Халов Андрей Владимирович
Rадминистр@тор Книга третья

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:

Халов Андрей

"r Ад Министр @ Тор"

Гипер роман

Книга третья

"Долгая дорога в Никуда"

роман

0x01 graphic


 
  No 2013 - Имя автора
  All rights reserved. No part of this publication may be reproduced or transmitted in any form or by any means electronic or mechanical, including photocopy, recording, or any information storage and retrieval system, without permission in writing from both the copyright owner and the publisher.
  Requests for permission to make copies of any part of this work should be e-mailed to: altaspera@gmail.com
 
 

В тексте сохранены авторские орфография и пунктуация.


 
 

Published in Canada by Altaspera Publishing & Literary Agency Inc.


 
 
  Об авторе.
  Халов Андрей Владимирович. Родился в городе Волгограде в 1966 году. Тяга к литературе появилась в 12 лет. В 1982 году окончил Казанское суворовское училище. С 1984 по 1988 год проходил обучение в Сумском артиллерийском командном училище, которое окончил с отличием. Служил в Монголии, в Иркутской области. В 1993 году уволился из рядов вооружённых сил, пытался заниматься бизнесом. За годы службы объездил весь Советский Союз. Написал несколько романов, в том числе гиперроман "Ад Министр @ Тор", состоящий из 28 романов, фантастический роман "Сын Неба", продолжение романа Алексея Толстого "Аэлита". Является автором многих стихотворений. Продолжает заниматься литературным творчеством.
  О книге.
  Роман "Долгая дорога в Никуда" - один из 28 романов гиперромана "Ад Министр @ Тор", литературно-стилистического изобретения автора, где каждый роман является законченным по смыслу литературным произведением, имеющим некоторые временные, сюжетные и образные связи с другими, входящими в гиперроман, книгами. Однако это нисколько не мешает считать каждый из них отдельным, самостоятельным, законченным литературным произведением. По замыслу автора гиперроман отличается от других видов литературных конструкций, таких, как серии, циклы тем, что имеет объёмную конструкцию, представленную на рисунке ниже, а окружающие каждую из книг этой пирамиды соседние произведения наиболее близко сочетаются с нею по хронологии, героям, имеют некоторое переплетение сюжетов. Так, например, роману "Долгая дорога в никуда" хронологически предшествуют книга первая "Возвращение к истине". Некоторое переплетение сюжета и, уж конечно, встреча с теми же героями в романах "Джунгли мегаполиса", "Взлом", "Охромов", а продолжают хронологию повествования романы "Зона подавления" и "Армагеддон". Однако образ главного героя этого романа присутствует и в таких книгах, как "Шах@Иды", "Светлый Князь", "Лун@рий", "Синтезатор счастья", "Большие звёзды", и других романах гиперромана.
 
  Краткая предыстория романа "Долгая дорога в Никуда", из романа "Возвращение к истине".
  Курсантская жизнь повесы Яковлева подходит к завершению. Но накануне выпуска из училища у него и его друга, Григория Охромова, множество проблем. И главная из них - как рассчитаться с долгами, накопившимися от их перманентного фестиваля и кутежей.
  Пытаясь добыть деньги они ввязываются в предложенную Охромовым странную, мистическо-криминальную авантюру с какими-то не понятными целями, а главное - непредсказуемым результатом. Однако в случае успешного выполнения полученного от бандитов задания, по словам Гриши, им неплохо заплатят, во всяком случае, гораздо больше, чем их гигантские, по курсантским меркам, долги.
  Но что-то идёт не так. И Гриша вовсе исчезает в горниле авантюры, на встрече с бандитами, заказчиками дела, среди которых и городской авторитет Бегемот, оставив курсанту Яковлеву вместе с деньгами множество неприятностей.
  Однако Яковлеву всё-таки удаётся окончить училище, стать офицером-артиллеристом и надеть лейтенантские погоны.
  На самом пике приключений, с подачи Гриши, Яковлев знакомиться с очаровательной и загадочной Вероникой, которая буквально сводит с ума и околдовывает его.
  Яковлев бросается как в омут с головой в свою новую страсть.
  В ресторане, куда попадает вместе с Вероникой, он знакомится с её главным ухажёром - бандитом Бегемотом, а также со всей компанией, которую тот собрал вокруг своего плана завоевать сердце Вероники.
  Кроме того у Вероники какие-то дела и с Гришей Охромовым, ведь именно из-за этого Вероника и Яковлев встречаются.
  Однако это не все тайны Вероники.
  Когда он вместе с девушкой покидает злачное заведение, та не только рассказывает ему нечто ужасное, но и непосредственно вовлекает своего нового знакомого в круговерть жутких и мистических событий в продолжение своего рассказа.
  Яковлев расстаётся с Вероникой при загадочных, таинственных и страшных обстоятельствах, но не может смириться с потерей любимой, и надеется не только встретиться с ней снова, но и завоевать её сердце....

1/7

1/6

2/7

1/5

2/6

3/7

 

1/4

2/5

3/6

4/7

 

1/3

2/4

3/5

4/6

5/7

1/2

2/3

3/4

4/5

5/6

6/7

1

2

3

4

5

6

7

Глава 01.


  Отпуск пролетел быстро, как один день. Нет, не потому, что был весёлым и беззаботным. От одних воспоминаний о нём волосы мои вставали дыбом, а сердце обливалось кровью.
  Всё в моей жизни складывалось - хуже не могло быть. Удары один за другим потрясли мою душу в течение этого месяца, одного маленького несчастного месяца, событий которого, казалось, должно было бы хватить на всю мою жизнь....
  Теперь я стоял на вокзале с двумя огромными чемоданами и ждал поезда. Стоял один, потому что провожать меня теперь было некому.
  Всё произошедшее не укладывалось в голове. Может быть, потому я, к своему удивлению, ещё и не поседел.
  Временами меня душили слёзы, и я едва сдерживал ком в горле, чтобы они, горючие, не вырвались наружу. Острое до пронзительной боли в сердце одиночество навалилось на меня на этом дурацком перроне, полном веселых и счастливых людей. В одном их моих чемоданов, огромном, как слон, булькали две бутылки водки, и я только и ждал, когда же усядусь в купе, хлебну там, наконец-то, "горькой" и забудусь в пьяном забытьи.
  Пока же ничего другого не оставалось, как ждать. И потому я курил, смоля сигарету за сигаретой, обкурившись уже до одури, до дрожи в руках и головокружения, до чугунного с пустотой звона в голове, так, что казалось, будто лёгкие прогорели от обжигающего сигаретного дыма и даже не болят, а как-то ноют, тупо и вяло.
  А люди кругом меня суетились. Стояла ранняя осень, и вокзал был ещё полон народу, едущего неизвестно куда и зачем.
  Два моих огромных чемодана с формой, вручённой по выпуску из училища, были теперь такими нелепыми на фоне моего горя и одиночества. Обычно с такими всем семейством провожают в дальнюю, "опасную" дорогу каких-нибудь благополучных пай-мальчиков с пухлыми розовыми щёчками, у которых в жизни всё чудесно. Их окружает своим вниманием многочисленная родня. А они, - центр внимания, - весьма важные, гордые сами собой, не замечают никого вне своего круга. Вот им подходят такие чемоданы. Я же с ними смотрелся весьма нелепо и потеряно.
  Никто меня не провожал, и я, давясь комом рыданий в горле, горько взирал на весь этот равнодушный ко мне мир, желая только одного - скорее бы напиться. ...
  Попутчики попались мне не моего круга: немолодые уже мужчины и женщина лет сорока. Они оживлённо болтали между собой, и из их слов я понял, что это коллеги по работе: едут в Москву, в командировку.
  Мы едва разместились в купе: хотя у соседей вещей было немного, два моих огромных чемодана портили всё дело и доставили много хлопот моим попутчикам, пока я, наконец, не запихнул на места.
  Мужчины всё о чём-то болтали и шутили с дамой, но я из-за своего настроения никак не мог въехать в их юмор и понять, над чем они смеются. Единственное, что стало ясно: просто взять и напиться, как я хотел, не удастся, потому что, судя по разговорам, соседи мои были какими-то весьма большими начальниками. "Воспитывать начнут!" - со злостью подумал я и вышел в коридор.
  Пройдя в тамбур, я хотел было закурить, но в горле запершило, и я понял: обкурился.
  Поезд ещё не успел отойти от перрона, а пассажиры уже разбежались по купе и теперь глазели в окна, стучали по стеклу, что-то кричали, прощаясь с провожающими, - перрон был с той стороны. Дети в вагоне вытворяли всякие глупости, и их визги выводили меня из себя.
  Прощаться мне было не с кем, и от того было горько: хотелось увидеть за окном на перроне в последний миг перед дальней дорогой чьё-то родное лицо и уловить чей-то взгляд, с тоской и надеждой на будущую встречу провожающий меня в неизвестность. А так - даже возвращаться не хотелось, и саднило лезвием по сердцу от того, что весь мир стал словно отрезанный ломоть....
  Но поезд тронулся, и, пережив тяжкие минуты, я зашёл в купе.
  Мужчины прервали беседу с дамой, и один из них, Ипполит Аполлонович, как потом оказалось, поинтересовался:
  -Что?!.. Никто не провожает? Забыли, что ли, или не местный?
  "Сука, - подумал я про себя, - чего в душу лезешь?" - но нарочито небрежным тоном ответил, махнув рукой:
  -А-а-а!..
  Это вышло как-то обиженно, и охота на дальнейшие расспросы у того отпала. Он хотел было продолжить прерванную беседу, улыбнулся даже, но видимо, забыл, о чём говорил, и только глубоко вздохнул.
  Его попутчик, Агафон Афанасьевич, как я узнал позже, тоже замялся. И женщина, изображавшая только что до наигранного пристальное внимание, оказалась в неловком положении.
  Мужикам на вид было за сорок, а Ипполиту - даже ближе к пятидесяти.
  Соседку мою звали Эллада. До красавицы ей было далеко, да и возраст её клонился к закату молодости. Она почему-то пожелала занять верхнюю, рядом со мной, полку, а мужчины разместились внизу. У каждого из них было по аккуратненькому брюшку, что стало особенно заметно, когда они, сняв свои костюмы - "тройку", облачились в спортивные костюмы. Фигура женщины неплохо сохранилась, хотя и давали себя знать годы....
  День клонился к вечеру, и, перестукивая по стыкам колёсами, поезд словно подгонял его в нерасторопный зад.
  Соседи мои ещё болтали и несколько раз пытались поддеть меня разговором, но мне с ними было скучно, и я отмалчивался.
  Эллада, или, как она "разрешила": "просто Элла", - тоже переоделась в спортивный костюм какого-то нелепого бордово-красного цвета, который ей удивительно не шёл. В нём она напоминала мне сумасшедшую лошадь, выставившую напоказ свои неотёсанные, костлявые бёдра.
  Вскоре эти трое сели ужинать и, - как же я ошибся! - на столе появилась бутылка водки.
  Они пригласили меня к столу. И я не отказался, потому что целый день только и думал о том, как бы залить горечь в сердце. К тому же теперь хотелось уже и есть.
  На столе появились помидоры, огурцы, яйца, пучок зелёного лука, кусок колбасы, несколько консервов и банка с варёной картошкой. Вскоре уже в одолженных у проводницы стаканах колыхалась в такт качанию поезда "горькая".
  -Ну, - начав, произнёс тост Ипполит Аполлонович, - пьём за знакомство....
  -Не-не-не-не-не! - тут же перебил его Агафон Афанасиевич. - Пьём за "лося": ... чтоб жи-"лося", чтоб спа-"лося", чтоб пи-"лося" и, прошу прощения у дамы, еб-"лося"!
  -Ну, давай за это, - согласился Ипполит.
  Я мельком глянул на "просто Эллу", но та даже бровью не повела. "Старая уже, - я хотел подумать "блядь", но срезал углы, - баба. Дети, наверное, уже выросли!"
  Мы дружно опрокинули стаканы, и я, как всегда, не запил водой, а лишь, спустя пару секунд, занюхал хлебом, потом стал закусывать.
  -О, а ты чего не запиваешь водицей-то? - удивился Агафон Афанасиевич.
  -А я всегда так, чтоб желудок не испортить.
  -Чудной ты, малой, - с удивлением покачал головой он.
  Мы выпили одну бутылку водки, потом другую, то и дело добавляя на стол закуски, и добили напоследок ещё одну из тех, что были у меня.
  За окном совсем уже завечерело. Густо-синее небо с розовыми облаками быстро сделалось тёмным. Мы зажгли прикроватные светильники, и в стекле появилось наше призрачное отражение.
  Поболтав ещё немного, пьяненькие мужики полезли по полкам.
  Я вышел из купе и, дождавшись, пока "просто Элла" по своей причуде заберётся наверх, ляжет спать и погасит свет, вошёл и залез на свою полку.
  Несмотря на изрядно выпитое, я нисколько не опьянел, зато на сердце стало легче: душа немного размякла от спирта.
  Раздевшись под одеялом, я повесил брюки и рубашку на вешалку и попытался рассмотреть в свете изредка мелькающих за окном огней, что делает "просто Элла".
  Она лежала против меня, головой от окна, и с виду спала.
  Я облокотился на локоть и стал вглядываться в темноту, вдруг начав представлять себе, что будет, если эта женщина загорится ко мне страстью: неужели она сама полезет первой? Однако, немного поразмыслив на эту тему, решил, что этого не произойдёт, но какое-то чутьё подсказывало мне, что и сейчас, лёжа неподвижно и делая вид, что спит, она умирает от желания.
  Большинство женщин, особенно в зрелом возрасте, превосходят в похотливости мужчин, но их стремление к разврату сдерживается присущими женской натуре нерешительностью и застенчивостью, многовековой привычкой ждать, а не предлагать, накапливаемой из поколения в поколение в генах, преодолеть которую - дело весьма тяжёлое, а подчас и неосуществимое. Эта врождённая преграда доставляет много хлопот и сложностей "эмансипе" и проституткам, особенно, на первых порах.
  Искушение исследователя женской натуры, желающего твёрдых подтверждений или опровержений своим догадкам, так и толкало меня тронуть женщину за ногу до тех пор, пока я, наконец, не поддался. И хотя мои полуночные "исследования" могли закончиться самым постыдным для меня образом, я, кажется, не ошибся.
  Едва я тронул "просто Эллу" за ногу и через одеяло прижал её щиколотку, как она подняла голову, будто только и ждала этого.
  Видимо, мы поняли друг друга без слов.
  Я чувствовал, что нравлюсь ей, и она хочет меня.
  Меня же толкало вперёд любопытство. Душу мою охватил обжигающий огонь предвкушения приключения. Я не испытывал абсолютно никаких симпатий к этой женщине, поскольку нагляделся за день на её костлявые бёдра, на её грубоватое лицо, изучил её живот и грудь, давным-давно дав им оценку, и теперь опасался, как бы, в конце концов, не опозориться перед ней, если придётся что-либо делать.
  Опасения эти целиком завладели моим вниманием, и я никак не мог всецело отдаться волнующим переживаниям страсти.
  "Просто Элла" порывисто откинула одеяло, ловко слезла вниз и, отворив дверь купе, уже на выходе бросила на меня короткий, но многозначительный взгляд.
  Едва она скрылась, я, глянув на храпящих внизу мужиков, спустился с полки и вышел следом за ней в коридор вагона, где едва горело уже тусклое ночное освещение.
  "Просто Элла" стояла несколькими купе дальше, пристально глядя на меня.
  "Встанет или нет?!" - мелькнула в моей голове тревожная, портящая всё, мысль: я был на грани того, чтобы опозориться перед женщиной.
  Она кивнула мне головой и зашла внутрь чужого купе. Я последовал за ней и оказался в тусклом полумраке, освещённом из коридора. Купе было пусто: пассажиры, видимо, вышли где-то по пути.
  Холодный дерматин пустых спальных полок выхолащивал и намёк на уют.
  -Закрой дверь, - сказала Элла мне полушёпотом.
  Я, стараясь не шуметь, выполнил её просьбу. Щёлкнули замок и защёлка-ограничитель. Теперь нас уже никто не мог застать врасплох.
  Повернувшись, я сначала и не понял, где же женщина: тень её на фоне окна исчезла, - но тут же наткнулся рукой на её зад и почувствовал тепло голой кожи.
  В отсветах мелькающих за окном огней видна была её оголённая спина с задранной на плечи мастеркой спортивного костюма. Она уже легла на столик, наклонившись от меня вперёд, к окну.
  Рука моя скользнула вниз по её бедру, и формы его показались мне не такими уж и угловатыми и костлявыми. Теперь худоба эта наоборот даже вдруг стала весьма привлекательна и способна вызвать страсть.
  Ладонь моя нырнула между её ног и ощутила касание к кучерявому пушку на лоне. Мне вдруг захотелось со всей силы, хищно, как ястреб, впиться пальцами в этот пушистый комочек между ног, сжать его и мять в своей руке, чтобы чувствовать, как от этого плавиться. Я впился в него со страстью, выплеснувшейся из неведомых, тёмных недр таящихся во мне инстинктов, и ощутил, как пушистый персик разделился на дольки, между которыми разверзлась расселина, уже сочившаяся пахучей влагой, от чего испытал особый, отличный от прежних, прилив страсти.
  Бывало, что прежде меня влёк поворот шеи, любопытный, неосторожный взгляд, форма тела, ещё что-то зрительное. И тогда страсть рождалась совсем другая, более детская что ли, пронзительная, вызывающая слёзы, прочная, непоколебимая, монотонная, гудящая, как басовая струна, перехватывающая дыхание и щекочущая холодком неясного и даже напрасного предчувствия.
  Но на этот раз страсть во мне родилась от запаха и прикосновения моей руки в темноте к телу женщины, которая ещё днём была мне глубоко несимпатична. И, быть может, этот сильный запах, да пронзившее меня удивление, что у неё всё то же, что и у тех, по которым когда-то сходил с ума, родили во мне страсть такой буйной силы, какой прежде я никогда не испытывал. Она стремительно ворвалась в меня, во все мои члены, и я уже ничего не мог поделать с собой. Руки мои страстно шарили по её телу, ласкали его, ощупывая живот, груди, бёдра. Женщина стояла неподвижно, покорно наклонившись вперёд, и я чувствовал, как она ждёт, снедаемая страстью, и потому сделал то, чего она желала....
  Я старался уловить и насытится всем, что происходило между нами, насколько это было возможно в изредка мелькающих за окном огнях. Соитие наше проходило странно, без слов, без объяснений, без вступления и каких бы то ни было условностей. Вскоре мы переместились на полку, бросив на холодный дерматин матрац, и из купе выбрались лишь под утро.
  Едва добравшись до своей полки, я забылся глубоким сном, но поспать не удалось: меня затормошил за ногу проводник.
  Поезд подъезжал к Москве. Соседи мои суетливо собирались. Я бросил взгляд на "просто Эллу", но она, как ни в чём не бывало, подкрашивая ресницы и подводя глаза, сидя внизу, даже не глянула в мою сторону.
  Теперь мне хотелось, чтобы поезд скорее пришёл на вокзал.

