Аннотация: Рассказ о женщине, на старости лет вспомнившей свои прошлые грехи. Первый рассказ о писательнице Н "Страшная месть" читайте чуть выше в сборнике рассказов "Цепная реакция"
Женщина лёгкого поведения
Слушай, ну хватит уже! Застыла, бл...! А ну расслабься и дыши! И признайся, наконец, сама себе: ты была доступной женщиной легкого поведения. Да что там женщина - женщина это, когда шелка, туманы, запахи свежести и тайны, а ты - баба. Да, смирись. Самая обыкновенная растленная, несчастная, старая, больная баба, которая сейчас платит, платит, платит по счетам прошлого... И не расплатится никогда, просто потому что это уже невозможно. Ни одному мужчине ты уже не нужна, да что там "уже"- ни одному из них ты никогда не была нужна, наоборот, для каждого из них всегда какая-то другая женщина оказывалась единственной и нужнее тебя.
Писательница Н не могла ни вздохнуть, ни выдохнуть. Не то, чтобы боялась шумнуть, но сидела, вся сжавшись под тягостным бременем давней собственной лжи вкупе с постоянной виной. Обуза сроком почти полвека перехватила горло и лишь теперь чуть ли не парализовала все ее тело.
Как Н ни старалась расслабиться, глубоко вздохнуть, а после медленно выдохнуть, простить себя, это ж с ума сойти, столько лет прошло с тех пор!, - она даже не в силах была заплакать от охватившей ее боли.
- Мамуля, почему папа меня бросил? - горестно спрашивала четырехлетняя дочь. - Разве я такая плохая девочка?
Тогда, сорок лет назад, - Господи, ведь вся жизнь прошла, я же думала, что отмучилась, - писательница махом сыпанула соли на кровоточащее. - Как же так? Неужели я еще недостаточно получила? - Тут она, наконец, тяжело вздохнула. - И снова нате, держи, откуда не ждали! Значит, мало. Проклятые мужики, как же я всех их ненавижу!
Тогда, сорок лет назад, она нашла в себе достаточно сил, мудрости и любви, чтобы ответить дочери, как полагается. Мол папа любит, он просто уехал, ему приходится жить далеко, а она очень хорошая девочка, и все ее обожают: мамуля, бабуля, дедуля... Разве можно ее не любить, такую сладкую, такую умную, такую чудную, такую красавицу, - вот мамуля ее как любит!
Короче, наплела с три короба, сама рыдала и целовала крепкие дочкины щечки. Да, в тот момент сил хватило. А сколько раз сдавали нервы? Сколько раз срывала зло на ребенке, на котором не было вины ни за не пожелавшего ее узнать папу, ни за всю эту мучительную жизнь до и после, ни за постоянную нехватку денег, ни за извечное чувство вины, ни за всех козлов, превративших жизнь в кошмар, ни за то, что предполагамых пап оказалось изначала двое, и сама Н не сумела правильно распознать, который из них.
- Я ведь из всех вас, взрослых, жертва случившегося, я единственная, кого - ну никак! - Никак нельзя ни в чем обвинить, - выговаривала дочь в свои сорок четыре, причем сама не плакала, но! - и это выдавали огромные и правдивые библейские глаза - заходились в рыданиях ее душа и сердце. - За что? Главное, за что? И сейчас получается, что никто не виноват. Даже твой проклятый Вадим не виноват. Даже его теперь нельзя обвинять.
С самого первого раза они всегда приходили по двое. С самого шестого класса, когда малолетняя книгоглотательница Н. увлеклась Достоевским. Точнее, его романом "Идиот". Сопливая в сущности девчонка сходу раз пять перечитала сумасшедший роман, сама слегка тронулась и сделалась Настасьей Филлиповной. Любовь навсегда раздвоилась, Стоило появиться Мышкину, следом немедленно встревал и Рогожин.
Тайная любовь всегда была какой-нибудь князь Мышкин, тихий, интеллигентный, длинный, нескладный, русоволосый и очень стеснительный. А, с другой стороны, неизменно оказывался плотный, крепкий мужичок с разбойничьими наклонностями или такого вида, что намёк о наклонностях возникал самый прозрачный, причем с первого взора. С годами эта парочка видоизменялась, например, уже хорошо в полтинник, к моменту приснопамятных Димки и Олега, Рогожин (Димка) удлинился, но запил, правда, остаясь крепким мужиком (при одной мысли о нем Н по сей день нервно вздрагивала и рефлексом хваталась за скулу), зато Мышкин (Олег) внешне в точности повторял оригинал.
