тоннель, что-то тараторил про офицер, документы, ушёл.
Бёрк махнул рукой. Документы. Офицер. Это уже не имело значения. Имел значение Сэм, лежащий на грязном полу сарая. Ещё одна рана. Ещё одна отметина на его, Бёрка, совести.

Он приказал Джонни и Трейси сделать носилки из дверей и плащей, чтобы нести Сэма. Сам же остался с французом, пока те работали. Старик смотрел на него безумными, полными слёз глазами.
Mon fils mon fils бормотал он, глядя на Сэма.
Не твой сын, грубо сказал Бёрк по-французски, который подхватил за две войны. Американский солдат.
Все вы сыновья прошептал старик. Все, кто пришёл умирать на моей земле.

И в этот момент Бёрк увидел это. Из-под воротника старика выглядывал край синего кожаного переплёта. Тот самый. Цветы зла. Сэм, даже раненый, отдал её старику? Или старик подобрал? Неважно. Книга нашла своего хранителя. Может, последнего.

Они вынесли Сэма на воздух. Солнце било в глаза. Виноградники всё так же золотились на склонах. Красота была невыносимой. Бёрк приказал Дэнни вызвать эвакуацию. Потом подошёл к носилкам, на которых лежал Сэм, бледный, но в сознании.
Прости, сержант, прошептал Сэм.
Молчи, сказал Бёрк, но не грубо. Почти мягко. Ты сделал всё, что мог. Теперь твоя война кончена.
Книга начал Сэм.
Я знаю. У него. В порядке.

Сэм слабо кивнул и закрыл глаза. Боль или облегчение Бёрк не понял. Он отошёл в сторону. Церковь. Там был Томми. Он поднял глаза на колокольню. Снайпер сидел там, неподвижный, как часть самого камня, наблюдая за окрестностями. Охраняя их. Как он охранял их все эти месяцы. Молча. Верно.

Бёрк сел на камень, достал потрёпанную пачку сигарет, последнюю. Закурил. Дым был горьким. Он смотрел, как дымок тает в чистом осеннем воздухе. Он думал о Джимми. О том, что, может быть, Сэм унёс с собой ту самую искру, что была в Джимми. И теперь она погаснет в госпитале, или выживет, но будет принадлежать уже другому, мирному миру, в который Бёрк никогда не вернётся.

Он был усталым пастухом, который привёл своё стадо через очередное минное поле. Один ранен. Но остальные живы. На этот раз. Он сделал свою работу. Но радости не было. Была только тяжесть. Тяжесть усталости, прошедшей в самую душу. Тяжесть от понимания, что он продолжит вести их. До следующего поля. До следующего моста. До конца. Потому что другого выбора у него не было. Он был сержантом. И его война, в отличие от войны Сэма, не имела конца. Она была его судьбой, его проклятием и его единственным, горьким смыслом существования.

Он потушил окурок, встал. Пора было двигаться к точке эвакуации. Ещё один день. Ещё одна глава в длинной, бесконечной книге потерь. Он поправил каску и пошёл к своим, к тем, кто ещё остался в живых, чтобы вести их дальше, вглубь осени, вглубь войны, вглубь собственной, неизбывной усталости.

Глава 12: Немецкий аэродром

POV: весь отряд

Предрассветный мрак. Он был густым, молочным, пропитанным влагой с близкого Рейна и запахом авиационного топлива. Они лежали в холодной, промозглой канаве у обочины дороги, упиравшейся в колючую проволоку аэродромного периметра. Где-то в этой серой мути, за полями и ангарами, лежала Германия. Дом врага. Они пришли сюда, чтобы ударить в самое сердце. Задача была проста и безумна: пробраться на аэродром, используя хаос отступающих частей, и уничтожить ангар с реактивными истребителями Ме-262. Новое оружие, способное создать множество проблем в воздухе. Их отряд, поредевший до костей, был брошен в эту мясорубку приказом командования.