Глава 02.


  Что со мной было дальше в то утро, когда я оказался в хранилище, не могу вспомнить. Одним из последних осознанных воспоминаний была мысль о том, что я никогда уже не выберусь оттуда.
  Всё же я выбрался на белый свет и потом долго лежал без сознания, а когда очнулся, то не мог прийти в себя от страха и отчаяния.
  Однако моего отсутствия в училище, словно, и не заметили, было так странно это сознавать. Всё шло так, словно я никуда и не отлучался, и вскоре курсантская жизнь захватила меня в своё русло выпускной суеты, и у меня даже времени не осталось вспоминать об том странном, как сон, и страшном, как кошмар, происшествии.
  Выпуск из училища в пух и прах развеял моё удручённое состояние.
  Торжественное построение на училищном плацу, впервые надетая нарядная лейтенантская форма не могли не затмить всё, что было до того в жизни.
  Толпы съехавшихся со всех концов огромной страны родственников, вручение дипломов, напутственные речи начальника училища и наших отцов-командиров, прощание со знаменем училища и прохождение торжественным маршем, улыбки и объятия родителей, друзей, жён новоиспечённых офицеров, и вот.... Училище вдруг осталось позади, открыв дорогу в неизведанное завтра.
  Напоследок, после официальных выпускных торжеств мы взводом собрались в небольшом кафе на окраине города, где-то на Курской улице, чтобы отметить знаменательное событие и расстаться, быть может, навсегда. Проведённые вместе годы вдруг разом умчались безвозвратно в прошлое, чтобы уже никогда не вернуться.
  Изрядно отметив последнее событие нашей училищной жизни, мы отправились с окраины, где находилось кафе, в центр города.
  Время перевалило уже далеко за полночь. А нам всё не хотелось расставаться.
  Мы долго шли вдоль по краю широкого проспекта, потом решили поймать какую-нибудь машину, идущую в центр, и несколько раз перегораживали цепью, взявшись за руки, шоссе. Наконец в наши "сети" попался небольшой автобус, в котором ехали лишь водитель и кондуктор. Как-то договорились с водилой, чтобы добросил нашу ватагу до центра, и, несмотря на яростные протесты кондукторши, которую никто не слушал, вскоре уже загрузились в транспорт вместе с прихваченным из кафе ящиком водки и дюжиной бутылок шампанского.
  Всю дорогу мы продолжали жрать водяру, отвешивать шутки, орать во всю глотку наши, взводные, песни так, что водитель и кондуктор, наверное, оглохли, а, добравшись до центра, расположились у живописного фонтана "Садко", что каскадом спускается вниз от Стометровки к Харьковскому мосту, и там ещё довольно долго самым настоящим образом сходили с ума, празднуя выпуск из училища, радуясь и тут же сокрушаясь оттого, что наши пути расходятся надолго, а для многих и навсегда.
  Внизу, у подножия фонтана, нас стерёг милицейский "бобик".
  Милиционеры наблюдали за нами. Но вскоре наше веселье дошло до купания в фонтане, беготни по нему, в чём мать родила, и швыряния пустыми бутылками в статую "Садко", - настоящего, ничем не прикрытого бесчинства, - и менты, от греха подальше, предупреждённые о том, что сегодня по всему городу гуляют молодые лейтенанты, погрузились в "бобик" и исчезли с глаз долой: это был наш день, и у милиции был негласный приказ не трогать молодых офицеров, если они сильно не нарушают закон.
  Прошёл, наверное, ещё час, а то и два, и, устав пить водку и дурачиться, мы стали развозить по родителям и жёнам тех, кто уже упраздновался в лавочку, а потом и разъезжаться восвояси сами. На этом всё и закончилось. Это был последний день бесшабашной юности, когда о нас кто-то заботился, а мы заботились только о себе....
  Перед службой полагался месячный отпуск, и я отправился домой. Но здесь на меня напала необъяснимая хандра. Я не находил себе места. Мой родной город стал мне чужим. Ничего общего с моими прежними друзьями и приятелями не осталось. У них были свои, непонятные мне, интересы. Я понял, что здесь мне делать нечего. Душа моя жаждала каких-то новых, неизведанных впечатлений. А спать до полудня, а потом выходить во двор, где изредка встречать кого-то из прежних знакомых, мне надоело на второй же день.
  Заметив мою хандру, матушка предложила мне ехать в деревню, к двоюродной бабке, которая всякий раз, когда доводилось написать письмо, звала меня в гости. Недолго думая, собрался я в дорогу и отправился на автовокзал....
  Ранним утром следующего дня меня разбудил водитель автобуса:
  -Эй, парнишка, тебе здесь выходить, - потряс он меня за плечо.
  Я глянул на часы. Было начало шестого. Все пассажиры спали, здесь больше никто не выходил.
  Потянувшись, я вылез из удобного кресла и спустился из высокого салона междугороднего автобуса вниз, на землю.
  На улице было по-утреннему прохладно, водитель достал из багажника мои вещи, и через пару минут рокот дизеля покачивающейся на колдобинах просёлочной дороги огромной машины растворился вместе с ней в густом тумане.
  Я осмотрелся. Вокруг не было никого. Кое-где из густой пелены тумана виднелись деревянные заборчики, штакетник палисадников и изгороди вокруг аккуратненьких белых мазанок, да вырисовывались неясные очертания ближайших домов сельской улицы.
  Довольно долго вокруг не было ни души, и я стоял, не зная, что делать, и в какую сторону идти. Наконец из тумана послышался какой-то шум. Вскоре стали различимы поскрипывание, цоканье и тихий разговор. Потом показались очертания, и я увидел морду лошади с торчащими, навострёнными ушами. Она шла прямо на меня. За ней показалась телега, в которой сидел сморщенный старичок в кепке, куривший самокрутку. С ним ехало несколько женщин в повязанных на головы пёстрых платках и серых телогрейках. Старик смолил и молча правил лошадью, а бабы о чём-то переговаривались.
  Я отошёл с дороги, взяв свои вещи. Телега поравнялась со мной, и старик, заметив меня, натянул поводья, остановив лошадь.
  -Тпру, окаянная! Ты, чей будешь? Как с Луны свалился ни свет, ни заря! - и вдруг разразился на кобылу трёхэтажным матом, хотя особой причины для такой ругани я не заметил.
  -Да я из города, к бабке своей двоюрной в гости еду.
  -Вижу, что не из здешних мест, - согласился дед, затянувшись с самокрутки. - А энто которая?
  -Да, Пелагея Пантелеевна. В Васелихе живёт.
  -В Васелихе? - переспросил дед. Бабы перестали болтать и тоже прислушались к нашему разговору. - Так это пять километров отсюда.
  -А почему же меня из автобуса здесь высадили? - удивился я.
  -Так это же в стороне от дороги. Автобус туда не заходит. Там глухомань, почти у самых болот. Вот там Васелиха и есть. А это Большая Василиха.
  Пока он говорил, тлеющий пучок табака выпал из его самокрутки, и в пальцах у старика осталась только трубочка из кусочка газеты. Дед озадаченно посмотрел на это происшествие и с досадой снова смачно выматерился, не обращая внимания на женщин.
  -Что же мне теперь делать?
  Известие меня озадачило: идти пешком в такую даль мне не хотелось, да и места были незнакомыми.
  -Что-что?.. Стой и жди, пока кто-нибудь в те края не подастся. Попросишь, чтобы подвезли, а хочешь - пешком иди. Но не советую: там через лес идти надо. Лучше подожди кого-нибудь.... Сейчас пройдёшь вон туда, - старик показал рукой в туман, обозначив направление, - там, на окраине села развилка. На ней будешь ждать. Там сразу видно, кто куда направляется. Увидишь, что на правую дорогу поворачивают, - маши! Подберут.... Ну-ка, двиньтесь, бестии, - прикрикнул он на женщин, - пусть хлопец сядет, довезём до туда.
  Женщины раздвинулись, освободив мне немного места. Я запрыгнул на телегу и минут через пять оказался на той самой развилке, про которую мне говорил старик.
  -Тебе, хлопец, вот по этой дороге. Стой и жди, пока в ту сторону кто-нибудь не повернёт. Если на ту дорогу сворачивает кто, то уж точно в Васелиху едет, а иначе никто тебя не повезёт.
  -А часто туда кто-нибудь ездит? - поинтересовался я.
  -Да как тебе сказать, - пожал плечами старик. - Как повезёт. Можешь и день простоять, и никто не поедет. Ну, давай, прощевай!..
  Подвода скрылась в утреннем тумане.
  Действительно, прошло больше часа ожидания, утренний туман совсем рассеялся, на востоке показалось из-за горизонта солнце, озаряя всё вокруг ярко-розовым светом, а мимо меня не проехало ни машины, ни чего-нибудь ещё.
  Я потерял уже всякое терпение, и начал было подумывать, как бы отправиться в путь пешком, как вдруг показалась знакомая уже мне подвода.
  -Стоишь? - спросил старик, поравнявшись со мной.
  -Стою, - устало согласился я. Мне так хотелось поскорее добраться до какого-то места, где можно было бы хоть ненамного прилечь и выспаться.
  -Ладно, подожди ещё немного, - сжалился надо мной дед. - Если тебя никто те подберёт, то через часок я в ту сторону поеду, на пасеку. Ко мне прыгнешь.
  Прошёл час. Жизнь в деревне между тем ожила. Сначала заголосили петухи, потом замычали коровы в стойлах, и вскоре хозяева стали выгонять их на улицу. Показался пастух, который сгонял коров в стадо, двигаясь по направлению ко мне. Затем, обойдя все дворы, пастух завернул стадо в обратную сторону и погнал от меня прочь.
  Мимо проехала пара тракторов с прицепами и несколько машин, но никто не повернул в сторону Васелихи.
  Снова показался знакомый мне уже старик.
  -Ну, что? Так и не уехал? - улыбнулся он прокуренными зубами.
  -Так и не уехал, - односложно ответил я.
  -Ну, залазь, поехали.
  Я сел на телегу, в которой по соломе каталось несколько пустых алюминиевых фляг.
  Старик перехватил мой взгляд:
  -Это я за мёдом еду, - пояснил он. - Так ты, значит, к Пантелеихе едешь?
  -К Пелагее Пантелеевне, - поправил я его.
  -Ну, да-к это она и есть, её здесь так называют....
  -А вы её знаете?
  -А как же! Знаю. Хорошая баба, - улыбнулся чему-то своему старик. - И надолго?..
  -Не знаю, недели на две, наверное.
  -А-а-а.... Ну-ну!
  Старик больше не спрашивал меня ни о чём, и я принялся обозревать местные пейзажи, постепенно погружаясь в полудрёму.
  Всходившее всё выше солнце стало уже припекать, вокруг лежали поля, то здесь, то там упиравшиеся в лесную чащу. Кое-какие из них были засеяны уже налившимся, поспевшим зерном пшеницы. Другие стояли под паром. То там, то здесь видны были сенокосные луга и охватившие их со всех сторон, подступившие частоколом опушки густых, непролазных лесов, ещё зелёных, но уже подёрнутых едва уловимой дымкой увядания.
  Дорога извивалась между полей по холмистой равнине, ныряла изредка в пролески, и порой проходила сквозь густые чащобы. Кое-где на её сухих, пыльных колеях попадались лужи, и когда они были большие, лошадь с трудом перебиралась через них, чавкая копытами в глинистой грязи, а потом ещё долго мучилась, вытаскивая из распутицы телегу, погрузившуюся в жижу до самых осей и уже напоминавшую так лодку в болоте. Старик тогда понукал кобылу и даже изредка, когда слякоть была особенно непролазной, хлестал её для острастки, но не больно, по худой спине и ребристым бокам.
  Я уже потерял счёт времени, когда вдруг на какой-то развилке посреди поля старик заговорил:
  -Так, ну, теперь слазь.... Тебе дальше прямо, а я сворачиваю налево, на пасеку.
  -А далеко ещё? - поинтересовался я, оценивая тяжесть своего чемодана.
  -Да с километр где-то. Наверное, придётся тебе пешком топать: сегодня вряд ли кто уже в ту сторону поедет....
  Мы разминулись, и, таща ставший неожиданно тяжёлым и неудобным чемодан, я промучился ещё с битый час, пока, наконец, не показались через небольшое поле за опушкой леса окраинные дома деревушки.
  Природа вдруг сделалась мрачнее, а, может быть, мне так только показалось от того, что я остался один: деревья подступили ближе к просёлку, который сделался уже и сам стал едва ли не тропинкой, чащоба по обе стороны погустела. Частокол деревьев стал чаще, и среди него замерещились в сумраке подлеска тени лесных тварей....
  Я не обманулся в своих представлениях: деревушка оказалась действительно небольшой. Была бы она немного меньше, и её можно было бы назвать хутором или выселком.
  Около двух десятков деревянных бревенчатых, серых от старости домов предстали перед моим взором. Кое-какие из них даже почернели от времени, покосились на бок и, в общем, представляли унылую, такую знакомую из многочисленных описаний всех времён России картину.
  Перед самой деревенькой протекала небольшая речка. Через речку дугой стоял мостик. Дорога к нему шла по насыпи, по сторонам которой был болотистый луг, и речка, протекавшая с востока на запад, слева и справа, по обе стороны от мостика, теряла свои отлогие, едва различимые, берега и разливалась в болотистую заводь, широкую и безбрежную, кое-где поросшую зарослями камыша, утыканную редким берёзовым сухостоем и пожелтевшей травой.
  Проходя по мостику, я обратил внимание, что речка не очень глубокая, почти ручей, и местами видно дно из ржаво-рыжего песка и каменной крошки, подёрнутой серым бархатом ила.
  Не смотря на то, что время близилось к полудню, на улицах никого не было видно. На домах не было ни табличек с названием улицы, ни номеров.
  Покрутившись у крайних изб деревушки, я уже хотел было постучаться в одну из них, как мне навстречу вдруг, заскрипев дверью, из сеней выскочила невысокая стройная девчушка, ловко крутанувшая в дверях коромыслом с пустыми вёдрами. Одно из них просвистело, тихо позвякивая, перед самым моим носом.
  -Ой, чуть было не зашибла! - весело произнесла она. - А вы что, к нам?
  -Да нет, то есть, да, ... к вам. Я ищу бабку свою, Пелагею Пантелеевну.
  -А-а, так это на другой конец села надо. Она там живёт, рядом с ведьмячкой.
  -С кем, с кем? - не понял я.
  -С ведьмячкой, - повторила девушка, но, окинув моё недоумевающее лицо понимающим взглядом, добавила, - ладно, пойдём, покажу.
  Мы вышли со двора, обнесённого хлипким забором из жердей, и пошли вдоль по горбатой улице, поднимаясь вверх. Я порядком уже устал и потому молчал, лишь изредка поглядывая на свою спутницу. Она долго и пристально изучала меня с ног до головы, а потом поинтересовалась:
  -С города что ли?
  -Ага, - нехотя ответил я.
  -Надолго к нам?
  -Да нет, недельки на две.
  -И правильно, - печально вздохнула деваха, - нечего тут больше делать. Скукотища страшенная. Я вот подрасту ещё немного и тоже в город подамся: учиться.
  Теперь я с любопытством окинул её взглядом и попытался угадать, сколько же ей лет. С виду было пятнадцать-шестнадцать.
  Улица пошла под горку, и мы подошли к колодцу, срубленному и покрытому сверху теремком. Серые брёвна его в запашках и углах поросли мхом.
  Я заглянул внутрь и увидел своё отражение в зеркале воды метрах в трёх внизу.
  -Тебе вон до того дома надо пройти, - показала девушка, поставив вёдра на землю. - Там твоя бабка и живёт.
  -А что это за соседка у неё странная такая? - невольно поинтересовался я.
  -А-а-а, - махнула рукой девушка, лениво поморщившись. - Со скуки да тоски не только ведьмячкой стать можно.
  Она зацепила ведро за цепь и толкнула его вниз. Барабан закрутился, и девушка стала притормаживать его ладонью по вытертой до блеска поверхности. Послышался грохот и плеск.
  -Давай, помогу тебе, - предложил я, собираясь взяться за рукоять.
  Но девушка отстранила меня уверенным жестом:
  -Не надо, я сама.
  "С характером", - подумал я про себя.
  Оставаться и смотреть, как она работает, было неудобно и следовало бы удалиться.
  -Как тебя зовут-то? - спросил я у неё.
  -Алёна, а что?
  -Да нет, ничего. Спасибо, Алёна, за помощь.
  -Не за что, - она посмотрела в мою сторону, улыбнулась и снова занялась работой.
  Я направился к указанному ею дому.
  Пелагея, моя двоюродная бабка, крючилась на огороде.
  Я никогда прежде не видел её, но догадаться о том, что это действительно она, было нетрудно.
  Пелагея давно уже вдовствовала и жила в одиночестве. Дети, что у неё были, разъехались по городам, да по другим сёлам.
  Я зашёл во двор:
  -Здравствуйте, Пелагея Пантелеевна.
  Бабка разогнула спину, повернулась ко мне:
  -Здравствуй, здравствуй!.. Это ты что ль внучек мой вновь объявившийся? Ну-ка, дай-ка-т, я на тебя посмотрю....
  Она приблизилась ко мне:
  -Хорош, хорош, орёл прямо, ну, пойдём в хату.
  Она бросила на землю инструмент и повела меня к себе в избу.
  Мы взошли на высокое крыльцо, миновали сени и оказались в комнате, всё в которой напоминало мне быт из сказочной русской избы: огромная побеленная русская печь, деревянный, грубый и тяжёлый, неизвестно какой давности работы стол, стулья-табуреты вокруг него посреди комнаты, такие же грубые и тяжеловесные, как он сам. На небольших оконцах без подоконников весело пестрели яркие занавески в цветах.
  Дом Пелагеи Пантелеевны мне понравился.
  Я не знал, как примет меня она, эта бабка, и видевшая-то меня впервые в жизни, но вскоре уже ел наваристый, красный деревенский борщ с домашней выпечки ароматным, удивительно вкусным хлебом.
  -Ну, рассказывай, чего приехал, чего-т тебя черти принесли? - то ли шутя, то ли серьёзно и сердито спросила Пантелеиха, - теперь, кажется, до меня стало доходить, за что так назвал её старик на подводе.
  Я смутился, не зная, что ей ответить, но она недолго мучила меня молчаливым ожиданием объяснений и сказала:
  -Ну, ладно, коль уж приехал, так живи. Сколько тебе надо будет, как понравиться, столько и гостевай. Но одно только! Раз ты здесь, будешь мне по хозяйству помогать: воды-т наносить, дров-т нарубить, за коровой когда-т посмотреть. Понял, внучек?
  -Понял!
  -Ну, вот и хорошо....