Так что же выходит, теперь Достоевский во всем виноват?!
В детстве она еще не знала, что станет мало кому известной писательницей и метила в звездные актрисы. Увы и ах! - в конце 60-х оттепель закончилась и полыхнуло очередное и сильнейшее, впрочем, сила кошмара исторически постоянно превосходила все вероятности... И не только тогда, и не только в России... О том, что происходило сейчас в любимой Америке, нелюбимой Канаде, а извечно юдофобской Европе так и надо: заслужила кары еврейского Бога, - об всем этом даже думать Н опасалась. Ну, тогда значит, обыкновенное разрушительное пламя антисемитизма.
Постаралась "известная всему свету Израильская военщина", хоть бы они всегда держались и побеждали, господи, помоги соплеменникам выстоять против последнего пожара мировой революции, смешавшейся теперь с фашизмом, черт-те-каким измом, средневековым зверством и типично современной ханжеской болтологией.
А в тот исторический момент любой придурок быстро сообразил бы, что в новой вспышке юдофобии золотой медали еврейской девочке не видать, ни в какие, как сейчас называют, престижные, хоть и советские университеты не поступить, а об актерстве можно было даже не мечтать.
Попробовала МГУ, конечно. С заранее известным результатом. Сочинение - пять, русский с литературой - пять, история - пять, а на английском преподнесли нечто мудреное; она поняла, специально, чтоб срезать. И срезали, разумеется. Долго старались, но двойку всадили.
Родители после запихивали ее, куда "брали" еврейскую молодежь из черты оседлости, но ни в одном из политехов, как ни старался отец насчет "верного куска хлеба" больше семестра она не выдерживала. В результате выучилась печатать, да и села за пишущую машинку на первом попавшемся консервном заводе. Там же сам собой случился и первый короткий рассказик... Следом второй. И пошло, поехало... Тут же и напечатали в молодежке... И еще.
И ладно бы, но черт понес, замахнулась на роман, это со своей-то честностью... Как ни старалась, но выдавить из себя хоть что-нибудь хорошее про советских героев, железных старостих, и порядочных коммуняк не смогла. И вышло о самоубийстве талантливой и умной еврейской девушки, которая не сумела найти себе места в их вонючем раю. И все.
В КГБ (а сдал её, разумеется, текущий Мышкин: уж очень старался для карьеры вступить в партию, а она ему несколько глав, идиотка), спасибо, не били, не насиловали, только хорошенько извели психически. И повелели заткнуться, не то посадят мать. Маму-то почему? Мама тут причем? Мама до кретинизма повернута на своем патриотизме, - Ах, Пушкин-Ах, Лермонтов- Ах, Есенин-Ах, русские березки-Ах, русская осень-Ах, романтическая тоска! - не посмотрели ни на что. Сломали угрозой маме.
Ну и текущий Рогожин тоже не подкачал. Вызвали туда же, трам-та-ра-рам! Надавали по тому самому месту. Ткнули рылом в те же главы. -Ай-яй-яй, вы же советский человек, а она враг, спит и видит слинять, как все они, а ты за границу хочешь? Красивой жизни хочешь? Зачем тебе эта чертова писательница? Что там такого особенного ты нашел в ее еврейских штанах?
Тут же подсуетилась и западно-украинская мамаша. - С ума сошел? Кроме пархатой Хайки женщин нет? Чтоб мои внуки растили свои пейсы и пели Хаву Нагилу в синагоге? Чтоб мой сын трескал их проклятую мацу?!
Где-то так.
Правда, несколько лет тому, Н не помнила точной даты, он увидел в интернете ее роман (уже новый, а тот пришлось сжечь для эмиграции: вывезти не удалось, оставить было некому, да и не хотелось кого-то подставлять), разыскал на ФБ и написал. Отчего ж не общнуться - общнулись. Выяснилось, он всеми правдами и неправдами все-таки попал в результате в Израиль, выучил Иврит, да и зажил там на славу родине вместе с антисемитской мамашей. И мацу теперь оба лопали, как миленькие. Правда, это было через жизнь. А Н говорила и даже иногда писала по-английски. Думала тем не менее, по-русски: родительское воспитание (приличный человек обязан писать без ошибок! Пушкина читай! Толстой выше всех на свете! На Маяковского посмотри внимательно: какие рифмы, какие неологизмы!)