Их было пятеро. Ядро, выжившее пройдя всё. Сержант Майкл Бёрк, лицо которого теперь напоминало не дубовую кору, а потрескавшуюся, высохшую глину. Капрал Ричард Трейси, его движения были такими же точными, но в глазах появилась холодная, безличная пустота он уже мысленно пережил свою смерть и теперь просто выполнял алгоритм. Рядовой Томас Клейтон, снайпер, чья хромота стала частью его походки, а лицо непроницаемой маской человека, слишком много смотревшего в прицел. Рядовой Джон Джонни Миллер, медик без медикаментов, с пустой сумкой и пустыми глазами, в которых оставалась только автоматическая готовность к работе. И рядовой Дэниел Дэнни Эллис, радист, чьи руки, научившиеся убивать, теперь держали не рацию, а заряды для подрыва.

Остальных не было. Картер в госпитале. Сэм Коэн эвакуирован. Они были последними. Последними из тех, кто начинал в Африке. Последними, кто помнил смех Джимми и тяжёлые шаги Хэнка.

Бёрк провёл последний инструктаж шепотом, его голос был хриплым от простуды и непролитых слёз.
Эллис и Миллер со мной к главному ангару. Трейси и Клейтон обеспечиваете прикрытие с фланга, у того сарая с бочками. Как только мы заложим заряды и выйдем отход по тому же пути. Светает через час. У нас сорок минут. Вопросы?

Вопросов не было. Какие могут быть вопросы в конце всего?

Они перелезли через проволоку, разрезав её кусачками. Пробежали через открытое поле к первому укрытию разрушенному зданию диспетчерской. Отсюда был виден весь аэродром: взлётная полоса, несколько рассредоточенных самолётов, и главный, длинный, как цех, ангар с закрытыми воротами. Охрана была, но вялая, деморализованная. Немцы ждали конца, но приказы выполнять всё ещё были должны.

Пошли, сказал Бёрк, и это слово прозвучало как последнее заклинание.

POV: Дэниел Эллис. Он бежал за Бёрком, чувствуя на спине рюкзак со взрывчаткой. Его мир свелся к этим шашкам, к проводам, к детонаторам. В этом была логика. Последняя логика в его жизни. Он не думал о том, что было в Нормандии, о своих руках. Он думал о схеме подключения. Последовательность. Правильность. Если всё сделать правильно, они выживут. Так работали машины. Так, он наивно верил, должна была работать и война. Он бежал, и ему вдруг страшно захотелось снова услышать тихий голос в наушниках, чистый сигнал, а не этот гул приближающейся бури.

POV: Джонни Миллер. Он бежал рядом, его пустая сумка била по бедру. У него не было задачи, кроме как быть рядом. Быть готовым. Но к чему? К очередной ране, которую он не сможет толком вылечить? К последнему крику? Он смотрел на спину Бёрка и видел не сержанта, а усталого старика, ведущего их всех на эшафот. Джонни не боялся смерти. Он боялся остаться последним. Боялся того пустого взгляда, который он видел в зеркале. В его кармане лежал последний шприц с морфием. Не для раненого. Для себя. На случай, если Он отогнал мысль. Его долг быть с ними. До конца.

Они достигли тени ангара, прижались к холодной металлической стене. Бёрк показал на вентиляционную решётку у основания. Дэнни кивнул, достал инструменты. Работа закипела.

POV: Ричард Трейси. Он и Томми заняли позицию у сарая с ржавыми бочками. Отсюда открывался вид на подходы к ангару. Трейси установил свой томми-ган на бочку. Его пальцы привычно проверили магазин. Он осмотрелся. Стандартная тактическая позиция. Укрытие, сектор обстрела, пути отхода. Всё как в учебнике. Всё как в том переулке в Чикаго пять лет назад. Только ставки выше. Он посмотрел на Томми. Тот уже нашёл точку для снайперской винтовки, устроившись между двумя бочками. Их взгляды встретились. Ни слова. Кивок. Они понимали друг друга без слов. Они были последними профессионалами в этом отряде уставших призраков. Трейси почувствовал странное спокойствие. Это был его элемент. Последнее расследование. Последняя засада. Он был готов.

POV: Томас Клейтон. Он прильнул к прицелу. Его мир сузился до перекрестья. Он изучал окна соседних зданий, крыши, тени. Его нога ныла, но боль была далёкой, неважной. Он искал движение. Он был стражем. Он охранял своих. Как охранял всё это время. В его голове не было мыслей об Айове, о ферме. Была только чёткая картинка: Бёрк, Дэнни, Джонни у стены ангара. Всё, что угрожает этой картинке, должно исчезнуть. Он был простым механизмом. Механизмом защиты. И сейчас этот механизм работал на последних оборотах.