Глава 03.


  В Москве я пробыл недолго, хотя где-то в глубине души рассчитывал на то, что буду служить в столице: на моём предписании пункт дислокации части значился "Москва".
  Частью оказался какой-то штаб, на поиски которого я потратил целый день, оббивая пороги военных комендатур.
  В конце концов, я попал в кабинет к какому-то полковнику, который забрал моё предписание, и оно тут же исчезло в ящике его стола.
  -Так-так, значит, лейтенант Яковлев? - негромко произнёс полковник, перелистывая моё удостоверение. - Холостой, вижу, - это хорошо. ... Так-так....
  Я не понимал, куда гнёт полковник, но шестое чувство подсказывало мне, что чем больше знакомится с моими данными этот военный за большим полированным столом, тем незавиднее становится моё положение.
  Один из телефонов на его столе вдруг зазвонил.
  -Да! - поднял трубку полковник. - Так точно, товарищ генерал-полковник! Вот, как раз есть тут у меня одна кандидатура! - он бросил взгляд на меня. - Да, так точно, сейчас иду....
  Полковник поднялся из-за стола, надел фуражку и бросил мне:
  -Выйди покуда. Я сейчас схожу на доклад и вернусь. Ожидай меня и никуда не уходи.
  Я остался под дверью его кабинета.
  Мимо по коридору туда-сюда шныряли полковники и генералы, и у меня рука устала то и дело отдавать им честь, хотя в ответ меня никто не приветствовал, и лишь изредка говорили: "Здрасти". Вскоре я понял всю бесполезность и даже глупость своего "козыряния" и встал на всякий случай лицом к стене, будто что-то там изучаю.
  Наконец-то, после довольно продолжительного отсутствия, появился "мой" полковник.
  -Ты что, уснул что ли? - тронул он меня за плечо. - Заходи в кабинет....
  Я снова оказался перед его большим полированным столом.
  Он что-то быстро "зачёркал" по бумаге, а потом вызвал по селектору, как я понял, секретаршу.
  -Так, браток, - обратился, наконец, он ко мне, - сейчас тебе нашлёпают бумажки, и поедешь.
  -Куда? - невольно поинтересовался я.
  -Дальше! - изумлённо подняв брови и пожав плечами, ответил полковник, - Дальше, мой мальчик! - неожиданно сфамильярничал он. - Вы что, не знаете, куда попали?
  -Нет, - озадаченно произнёс я.
  -Ого-го-го, - воздел полковник голову к верху, закатив глаза, - вы попали, мой юный друг в такую организацию, которая посылает оч-ч-чень далеко!
  -Но у меня-то в предписании значится: Москва! - недоумённо воскликнул я.
  -Ха-ха, мальчик. Москва - это наш штабец. А уж мы-то зафутболим тебя туда, куда нам надо.
  -Да, но я ... я не готов... я не хочу, куда вам надо. Я даже вещей с собой-то не взял, думал - в Москве служить буду.
  -Ну, во-первых, товарищ дорогой мой лейтенант, вас никто и не спрашивает, - будем так говорить, - готовы или не готовы вы куда-нибудь ехать, хотите вы тем более этого или нет. Вы, наверное, ещё не понимаете по причине юности своих лет, что попали, мой друг, в армию. В ар-ми-ю! Ну, а коль уж вы имели честь здесь оказаться, то выполнять будете то, что вам прикажут. В армии основа всего - приказ. Ну, а что касаемо ваших вещичек, то я думаю, что их у вас должно быть не так уж и много. Тем более что холостой у нас товарисч. Что не взяли - пишите домой. Мама вышлет....
  -Нет у меня мамы! - чуть не плача ответил я.
  Полковник неожиданно запнулся: сказанное сбило его с мысли, но терялся он не долго:
  -Ну, нет - так нет. Мало ли что на свете бывает. Как-нибудь ваш вопрос решится....
  -Вот именно, что как-нибудь, товарищ полковник! Что же мне делать?! Вы сейчас зашлёте меня в какую-нибудь холодрыгу, а потом?.. Хотите, чтобы я заболел там или дуба дал? Я же тёплых вещей совсем не взял, да и формы половину дома оставил: не поместилась....
  Полковник сел за стол и долго, молчал и пристально, смотрел на меня большими рыбьими глазами навыкат, потом снова включил селектор:
  -Маша, Африка отменяется! - он залистал какой-то большой блокнот на своём столе. - Выпиши этому товарищу отпуск на десять суток. ... Так надо, значит, ... и сразу номер части прибытия запиши... Станция, ... станция, ... станция. ... Ах, вот нашёл! Пиши....
  Через несколько минут он уже вручал мне документы, принесённые секретаршей:
  -Вот тебе отпускной билет на десять суток: решишь все свои багажные вопросы, вещи отправишь вот по этому адресу и туда же прибудешь сам. Билеты и квитанции багажные не теряй - в части их тебе оплатят....
  -Но, товарищ полковник, я думал, что буду служить в Москве....
  Полковник выставил меня, собственноручно проводив под локоть:
  -Всё, чем мог помочь, - отпуск на десять суток.... Больше ничего сделать не могу! Прощайте, товарищ лейтенант, ... и не советую вам начинать службу так, как вы её начинаете: с каких-то претензий.... Не могу, не хочу! Смотрите, а то вам тут быстро отыщут местечко на гауптвахте. Знаете, у нас не церемонятся особо, где солдат, где офицер: раз, раз - и в дамки!.. И будете вместо десяти суток отпуска десять суток загорать на нарах!
  Он затворил за собой дверь, и я остался один, предоставленный самому себе, покинутый и брошенный, в коридоре с бегающими туда-сюда полковниками и генералами.
  -Козёл! - мною овладел приступ бессильной ярости.
  Конечно, я обманул полковника, сказав, что не взял с собой вещи, правда, и сам не мог взять в толк, зачем это сделал.
  Но теперь у меня было лишних десять дней свободы перед рутиной буден военной службы и, самое главное, перед пугающей неизвестностью судьбы, которая готовила мне явно не медовый пирог.
  Вдруг мне до жути захотелось узнать, что это он там говорил про Африку. Но я понимал, что с этим я уже пролетел, как фанера над Парижем, из-за своего упрямства и теперь не знал, радоваться или огорчаться, что всё так получилось. Надо было не скандалить в кабинете, а признаться сразу же самому себе, что мне и раньше не верилось, что останусь служить в столице: уж слишком сказочно и хорошо тогда бы началась моя офицерская жизнь....
  Таксист долго крутил меня по Москве, пока я, наконец, не возмутился:
  -Эй, дядя, тебе не кажется, что мы заблудились?!..
  После этого замечания не прошло и пяти минут, как я вышел из машины на вокзале. Я отдал ему половину того, что он "накатал" со мной, и он даже не возмутился.
  Мы ещё не успели подъехать к остановке такси, как машину сразу же облепили желающие уехать, и я едва пробился через их плотное кольцо....
  Народу на вокзале было много, очень много, просто какая-то запруда из человеческих тел. В залах ожидания яблоку негде было упасть. Урны были завалены кучами мусора, уборщицы, видимо, не успевали убирать полы, и, несмотря на жаркую, сухую погоду, на вокзале стояли грязь, вонь и слякоть.
  Я спустился в камеры хранения, где накануне оставил свои неподъёмные чемоданы, а потом долго перетаскивал их по одному в багажное отделение, где сдавал для отправки на станцию своего будущего назначения.
  По той сумме, которую взяла с меня за багаж кассирша, я понял, что это где-то очень далеко.
  Вечером, намучавшись, натолкавшись в очереди за билетами, я покидал Москву.
  Я уезжал в город, где оставил своё сердце, но куда уже и не чаял вернуться когда-нибудь ещё. Что звало, что манило меня туда сейчас после всех пережитых напастей? Я не мог ответить точно, хотя.... Саднила в моей душе заноза, которую я надеялся теперь вытащить из моего сердца, а, может быть, напротив, ещё глубже засадить. И имя этой занозе было Вероника....
  Десять неожиданно свалившихся на меня, как манна небесная, суток свободы вдруг вскружили мою голову как хорошее, лёгкое шампанское, и теперь казалось, что, непременно, всё будет хорошо, что счастье, - не знаю уж как, - но выпрыгнет вдруг откуда-то из засады, где оно, оказывается, давно уже поджидало меня, и дальше жизнь моя станет, как сказка, легка, беззаботна, полна любви и сбывшихся мечтаний. Быть может, с этого чудесного происшествия, судьба моя потечёт совершенно иначе, и ничто уже не будет омрачать мою счастливую жизнь. Ведь я тоже имею полное право быть счастливым, так же, как и многие люди вокруг меня.
  Всю дорогу я только и думал: Вероника!
  Утром следующего дня я был уже там, куда, пожалуй, втайне от меня самого рвалось моё влюблённое сердце.
  Здесь ничего не изменилось. Да и что могло произойти с этим городом за один месяц? Хотя....
  Сразу же с вокзала, без рассусоливаний, не в силах сдержать порыва, я направился к Веронике, даже не зная, что скажу ей при встрече. Но её не оказалось дома. Никто, вообще, не открыл дверь квартиры. И я ещё долго бродил под домом, всё же надеясь, что непременно встречу её. Однако закончилось всё тем, что я увидел довольно-таки знакомое лицо и подошёл к показавшемуся во дворе парню, будто бы собиравшемуся даже зайти в один из подъездов дома.
  -Привет! - я протянул ему руку, пытаясь припомнить, где мы с ним виделись.
  -Здорово! - ответил он мне без особого восторга, заметив меня даже раньше, но, сделав вид, что случилось это только сейчас. - Какими судьбами?..
  -Да вот, - неопределённо ответил я, соображая, что нас с ним может связывать, но тут глянул в его бездонные очи, и тот вечер в ресторане, где мне их однажды уже довелось увидеть, с пронзительной ясностью предстал передо мной. - Слушай, не знаешь, где Вероника? - поинтересовался я тут же, будто бы мы с ним только вчера вместе сидели на лавочке в подворотне и щёлкали семечки.
  -Вероника?!.. Где-то в круизе....
  -В каком ещё круизе? - удивился я.
  -В международном, вместе с Бегемотом. Он её с собой уволок.
  -Давно?
  -Да вот! ... Скоро вернуться, наверное. ... А, вообще, я не знаю....
  Известие о том, что предмета моей страсти нет в городе, повергло меня в уныние. Планы на радужную жизнь вдруг рассыпались, как карточный домик. И, чтобы совсем не пригорюниться и зацепиться за жизнь, я поинтересовался:
  -А ты куда идёшь?
  -Да так, гуляю мимо.
  -Мимо чего?
  -Мимо всего. ... А вообще-то, я сейчас домой. А ты куда?
  -Да я не знаю. ... Хотел Веронику увидеть. А сейчас....
  Теперь я вспомнил и его фамилию: Гладышев. Точно, точно, именно так мне представила его в тот день Вероника: Гладышев. Странный тип. Стихи сочиняет. И даже мне написал тогда несколько строк на память. Вот только имени его не помню.
  -Ну, пошли ко мне домой, - неожиданно предложил он, словно понимая, что податься мне некуда.
  -Ты что же? Вот так шёл, шёл, и всё для того, чтобы предложить мне пойти к тебе домой, случайно меня встретив?
  -Да нет, конечно! Просто хорошо, что тебя увидел. Понимаешь. ... У меня сейчас такое состояние, что мне просто необходимо, чтобы кто-то ..., в общем, чьё-нибудь присутствие. ... Пойдём?
  Он задал этот вопрос так, что мне отчего-то сделалось неловко.
  -Ну, пойдём, - согласился я таким образом скоротать время до отъезда: поезд был только вечером.
  Мы долго петляли по кварталам города. Гладышев всё время шёл чуть впереди, задумчиво ссутулившись, как будто бы никого рядом с ним и не было. Временами он почему-то сильно походил на сумасшедшего маньяка, сосредоточившего своё сознание на единственной навязчивой идее: как бы она вдруг не уплыла куда-нибудь в сторону в его затуманенной голове, не дождавшись осуществления. Тогда мне делалось страшно, но я прогонял прочь это навязчивое ощущение и всё продолжал идти за ним следом.
  Наконец-то мы оказались у него в квартире. Во всяком случае, дверь он открыл своим ключом.
  Предложив мне присесть на диван в большой комнате, он направился на кухню.
  Однако я решил изучить обиталище, впрочем, ничего особо примечательного не обнаружив, но по роскошной мебели, богатой библиотеке и некоторым другим приметам сделав кое-какие выводы о его родителях. Во всяком случае, люди они, должно быть, образованные и близкие к тому, чтобы считаться состоятельными на фоне всеобщей бедности нашего народа. Впрочем, я мог ведь и ошибаться....
  Гладышев позвал меня на кухню, где сделал чай.
  Отхлёбывая горячее с чашки мизерными глотками, я между делом вставил, чтобы развеять неловкость внутри себя, а то получалось, что будто бы только затем сюда и пришёл, чтобы налопаться варенья и пирога с чаем:
  -А я твои стихи до сих пор сохранил....
  -Какие стихи? - изумлённо поднял одну бровь над своими бездонными глазами Гладышев.
  -Ну, те, что ты мне в ресторане подарил....
  -А-а-а, - махнул он безразлично рукой, будто бы речь шла о сущем пустяке. - Выкинь их.
  -Чего? - не понял я, едва не обжегшись чаем.
  -Выкинь, говорю, а лучше - сожги. Так будет вернее. О-о! - он вдруг поднял вверх указательный палец, как будто бы нашёл разрешение мучительного вопроса.
  -Что, о?! - не понял я.
  -Да нет, это я так, про своё. А, вообще, я не пишу больше стихов: в них не хватает изобразительности. Человеческий язык - весьма громоздкое и неповоротливое средство передачи информации. Он много проигрывает по сравнению с изображением и может служить лишь комментарием к основному носителю идеи искусства: изображению. И потому теперь стихов я не пишу, зато рисую картины.
  -Картины?! - я чуть не выронил чашку из рук.
  -Да, картины, а что? Пойдем, покажу....
  Мы прошли через большую комнату и оказались в небольшой комнатушке. Здесь совершенно не было мебели. По полу в беспорядке кусками валялись разбросанные листы бумаги и холщовое полотно. На них что-то было намалёвано. По стенам тоже были развешаны самым невероятным образом листы бумаги и полотна, видимо, с тем, что Гладышев называл картинами. Посреди всего этого стояло несколько мольбертов, готовых для работы, валялись тюбики и баночки с краской, палитры, сухие краски.
  -Вот это всё я нарисовал, - окинул хозяин свою комнату придирчивым, оценивающим взглядом.
  -Но что именно? - мой взгляд не находил ничего достойного внимания: всюду была какая-то странная мазня. Я даже пожалел, что совсем никак не разбираюсь в современном искусстве и живописи.
  -Сейчас, сейчас, - произнёс Гладышев и стал что-то искать на полу, разгребая ногами холсты и листы бумаги со своими странными произведениями.
  В руках его один за другим появились несколько тюбиков и пузатых одеколонных пульверизаторов. Он свалил всё это на табурет, затем откопал где-то большую бутылку с прозрачной жидкостью, и, выдавив в пульверизаторы краску из тубов, разбавил их ею, помешав старой зубной щёткой.
  -Сейчас, сейчас, - повторил Гладышев он, как бы уговаривая меня немного подождать.
  Порывистым движением Гладышев развернул к себе мольберт так, что тот едва не упал со своей треноги, и тут же, хватая то один, то другой пульверизатор, принялся поливать из них холст, делая разноцветные пятна, похожие на кляксы. Вскоре всё полотно оказалось заполнено ими. Тогда он остановился вдруг, схватился рукой за лицо, отошёл немного назад и несколько минут разглядывал так получившееся. Потом в руке его появился толстый чёрный фломастер, и он что-то стал рисовать поверх всей этой мазни.
  В комнате нестерпимо запахло то ли эфиром, то ли ещё какой-то летучей дрянью.
  -Слушай, открой хоть окно, что ли: дышать нечем, - попросил я его.
  Он посмотрел на меня, точно не понимая, откуда это я здесь взялся, потом подошёл к окну и распахнул его настежь.
  В комнату ворвался свежий воздух, который вскоре вытеснил резкие запахи, вызвавшие у меня лёгкое головокружение.
  Гладышев вернулся к холсту, взял палитру и, мешая краски, продолжил работу кистью. Минут через двадцать он отошёл от своего произведения, понять которое мне было невозможно.
  -Вот, смотри! - сказал он мне. - Видишь? Это называется: "Полёт окрылённого таракана во время жены соседа с любовником".
  Гладышев с размаху метнул кисть в угол, где возвышалась груда размалёванной подобным образом бумаги и полотна.
  "Бред, - подумал я. - Точно, чокнулся парень!" На ум мне стал приходить давний разговор в ресторане.
  -И зачем ты это?
  -Что зачем это? - переспросил меня Гладышев.
  -Зачем рисуешь-то?
  -А тебе что, не нравится?
  -Не знаю. Непонятно как-то. По-моему к этой "картине" можно пришпандёрить любую надпись, и она будет подходить.
  -Ну и, что?
  -Как что?! Разве это правильно?
  -Эх ты, ничего ты не понимаешь в живописи!.. Важно ведь не что можно "пришпандёрить", а как я назвал картину в момент её создания, как мне захотелось её назвать....
  "Ну, точно псих!" - подтвердил я свою догадку.
  От ощущения присутствия при тихом помешательстве, способном вдруг, одним энергичным взрывом, перерасти в буйное, мне сделалось нехорошо.
  Не успела проскочить в моей голове эта мысль, как Гладышев пришёл в движение, собирая посреди комнаты огромную кучу из своих разбросанных по всем углам "произведений".
  -Послушай, а как же поэзия? - спросил я, чтобы что-то спросить. Какое-то нехорошее предчувствие кошмара затеребило мне душу, и все животные инстинкты, которые во мне существовали, стали настойчиво требовать, чтобы я, не медля, бежал отсюда прочь.
  -К чёрту поэзию! К дьяволу! - Гладышев снова показался мне одержимым как тогда, когда мы шли по улице. Он явно распалялся. - Я как Нерон, я как Нерон. Сначала разрушаю, а потом описываю процесс разрушения, свидетельствую его....
  -Что ты собираешься делать?! - ещё больше испугался я.
  -Человек не способен к настоящей поэзии. Он лишь плюгавое подобие настоящего поэта. Только стихия может писать стихи! Пусть она пишет их! А я напишу её портрет.
  -Что ты собираешься делать?! - ещё громче заорал я, обращаясь к нему, яростно сгребающему в кучу свои картины.
  Но он не слышал меня и продолжал своё дело.
  Тут вдруг он отпрянул от образовавшейся кучи и кинул сверху мольберт с только что сотворённой картиной, подошёл к другому и снова принялся поливать его из пульверизаторов. Потом, сразу же, пузырьки полетели туда же, в кучу. Туда же угодила и бутылка с растворителем.
  Гладышев взялся за палитру, долго искал кисть, а, найдя её, подошёл ко мне, достал из кармана рубашки сигарету, сунул её в зубы.
  -На, держи! - он протянул мне свободной рукой коробок спичек.
  -Чего?! - не понял я, чувствуя, что на лице моём написан испуг, и ему нравится наблюдать это.
  -Дай прикурить! - крикнул он, показывая жестом, чтобы я зажёг спичку.
  Я чиркнул спичкой о коробок, поднёс её к сигарете в его зубах. Но он не подкурил её, а, взяв спичку из моих пальцев, прошёл по комнате до кучи и поднёс к лежащей поверх всего свеженарисованной картине.
  Она тотчас же вспыхнула, ещё пропитанная растворителем.
  Глянув на меня, Гладышев дико расхохотался:
  -Я буду писать портрет настоящего поэта, а ты будешь моим благодарным зрителем!..
  Я не успел и опомниться, как пламя с проворством и живостью охватило всю кучу.
  -Что же ты делаешь, придурок?! - воскликнул я, но Гладышев спокойно, почти медленно отошёл к мольберту и взялся за кисть.
  -Идиот, ты что, с ума сошёл?! - я бросился к нему.
  Комната уже наполнилась едким дымом, от которого запершило в горле. Теперь пламя отделяло нас от спасительной двери. Я попытался схватить Гладышева и потащить к окну, но он, точно безумец, с силой оттолкнул меня и снова вернулся к мольберту. Через несколько секунд моего замешательства клубы дыма скрыли его от меня, и от охватившего меня животного ужаса я уже не мог сообразить, что же мне делать.
  Однако, видимо, определённая подготовка и собранность в минуты опасности, привитые в военном училище, заставили меня собраться с мыслями и принимать меры к своему спасению, уже ни на что не отвлекаясь.
  Я бросился на память, сквозь серую, едкую пелену, к окну, в непроглядной завесе нащупал его проём и высунулся наружу. Глаза мне застилал удушливый, разъедающий слизистые оболочки дым. В нём ничего не было видно, поэтому я понял, что с успехом прыгнуть вниз мне не удастся, слезть - тоже. Оставалось только одно, на первый взгляд, самое безумное, но, на деле, единственно верное и спасительное: пробиваться на выход через пламя. А оно уже вовсю трещало и гудело сквозь дым, добравшись до линолеума и досок пола.
  Накрывшись сверху рубашкой, я бросился навстречу жару, уже не разбирая дороги, но тут же наткнулся на Гладышева и вместе с ним и его мольбертом повалился на горящий пол....