А тогда мама вдруг съездила в уже затоптанную ненавистным старшим братом Чехословакию, вернулась - и в слёзы с проклятьями высшему партийному руководству. Долго рыдала, потом замолчала и уже спокойно, но твердо объявила: надо ехать. Здесь жизни нет. И не дадут. Они подали заявление, предварительно выстояв в Овире страшенную очередь. Как будто все чувствовали, что шлагбаум уже опускается, и это надолго.
В процессе сбора денег на отказ от гражданства, когда Н попыталась продавать буквально с себя, ее, ну конечно же, замели за спекуляцию. На этот раз, в милицию. Там какой-то начальник с мерзкой рожей поставил ультиматум: мол либо она "даст" ему добровольно и он ее отпустит, либо ее отымеют все милиционеры скопом и пошлют по этапу. Она "дала добровольно", предварительно отключив сознание. Дело было в другом городе. Очнулась уже в автобусе, на выезде. Родители так о случившемся и не узнали. Были заняты приготовлениями к отъезду.
Они успели. Очень скоро после их отъезда лавочка захлопнулась на декаду, и только в 90-х поехали снова. Уже хоть евреи, хоть кто.
На вокзале их первым долгом обокрали, уведя баул со всем "для Вены". После пограничники мгновенно поняли, с какими "богачами" имеют дело. Обшмонали для приличия и все-таки не погнушались конфисковать раздолбанную пишущую машинку и сколько было писчей бумаги. Но это и все.
В поезде, который вез через границу - в никуда, лишь бы оттуда - Н молча смотрела назад и долго, аж до самой Вены боялась, что остановят и развернут в обратную сторону. Краем глаза она все-таки отметила презрение к ним хорошо одетых иностранцев. Все же отпустили.
Но сволочная взрослая жизнь была уже потом.
В классе девятом, если Достоевского не хватило, Н прочитала и несколько раз перечитала "Фиесту" Хемингуэя. Крыша от этого чтения, как сейчас говорится, съехала окончательно. Девчонка совсем свихнувшись, в конце концов, превратилась в леди Бретт, в принципе, почти то же самое, что и чокнутые Достоевские тётки. Только вот Мышкин с Рогожиным никуда не делись, только менялись со временем, правда, лишь внешне; суть оставалась той же.
Что же теперь, обвинять Хемингуэя?!
Тайная любовь продолжала стесняться - и наивная дурёха поперлась целоваться с первым попавшимся Серёжей, за что и огребла от него по полной, еле-еле отбилась и спасибо, что не изнасиловал окончательно, только унизил, растоптал, - она поклялась, что больше никогда, ни с кем, ни за что! Как же!
Изнасиловал ее гораздо позже очередной Рогожин, женатая пьяная сволочь, о котором она думала, что просто друзья. Он был настолько ущербным, что даже не смог лишить ее девственности, чисто прозаически не дотянулся своим коротким х..(хорош ругаться!) ладно, хозяйством. О Мышкине же переспавшая ранее с ним подружка поведала, что с ним не советует, потому что там мягко, как "банан" и "что с ним ни твори, все равно ни фига не выйдет, только зря расстроишься".
О бананах обе, и Н, и подружка знали только из зарубежных книг, которые покупали, насобирав на специальный талон всякой макулатуры, куда украдкой вталкивали для веса произведения марксистких классиков. Однако, любви поубавилось. Впрочем, и тот "банановый" Мышкин очень скоро нашел-таки себе жену и "жили они долго и счастливо".
Девственности ее окончательно лишил следующий Рогожин, а Мышкин опять же был под стать предыдущему, только негодяй и импотент. Кажется, она на этой парочке и запуталась, и уже толком не могла разобраться, кто из них был кем.
А последние в той стране герои, которые были друзьями и оба женаты, провожали ее вдвоем. Все трое чинно сидели на скамеечке и почти не разговаривали, только вздыхали. Она от этого прощания получила большое облегчение. Мышкин, правда, потом еще припёрся на вокзал, но к ней подойти побоялся: прошел мимо, будто случайно шел по каким-то делам и просто так попал.
Так Н и запомнила последние минуты в совдепии: украденный баул и проскользнувший мимо бывший друг. Она изо всех сил надеялась, что как только родина ее отпустит, все пойдет по-другому. Уже не надо будет прятаться, раздваиваться, связываться с женатыми, опускаться до алкашей... Как же!