Сначала всё шло по плану. Дэнни снял решётку. Они пролезли внутрь ангара. Полумрак, запах масла, металла и страха. И в глубине три стреловидных, футуристических силуэта Ме-262. Драконы, которых нужно было убить в своём логове.

И тут снаружи раздалась очередь. Потом выстрел Томми. Потом ещё очередь уже Трейси. Охрана наконец-то обнаружила угрозу. Началось.

Коллективная точка зрения: Пекло.

Светало. Серый свет пробивался через высокие окна ангара. Снаружи завязалась настоящая перестрелка. Трейси и Томми отстреливались от подбегающих со всех сторон немцев. Пули забарабанили по стенам ангара.

Внутри Бёрк и Дэнни метались между самолётами, цепляя заряды к шасси, к двигателям. Джонни стоял у входа, стреляя на звук шагов в дверях. Его лицо было спокойным. Наконец-то у него была ясная задача. Защищать.

Готово! крикнул Дэнни, подключая последний провод к общей шине.
На выход! рявкнул Бёрк.

Они побежали обратно к вентиляционному ходу. И в этот момент дверь ангара с грохотом распахнулась. В проёме возникла фигура немецкого солдата с Штурмгевером. Он увидел их. Поднял автомат.

Джонни выстрелил первым. Его пуля ударила немцу в плечо. Тот дёрнулся, но не упал, и нажал на спуск. Длинная очередь прошила пространство.

Бёрк почувствовал, как что-то горячее ударило его в бок, провернуло. Он рухнул на бетонный пол. Боль пришла мгновенно, огненная, рвущая. Он лежал, смотря в серый потолок ангара, и понял, что это оно. Конец. Он почти обрадовался. Отдых.

Но рядом был Дэнни. И Дэнни увидел, как Бёрк падает. И в его голове, воспитанной на схемах, сработала последняя, самая важная схема: Сержант = команда. Команда = жизнь. Защитить. Он не раздумывал. Он бросился к Бёрку, таща его за шинель к укрытию за шасси самолёта. Пули били по бетону вокруг.

Снаружи Трейси видел, как немцы заходят в ангар. Он понял, что его люди в ловушке.
Клейтон! Прикрывай! крикнул он и, не дожидаясь ответа, рванул с позиции, бегом, стреляя на ходу, к ангару. Его последнее, безрассудное расследование. Он шёл вытаскивать своих из огня.

Томми, оставшись один, видел это. Он видел, как Трейси бежит, как немцы разворачиваются к нему. Его палец нажал на спуск. Один. Два. Три. Каждый выстрел падающий немец. Он был королем на своей колокольне из ржавых бочек. Но их было слишком много.

Внутри Дэнни и Джонни затащили Бёрка в вентиляционный лаз. Бёрк был в сознании, но слаб. Кровь сочилась сквозь пальцы, которые он прижал к ране.
Оставьте меня прохрипел он.
Молчи, сказал Джонни тем же тоном, каким Бёрк когда-то говорил ему. Он наложил на ходу давящую повязку. Трейси! Где Трейси?

Трейси ворвался в ангар как раз в этот момент. Он увидел их у лаза, увидел Бёрка, увидел приближающихся немцев с другого конца ангара.
Уходите! закричал он. Я прикрою! Запускай детонатор, Эллис!
Но ты
ЭТО ПРИКАЗ! взревел Трейси, и в его голосе снова зазвучала та самая, стальная струна командира. Он развернулся и дал длинную, яростную очередь в сторону немцев, отступая к укрытию за ящиками с запчастями.

Дэнни, Джонни и Бёрк (которого они почти несли) выползли наружу. Свет ударил в глаза. Воздух был полон дыма и криков. Томми продолжал стрелять, но его позицию уже обходили.

Детонатор! крикнул Джонни.
Дэнни достал коробку. Его руки дрожали. Последняя схема. Он повернул тумблер. Ничего. Тишина. Потом из глубины ангара донёсся глухой, мощный грохот. Огненный язык вырвался из вентиляционных решёток и дверей. Земля дрогнула. Мессершмитты были уничтожены.