Глава 04.


  К вечеру о моём приезде в деревню знало чуть ли не всё взрослое население, - в основном, старики, да бабки. Они то и дело подходили к возившейся в огороде Пантелеихе и интересовались, кто я таков. По причине того, видимо, что и сама про меня толком ничего не знала, бабка отвечала им всем односложно, и эти немудрёные разговоры доносились до меня через распахнутое небольшое окно, возле которого после небольшого обеда она силой уложила меня отдыхать с дороги, бросив на какой-то не то короб, не то сундук толстый ватный матрац, постелив на него простынь, и накинув одеяло.
  Не смотря на то, что я хорохорился и не хотел ложиться, сон вскоре сморил меня, и проснулся я уже под вечер, часов в шесть, от того, что Пелагея толкала меня в бок:
  -Ну-ка-т, вставай, дорогой-т мой, вставай!
  Я поднялся с импровизированной кровати.
  -Вон, тут народ тобой-т интересуется. Кто-т? Откуда-т? А я и сказать-то толком-т ничего не могу. Вечером в гости ко мне все напрашиваются. Что отвечать людям-т?
  -Не знаю, - потянулся я. - А как у вас заведено?
  -Значит - приглашаю тогда всех.... У тебя бутылка-то есть?
  -Есть одна, - я почесал затылок, припоминая содержимое своего чемодана.
  -Ну, одной, конечно-т, не обойдёшься. Ладно, я ещё самогону-т достану.
  Я вышел на крыльцо дома. Солнце уже клонилось к закату, и от того, видимо, вся освещённая им неродная, незнакомая местность, горбатенькая деревенька, показалась мне пронзительно чужой, и захотелось вдруг отсюда сейчас же убежать. Но куда. ... Куда бежать-то? Дома меня давно уже никто не ждал. Тот далёкий город, где я учился последние четыре года, тоже вдруг стал мне чужим. Осталась лишь тоненькая паутинка, связывавшая меня с ним: Вероника.
  "Вероника!" - прошептал я про себя, и горькое что-то, щемящее сердце, закралось вдруг в мою грудь и разлилось по ней расплавленным воском. От этого мне захотелось вдруг зарыдать. Но в горле стоял сухой ком, и слёз не было.
  Меня охватило мучительное и напрасное желание. Захотелось вдруг вернуться в прошлое, такое знакомое и от того уютное, из этого неуютного настоящего. Оно вдруг вырвалось из меня сухим, приглушённым стоном и стало засасывать в себя, овладевать мною.
  Я не знал, как мне избавиться от этого наваждения. Я даже попытался наперекор одолевающей меня сладости вспомнить всё плохое, что было связано с ней в моей жизни. Но от этого почему-то имя её, как белое пятно на тёмном фоне, стало ещё ярче и притягательнее, сделалось вдруг ещё роднее, словно став частью меня самого. Жестокая и холодная тоска навалилась на меня. И было только одно средство, чтобы заглушить её. Оно гарантировало если и не полное выздоровление от моей любовной хандры, то хотя бы временное забвение. Надо было срочно в кого-нибудь влюбиться. Но в кого?..
  Тут в голову мне пришла мысль об Алёне. Она была недурна собой, и при некотором старании с моей стороны я мог бы заставить себя загореться к ней страстью. Другое дело, что она была-то ещё совсем ребёнком. Так мне показалось при встрече....
  К вечеру Пелагея Пантелеевна занялась стряпнёй. Проворно, прямо на глазах у меня она быстро приготовила ужин на целую ораву. Я немного помог ей: растопил печь, достал из ледника мясо.
  К десяти вечера, когда стали подходить первые гости, нехитрая крестьянская снедь была уже на столе, который собрали из нескольких полотен, что стояли в сарае.
  Бабка спустилась в погреб и минут через пять крикнула мне оттуда:
  -На, держи! - подавая на лестницу большой бутыль с белесоватым, мутным, полным сивухи самогоном.
  К ней я добавил ещё свою бутылку водки, прихваченную из дома, но бабка всё равно покачала досадливо головой:
  -Ой, маловато штой-то ль!..
  Гостей собралось довольно много, но, в основном, старики, да старухи. Было несколько пар лет по тридцать пять-сорок, и никого моложе. Я с грустью подумал, что вечер не обещает ничего интересного.
  Все заходившие здоровались с Пелагеей так, будто бы не видели её очень давно. Не видь я их сегодня утром, у меня сложилось бы впечатление, что они прибыли издалека на какой-то большой и важный для них праздник.
  Вскоре я устал стоять у порога и словно дурак здороваться с каждым входящим, будто бы знаю его лет триста. Почти всем мне приходилось к тому же ещё представляться, а особо любопытным, - отвечать на докучливые вопросы, к примеру, кем я прихожусь Пелагее Пантелеевне. Но я продолжал встречать в сенях гостей, втайне надеясь, что среди них будет и Алёна, и уж тогда вечер не будет потерян для меня окончательно. Но она не пришла.
  Наконец гости расселись и без обиняков быстро приняли по первой: "за здоровье хозяйки дома", а потом безо всякой паузы и по второй: "за её гостя". Я поинтересовался у Пантелеихи:
  -А что это у нас гости все такие старые?
  -А кому ж моложе-т бысть? - ответила с удивлением Пелагея.
  -Да я тут девчонку одну видал: Алёну....
  -А-а-а, - лукаво сощурилась Пантелеиха, - так что ей тут делать со взрослыми? Мала она ещё.
  -Ну, вот! А мне-то скучно. Одни старики кругом. И поговорить-то не с кем. Тут вообще-то есть молодёжь?
  -Да девчонок с пяток есть. Пацанов два-три, да те - кто уехал, кого в армию забрали.
  -Так, а где те, кто есть? - удивился я.
  -Да почём же я знаю-т, милок! Вот.... Кто пришёл - тот и пришёл.
  Гости меж тем всё больше пьянели, всё меньше задавали мне вопросы, и всё сильнее их тянуло выпить ещё. Я удивился, что люди в возрасте так сильно пьют. Для меня это было непривычно. Сам-то я едва выпил стакан, да и тот водки. Деревенские водку не признавали, и налегали на самогон Пелагеи. К тому же многие принесли ещё и с собой к столу по бутылке "мутного лунного света".
  На улице уже стемнело. Я сказал Пелагеи, что хочу прогуляться, и вышел из переполненной народом избы. На душе было тоскливо. Теперь уже твёрдо я осознал, что попал в захолустье и вместо того, чтобы убежать от одолевавшей меня в городе тоски, нашёл ещё большую.
  На улице было прохладно. Деревенская улица была непривычно темна после города. Здесь ведь не было уличных фонарей на столбах, и прямо над головой во всей своей красе раскинулось безбрежное звёздное небо. Оно было таким близким и осязаемым, что у меня захватило дух. Я вдруг ощутил какую-то нереальную его близость. Казалось, стоит протянуть руку вверх, и она погрузится в безбрежный океан межгалактической бездонной пустоты, такой близкой, что мне вдруг стало не хватать воздуха, который улетучился весь разом в космос.
  Звёзд было бесчисленное множество, они были не там наверху, а здесь рядом со мной, на захолустной деревенской улице. Небо упало на землю, всё посыпанное мельчайшей серебристой звёздной пылью.
  Едва справившись с внезапно охватившим меня странным переживанием, я сделал с опаской шаг, будто в пустоту, потом ещё шаг и так прошёл до ограды.
  Здесь неожиданно для себя я увидел Алёну, едва различив её в кромешной тьме опустившегося на улицу космоса.
  Она стояла, опершись на невысокий заборчик, и наблюдала за окнами дома Пантелеихи, откуда уже неслось недружное пение изрядно подвыпивших гостей. По всему было видно, что ей скучно.
  -Ты тут чего делаешь? - спросил я её.
  Она вздрогнула от испуга, потому что не заметила моего приближения, и ответила, пожав плечами:
  -Стою.
  -А чего?
  -Да так, смотрю, как веселятся.
  -Так тебе ж не видно ничего!
  -Ну, значит, слушаю. Отстань! - она махнула на меня рукой.
  Я подошёл ещё ближе и встал по другую сторону ограды напротив неё.
  -Скучно тут у вас! - пожаловался я девушке, чтобы завязать разговор.
  -А я тебе о чём сегодня утром говорила? - словно обрадовалась она моему наблюдению. - Тут со скуки под быка полезешь!
  -Чего-чего? - изумился я такому выражению.
  -Да так, ничего.... Скучно, в общем.
  -Слушай, Алёнка, а ты здесь чего, одна что ли? Ну, я имею в виду, - из молодых. А то все гости, как на подбор, - старики да старухи!
  -Да-к это ж деревня такая! Она уже брошенная. Тут с молодёжи вообще никого не осталось. Как только восемнадцать исполняется - как ветром сдувает! Самое ближнее - в Большую Василиху. Ну, это, в основном, девки туда замуж выходят. А парни, так те дальше подаются: кто в райцентр, в рай-город по-нашему, а кто и в область....
  -Весёлую картину ты нарисовала! - я перепрыгнул через ограду и оказался рядом с девушкой. - Пойдём, погуляем.
  -Пойдём, - согласилась она, и мы побрели рядом, осторожно ступая в почти непроглядной темноте.
  Дома деревушки едва выделялись своими крышами на фоне призрачно-серебристой дымки небес, паутиной из мириадов пылинок заполнившей пустоту космоса. И он, космос, был рядом, здесь, с нами, на этой улице, в этой богом забытой деревеньке.
  Нигде не видно было огней. Лишь в одном из домов, что был по соседству с избой Пантелеихи, в окнах горел слабый желтовато-зелёный, призрачный какой-то свет.
  Я вспомнил, что днём Алёна вскользь упомянула о какой-то "ведьмячке", что жила здесь, и поинтересовался у Алёны с напускной сердитостью:
  -А почему это в этом доме горит свет? Кто это не пошёл к нам в гости?
  -Ведьма тут живёт, - как-то по-будничному, безо всякой острастки ответила она. - Она ни к кому в гости не ходит.
  -Почему ведьма? - удивился я.
  -Потому что ведьма, самая натуральная, - всё также спокойно и невозмутимо ответила Алёна.
  Её ответ меня озадачил и в то же время вдруг заинтриговал.
  -Разве такое бывает? - удивился я наиграно.
  -Бывает, - подтвердила Алёна: было видно, что говорить ей на эту тему просто неинтересно.
  -Хм-м, ни разу не встречал. ... И как к этому относятся жители деревни?
  -Да никак.... Живут себе. Её никто не трогает. И она никого не трогает.... Правда, случается иногда. ... А-а-а, - девушка махнула рукой.
  Она замолчала, и я не стал больше её спрашивать, зато заметил, что незаметно, за разговорами, мы, оказывается, прошли всю деревеньку и оказались на горбатом мосту над речкой.
  Где-то внизу, в темноте, иногда поплёскиваясь и так напоминая о себе, изредка прорезая тихим журчанием тишину космоса, струилась вода. Звёздное небо не отражалось в ней, потому что река была своенравна, мелководна и бурлива. От мысли, что кругом, по обе стороны дороги простираются заболоченные низины, а там, дальше по насыпи, высится густой, непролазный лес, вперившийся верхушками своих низкорослых, кряжистых, тяжело и неохотно поднимающихся от земли деревьев в звёздную пустоту низкого неба, мне вдруг сделалось как-то неспокойно, нехорошо на душе. Места вокруг были по-настоящему дикие, неуютные, необузданные. Какой-то первородный, враждебный человеческой природе, звериный дикий дух таился в спокойствии этой непроглядной ночи.
  У меня по всему телу загуляли тучные стада крупных мурашек.
  -Как вы тут живёте? - поёживаясь от холодка жути, поползшего по моей спине, спросил я у девушки.
  -Да так вот и живём, - вздохнула она где-то рядом в темноте, словно бы угадав мои мысли. - Я-то тут родилась, и мне всё здесь привычно. Да и другим. ... Вообще, у нас приезжих нет. Все только уезжают.
  Я опёрся на жердяные перила моста, которые тут же заскрипели. Алёна последовала моему примеру. Перила заскрипели ещё сильнее, угрожая не выдержать нашего веса.
  -Рухнем? - поинтересовался я у девушки.
  -Не рухнем, - невозмутимо ответила она.
  -Чего? - заинтересовался я её уверенностью.
  -Мне так кажется....
  Я придвинулся ближе к Алёне и ощутил тепло её тела.
  Воздух кругом был уже прохладен, и один за другим вокруг нас стали собираться комары, всё чаще с наглым писком пролетая мимо уха.
  Я осторожно положил руку на бедро девушки, обняв её. Я не видел её, и она молчала во тьме.
  Пребывая в волнении, я продолжил своё наступление и попытался поцеловать её. Но Алёна опередила меня, на полпути остановив мои губы своей ладошкой.
  -Не надо.
  -Почему?
  -Просто не надо, и всё, - она замялась. - Потому что я знаю....
  -Что знаешь?
  -Что бывает потом.
  -А что бывает потом? - я попытался сломить её сопротивление.
  -Ничего.