Уже в Италии их снова было двое, только теперь она затруднялась гадать, кто был кем. Первый, красавчик Джузеппе, возил ее по Риму и окрестностям в своей машине, угощал мороженым, водил в рестораны и заваливал, где и когда только было возможно и не особо людно. Но оставаться там она не хотела. Она вообще не понимала, как могли евреи после всего жить в Европе. Поэтому появился самый прозаичный, не блиставший мозговитостью ни в чем, кроме торговли, невзрачный Эдик. В ней вдруг вспыхнула глупая надежда на примирение с враждебным полом, а чем черт не шутит, может быть, даже замужество. Она ведь с детства втихаря, на самом донышке души, мечтала быть, как все. Ну так не одними же книгами живёт человек. Эдик не отставал от нее до самого отъезда в Америку. Зато с момента появления в Нью-Йорке он прекратил ее узнавать. Она сначала поплакала, потом плюнула и быстро нашла себе следующую пару воздыхателей. С тем же результатом.
Неожиданно для себя Н обнаружила, что уже не только дышит вовсю, но и плачет, тоже во все глаза.
С беременностью любимый Мышкин (Вадька) сократился в росте, растерял львиную долю интеллекта, стесняться перестал, даже, наоборот, сильно отчеканив ремесло бабника, чуть ли не до Альфонса, но все равно оставался добряком, милым, эмоционально недоступным, непонятным и очень желанным. А вот нелюбимый Рогожин (Аркаша), наоборот, подобрел, похорошел и сильно вытянулся, Н едва доставала до его плеча, зато он сильно помолодел. Эти восемь лет разницы сыграли основную роль в нелюбви. Она была зрелой дамой двадцати семи, а сопливому юноше чуть больше девятнадцати. В принципе, ее вполне могли и посадить за совращение мальчишки.
Ага! Это она-то совратила приставучего похотливого юнца! Он же знал о Вадиме.
Едва увидев Аркашку, Н сразу догадалась: этот всадит нож с сердце, не задумываясь... Впрочем, кто из них этого с ней не сделал? Каждый, кто встречался в жизни, убивал больно и медленно, так что, в результате она, в глубине души, была где-то по-своему благодарна Аркадию за то, что зарезал мгновенно. Без боли все равно не обошлось. Да ведь ее никогда ни один из них не пощадил. Ни разу!
После рождения дочери она в какой-то момент не то с удивлением, не то даже с некоторым удовлетворением отметила, что окончательно превратилась в Бретт. Она больше не была Настасьей Филлиповной. Теперь, в своеобразной эмиграции души, она использовала каждого: Мышкина, который больше не был Мышкиным, а сделался Джейком, - для мечты, а Рогожина, который теперь был то Робертом Коном, то ещё Бог знает кем, - для чистого секса. И всех их ненавидела еще больше. Даже в тех, с кем просто дружила, Н все равно чувствовала всеобщее скотство.
- Мама! - кричала в трубку сорокалетняя дочь. - Что это такое? Почему тест показал, что я чистокровная еврейка? Это что, твой Вадька скрытый еврей? Или был еще кто-то второй? Мама! Кто мой папа?!
О Боже, бедная девочка не только не подозревала, но и представить себе не могла, сколько их было, этих "вторых". Но на отцовство мог претендовать только Аркаша, тот, который был уже не Рогожиным, а Робертом Коном.
Затеяла дочь всю эту историю с генетическим тестом из хороших побуждений. Уж очень ей хотелось найти хоть какого, хоть самого завалящего родственника!
Правда, она позвонила сперва папаше Вадьке, которому не звонила почти никогда. Тот обрадовался, в кои веки родная дочь о нем вдруг вспомнила, но "родная дочь" не стала тратить время на всякие там родственные чувства, которых у нее к нему никогда и не было, а прямиком спросила, есть ли у нее братья-сестры. Верный себе Вадим замялся, заблеял, что и сам не знает, что вроде кто-то есть, но он не ведает где, не помнит имени, потом завел свою обычную шарманку, что единственная женщина, которую он любил, это ее мама (как же! Всю жизнь испоганил своей "любовью", дон Жуан проклятый!) Девочка прервала весь этот бред и прямо сказала: - Ты понимаешь, что я совершенно одна? Я хочу хотя бы найти брата или сестру.
Н снова подумала, что бедняжка всю дорогу была с ним на Вы, папой сроду не называла, а только Вадимом, близко не подпускала... А он и не настаивал, сам старался держаться от ребенка подальше. Как чувствовал.