И в этот момент из-за угла ангара выскочили двое немцев. Они увидели трёх американцев, одного раненого, и подняли оружие. Они были в десяти метрах.

Выстрел. Не от немцев. С крыши соседнего здания. Снайперская пуля сразила одного. Второго скосил Томми, успевший развернуть ствол. Но выстрел со здания выдал позицию нового снайпера. С другой стороны крыши ударила очередь. Томми видел вспышку, успел отпрянуть, но пуля ударила в бочку перед ним, и осколок металла впился ему в шею. Он захрипел, упал на спину. Мир поплыл. Он видел серое небо, чувствовал тёплую струю крови на шее. Он не боялся. Ему было спокойно. Он сделал свою работу. Охранял. До конца.

Внизу, у ангара, Дэнни и Джонни, пользуясь замешательством, потащили Бёрка к пролому в заборе. Они бежали, спотыкаясь. Сзади ещё гремели выстрелы. Где-то там остались Трейси и Томми.

POV: Ричард Трейси (последняя). Он отстреливался из-за ящиков. Патроны кончались. Он знал, что не выйдет. Он видел, как его люди скрылись в проломе. Задание выполнено. Его работа закончена. Он достал последнюю гранату, выдернул чеку. Немцы, ободрённые затишьем, пошли на него. Он подождал. Подпустил ближе. И бросил гранату не в них, а в груду канистр с горючим у дальней стены. Огненный шар поглотил его, немцев и часть ангара. Быстро. Чисто. Профессионально. Последнее дело детектива Ричарда Трейси было закрыто.

Дэнни, Джонни и Бёрк выбрались на поле. Вдали уже слышался гул своих танков. Они упали в воронку, задыхаясь. Бёрк был жив, но едва.
Трейси Клейтон прошептал он.
Не знаем, честно сказал Джонни. Он смотрел на горящий аэродром. Там, в том ужасе, остались двое последних, кто помнил его таким, каким он был до того, как стал пустым сосудом.

Они лежали в воронке. Рассвет, наконец, разорвал облака. Первый луч утреннего солнца упал на разбитое, окровавленное лицо Бёрка. Он открыл глаза. Увидел Дэнни и Джонни. Больше никого. От его отряда остались двое. И он сам, полумёртвый. Он вспомнил всех. Джимми. Хэнка. Ломаса. Картера. Сэма. И теперь Трейси и Томми. Он вспомнил свой приказ у Монте-Кассино. Свой выбор. Теперь он понимал его цену до конца.

Он посмотрел на солнце. Оно было безразличным и прекрасным. Как виноградники. Как тишина библиотек. Как всё то, ради чего, как им когда-то казалось, они сражались. Он не чувствовал победы. Он чувствовал только всепоглощающую, вселенскую усталость и бесконечную, тихую скорбь по всем тем мальчишкам, которых он привёл в это пекло и не смог вывести обратно.

Он закрыл глаза. Он выжил. Снова. И это было самым страшным наказанием из всех возможных. Но он должен был нести его. Потому что он был сержантом. И он был последним, кто помнил их всех. Живыми.

***

Два уцелевших солдата и их тяжелораненый командир уходят в глубь леса, дальше от разрушенного аэродрома. Над ними холодное, ясное небо наступающего дня. Где-то в дыму позади них остались последние из братьев. Впереди госпиталь, потом дом. Но для них война никогда не кончится. Она останется с ними навсегда: в шрамах, в пустоте в глазах, в памяти о тех, кого нет. Они выполнили последний приказ. И заплатили за это последней, самой дорогой ценой самими собой.

Эпилог: Остаться в живых

POV: Взгляд со стороны.

Тишина.

Она была другой. Не звенящей, как перед атакой. Не глухой, как в разрушенном городе. Это была бытовая тишина. Тишина большого, почти пустого помещения ангара на временном аэродроме где-то в Бельгии. Её нарушал далёкий гул одного-единственного транспортного Дугласа, готовящегося к вылету в Англию, да редкие голоса снаружи. Тишина между войной и миром. Тишина, в которой нечем было дышать.