  -Ну, а если ты мне нравишься?
  -Ну, и что? С каждым, кто тебе нравиться, не будешь же целоваться?!
  -Но ты ведь не каждая!
  -Да отстань ты! Не хочу я! - повысила голос девушка, и сопротивление её стало настойчивее. - Не хо-чу!!!
  Я отпрянул от неё, убеждённый последним возгласом, распоровшим девственную тишину ночи, в тщетности своих намерений. Некоторое время мы стояли молча, потом Алёна заговорила.
  -А вот интересно, сколько сейчас времени?
  -Да где-то уж за полночь, - прикинул я.
  -Тогда пойдём, - предложила она.
  -Куда?
  -Пойдём, я тебе кое-что покажу.
  Она взяла меня за руку и потянула с мостика прочь от деревни, к лесу.
  -Куда это мы? - озадаченно и настороженно поинтересовался я.
  -Не спрашивай! Сам всё сейчас увидишь.
  Мне стало любопытно и страшно. Жуть непривычной, непроглядной темени, в которую вдруг увлекла меня девчонка, пугала меня всё сильней.
  -Но куда это мы?! Там же лес! - поинтересовался я, как бы пытаясь образумить свою спутницу.
  -Нам туда и надо....
  Мы приближались к лесу, верхушки деревьев которого вонзились в серебристую россыпь небес чёрными, зловещими стрелами, и всё больше поглощали её. На болоте то и дело, как мне показалось теперь, стали появляться огоньки, мерцающие голубым и зелёным. Вскоре почти всё небо над нами заслонили собой тёмные силуэты деревьев на опушке дремучего леса, но Алёна, не переставая, всё тянула меня за руку куда-то вперёд, в самую чащобу, и я невольно позавидовал тем отваге и храбрости, с которыми она направлялась в непроглядную тьму, волоча меня следом.
  У самого края леса мы свернули направо. Видимо здесь была дорога, на которую я не обратил внимания утром. Вскоре впереди, в кромешной темноте, замаячили какие-то огоньки. И я понял, что свет этот идёт из какого-то здания, стоящего в непролазной чаще леса, где вокруг, наверное, множество всякого дикого зверья: непонятно кому и зачем понадобилось его здесь строить.
  Из тьмы возникло приземистое длинное строение со множеством небольших квадратных окошечек. Мы подошли к одному из них. Алёна заглянула внутрь, а потом уступила место мне:
  -Смотри!
  Сквозь помутневшее стекло я увидел стойло, в котором было несколько лошадей. На посыпанном соломой полу стоял тяжёлый массивный табурет, почерневший от старости. На нём кто-то сидел. Не сразу понял я, что это женщина. Возраст её трудно было определить. Сперва мне показалось, что это какая-то седая старуха, но потом я увидел, что женщина довольно молода. Рядом с ней сидела крупная собака, но вглядевшись, я ужаснулся, признав в ней волка.
  Лошади смирно стояли в загонах. А женщина сидела, низко склонившись вперёд, так, что её длинные чёрные волосы, отдающие, правда, сединой, упали вперёд и закрыли лицо.
  -Что это?! - спросил я у Алёны, отпрянув от окошка и непроизвольно перейдя на шепот.
  -Конюшня, - также, шепотом, ответила мне она.
  -А кто там сидит?
  -Соседка твоя....
  -Какая соседка?
  -Ведьмячка.
  -Ведьмячка?.. Так у неё же дома свет горит!
  Девушка только пожала плечами.
  -А чего это она здесь делает? - изумился я.
  -Я же говорю - ведьмячка. С ней лучше не связываться. Да с ней никто и не связывается....
  Мы вместе припали к окну.
  Женщина продолжала сидеть всё так же, низко склонив голову. Было видно, что она что-то делает внизу руками. Собака-волк сидела напротив, преданно уставившись на хозяйку.
  -Что она тут делает? - мне стало любопытно.
  -Не знаю, - неуверенно произнесла девушка.
  -Но ведь ты знала, что она здесь?!.. Раз привела меня сюда, значит, знала, и не в первый раз, видать, за ней подглядываешь!
  -Знала-знала! - возразила девушка. - Да в деревне все знают, что она сюда хаживает. Её даже сторожем определили. Наверное, чтобы не так страшно было!
  -Кому страшно?
  -Всем. Ведь так не ясно, чего она сюда шастает. От того и страшно. А сторожем назначили - оно вроде бы и понятно, за каким чёртом, и что ей здесь по ночам нужно. Взрослые вроде бы, пожилые люди, а хуже детей: глаза ладошками закрыли и думают, что всё: страхи разбежались, а их самих не видно, - спрятались. Но ведь всё не так! Как было всё, так и есть!.. Ой, смотри!..
  Алёна схватилась одной рукой за меня, другою за рот, и в отсвете из окна я увидел её глаза, полные ужаса. Я тут же глянул в окно и увидел завораживающую своим ужасом картину.
  "Ведьмячка" уже не сидела на табурете, а приплясывала и кружилась вокруг него, разбросав в стороны руки. Широкие рукава её одежды развевались, как чёрные крылья птицы, взлетали вверх и опускались вниз, трепетали при резких взмахах и движениях. Казалось, что она действительно сейчас превратится в огромную чёрную птицу и полетит. Взовьётся в воздух и вылетит прочь из конюшни.
  Собака-волк теперь уже не сидела, а встала и, бегая по большему кругу вокруг ведьмы против часовой стрелки, изредка подпрыгивала и смотрела на неё таким взглядом, как на жертву, будто бы собиралась броситься на неё и только выжидала удобного для этого момента.
  По стенам конюшни, по стоявшим в ней лошадям вдруг заплясали красные, неизвестно откуда вдруг взявшиеся всполохи, похожие на отблески огня. Сначала они были едва различимыми и слабыми, и можно было подумать, что это галлюцинация. Но потом, чем дольше танцевала ведьма, тем они становились явственнее, наливались пунцовыми красками всё гуще и гуще, и вскоре уже можно было подумать, что конюшня внутри вся горит, и женщина в, сразу почерневшем до смоляного, одеянии танцует в пламени этого пожара.
  Между тем собака-волк, бегавшая вокруг неё, стала видеться мне временами и то очень плохо, будто бы исчезать время от времени за этими всполохами, и, в конце концов, исчезла куда-то вовсе.
  Наблюдая за всем этим, Алёна вдруг слабо вскрикнула. Меня самого охватило такое оцепенение, какого я не испытывал в своей жизни никогда прежде. Кровь будто бы отхлынула от всех моих органов и частей тела и перестала циркулировать по мне. Как немеют долго и сильно согнутые в суставе рука или нога, так и всего меня, с ног до головы, охватило подобное онемение. И я не в силах был не то чтобы пошевелиться - сказать что-нибудь, произнести хотя бы слово.
  Мне вдруг показалось, что ещё мгновение, и пламя, уже не всполохами, а сплошной багровой стеной гудевшее в конюшне, вырвется из окна нам прямо в лицо, охватит стены конюшни, запляшет, загудит по ним, затрещит пожираемым деревом. Я даже отшатнулся, насколько мне позволило оцепеневшее от ужаса тело.
  Но ничего не произошло, хотя красная непроницаемая как пламя стена продолжала танцевать внутри, у самого окошка.
  Вдруг разом всё прекратилось. И вместо красного пламени в конюшне возникло какое-то зеленовато-синее свечение, ровное и призрачное. В нём почти ничего не было видно. Всё внутри погрузилось в какое-то фиолетово-чёрное переливающееся марево.
  В одном стойле была заметна какая-то возня и движение. Не сразу стало понятно, что там происходит. Но вскоре зрелище, которое я рассмотрел, повергло меня в шок: ведьма была под конём и, задрав на спину юбку, наслаждалась его плотью....
  Спутница моя вся обомлела, и в неверном свете, идущем из окна, лицо её стало молочно-бледным, как бумажное мелованное полотно, с мертвящей синевой.
  -Идём отсюда, - едва слышно произнесла она.
  -Идём, - ещё тише ответил я и, преодолевая оцепенение, взял её за руку, словно почувствовав, что больше здесь оставаться нельзя....
  Когда мы достаточно, чтобы перевести дух, отошли от конюшни в лес, я оглянулся. Окна её продолжали светиться призрачным зеленовато-фиолетово-синим светом.
  -Ты не обратил внимания, куда исчез волк? - вдруг поинтересовалась Алёна, и от этого вопроса мне закралась какая-то непонятная тревога.
  -Он куда-то исчез, - только и ответил я, наконец, осознавая, что всё не привиделось мне, а было на самом деле, раз Алёна видела это тоже. - А что?
  -Да нет, ничего, - девушка, видимо, приходила в себя. - Просто у меня такое ощущение, что за нами кто-то крадётся....
  Я тотчас обернулся, но в непроглядной тьме, вдалеке уже, были видны лишь призрачно мерцающие окна конюшни.
  -Да нет, Алёна, это тебе показалось, - поспешил я успокоить не столько девушку, сколько самого себя.
  -Хорошо, если так....
  Мы вышли из леса. И только сейчас, когда мы почти уже добрались до моста, пройдя по насыпи всё болото, ко мне мало-помалу стали возвращаться присутствие духа и способность адекватно воспринимать окружающее.
  -Ну, и дела у вас тут творятся! - удивился я.
  -Это разве дела?! - отозвалась, наконец, Алёна. - Так - делишки.
  -Ну, ничего себе делишки! Да это же чертовщина какая-то!..
  -Может быть, и чертовщина.... Только знаешь, вши заводятся от грязи, а это, - она кивнула головой назад, - заводится от скуки, да тоски.
  -В общем-то, феерично! - вдруг неожиданно для самого себя сделал я оценку. - Похлеще всякого шоу будет. Но ты же такой ерундой не занимаешься, хотя тебе тоже скучно и тоскливо!
  -А что? - возмутилась Алёна. - Вполне могла бы. Просто, наверное, я ещё до такого не доросла....
  Она вдруг замялась и потом сделала наблюдение:
  -А этого волка я прежде не видела....
  -А всё остальное?
  -Всё остальное видела..., может быть, только не так. И зарева такого никогда не было. Да и одной мне страшно было ходить смотреть. Я так, изредка, одним глазком, когда уже совсем невмоготу. ... Тихо!
  Алёна вдруг стала прислушиваться, даже перестав дышать.
  Я тоже затаил дыхание, напряженно вслушиваясь в непроглядную темень.
  Где-то позади послышались едва уловимые звуки. Будто бы кто-то подушкой хлопал по пыльной дороге.
  "Волк!" - почему-то подумал я и в ужасе закричал:
  -Бежим!
  Я схватил девушку за руку и понёсся вперёд, к деревне, что было мочи, не помня себя от страха и волоча её за собой. Мне казалось, что я несусь словно ветер, а Алёна тяжёлым грузом, телепаясь где-то сзади, мешает моему бегу и даже упирается, пытаясь меня остановить.
  Мы выскочили на мосток, и только здесь я позволил себе остановиться, чтобы перевести дух, и обернулся.
  Сердце моё, бешено колотившееся в груди, заглушало все звуки, и потому я не услышал, а словно почувствовал это едва уловимое содрогание земли от четырёх касающихся её мощных лап и понял, что нам не убежать.
  Надо было защищаться, но чем?..
  Я нащупал и попробовал оторвать сначала жердь поручней, потом доску с настила моста. Она поддалась, и я едва успел выпрямиться с ней в руках, как что-то навалилось на меня, ударив лапами в грудь, сбив с ног и обдав теплым зловонным дыханием.
  Падая на спину под тяжестью навалившейся на меня туши, - а сомнений у меня теперь не было, что это огромный волк, - я услышал, будто бы издалека, испуганный вскрик Алёны и прохрипел ей из последних сил:
  -Беги!..
  Доска, оторванная с мостка, ещё была у меня в руке, и я в падении впихнул её каким-то чудом в пасть хищнику, напирая на неё что было силы. Но зверь наседал, и я чувствовал, что силы мои быстро таят, и продержусь так недолго.
  -Беги, Алёна, беги! - кричал я, или мне так казалось, чувствуя, вскоре моё сопротивление будет сломлено: лёгкие мои сдавило навалившейся массой так, что нельзя было сделать и вздоха.
  Но Алёна не убегала. Она металась где-то рядом в темноте, и сквозь рычание и сипение зверюги, сквозь звуки борьбы, в темноте я слышал шорох её шагов где-то рядом с моей годовой.
  Я боролся, как мог. Из пасти волка на меня дышало тёплое и смрадное дыхание, и я всё сильнее и сильнее ощущал, как последние силы покидают меня. В сознании отчётливо нарастала единственная мысль, что это конец....
  Вдруг волк как-то осел на задние лапы, словно бы немного освободив меня. Раздался глухой удар, которому, видимо, предшествовал ещё один. Потом удары, такие же глухие и гулкие посыпались один за другим откуда-то сверху до тех пор, пока туша зверя не повалилась с меня куда-то набок.
  То ли от большого нервного напряжения, то ли ещё от чего, я вдруг почувствовал, что теряю сознание, и только успел со сладкой радостью подумать: "Спасён!.."