После этого телефонного разговора начался двухмесячный кошмар с генетическим тестом. Писательница Н вздрагивала от каждого телефонного звонка, думать боялась о том, что вдруг это все же не Вадька, а Аркаша... Перетряхивала в памяти всю свою дурацкую жизнь - и вот. Получите на старости лет. Мать твою от дочь свою.
Н сказала дочке имя, та быстро разыскала папу номер два на ФБ и написала ему. Не менее Вадима верный себе, Аркадий расспросил, кто и что, сообщил, что хочет убедиться, и слинял. Правда, написал бедной девочке два текста на телефоне - еще бы! Он же позиционировал себя, как человека хорошего!
Время для Н снова растянулось. И вот, наконец, сообщение от дочери: все подтвердилось. Аркадий мой биологический отец.
Потом у бедной девочки случилась истерика. Мать боялась сказать что-нибудь не так. Она только плакала и не понимала, как помочь, успокоить, самой принять этот разворот судьбы.
Вся жизнь рухнула. Какая-никакая, но все-таки выстроенная на одном-единственном домысле, который сейчас оказался ложью.
Но ведь малышка действительно была вылитый Вадька. Все его приятельницы-любовницы-подруги, все общие знакомые, даже родители, с первого взгляда на девочку, восклицали: копия Вадима! Те же умозаключения друзья стукнули и Аркаше, тот обрадовался и больше Н не узнавал и в упор не видел. Что и требовалось доказать.
Да, они случайно встречались несколько раз. Однажды Н с малышкой гуляла, забрели в какой-то двор с небольшой детской площадкой. Ребенок тут же потянулся к крошечной карусельке. В это время во двор зашел Аркадий с группой ребят поиграть в баскетбол: в нескольких метрах от карусельки стоял столб с баскетбольной сеткой. Никто ни на кого не отреагировал, только несчастная мать почувствовала сильный укол в сердце. Но недолго. Малышка очень скоро наигралась и они ушли. И никто никого не догнал, не зарыдал, не бил себя кулаком в грудь... Никто потом не узнал, как плакала, терзалась, мучилась писательница. Никто не узнал, как тяжко далось ей материнство, сколько досталось натерпеться, сколько она настрадалась и наревелась.
Мужчины снова были, но теперь Н даже помыслить боялась сближаться с ними, чтоб, не дай Бог, не навредили ребенку. Встречалась тайком, для короткого секса, - сами слова "брак" и "любовь" исчезли из ее лексикона, - и все редко, когда требовал организм, а дочь в таких случаях отправлялась ночевать к бабуле-дедуле, которые в ней души не чаяли.
Н потом написала роман, в котором чуть-чуть коснулась этой темы - темы девочки, не знавшей своего папу.
Но Вадим-то повел себя иначе. От ребенка отказываться не стал, хоть и не приближался. С Н встречался время от времени, хоть никогда на ней не женился. Не отрицал, хоть и не признавал публично, как свою женщину. При встречах непременно устраивал секс с небом в алмазах, хоть и не стремился делать это часто. Дарил небольшие подарки, однажды сунул девочке двадцатку, но алиментов никогда не платил. Постоянной зарплаты у него не было и денег тоже не было, но как-то жил и путешествовал, и объездил чуть ли не весь мир. Носил на шее золотой крест и посещал русскую церковь, но являлся не просто законченным эгоистом, а полным эгоцентристом. Вроде и жалел их с дочерью, но никогда ничего существенного для них не сделал. Антисемитом, как сам клялся-божился, не был, но однажды проговорился, что не может пригласить Н в свою компанию, чтобы не смущать друзей-христиан.
Множество раз Н пыталась закончить эти отношения. Девочка не то, что папой, - считала его чуть ли не врагом и несколько раз наблюдала мамины слезы, всегда безошибочно угадывая, из-за чего рёв. Они якобы расставались, но через какое-то время он все равно всегда возвращался... С тем же результатом.
- Он мне никто, - констатировала дочь.
Он не приехал на ее свадьбу, сославшись на другие планы, которые нельзя было отменить. Он знал внуков только по фотографиям, что Н иногда посылала ему по телефону.