В углу ангара, на ящиках из-под снарядов, сидели трое. Они не были похожи на победителей. Они были похожи на выживших после кораблекрушения, которых волны выбросили на незнакомый берег.

Сержант Майкл Бёрк сидел, откинувшись на сложенную шинель, чтобы не давить на свежий, туго перебинтованный шрам на боку. Пуля прошла навылет, задев почку. Врачи говорили, что жить будет, но на пенсию. Его лицо, всегда напоминавшее старую кожу, теперь было похоже на пергамент, на котором кто-то небрежно набросал несколько резких, глубоких штрихов. Глаза были закрыты, но он не спал. Он просто экономил силы. Силы на то, чтобы существовать. На то, чтобы нести в себе картину горящего ангара и лицо Трейси, бросающего гранату. На то, чтобы помнить список имён, который он мысленно перебирал каждый день, как чётки. От Кролика из Арденн до Томми Клейтона. Все. Он был живым мавзолеем.

Рядом с ним, на том же ящике, склонив голову, сидел рядовой Дэниел Эллис. Он держал в руках свою рацию SCR-536. Не включал её. Просто держал. Его пальцы скользили по потёртым клавишам, по регуляторам. Это был последний предмет, связывавший его с тем миром логики и порядка, в который он больше не верил. Он пытался представить дом. Мастерскую в Дейтоне. Паяльник, запах канифоли. Но вместо этого перед глазами вставала вентиляционная решётка ангара, лицо Бёрка в крови и огненный взрыв, который он сам привёл в действие. Он был тем, кто нажал на кнопку. Он выполнил задание. И в этом выполнении что-то внутри него сломалось окончательно. Он больше не слышал музыки в помехах. Он слышал только тот самый, последний грохот. И тишину после него.

Третий рядовой Джон Джонни Миллер стоял, прислонившись к холодной металлической стене, и курил. Его движения были механическими. Затяжка. Выдох. Смотрение в пустоту. Его санитарная сумка, та самая, что побывала в Мессине, под Кассино, в Париже, валялась у его ног. Пустая. Вытряхнутая до дна. В ней не осталось ни бинтов, ни морфия, ни мечтаний. Он смотрел на Бёрка и Дэнни и не видел в них товарищей. Он видел пациентов. Безнадёжных. С диагнозом война, не имеющим лечения. Он сам был таким же пациентом. Он вернулся к истокам своей мечты: он снова был студентом-медиком, только теперь он изучал не анатомию живого, а патологию выжившей души. И не находил ответов. Дым от его сигареты медленно уплывал вверх, в пустоту ангара, растворяясь в ней, как растворялись в небытии все их усилия, вся боль, вся кровь.

Четвёртого не было. Но он присутствовал. Его призрак витал среди них, тяжёлый и молчаливый. Рядовой Роберт Боб Картер. Его выписали из госпиталя неделю назад и сразу отправили в другую часть. Он ушёл, хромая, с новеньким Браунингом и с тем же вопросом в глазах: Я свой?. Они не успели ответить. Они просто кивнули на прощание. Он стал частью того же самого, бесконечного конвейера, который перемалывал одних и отправлял на фронт других. Война для него не кончилась. Она просто переместилась на другой участок карты.

Пятого, Сэма Коэна, тоже не было. Он лежал в английском госпитале. Его нога срасталась. И, может быть, срасталась с ней и та книга, что он отдал старику в виноградниках. Они почти не думали о нём.

Дверь ангара скрипнула, впустив полосу холодного, серого света. Вошёл офицер, молодой, чистый, в новой форме. Лейтенант. Он нёс несколько бумаг.
Сержант Бёрк? его голос звенел неестественно громко в тишине.
Бёрк медленно открыл глаза. Кивнул.
Документы на эвакуацию. Вы и ваши люди на рейс в 16:00. В Саутгемптон. Оттуда распределение. Он протянул бумаги, стараясь не смотреть в лица этих трёх обросших, грязных, пустых людей, от которых пахло пылью, потом и чем-то неуловимо тленным.
Бёрк взял бумаги, не глядя. Кивнул ещё раз.
Поздравляю с окончанием войны, ребята, сказал лейтенант с наигранной бодростью и вышел, торопливо хлопнув дверью.