Глава 05.


  Гладышев возился подо мной. Я тоже пытался подняться, задыхаясь в дыму. Но мы всё мешали друг другу до тех пор, пока, наконец, не раскатились в стороны.
  Поднявшись, я нащупал стену, и стал пробираться по ней, чувствуя сквозь едкую пелену дыма жаркое пламя. Вскоре мои пальцы наткнулись на косяк. Я выбрался за порог и захлопнул её за собой двери.
  В комнате, куда я попал, тоже стоял ещё не густой дым. Я окинул её взглядом, представив, что вот-вот и она будет объята пламенем. "Но что же Гладышев?!" - пронзила вдруг меня тревожная мысль. Я вдруг с ужасом представил себе, что он уже объят пламенем, и распахнул дверь снова, чтобы позвать его.
  В лицо мне пахнуло обжигающим пламенем, которое вырвалось оттуда. Дверь с той стороны уже начала гореть. Краска на ней почернела и запузырилась.
  -Гладышев! - закричал я что было мочи. - Гладышев!!!..
  -Что здесь происходит?! - раздался вдруг за моей спиной возмущённый голос.
  Я обернулся, захлопнув дверь. Какая-то незнакомая женщина стояла на пороге комнаты и смотрела на меня широко открытыми глазами, округлившимися от возмущения.
  -Там. ... Там. ... Там пожар! - только и смог произнести я, показывая на дверь.
  -С какой это стати?!! - вдруг истошно завопила тётка, даже подпрыгнув на своих толстых и коротких ногах от возмущения. - С какой это стати?!
  -Ни с какой! - глупо ответил я и, снова показывая на дверь, добавил. - Там Гладышев! ...
  Скорее всего, это была его мать.
  -Что-о-о?!! - завопила она. - Караул!!!.. Спасите!!! Спасите!!! - и бросилась мимо меня к двери.
  Ноги понесли меня в другую сторону. И когда женщина распахнула пылающую уже дверь, её истошные вопли: "Ой-вой-вой-вой-вой!!!" - я услышал уже на лестнице, чуть ли не кубарем слетая вниз, вывалившись из квартиры вместе с валящим на лестничную клетку дымом.
  Выскочил на улицу, я задрал голову вверх, туда, где из окон на улицу шёл густой чёрный дым.
  Гладышев висел на водосточной трубе, закопчённый и чумазый, испуганно таращась то на окно, из которого уже вместе с дымом выбивалось пламя, то вниз, на землю, до которой было довольно далеко.
  -Гладышев!!!.. Ты придурок, понимаешь?!!.. Придурок!!! - что было силы, закричал я.
  Он выпучил на меня свои глаза, будто бы видел впервые, отчего его испуганное лицо сделалось до упаду потешным, но вызвало у меня, потрясённого произошедшим, лишь новый приступ клокочущей ярости.
  -Чего, козёл, зенки вытаращил?! - закричал я, перейдя на столь чуждый мне жаргон.
  Между тем, на улице стали собираться зеваки. Одних уже давно привлёк дым, валивший из окна, другие подошли на мои выкрики.
  Тут из соседнего с дымящим окна, распахнув его, высунулась та самая тётка, что оказалась в квартире в столь неподходящий момент.
  -Сыночек! Сыночек, что с тобой?! - завопила она дурным голосом, и вся толпа, окружавшая меня, задрала головы кверху.
  -Мама! - только и смог ответить ей Гладышев.
  "Ублюдок!" - подумал я и стал продираться сквозь толпу, видимо почувствовав, что находиться здесь мне более не нужно и даже опасно.
  -Держите, держите его! - раздался наверху визг тетки.
  Я обернулся и увидел её указательный палец, направленный прямо на меня.
  "С какой стати?! - промелькнула в моей голове недоумённая мысль, но ноги мои уже пошли быстрее. - А вдруг какому-нибудь ослу и вправду взбредёт в голову схватить меня?!!"
  -Держите его?! - продолжала вопить тётка, громко кашляя в дыму, который шёл уже из этого окна тоже.
  Я ещё сильнее прибавил шагу, а потом и побежал. Но за мной вроде бы никто не гнался, и через квартал я, поняв, что опасность миновала, пошёл шагом.
  Я так устал от только что случившегося, что теперь был окончательно разбит и подавлен, однако, вопреки всему, в том числе и элементарной логике, уезжать из города вот так просто, не встретив Веронику, теперь наотрез отказался.
  Дело шло к вечеру, и я не знал, где мне приткнуться: каких-то полчаса назад в глубинах моего сознания теплилась надежда, что удастся остановиться у Гладышева. Но теперь путь туда был заказан, да и ясно было, что Гладышеву самому будет теперь не до сна и, тем более, не до гостей.
  Вечерело, а я всё также бесцельно брёл по городу, от нечего делать заходя в попадавшиеся на пути магазины, хотя продовольственные уже издалека отпугивали длинными очередями, пару раз задержавшись в то и дело встречающихся по дороге кафе.
  Сам не знаю, как очутился вдруг у давно знакомого пивного бара, хотя и думать про него не думал, и, стоя перед его дверями, ощутил, как, словно газированная вода, меня с ног до головы наполнило какое-то неясное предчувствие, будто бы грёзы, родившиеся из воспоминаний, стали, словно радужные пузыри, всплывать во мне куда-то вверх, рождаясь из пены ностальгии. Вместе с тем что-то остерегало, удерживало меня от того, чтобы войти туда.
  Люди входили в бар и выходили из него. Я же всё стоял в нерешительности, испытывая внутри себя борьбу желания и страха перед неизвестностью, от которой посасывало под ложечкой. Однако любопытство и подсознательная страсть к приключениям, в конце концов, победили, и я сделал шаг с тротуара.
  Внутри всё было так, как несколько месяцев назад: те же лица, то же пиво, та же небольшая очередь к стойке.
  Когда же я, наконец-то, взяв пива и сосисок, сел за любимый столик, где прежде не раз сиживали с Охромовым в весёлой кампании, неизъяснимая тоска вдруг нахлынула на моё сердце, будто внезапная волна, окатившая давно уже высохший галечник во время полного штиля.
  Вся жизнь моя, какой она стала, вдруг показалась бессмысленной, пустой и никчёмной. В горле застрял ком взрыда, подкатившийся вдруг откуда-то снизу, и моя вилка ещё долго и бесцельно ковыряла нетронутые сосиски.
  Постепенно тоска сменилась иллюзией ожидания, и я подумал, что было бы очень хорошо, прямо здорово, если бы кто-нибудь из знакомых, пусть даже Охромов или тот странный старик, которого встретил здесь однажды, в тот роковой вечер, сейчас появились передо мной: было бы не так одиноко.
  Сидеть так сначала было томительно и сладко, однако позже на душе снова сделалось пусто, холодно и скучно.
  Я понимал всё сильнее, что обманываю себя: никто не придёт, ждать мне здесь некого, что я сейчас совсем один на всём белом свете и никому не нужен. И если случиться мне сегодня сдохнуть где-нибудь в подворотне, то некому будет даже всплакнуть обо мне: вся моя жизнь - одни потери. Люди, что встречаются на моём пути, уходят как тени, и задержать кого-нибудь из них выше моих сил. А потому весь мир теряет очертания, и без того иллюзорные и зыбкие, как мираж. И кажется, что почва реальности вот-вот уплывёт из-под моих ног, будто я и не стою на ней вовсе, а парю в пустоте, не имея никакого веса, и вдруг откроется картина совсем другого, более страшного, но столь же реального бытия. Сосуд, что, словно сакральную воду, содержит внутри себя мою жизнь, вдруг разобьётся, и она выльется в какие-то другие, неведомые мне миры и пространства, и это будет страшно....
  Кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся и увидел тётку, что с незапамятных времён собирала в заведении посуду и вытирала столы, отираясь между подвыпивших и наглых мужиков и став такой же грубой и неотёсанной:
  -Эй, ну ты, - она смачно выматерилась, будто схаркнула, - ночевать здесь собрался, что ли?
  Я не понял сперва, о чём это она говорит, но обернувшись вокруг, увидел, что в баре уже никого нет. Столики были пусты и чисто вытерты, и лишь на моём стояла тарелка с нетронутыми сосисками, расковырянными вилкой, и кружка пива.
  Не успел я и глазом моргнуть, как тётка, словно смахнула, убрала со стола всё это и, не дав мне и слова сказать, заключила:
  -Вшивайся давай, а то ща тряпкой огрею.
  Я вышел и тут же, едва щелкнула за моей спиной задвижка на двери бара, почувствовал острый приступ голода и пожалел, что так и не успел перекусить.
  На улице уже стемнело, домах среди черноты вечера жёлтыми отсветами горели окна, кое-где на уличных фонарях зажигались, тускло мерцая, лампочки. Воздух быстро терял тепло, напоминая, что лето прошло, и вскоре уже стал прохладным и даже бодрящим.
  Редкие прохожие спешили, подняв воротники и запахнувшись, чтобы согреться, по домам. И лишь изредка проходили мимо, неспешно прогуливаясь, молодые, модно, по погоде, одетые пары, видимо, намерено вышедшие на улицы города, чтобы подышать приятной прохладой начинающейся осени, да поглазеть на витрины магазинов, так отличающиеся от их содержания, и, может быть, ощутить себя хотя бы в эти вечерние часы в каком-то другом, счастливом и беззаботном, благополучном мире.
  Я долго блуждал по неуютным улицам окунувшегося в темноту города.
  В одном из тёмных мест, на пустыре, примыкающем к гаражному кооперативу, шальная драка, в которой участвовало, по меньшей мере, с полсотни парней и мужиков, вооружённых цепями и палками, ножами и электродами, едва не захватила меня в свою липкую кашу, и тогда в голове моей впервые промелькнуло сожаление, что я свернул в эти тёмные, глухие кварталы.
  Всё произошло так быстро и было сначала так непонятно, что вмиг я оказался в самой её гуще. Вокруг меня гонялись друг за другом при свете прожекторов от неблизких гаражей, махали и били друг друга цепями и палками, пинали упавших ногами, спотыкались, матерились, кричали, сами со стонами валились на землю дерущиеся.
  Едва я понял, что происходит, как меня тут же охватил животный ужас: удара из темноты чем-то тяжёлым можно было ожидать с любой стороны и в любую секунду.
  Эти жестокие побоища между бандами малолеток и парней постарше, дравшихся между собой за территорию влияния, были известны мне не понаслышке с детских лет. Я никогда не участвовал в них, потому что не состоял в бандах. Зато многие из моих друзей детства принимали в них непосредственное участие, и потому мне было известно, что дерущиеся никогда не останавливались перед тем, чтобы превратить в отбивную котлету случайных прохожих или нечаянных свидетелей: кто не с нами - того надо бить - вот что было девизом таких свалок.
  Кто-то подскочил ко мне в мелькании теней и слепящем свете прожекторов и, схватив за руку, развернул в противоположную сторону. Я уже не увидел, а почти догадался, что мною хотят прикрыться, как живым щитом, и потому тут же увернулся в сторону, пригнувшись. За моей спиной раздался стон, а по плечу скользнула дубина. Схватившие меня пальцы разжались, и я со всех ног бросился наутёк, потому как не собирался ждать следующего удара, который был бы наверняка предназначен мне.
  Обернувшись, я увидел, что за мной кто-то гонится. Несколько раз я налетел на кого-то в мелькании теней, но от этого побежал, казалось, ещё быстрее. Преследовавший меня, видимо, взялся догнать и огреть меня своей дубиной, и его шаги тяжело, неотступно и страшно всё топали за моей спиной.
  Я выскочил на какую-то едва освещённую улицу, продолжая удирать от преследователя. Навстречу попадались "канарейки", брызгающие в темноту проблесками синих лучей от "мигалок", видимо, направлявшиеся к месту драки, но ни одна из машин не остановилась, чтобы поймать того, кто бежал, сзади, не отставая от меня.
  Я пробежал, наверное, уже с полкилометра, виляя по тёмным улицам и дворам этих глухих кварталов, но мой преследователь был упрям, и его шаги за моей спиной стучали всё так же глухо и тяжело, как неизбежность рока. Силы мои были на исходе. Я просто задыхался и тогда, забежав в один из подъездов первого попавшегося дома, щёлкнул выключателем, погасив свет, пулей взлетел по лестнице и остановился на третьем этаже, задохнувшись от стремительного подъёма. В доме был лифт, и я нажал кнопку вызова. Она загорелась в темноте красным глазом.
  Внизу раздались шаги. Кто-то вошёл в подъезд, тяжело дыша, остановился, но затем быстрее, чем я ожидал, стал подниматься вверх по лестнице. Вскоре топот раздался где-то неподалёку, и в полумраке я увидел едва различимую тень человека, поднявшегося на площадку. Он пошёл в мою сторону, направляясь к шахте лифта. Здесь было темно, и вряд ли моя фигура была видна. Видимо, он просто проверял, не спряталась ли его жертва в этом тёмном тупичке.
  Я отступил в темноту, но в это время открылась дверь лифта, и слабый, тусклый свет оттуда осветил всего меня.
  Преследователь мой остановился, наверное, опешив от неожиданности. Хотя он и искал меня, но что-то теперь озадачило его, и потому придало мне смелости и решительности. Двери лифта были между нами, но немного ближе ко мне. Сделав несколько быстрых движений, я заскочил в кабину и нажал на первую попавшуюся кнопку.
  Дверцы лифта стали закрываться, но преследователь мой опомнился, и вставил между ними свой кол. Теперь я увидел лицо человека, который так неотступно гнался за мной. От страха трудно было определить, сколько ему на самом деле лет. Однако это был здоровый детина. На лице его не было ни явной ярости, ни перекошенной гримасы злобы. Но тупое выражение, вполне заменявшее и то, и другое, говорило о многом.
  "Этот, если уж догнал, то обязательно прикончит!" - молнией промелькнуло в моей голове. Внутри похолодело и возникло ощущение, что я оказался один на один не с человеком, а с диким зверем, хищником, которому по природе чужда пощада: его бесполезно уговаривать. Оставалось только до последнего защищаться....
  Дверцы лифта наткнулись на палку, зажужжали двигателем и снова стали открываться. Мне стало очевидно, что сейчас последуют удар и нападение, и преследователь вломится в лифт. И если он сделает это, тогда мне точно конец. Поэтому я не стал дожидаться такой развязки и первым ударом, ногой, отбил палку из проёма дверей, а вторым, кулаком, что было силы, ткнул в морду преследователю.
  Тот то ли от неожиданности, то ли действительно от силы удара отвалился к противоположной стене.
  Дверцы лифта закрылись, и я поехал куда-то вверх. "Ну, теперь всё, - не отстанет!" - сквозанула у меня малодушная мысль, будто с самого начала не было очевидно, что этот не отстанет итак.
  Добравшись до самого верха, я прислушался к темноте, однако ничего похожего на движенье или шаги не услышал.
  Дверцы лифта стали автоматически закрываться. Я подставил ногу. Они открылись снова. Звук их двигателя гулко разнёсся по шахте подъезда.
  В голове моей зрел нехитрый план спасения. Надо было дождаться преследователя здесь, а затем, как только тот появится, спуститься на лифте вниз и дать дёру или забежать в соседний подъезд. Но время шло, а никто не поднимался. Кроме скрежетания и жужжания дверей лифта, то и дело натыкающихся на мою ногу, ничего не было слышно.
  Всё-таки так не могло продолжаться бесконечно, и, понимая, что сильно рискую, и лучше было бы проявить терпение, я оставил лифт и пошёл к лестничной клетке.
  Слабый свет, пробивающийся с улицы от тусклых уличных фонарей через окна подъезда, едва освещал его. Но сразу же в глаза бросилась тень человека, стоявшая на площадке между этажами. Он, видимо, поднимался очень тихо, крадучись, а теперь вот ждал, когда моё любопытство пересилит терпение. И дождался! Он был хитёр, мой преследователь, и когда тень метнулась ко мне по лестнице, только тогда я понял, как недооценил его способностей охотника.
  Я бросился к лифту, пытаясь осознать глупость всего происходящего.
  Так не бывает! Зачем гоняться за совершенно незнакомым человеком, который тебе ничего не сделал посреди ночи?! А дрался-то он что, со знакомыми? Этот незнакомый человек - его жертва, его дичь! Его добыча, которую он себе наметил и теперь должен был во что бы то ни стало настичь!..
  В самые опасные моменты жизни всё почему-то происходит, как в замедленной съёмке. Эти три шага до лифта растянулись в вечности как резина. Я увидел, как медленно перед самым моим носом закрываются двери лифта, и понял, что не успею их остановить, а потом. ... Потом уже будет поздно. У меня уже просто не будет времени дождаться, когда эти двери откроются снова.
  Дверцы лифта предательски сомкнулись прямо передо мной. С разбегу я врезался в них всем телом, но, отлетая, изловчился нажать на кнопку вызова, затем обернулся, угадав в полумраке выскочившую следом за мной на площадку тень детины.
  Преследователь был совсем близко. Лифт снова открылся. И когда он подбежал, замахнувшись своим дрыном через плечо, чтобы садануть меня наотмашь, я сделал выпад, присев на колено, и жёстко поставил вперёд кулак, а другой рукой, согнутой в локте, закрыл сверху голову.
  Нападавший с разбега наткнулся животом на мою защиту.
  Я тут же отступил назад и в сторону, рукой продолжая волочь его за собой и давая ему пробежаться дальше мимо меня, с силой в спину втолкнул его в кабину лифта, а затем быстро нажал на какую-то из кнопок на панели, отправляя кабину вниз.
  Парень скорчился на полу в кабине, видимо, здорово напоровшись на мой кулак, но всё же, сообразив, что я делаю, попытался этому помешать, стараясь ударить меня по руке палкой. Я выхватил кол из его рук и хотел уже как следует огреть его, но дверцы закрылись, и лифт поехал вниз.
  Чтобы опередить своего врага, я бросился вниз по лестнице, прыгая через три ступеньки на четвёртую, но всё же не успел: на одном из этажей дорогу снова перегородил мой преследователь.
  В руках у меня была его дубина. Но у него в руке что-то блеснуло в полумраке подъезда холодной сталью.
  Со страху я тут же развернулся и, не смотря на то, что задыхался от непрестанной беготни, резво бросился обратно вверх по лестнице.
  Парень дышал мне теперь в самую спину. Мне казалось, что он на бегу размахивает ножом и вот-вот достанет им меня. На одной из площадок я с разворота, что было силы, ткнул его торцом палки и оторвался так, что на самом верхнем этаже успел вызвать лифт и встречал его у лестницы, готовясь к опасной драке.
  -Ах ты, козёл! Ё-о-о!!! - в первый раз услышал я его прокуренный сиплый голос и даже удивился, что до этого момента у нас всё происходило молчком. - Я тебе сейчас покажу!!!
  Его тень прыжками стремительно взлетела по лестнице, и я снова встретил его тычком палки.
  Он отскочил, но в следующую секунду перед моим лицом просвистела его рука.
  Я пропустил этот взмах, но и он не достал меня. При следующем его взмахе я ударил по руке с ножом ногой снизу, но не попал, зато теперь он схватил мою ногу и хотел воткнуть в неё нож, но тут же получил от меня сильнейший удар по голове дубиной, схватился за неё руками и огласил сумраки подъезда вскриком и матерщинной бранью.
  Нога моя была свободна. Я отпрянул назад и тут же с разбегу ударил ею по лицу противника, потом, не давая ему опомниться, нанёс несколько сокрушительных ударов сверху его же колом опять же по голове, прикрытой руками, удивившись, как это могу с такой жестокостью избивать человека, но тут же поняв, что это от дикого животного страха, который всё это время управлял моим телом, делая за моё сознание многие вещи совершенно инстинктивно. Ведь это он только что сам хотел расправиться со мной!
  Я бил врага нещадно, куда и как попало, нанося бесчисленное количество ударов, не останавливаясь. Уже казалось, тот должен упасть или хотя бы броситься в бегство. Но он всё стоял, уворачиваясь и закрываясь от ударов, как опытный боец, привыкший к подобным атакам. И во мне вдруг родился и быстро стал расти страх, что вот сейчас я выдохнусь и перестану его лупить, а он всё так и останется стоять, и тогда наступит его очередь. Этот страх здорово подкосил мои силы. Мои удары были для него, что пинки мухи для слона. И вдруг я остановился, скованный этим внезапным открытием, пытаясь сообразить, что же делать дальше.
  В тот же миг неприятель, воспользовавшись этим, полоснул по мне ножом и выхватил из раненной руки дубину. Дикая боль пронзила моё тело. Я услышал какой-то треск. Не то это рвалась ткань моей одежды, не то это рвалась моя кожа. Неожиданно из меня вырвались какие-то вопли, оглушили меня самого и разнеслись по всему подъезду вместе с ликованием и рыком супостата.
  Я вдруг подумал, что теперь мне крышка. Вот так вот! Ни за что, ни про что!..
  В отличие от этого громилы с меня было достаточно и одного удара.
  Кое-как оттолкнув от себя противника или, скорее всего, оттолкнувшись от него, я бросился вверх, но запнулся о ступеньку и сел на лестницу. Как будто бы специально для того, чтобы ему было удобнее со мною расправиться. Последние силы оставили меня совершенно внезапно, и я даже не шелохнулся, видя, как надо мною заносится новый удар, словно меч палача над жертвой. Всё, что я смог сделать, так это просто повалиться набок раньше, чем заставил бы меня это сделать удар. И кол ударил меня не по голове, а по плечу. Тело моё пронзила острая боль, отнявшая руку. Затем нападавший ударил меня трижды в левую сторону груди ножом. Но нож его все три раза наткнулся на мой бумажник, полный документов, бумаг и денег, и лишь в третий раз пронзил его, выйдя с обратной стороны и углубившись на сантиметр в моё тело.
  Я вскрикнул и упал навзничь, думая, что теперь уже точно пришёл мой такой бесславный, глупый и безобразный конец.
  Странные и противоречивые мысли роились в моей голове.
  Мне не было страшно, потому что мысли о смерти вдруг перестали пугать.
  Я понял, что сейчас мне действительно случиться умереть здесь, в чужом городе, в чужом доме, в незнакомом подъезде, и пожалел даже, что поплёлся по темноте в эти шальные кварталы неизвестно даже для чего, но тут же решил, что жалеть об этом теперь не имеет никакого смысла, потому что ничто в этом мире уже не имеет для меня смысла вообще. От этого на душе сделалось какое-то умиротворение. Стало как-то необыкновенно легко и покойно. Я всегда подозревал, что закончу свою жизнь как-то нехорошо. Об этом говорили те многочисленные и глупые события и случайности, которые делали мою жизнь никчёмной и лишённой смысла, нелепой и грешной.
  Вот и теперь всё это было лишь случайностью, какой-то несчастливой случайностью, которой могло бы и не быть, и лучше бы её и не было. Но она произошла и обозначила конец моей непутёвой и обидной жизнёнки.
  "Надо было с ним пойти на мировую, когда у тебя было оружие", - вяло подумалось мне с каким-то почти равнодушным сожалением стороннего наблюдателя.
  Только боль от ран и ударов ещё заставляла меня что-то чувствовать, но и она куда-то уплывала, угасая....
  Парень старался вытащить свой нож, застрявший у меня в бумажнике, что лежал в кармане у сердца, наступив мне ногой на грудь тяжёлым ботинком. Мне должно было быть хотя бы если не больно, то обидно от этого, но я лишь молча наблюдал за ним. Было такое ощущение, что я смотрю какое-то кино, и вижу всё это со стороны, как бы не из своего тела, а откуда-то из пространства, словно зритель в кинозале. И всё происходящее теперь было для меня уже какой-то сторонней кинокартиной, которую можно смотреть без чувств, без ощущений....
  В подъезде загорелся свет. Раздались где-то далеко шаги и голоса. Парень как-то испуганно и пристально посмотрел на меня, на лице его был неподдельный страх. Он спустился по лестнице этажом ниже, зачем-то там остановился, но потом я услышал громыхание его ботинок всё ниже и ниже по подъезду. Вскоре оно смолкло.
  Несколькими этажами ниже открылись двери лифта. Послышались голоса людей. Хлопнула дверь, и всё смолкло.
  В освещённом теперь подъезде не осталось никого кроме меня, лежащего посреди лестничного пролёта с потешно торчащим из груди ножом. Он всё-таки вошёл в грудь, и оттуда сочилась кровь, образовав подо мной уже целую лужу. Раненная рука тоже кровоточила из длинной резаной раны. Другая, "отсушенная" в плече, слегка саднила. Тело моё лежало как бы само по себе, а сознание, рядом, было как бы само по себе, почти никак не сообщаясь между собой.
  "Славно закончился вечерок!" - подумал иронично я, попытался хоть как-то хоть чем-нибудь пошевелить, но всё было словно не моё.
  Снова раздался шум.
  На этот раз двери открылись выше, на последнем этаже. Я тотчас же услышал детский тоненький испуганный голосок:
  -Ой, дедушка, дедушка!.. Посмотри! Что это там?!..
  -Ну-ка, ступай домой! - ответил голос старика.
  Щёлкнула и скрипнула дверь, и всё снова стихло.
  Спустя какое-то время дверь опять скрипнула. Раздался звонок, лязг замка, приглушённый шёпот:
  -Ну-ка, сосед, давай посмотрим. Там кто-то лежит. ... Никак убили....
  Ко мне спустились, нагнулись и, видимо, заметили, что я ещё живой.
  -Смотри, как нож торчит! Ух, ты, прямо в сердце!..
  -Да, вижу я! Ты давай, лучше, помоги мне! Жив, кажется, парнишка!
  -У-у-у, тяжёлый!
  -Давай, зови кого-нибудь ещё с соседей....
  -А куда его?
  -Ко мне пока....
  Вскоре меня подняли на руки и понесли.

Глава 06.