При мысли о внуках женщина тепло улыбнулась. - Ты самая лучшая бабушка на свете, - утверждали все трое. С ними она была не писательницей, а обыкновенной еврейской бабушкой: лакомства, курочки, домашние пироги, заботa, поцелуи, объятья, готовность отдать все и вся ради них, своих малышей. Она придумывала для них всякие сказки, в которых Иван-Царевич непременно вплетал в разговор с лягушками и иже крепкие словечки на идише, а потом истории, которые сочиняла для них, где добро всегда побеждало зло... А по средам был ее день забрать их из школы, отвезти в Бургер Кинг, потом, куда захотят, потом обязательные рассказы...
- Ты просто хотела, чтобы этот Вадим был моим папой, - решила дочь. - Ты этого хотела только для того, чтобы привязать его к себе.
Все слабые попытки Н хоть как-то оправдаться девочка пресекла и отвергла.
Но надо как-то найти в себе силы признаться Вадьке.
- Даже не представляю себе, как сообщить Вадиму, - сказала она дочери.
- А плевать я хотела на этого негодяя, - ответила та. - Он мне никто. Он всегда был для меня никем. Только помню, как ты вечно плакала из-за него, а он то уходил, то приходил, а потом уходил опять. И ты прощала, и прощала, и прощала... И теперь получается, что и он не виноват.
Так кто же виноват? Кто? По всему выходит, сама Н и виновата. Во всем.
Писательница набрала номер. Вадька ответил на первый же звонок, будто только и ждал, когда она решится.
- Я должна сказать тебе страшную вещь, - загробным голосом начала Н.
По его голосу было ясно: человек испугался.
- Что за предисловия? - ответил он.
И Н сказала правду. Он молчал, только через минуту воскликнул:- Кто?!
- Нас с тобой больше ничего не связывает, - упавшим голосом заключила она и, затем, с небольшим опозданием сказала: - Прости меня. Я не хотела. Я не знала.
Он горячо ответил: - Я тебя прощаю! - И следом повторил: - Нас с тобой больше ничего не связывает.
Они попрощались. И всё. И он не добавил ни свое обычное "I love you", ни не менее привычное "Целую тебя, заинька моя родная". Конец. Финита ля...
Н всхлипнула. По всем законам литературы все это означало, что пора отпустить прошлое, освободиться, перестроиться и... получить, наконец, награду за все свои муки. И какую такую награду она хотела бы получить? Мужа? Спасибо, это тупик. Н не желала, чтобы в ее доме крутился какой-то старпер со своими делами, простатами, алкоголизмом и носками. И с какой стати ей теперь перестраиваться под кого-то другого, улыбаться, когда хочется поубивать каждого мужика с их капризами, членами и эгоцентризмом. И вообще, она никогда не была нужна ни одному из них, будучи помоложе и поздоровее, а теперь - с какой стати! Кому она вдруг теперь-то понадобится!
Так что стало бы для нее наградой? Слава? На кой ей эта слава теперь? Н физически почувствовала, что состарилась и порядком опустилась. Да она никогда и не любила одеваться, молодиться и приукрашать все, что относится к внешности. Денег бы неплохо, но деньги надо уметь зарабатывать... И хотеть, а писательница уже и писать перестала, а пробиваться и вообще никогда не умела и не рвалась. И двигаться, а она старается лишний раз из дому не выглядывать, а стоит выглянуть, тут же аллергия, сопли, кашель... Или подвернется нога, или оскользнется, или оступится... И встречаться с людьми, а она не жаждет лишний раз показаться кому-то... Как там у любимого Высоцкого, хоть он тоже вражеского пола? "И глаз подбитый, ноги разные?"
- Посмотри на себя - в кого ты превратилась, - снова лягнула себя Н: - В этом тоже Достоевский виноват? Или Хемингуэй, не дай Бог.
Писательница грузно встала, чтобы посмотреть на себя в зеркало. Зрелище не для слабонервных... И только зелёные глаза горели нагло и напористо из-под отекших век. В этих глазах светился ум, мерцало страдание, а исподволь, откуда-то из адской глубины, рвалось бешеное мятежное пламя, совсем как в юности...
- Ах же ты, старая... женщина лёгкого поведения... - усмехнулась Н: - Что же тебе снова неймётся? Когда же ты успокоишься, наконец?
В этот самый момент зазвонил телефон. Н с опаской посмотрела на определитель. Высветилось имя Аркадия. Оно вздрагивало с каждым звонком, звонки не прекращались. Писательница задержала дыхание. Ей все казалось, что вдохи-выдохи выдадут её присутствие. Она смотрела на телефон, а потом, когда тот - через вечность! - заглох, Н села к компьютеру и стала выводить название будущего рассказа: 'Женщина лёгкого поведения'.