Слова повисли в воздухе, абсурдные, как шутка сумасшедшего. Окончание войны. Какое окончание? Война, которая сидела у них внутри, в костях, в мозгах, в каждом нервном окончании, вспоминающем звук выстрела, она только начиналась.

Слышал? хрипло сказал Бёрк, первый за несколько часов. Окончание.
Дэнни ничего не ответил. Просто сжал в руках свою рацию.
Джонни бросил окурок, раздавил его каблуком.
А Трейси? А Клейтон? Для них оно не кончилось. Их окончание было в том ангаре.
Для всех оно было в каком-то своём ангаре, тихо сказал Бёрк. Для Джимми на том поле под Кассино. Для Хэнка на том холме. Для каждого своё. А нам выпало вот это. Он махнул рукой, указывая на ангар, на бумаги, на себя. Доживать.

Они снова замолчали. Время текло густо, медленно. Через полчаса за ними пришёл солдат, чтобы проводить к самолёту. Они встали. Бёрк опёрся на палку, которую ему выдали. Дэнни закинул на плечо свой вещмешок (рацию пришлось сдать). Джонни поднял пустую санитарную сумку и вдруг, с силой, швырнул её в дальний угол ангара. Звук удара пустого брезента о металл отозвался коротким, глухим эхом. Никто не вздрогнул. Это был обряд. Отречение от прошлой роли.

Они вышли на лётное поле. Ветер гнал по бетону клочья бумаги и пыль. Дуглас с открытой рампой ждал их, его пропеллеры медленно вращались. Они подошли. Посмотрели на тёмное нутро салона. Там уже сидели другие такие же молчаливые, такие же потрёпанные, с такими же пустыми глазами.

Бёрк остановился у самой рампы. Он обернулся. Не на ангар. Не на Бельгию. Он обернулся туда, где остались Африка, Сицилия, монастырь, виноградники, горящий аэродром. Туда, где остались они все. Он постоял так с минуту, его фигура, сгорбленная, но всё ещё неуступчивая, чётко рисовалась на фоне серого неба. Потом он повернулся, взялся за поручень и, тяжело опираясь на палку, стал подниматься в самолёт. Один за другим, Дэнни и Джонни последовали за ним.

Они устроились на холодных металлических сиденьях вдоль бортов. Моторы заревели, набирая обороты. Самолёт затрясло, он покатился по взлётной полосе, оторвался от земли. Бельгия, с её шрамами и пеплом, поплыла внизу, уменьшаясь.

В салоне было шумно от двигателей. Говорить было невозможно. Да и не нужно. Они сидели, каждый в своём вакууме, глядя в одну точку на полу.

И тогда Дэнни Эллис сделал движение. Он открыл свой вещмешок, порылся в нём и достал не рацию. Маленький, потрёпанный блокнот и карандаш. Он положил блокнот на колено, подумал. Потом начал писать. Не буквы. Схему. Схему подключения детонаторов к тротиловым шашкам. Потом другую. Схему рации. Он рисовал быстро, с какой-то маниакальной тщательностью, будто боялся забыть. Будто эти схемы были последним языком, на котором он мог изъясняться. Языком порядка в мире, который окончательно погрузился в хаос.

Бёрк сидел, положив руки на набалдашник палки. Он не смотрел ни на кого. Он смотрел внутрь. Перед его внутренним взором прошёл парад теней. Он мысленно говорил с каждым. Просил прощения. Благодарил. Прощался. Это была его работа. Командир должен был проводить своих до конца. Даже если этот конец был в его собственной голове, над Ла-Маншем.

Джимми, думал он, глядя в темноту за веками на улыбающееся лицо парня с гармоникой. Мы взяли тот монастырь. Точнее, мы сделали так, что его взяли другие. Потом был Париж. Мы там были. Ты бы оценил.
Хэнк, угрюмый силач. Твой пулемёт на том холме дал нам минуты, за которые мы смогли отступить и вызвать огонь. Без этих минут нас бы всех стёрли.
Трейси. Томми. Ваш последний бой... тот аэродром, надеюсь, горит до сих пор. Эти новые самолёты уже никуда не полетят.