  Когда я очнулся, то ощутил невыносимую тряску, от которой уже болели все внутренности. Спустя несколько мгновений стало понятно, что тело моё лежит на телеге, на соломенной подстилке.
  Я протянул руку, и она наткнулась на что-то мохнатое и тёплое. Это был волк. Он лежал рядом без дыхания.
  До меня доносился приглушённый разговор нескольких человек. Но я никак не мог понять, о чём они говорят, будто бы в голове моей всё перевернулось, перемешалось, и я забыл даже родной язык.
  Постепенно всё стало на свои места, но разговор уже закончился, и кто-то лишь громко закричал в темноте:
  -Стой Мохнатая!!! Стой, твою мать!..
  Телега скрипнула колёсами и замерла.
  Я повернул голову и увидел, что подъехали к избе Пелагеи, приподнялся, с удовольствием обнаружив, что, по крайней мере, руки-ноги целы.
  -Алёна, зови Пантелеевну, только паники не наводи.
  В доме Пелагеи всё ещё горел свет, и оттуда доносились уже слабое, но ещё бодрое пение.
  До слуха моего донёсся мягкий стук прыжка, затем лёгкие шаги, и тогда я окрикнул:
  -Не надо никого звать. Я уже ожил.
  -А-а-а, - с воодушевлением, оживившись, откликнулся кто-то из темноты, - ну, тогда слазь, пошли в хату.
  Когда мы зашли в дом, в сенях в отсветах из комнаты видно стало, что приехавших трое: все мужики лет за тридцать и вида сурового.
  Пелагея вышла нам навстречу. Она была подвыпившая, но, видимо, соображала всё ещё хорошо.
  -Где-т ты пропадал, внучек? Тут по такой-т темнотище ходить нечего. Зверьё кругом дикое по лесам шастает.
  -Да какое там зверьё, бабка! - вступился за меня кто-то из приехавших. - Всех уже давно перебили.
  -Всех, да не всех! - вмешался другой. - Твой-то вон как раз и попал под волка!
  -Бат-тюшки! - пьяно всплеснула руками Пантелеиха, пытаясь испугаться или хотя бы изобразить это на лице. Теперь стало заметно сильнее, что она довольно-таки пьяна. - Да как же это?!..
  -Да брось-ка ты панику наводить, Пётр!.. Успокойся, Пелагея, жив твой гость. Видишь - стоит, цел и невредим, а волк там, в телеге валяется. Мы его пришибли дубьём. Ничего страшного не случилось! Мож-мо только поцарапал малость, - вмешался в разговор третий.
  -А по какому случаю у вас сегодня гулянка, гражданка Пелагея Пантелеевна? - заигрывая, направился к бабке Пётр, выкручивая впереди себя растопыренными пальцами какие-то финтифлюшки.
  -А вот, - Пелагея потянула меня к себе за рукав, и я поддался, пошёл к ней, - вот! Гость мой! По этому случаю и пьём.
  -Ну?! - развёл руками Пётр. - Выходит - мы виновника торжеств спасли?!
  Он повернулся и смешно вытаращил на меня глаза, изображая крайнее удивление, а потом, снова глянув на Пелагею, добавил:
  -Ну, в таком случае, законно: наливай нам, как родным, под самый верхний краешек стакана!..
  -Пётр! - одёрнул мужика тот, что уже урезонивал его болтовню прежде. - Перестань паясничать!
  -А чё, чё?! - нахорохорившись, повернулся к нему Пётр, по-петушиному выпятив вперёд грудь, но почему-то осёкся и осел как-то, стал даже ниже ростом.
  Видя, что меж гостей не всё ладно, Пелагея сама вступила в разговор:
  -Ладно, мужуки-т, проходите за стол. У меня на всех хватит. Есть ещё, что пить.
  Пётр тут же прошёл дальше в избу. За ним не сразу, потоптавшись, двинулись и двое его спутников, и в сенях остались только мы с Алёной.
  -Да-а, ничего себе прогулочка получилась! - присвистнул я, качая головой и пытаясь найти сочувствие в глазах девушки.
  -А-а-а, ерунда, - махнула Алёна так равнодушно, будто бы подобное происходило с ней каждый день. - Тебя-то не покусал волчище?.. У-у-у, здоровый какой! И откуда только взялся?!..
  Мне показалось, что Алёна произносит последнее машинально, и потому я ответил:
  -Тебе не хуже меня известно - откуда.
  Задумчивый взгляд девушки стал вдруг пронзительно-колючим, но она ничего не ответила и лишь повернулась и вышла на крыльцо. Я последовал за ней, испугавшись, что с ней может произойти что-нибудь ещё.
  Алёна стояла на её крыльце и смотрела не то куда-то в край неба, не то в темноту, властвующую над землёй.
  Я встал рядом с ней, не зная о чём заговорить, а потому уставился туда же, куда смотрела девушка.
  Внезапно в той части небосвода из-за леса стало подниматься нечто оранжево-красное. Я испугался, и лишь когда багровый рожок месяца, идущего на полную луну, высунулся больше, догадался, что вижу, и успокоился.
  -Смотри-ка, как точно ты знаешь место появления Луны, - попытался польстить я Алёне, удивляясь тому, как быстро, однако, встаёт небесное светило.
  -Привычка, - усмехнулась она.
  -Ты что, в астрономы готовишься? - попытался я пошутить.
  -Ага, в астрономы, а ещё в наблюдатели за НЛО....
  В иронии Алёны послышались нотки, кольнувшие недоброй тревогой моё сердце.
  -За какими НЛО?
  -А вон, сейчас увидишь.
  Она замолчала, снова сосредоточившись на наблюдении за луною, и я невольно присоединился к ней, чувствуя себя неуютно от ощущения того, что не все сюрпризы вечера ещё позади. Предположения по поводу загадочных слов девушки роились в моей голове, но ничто так и не нашло твёрдую почву в моих догадках.
  Прошло несколько томительных минут. Назревало желание прекратить эту шутку.
  -Пойдём в дом, - предложил я Алёне.
  -Иди.
  -А ты?
  -Я останусь.
  -Почему?
  -Ну, во-первых, потому что я - малолетка, и меня оттуда всё равно выпроводят, а, во-вторых, буду ждать НЛО, - я ведь сказала.
  -Да какое НЛО?! - вспылил я. - Какое НЛО, чёрт возьми?! - я хотел выразиться и покрепче, но тут почувствовал, как острые ноготки на пальцах Алёны впились в мою кожу.
  -Смотри, смотри! - зашептала она тихим, но взволнованным голосом, указывая другой рукой куда-то в сторону Луны.
  Неожиданно глаза мои застелила нечаянная слеза. И, когда я смахнул её, то ничего нового и необычного на небе так и не увидел.
  -Что "смотри"? - с досадой зашептал я девушке.
  -Уже пролетела, но ты на месяц, на месяц смотри!..
  Я стал вглядываться в поднимающийся всё выше и становящийся светлее и желтее кусочек Луны, с сомнением думая, что, может быть, там, на нём, надо что-то увидеть.
  Вдруг на фоне небесного светила появилась какая-то странная тень, полностью его скрывшая на доли секунды, и лишь потом страшная догадка осенила меня, пошатнув ощущение реальности происходящего.
  Это была настоящая ведьма в ступе, рулившая по ветру метлой, как килем лодки. Это затмение, как вспышка света отпечаталось в моём сознании, и я ещё минуты с полторы пытался разобраться в нём, когда Алёна заговорила:
  -Сейчас колесо будет....
  -Что? - спросил я и от этого вопроса самому себе показался дураком.
  -Вон, смотри что, - показала мне Алёна теперь вдоль по улице, и в это мгновение я стал ощущать, как волосы на голове становятся дыбом.
  Ощущение нереальности происходящего вернулось ко мне снова. Мне показалось, что я нахожусь в каком-то большом аттракционе вроде "Дома страха".
  По улице прямо к нам, спускаясь в буераки и выныривая оттуда с прежней скоростью, катилось горящее, будто облитое смолой, деревянное колесо от телеги.
  "Страсти-то какие?" - ужаснулся я про себя, но вслух произнести ничего не смог.
  Колесо докатилось до телеги, обогнуло заржавшую в животном ужасе лошадь и покатилось обратно, прямо до дома соседки - "ведьмячки", забралось на крыльцо, да так, горящее, и въехало в дом. Оттуда, из окон, тотчас же показались всполохи пламени.
  "Пожар, наверное, будет", - с необъяснимой отрешённостью подумал я.
  Однако всполохи в окнах соседки вскоре пропали, и вместо них возникло ровное зелёное свечение, вскоре также померкшее.
  Я посмотрел на Алёну. У меня вдруг возникла безотчётная догадка, что девушка является если и не сообщником разыгрываемого передо мною жуткого спектакля, то уж, во всяком случае, его благодарным зрителем.
  -Как понимать всё это? - обрёл я, наконец, дар речи.
  -Как хочешь....
  -Но откуда ты знаешь про то и про это?..
  -Не знаю.... Это не в первый раз.
  -Слушай, но ведь это кошмар какой-то! Неужели никому нет до этого дела? У всех на виду, прямо под носом чертовщина какая-то происходит, а никто будто бы и не замечает!
  -Может, и не замечает.... Не хотят замечать, наверное.
  -Но разве так можно жить?
  -А почему же нет?
  -Но это же всё равно, как делать вид, что не замечаешь, что тебе кладут на голову!
  -Значит, так удобнее жить.... Ладно, мне пора.
  -Куда ты?
  -Домой....
  Алёна ответила это так спокойно и просто, что едва возникшие в моей душе ростки надежды на некоторое романтическое продолжение нашего знакомства тут же поникли.
  -Пойдём, я тебя провожу, - всё-таки предложил я.
  -Зачем? - Алёна ступила с крыльца.
  -Слушай, а где волк? - изумился я, когда, проходя мимо телеги, ощупал её рукой в желании обнаружить тушу зверя.
  Соломенная подстилка была пуста.
  -Нет, что ли? - без удивления поинтересовалась девушка.
  -Нет, - ответил я, чувствуя, как мурашки побежали по спине, потому что возникло вдруг такое ощущение, что волк где-то рядом и снова готовится к прыжку.
  -Ну, и ладно.
  -Как ладно? - удивился я. - А если он рядом?
  -Да нет. Или убежал, или хозяйка забрала.
  -Какая хозяйка?
  -Вон та, - Алёна кивнула на погрузившийся в темноту ведьмин дом.
  Мне стало не по себе, и даже передёрнуло всё тело от её слов. Гнетущее чувство жути крепко прилипло к сознанию.
  Я проводил девушку до её дома на другой стороне деревни и всю дорогу обратно боялся и даже дрожал....
  Гости у Пелагеи ещё не разошлись. Их было уже намного меньше, чем вначале. Те трое, что спасли меня, составляли теперь чуть ли не половину присутствующих.
  Моё отсутствие никто и не заметил, разве что Пелагея бросила в мою сторону непонятный, полупьяный взгляд.
  За столом доедали остатки угощения и допивали последний самогон. Я сел рядом с хозяйкой и тут же получил предложение выпить и полстакана зелья. Протягивал его тот самый Пётр. Он уже довольно-таки сильно накачался.
  -На, пей, - произнёс он сиплым басом. - Пей со мной.
  -Не хочу, - я поморщился от вонючего запаха мутного белёсого пойла.
  -Пей, говорю! - Пётр слегка пристукнул кулаком по столу, и вся посуда дружно подпрыгнула.
  -Не хочу, - повторил я.
  -А я говорю - пей, щенок! - глаза мужика засверкали злобной искрой и стали вылазить из орбит.
  -Ты, Пётр, чего это?! - затормошил его за плечо один из спутников, тот, что одёргивал его ещё в сенях. Он тоже был уже "тёпленький".
  -Уйди-сь! - Пётр легко повёл локтем, и осаживавший его чуть не слетел с лавки. - Не трожь меня! Я с салажонком ентим пить буду!
  -Да ты что-т, очумел, паразит?! - вмешалась, наконец, Пелагея. - Ты что-т к нему пристаёшь, медведь?! Я те щас дам - салажонка!..
  Пелагея так грязно выматерилась в адрес пристававшего ко мне, что тот, обратив на неё свой залитый зелёным змием взор, но ничего не сказав, молча опрокинул стакан, потом, снова уставившись на меня с непонятной, пьяной ненавистью, вытянул далеко вперёд над столом руку с гранёным стаканом.
  На лице Петра проступило усилие, исказившее его в зверской гримасе. Пальцы, толстые, поросшие на суставах грубой чёрной щетиной, побелели. И в ту же секунду раздался глухой хруст.
  Стакан лопнул, рассыпался.
  Пётр, широко разинув рот, засунул туда оставшиеся в руке обломки стекла и с диким хрустом принялся жевать его, продолжая по-бычьи пучить на меня глазюки, налившиеся кровью.
  Видимо и раньше этот огромный мужичище проделывал за столом подобные фокусы, потому что произошедшему никто не удивился. Наоборот, сразу почувствовалось, что все присутствовавшие как-то успокоились, осунулись, уткнулись в свои тарелки.
  Мне надоела вся эта дикость, окружившая меня плотным удушливым кольцом в первый же день моего пребывания в этой странной деревушке. Я поставил стакан на стол и зачем-то произнёс:
  -Там волк пропал.
  Пётр тут же подавился стеклом, загнулся, закашлял. Изо рта его потекла обильная слюна с кровью. Он упал лбом на край стола, продолжая страшно кашлять. Один из его спутников что было дури принялся колотить его по спине. Второй же бросился на улицу. Вскоре он появился и встал на пороге комнаты:
  -Нету, нету волка!
  На лице его было удивление.
  -Спёр, видать кто-то, - раздалось из-за стола, - на шубу!
  Шутка, однако, не возымела действия и утонула в омуте наступившего вдруг молчания, среди которого страшно бухал, харкая кровью, Пётр.
  -Бери его! - бросил стоявшему у порога хлопавший его по спине. - Ему чего-то совсем худо.
  Петра взяли под руки и повели из дома.
  На улице послышался скрип колёс телеги.
  После ухода этой троицы гости один за другим, попарно и группами, потянулись на выход, прощаясь с Пелагеей и благодаря за угощение.
  Когда последние покинули дом, Пантелеевна заперла дверь, положив на железные крючья в приколотке внушительный брус, а потом повернулась ко мне:
  -Ну-ка, рассказывай, пострелок, что произошло-т. Я ж видела, что ты-т уходил. Какой-т волк?! Всё говори сейчас же-т! Что ты-т натворил?!
  Я вкратце рассказал бабке, что случилось, опустив подробности о колесе, летающей по небу соседке и колдовстве в конюшне, потому что уже и сам в это не верил, точно всё это мне привиделось или приснилось.
  -Смотри! - пригрозила мне кривым узловатым пальцем Пелагея. - Никуда не суйся! Ты тут полмесяца побудешь, а дров наломаешь - в полгода не расхлебаем. Не тебе здесь жить. Веди себя тише воды, ниже травы.... Понятно?!
  -Понятно! - ответил я, повергнутый в полное смятение....
  Прошло два дня.
  Случившееся в первый вечер как-то потускнело в памяти. Я даже стал склонен думать об этом, как о чём-то нереальном, какой-то небылице, которую мне кто-то рассказал, а я воспринял её слишком образно.
  Вокруг меня текла обыкновенная жизнь вымирающей деревни, обречённой на гибель покинувшим её молодым поколением. Меня это мало волновало, потому что я во всём чувствовал себя сторонним наблюдателем, случайным человеком, волею каприза судьбы оказавшимся в этом богом покинутом месте.
  Намотав себе на ус слова Пелагеи, я решил заняться чем-нибудь безобидным. Сходил на рыбалку пару раз, днём, чтобы не встретиться в вечерних сумерках с какой-нибудь нечистью, не без опаски, правда, прогулялся по окрест лежащим лесам, обнаружив выше по течению реки за небольшим перелеском кладбище, которое, по всей вероятности, питало её отравленными соками, и потому не удивительно было, что рыба клевала плохо. Зато, поставив раколовку, я среди бела дня за какой-то час в этом почти ручейке наловил с дюжину раков. Этим же занималась и немногочисленная детвора, плескавшаяся на реке. Правда, до того, как я увидел способ, которым они это делали, мне и предположить было невозможно, что таким образом можно что-нибудь поймать.
  Деревенская пацанва с дикими визгами раскручивала над головой привязанную к верёвке за хвост дохлую кошку и забрасывала её на середину реки. Минут через тридцать, когда всё это извлекалось обратно на берег, тухлая тушка животного оказывалась обвешанной несколькими раками, которых складывали в оцинкованное ведро.
  Бабка Пелагея попыталась заслать меня на болото за ягодой, сказав, что сейчас самое время сбора урожая, но я отказался, с детских лет испытывая необъяснимый ужас перед трясинами и всплывающими то тут, то там из чёрной воды огромными "бульбами" болотных газов, утробно булькающими в заводях меж болотных травянистых кочек.
  Несколько дней пребывания в деревне дали мне понять, что она предельно пуста. Всё мужское трудоспособное население трудилось на хлебных полях. Молодёжь же послешкольного возраста исчезала сразу же после окончания школы в Большой Василихе. А школьники тоже разъехались кто куда. В конце концов, я ощутил прилив той жуткой знойной тоски, на которую мне жаловалась несколько раз Алёна.
  Девушка также куда-то запропастилась. Впрочем, я сам избегал встречи с ней, поскольку заметил, что вся чертовщина закрутилась вокруг меня, как только она оказалась рядом. Была ли здесь какая-то связь или нет - я не собирался выяснять.
  Хотя пребывание в деревне потеряло для меня к этому времени всякий интерес и смысл, я всё же решил дотянуть оставшуюся дюжину дней без приключений и мирно покинуть пределы этих краёв.
  Прошло ещё несколько спокойных и столь же скучных дней. Единственным событием, которое яркой вспышкой мелькнуло на этой полосе унылого безделья, стала встреча с ведьмячкой у колодца....
  Пелагея попросила меня сходить за водой. Я не стал спорить с немощной бабкой, которая и без того днями пропадала на огороде, взял коромысло с пустыми вёдрами и пошёл к колодцу. Там уже набирала воду какая-то женщина. Она стояла ко мне спиной, а когда я подошёл к ней совсем близко, повернулась вдруг и спросила:
  -Ты, что ль, у Пелагеи живёшь?
  Лицо у женщины было красивое, даже манящее, но вместе с тем было в нём что-то страшащее. Я удивился, потому что не встречал здесь до того женщины такой красоты и молодости, - за время пребывания в деревне едва ли не все остатки её населения стали мне известны. Я не смог бы даже сказать, кто она.
  -Я живу.
  -Красивый ты парень, стройный, сухощавый, жилистый..., как хороший конь, - произнесла женщина, окинув меня с ног до головы чёрными глазами, от взгляда которых сердце моё забилось чаще и сильнее.
  Слова её повергли меня в некоторое смятение. Давно уже разучившийся краснеть, я вдруг зарделся до корней волос. В её взгляде чувствовалась жадность к сладострастию, но не игривая и скромная, а какая-то колючая, агрессивная, пожирающая. К тому же слово "конь" прозвучало в моей душе тревожной, беспокойной ноткой, шевеля в подсознании какие-то неясные ассоциации и догадки.
  Женщина вскинула головой, и её чёрные, иссиня-смолянистые, как у цыганки, волосы длинными прядями упали на лицо, прикрыв его наполовину. Затем она слегка наклонила голову и глянула на меня исподлобья.
  Не в силах вынести её взгляда, я отвернулся и стал поспешно набирать воду.
  Однако женщина и не думала уходить. Она стояла за моей спиной, молча наблюдая за мной.
  -Мне поможешь? - спросила она, когда я подцепил свои полные вёдра на коромысло.
  -А в какую вам сторону?
  -Да туда же, куда и тебе, - улыбнулась она, и от этой улыбки голова моя пошла кругом.
  Теперь уже невозможно было избавиться от острого чувства тревоги, отточенными коготками впившегося в сердце. Ноги мои вдруг сделались точно ватные, а руки и вовсе отказывались слушаться. И коромысло с двумя плескающимися через край вёдрами вот-вот должно было упасть с плеча.
  -Что ж ты стоишь? - спросила женщина, и сердце моё остановилось на мгновение, а потом заколотилось с бешеной силой. - Бери и моё коромысло.
  Я попробовал подчиниться ей и заметил странное дело: руки мои послушно и сильно взялись за её ношу и водрузили на другое плечо. Не впервые испытывал я трепет перед женской красотой, но всё же удивился: такого не было никогда доселе.
  "Что за напасть такая?" - невольно пронеслось в моей голове, когда только что бывшие ватными ноги сделались вдруг пружинистыми.
  -Куда нести-то? - поинтересовался я и обомлел, когда женщина показала на дом по соседству с Пелагеей.
  Пронзительная догадка лишила меня дара речи.
  Не помня себя, оказался я у калитки ведьмячки. Каких усилий стоило мне остановиться здесь! Я обернулся к ней, трепеща теперь всей душой, вспомнившей потрясшие меня события. Теперь мне не хватало сил поднять на неё глаза.
  -Что встал? Заходи, - предложила мне ведьма.
  Целый водопад сомнений и страстных порывов обрушился мне сверху на голову, едва не оторвав её. Видя перед собой женщину ослепительной красоты, я старался отделаться от липкой паутины, уволакивающей меня к логову мракобесия, пытался вразумить себя, что передо мной дерево, чей ствол прелестный - лишь трухлявая оболочка, за которой сгнившая сердцевина образовала огромное дупло.
  От ведьмы исходило что-то как магнитом тянувшее меня к ней. Страсть моя нашёптывала, пытаясь обратить моё внимание на красивую фигуру, груди, правильные черты лица, на то, в конце концов, что, может быть, и даже, скорее всего, это вовсе и не ведьма какая-то там, а красивая, ослепительная и страстная женщина, которая при своей огненной красоте, естественно, вызывает завистливые кривотолки у деревенского бабья, что сеет суеверные домыслы и неправдоподобные слухи.
  Я готов был поверить её сладкому шёпоту и броситься в омут жгучей страсти, если бы... если бы не то, что я видел своими глазами. Именно это сейчас придавало мне силы остановиться на пороге беды, притаившейся в этом доме, и ещё как-то сопротивляться.
  -Что остановился, красивый, а? - снова улыбнулась мне ведьма. - Оробел никак?
  Я смотрел ей в пояс, пытаясь, но, не имея силы и смелости поднять взгляд выше.
  -Что стоишь? - снова спросила она, но тон её голоса переменился, сделался неуловимо угрожающим. - Оробел, никак?!.. А подглядывать под конюшнями не страшно?.. Не страшно ночью по лесу шарахаться, а?!..
  Она сделала шаг ко мне:
  -Да, если хочешь знать, я могла бы и без тебя эти вёдра отнести. Смотри!
  Ведьма взмахнула рукой и что-то произнесла.
  В тот же миг плечо, державшее на себе коромысло, почувствовало заметное облегчение, а затем и вовсе избавилось от своего груза. Коромысло с вёдрами поднялось над плечом и стремительно пролетело к дому ведьмы, потом в открывшуюся сама собой дверь и там исчезло.
  -Ну, что, красивый, видишь?!.. Смотри: не пойдёшь сам - влетишь, как эти вёдра! Я ведь так просто не пристаю. От меня не отвяжешься....
  -Это-т что ты там задумала, Варвара? - раздался будто с небес голос Пелагеи.
  -Да ничего! - ответила ведьма. - Ты, Пелагея, не лезь! Я хочу с гостем твоим познакомиться поближе, а то ты в гости к себе всех собирала, а меня не позвала, водкой не напоила.
  -Тьфу, типун тебе на язык! - крикнула Пелагея, а сама закрестилась. - Свят, свят, свят!..
  Возникла пауза. Казалось, что все были в замешательстве, никто не знал, что делать, пока вдруг Пелагея снова не заголосила, видимо, собравшись с духом:
  -А ну, отпусти мальца, негодная!
  -Пелагея, не суйся! - угрожающе зашипела Варвара. - Не лезь!.. Ты меня знаешь! Не посмотрю, что стара....
  -Я сказала: отстань от него! - бабка уже семенила ко мне.
  Я глянул на неё и тут же ощутил железный охват на запястье. Это были пальцы Варвары, холодные, казалось, что, вообще, железные.
  -Только попробуй уйти к старухе! - угрожающе произнесла ведьмячка. - Несдобровать тебе тогда!
  Я попробовал вырваться, но понял, что бесполезно: хватка Варвары действительно была железной.
  В эту минуту Пелагея оказалась рядом со мной и схватила меня за другую руку, потянув прочь.
  Несмотря на преклонный возраст, сил у бабки было ещё предостаточно. С удивлением я обнаружил, что меня растянули, как верёвку. Причём Варвара стояла спокойно и вовсе не напрягалась, будто бы была стволом дерева, прочно держащимся корнями за землю.
  -Варвара, отпусти мальца! - задыхаясь, произнесла выбившаяся из сил старуха.
  -Уйди, отойди, тебе говорю! - прикрикнула в ответ ведьма. Её рука, холодная, как лёд, ещё сильнее стиснула железный обруч пальцев на запястье, и я едва удержался, чтобы не закричать от боли, когда понял, что она обращается ко мне. - Ну-ка, скажи ей, чтобы она отстала, не то простишься со своей рукой - отсохнет.
  В это время я не выдержал и закричал:
  -Бабка, бабка, уйди!.. Она руку мне сдавила, как клешнями!
  Пелагея отпустила меня, и я рухнул на землю без памяти.