Мысль была странной и новой. Она не приносила облегчения. Боль не утихала, пустота не заполнялась. Но она появлялась, упрямая, как сорная трава, пробивающаяся сквозь потрескавшуюся землю. Это что-то значило. Их путь от пыльного навеса в Африке до этого дрожащего самолёта не был просто бессмысленной прогулкой по преисподней. Это был путь сопротивления. Они не просто умирали. Они боролись. Метр за метром, мост за мостом, приказ за приказом они отвоевывали пространство у той самой силы, что превратила Джимми в кровавое пятно на камнях Кассино, а Трейси в пепел в ангаре.

Это не делало смерть товарищей менее ужасной или более правильной. Это делало её частью чего-то большего, чем их личная трагедия. Абсурд обретал чудовищные, но всё же очертания смысла. Они были крошечными, окровавленными шестерёнками в гигантской, скрипящей машине, которая медленно, неумолимо, с чудовищными потерями, но шла на восток. Давила ту самую машину, что породила Кассино и Освенцим. Они не знали этого тогда, в пылу боя. Они знали только свой сектор, свой приказ, жизнь своего напарника. Но теперь, в гулкой тишине летящего самолёта, осколки картин складывались в уродливую, но ясную мозаику.

Джонни вынул из планшета ту самую, чужую фотографию. Он смотрел на улыбающееся лицо немецкой девушки. И ради тебя тоже, думал он с горькой усталостью. Чтобы твой парень, или брат - этот мальчишка в Париже, перестал убивать. Чтобы этот проклятый маховик остановился. Чтобы никто больше не сидел в окопе, не держа в руках фотографию любимой, которую, возможно, уже никогда не увидит. Его сострадание, растоптанное и искалеченное, обретало новую, страшную опору. Он не спасал мир. Он пытался остановить ту часть мира, что не оставляла места для спасения.

Самолёт резко клюнул носом, начиная снижение. За иллюминатором проплыли первые огни английского побережья. Не чёрные силуэты развалин, а ровные, спокойные огни. Огни, которые не нужно было тушить. Огни, которые горели, потому что где-то там, на другом береге этого пролива, такие же, как они, измотанные до предела люди, остановили машину, которая стремилась эти огни поглотить.

Бёрк открыл глаза. Он посмотрел на Дэнни, всё ещё чертившего свои безупречные схемы в блокноте схемы разрушения, которые работали. Он посмотрел на Джонни, сжимавшего чужую фотографию доказательство того, что по ту сторону тоже были люди, а не просто мишени. Эти двое, изломанные, но живые, были его последним, самым тяжёлым донесением. Донесением о цене. Донесением, которое гласило: да, мы это сделали. И вот какую цену мы заплатили.

Самолёт с грохотом коснулся шасси посадочной полосы аэродрома в Саутгемптоне. Рёв двигателей пошёл на убыль. Путь был окончен.

Они вышли на трап. Ночь встретила их влажным, солёным воздухом, не пахнущим ни порохом, ни смертью. Просто воздухом. Где-то вдалеке, в темноте, виднелись огни города, живущего своей жизнью.

Они стояли на бетоне, не зная, что делать дальше. Боль не ушла. Пустота не заполнилась. Призраки не покинули их. Но теперь, в этой тишине, в этом непривычном, мирном воздухе, их страдания обрели новый, горький оттенок. Это была не просто боль. Это была плата. Самая дорогая из всех возможных плат за те самые огни вдалеке, за право этого незнакомого города спать спокойно, за возможность для таких, как Сэм Коэн, однажды снова взять в руки книгу, не думая о крови на страницах.

Бёрк опёрся на палку и сделал первый шаг не вперёд, к казармам, а просто в сторону от самолёта. В сторону этой новой, пугающей и бессмысленной, но свободной тишины. За ним, молча, последовали двое других. Они несли с собой всю тяжесть пройденного пути. Но теперь они несли её не как бесцельное проклятие, а как страшное, но окончательное свидетельство. Свидетельство того, что ужас был пройден. И что он остался позади. Не для них в их душах, но для мира вовне. И в этом, самом малом и самом великом, был смысл.

1. POV (Point of View) Точка зрения

2. Первая мировая война

3. Бокаж тип ландшафта, где пастбища, поля и луга отделены друг от друга и окружены земляными насыпями, увенчанными живой изгородью, рядами деревьев, лесопосадками или полеском.