Глава 07.


  Я очнулся на каком-то диване. Не знаю, сколько прошло времени с того ужаса в подъезде. В моих глазах всё расплывалось, и я видел только силуэты людей, двигающиеся передо мной в ярком, ослепительном до рези, свете.
  Вскоре зрение стало лучше, и я увидел несколько врачей в белом, склонившихся надо мной с какими-то приборами, бинтом и шприцем.
  -В общем-то, ничего страшного, - услышал я чей-то спокойный, ровный голос. - Надо бы его в больницу везти, да лучше бы не трогать. Рана-то пустяковая, но. ...
  -Понимаю, понимаю....
  -Вы милицию вызвали?
  -Да, вместе с вами, но что-то вот не видать.
  -Что ж, надо подождать будет, - теперь я увидел, что говорит врач. Он обратился к своей напарнице. - Ну что, повезём?
  -А чего его везти? - ответила она, глянув мне в глаза. - Он, вон, уже очнулся!.. Завтра оклемается, послезавтра встанет на ноги.
  -Да, но. ... А вы ему кем будете? - я понял, что врач обращается к кому-то из хозяев квартиры, которые стояли где-то за моим изголовьем.
  -Да никем, в общем-то. Я его впервые вижу. Так просто, пожалели человека. Шутка ли - на лестнице лежит с ножом в груди. Как ещё жив остался!
  -Ну, тогда надо забирать, - пожал плечами врач.
  -Куда забирать?! - врачиха вытаращила на него удивленные глаза, будто недоумевая, что он чего-то не понимает. - Вон же, сказал человек, что он может у себя оставить.
  Она перевела взгляд и указала рукой на кого-то за моей спиной.
  -Да-да, - раздалось в ответ неясное шамканье. - Да-да, если хотите, а почему бы и нет....
  -Ну, вот и отлично! - заключила женщина и развернулась, чтобы уходить.
  -Подожди! - одернул её врач. - Постой, надо же хоть милицию дождаться, заключение дать.
  -А что там давать? Вот, - врачиха извлекла из своей сумки мешок и принялась что-то царапать на нём ручкой. Минут через пять она протянула доктору листок. - Вот наше заключение. Всё в порядке, пошли.
  Они вышли, и я теперь увидел хозяина квартиры, который пошёл их провожать. Вскоре он подошёл ко мне, и я увидел мужчину старшего возраста, но ещё не старика. Он посмотрел на меня внимательно и спросил:
  -Как же это ты, парень? Как тебя угораздило?
  -Не знаю, - я хотел пожать плечами, но острая боль пронзила тело, и невольный стон вырвался из груди.
  -Да ты лежи, лежи, - хозяин квартиры сделал останавливающее движение рукой.
  -Не надо милицию вызывать, - тихо попросил я.
  -Почему? - изумился он.
  -Не надо....
  -Да, но и как же всё это....
  -Почему они не забрали меня в больницу?
  -Не знаю, не знаю. Кого сейчас поймёшь? Вот, попросили, чтобы оставил. ... Хотя должны были забрать, - мужчина немного помедлил, но потом поинтересовался. - А ты сам, где живешь? Может, родителям твоим позвонить, сообщить, что с тобой случилось?
  -Да нет, я не местный.
  -А как же ты попал в переделку? За что тебя так?
  -Да мало ли что случается....
  -Верно-верно. Так, ты говоришь, милицию не надо вызывать?
  -Не надо.
  -Ну, хорошо, лежи пока....
  На следующий день я почувствовал себя значительно лучше и смог осмотреть своё тело.
  Рана была у сердца, но лишь слегка глубока, уже запеклась сверху кровью. Я попросил мужчину, чтобы он перевязал по новой слезшие повязки, а потом стал знакомиться.
  Хозяина звали Сергей Васильевич. У него было двое детей. Ему было лет под шестьдесят, но выглядел он для своего возраста ещё удивительно молодо. Дети были довольно-таки маленькими. Сергей Васильевич объяснил, что это дети его невестки, а где она сама находится, я так и не понял.
  На третий день я встал и начал ходить, хотя раны и ушибленная рука ещё болели. Когда хозяин квартиры куда-то отлучился, попросив меня присмотреть за детьми, я осмотрел комнаты.
  Обстановка их была удручающе бедная, только на балконе, куда мне захотелось выйти, висели странные шкуры и шкурки разных мастей.
  Не без брезгливого отвращения я осмотрел их, но так и не понял, с какого зверя они сняты.
  Вскоре, ближе к полудню, пришёл Сергей Васильевич, принёс яблок детям, и мы сели есть какую-то баланду, приготовленную грубыми мужскими руками.
  За столом я нечаянно поинтересовался происхождением шкурок и чуть не испортил себе аппетит, узнав, что они собачьи.
  -Я собачником работаю, - пережёвывая кусок жёсткого мяса, произнёс Сергей Васильевич, и у меня в тот же момент возникло ощущение, что мы едим собачатину. - Хочешь посмотреть, как мы их ловим?
  -Хочу, - неуверенно произнёс я, сам не зная, хочу этого или нет.
  -Ну, тогда вечерком....
  Когда его внучки, братик и сестричка, были уже в постели и быстро заснули, он спросил:
  -Как себя чувствуешь?.. Идти можешь?..
  Я согласно кивнул головой.
  -Тогда идём. На, накинь это, - он бросил мне какую-то дерюгу из брезента, что-то вроде короткого плаща с капюшоном.
  Я оделся, мы вышли из квартиры, осторожно притворив дверь, спустились вниз и сели на лавочку.
  -А что дальше, - поинтересовался я.
  -Сейчас, сейчас. Машина должна подъехать.
  Минут через десять в ночной тиши послышался звук мотора, и к подъезду подъехал фургон.
  Мы сели в кабину. Сергей поздоровался с молодым водителем, может быть, немного старше меня по возрасту:
  -Здравствуй, Жорик, ты ружжо прихватил?
  -А как же! Здравствуйте, Сергей Васильевич, а это кто?
  -Это с нами, помощник. Поехали.
  -Куда сегодня?
  -На свалку, - он назвал район города, и пока мы пересекали его, рассказал историю, то ли придуманную им, то ли действительно происшедшую:
  "На той свалке, как наговор: каждую осень такая свора собак собирается, что мимо ходить не посмей. Что их туда манит - не понятно, ведь груда железяк и больше ничего.
  То ли в прошлом, то ли в позапрошлом году парень девку туда повёл, - ну, известное дело, зачем повёл. Так вот, на них там собаки напали. Девке-то удалось убежать, она на помощь и позвала. А от парня рожки да ножки остались. Один ботинок только и нашли. Вечером туда лучше не попадать".
  -Неужели собаки могут человека съесть? - удивился я и почувствовал крупные мурашки на спине
  -А что тут удивительного?
  -Ну, как, это же не волк всё-таки....
  -Почему не волк? - вмешался в разговор Жорик. - Они же дикие. По лесам бегают и с волками, бывает, смешиваются кровью. Получаются полусобаки-полуволки - лютый зверь, человека не боится и беспощадный, кровожадный, похлеще всякого волка будет.
  -Ну, если так, то это прямо бедствие какое-то и с этим надо бороться, - неуверенно произнёс я.
  -А мы что делаем? - воскликнул Сергей Васильевич.
  -Да нет, - помотал головой я, - не так. Это надо объявить настоящей войной бродячим собакам, и пусть все жители города, как могут, их уничтожают.
  -Да ну-у! - скептически, с иронией протянул Жора, энергично управляя машиной. - Скажешь тоже! Не всё так страшно. Нас вполне хватает. Или ты нас без работы хочешь оставить?! - он засмеялся снисходительно над моим наивным предложением.
  -Ничего я не хочу. Кто я такой?..
  Вскоре мы оказались на окраине города. Улица неожиданно закончилась, и машина запрыгала по ухабистой грунтовке. Выехав из сада-дичка, мы увидели в темноте впереди непонятное жонглирование факелами.
  Как оказалось это были подростки, мальчишки среднего школьного возраста. Они прятались за полуразвалившимся забором с проломом и оттуда метали в груды покорёженных, наваленных друг на друга автомобильных кабин бутылки с бензином, заткнутые горящими тряпками, и смолянистые факела, намотанные на длинные палки.
  Бутылки бились среди железа, вспыхивали растекающимися кострами, озаряя багровыми сполохами скелеты машин, и там иногда, как призраки, появлялись тени собак, раздавались визги и рык.
  -Эй, пацаны, вы што тут творите? - подошёл к ним Сергей Васильевич, держа в одной руке наперевес карабин, а в другой нечто, напоминающее сеть.
  -Собак убиваем, - по-простому ответил один из них.
  -Во, видал помощничков?! - повернулся Сергей Васильевич к ставшему рядом с ним Жоре, у которого также было оружие. На лице его в отсветах пламени засияла недобрая улыбка, с которой он вдруг бросился на мальчишек. - А ну, марш отсюда, шпана!
  Пацаны прыснули в разные стороны, растворившись в темноте, и вскоре оттуда стали доноситься в ответ обидные ругательства в адрес "злого дядьки". Сергей Васильевич поднял карабин к плечу и поводил стволом из стороны в сторону, угрожающе прикрикнув:
  -Я не шучу! Сейчас кто-то доиграется!
  Для пущей убедительности, стремительно повернув руку и почти не целясь, он выстрелил в стоявшее метрах в десяти, у забора ведро, которое загорелось густо чадящей копотью.
  Голоса из темноты затихли.
  -То-то же! - резюмировал победу Сергей Васильевич. - А то вздумали тут шкуру собакам портить! Я вам покажу!.. Шпана!.. На, держи! - он бросил мне сеть, и она, раскрывшись в полёте дырчатой тенью, окутала меня с головой. - Будешь бросать на собаку, а когда она запутается - там есть специальный тросик - затягивать в мешок и относить в будку.
  Выпутавшись из сети, я со злостью посмотрел на Сергея Васильевича, но он, видимо, по-своему понял этот взгляд:
  -Или боишься?.. Тогда садись в кабину и....
  -Да нет, не боюсь! - выпалил я, пытаясь дать ему понять моё настроение.
  -Ну, раз так - пошли, - его, видимо, не задели мои слова.
  Жора включил огромный электрический фонарь, и они полезли за забор, озаряемые всполохами пламени.
  Я последовал за ними, стараясь не отставать. Мне сделалось вдруг страшно за своё здоровье и жизнь, стоило только подумать, что вдруг из темноты вылетит и хватанет за ногу какая-нибудь бешеная псина....
  Металлолом высился справа и слева тёмными грудами, среди которых кое-где ещё догорал бензин и подожженный им мусор. Изредка в отсветах пламени и в свете фонаря, который держал Жора, мелькали собаки, остервенело щерясь на свет и поджимая хвосты.
  Сергей Васильевич то и дело вскидывал карабин, но почему-то не стрелял. Жора осторожно крался рядом с ним, я следовал сзади.
  Вдруг сзади, за моей спиной раздался приглушённый рык, и мелкая дрожь охватила моё тело. Я хотел попросить, чтобы Жора посветил туда фонарём, но не решился, боясь оказаться осмеянным мужиками.
  Мы продолжали пробираться вглубь свалки, как неожиданно рык раздался совсем уже рядом.
  Тут уже я не выдержал:
  -Жора, посвети сюда!
  Жора повернулся ко мне, и свет луча выхватил из темноты целую стаю собак, подобно шакалам кравшуюся за нами по пятам в темноте. Впереди всех была собака размерами своими похожая больше на волка, и только тёмная полоса на морде и спине делала её отличной от него.
  Луч фонаря ослепил собак, и они остановились в полутора метрах от меня. Вожак их стоял, подняв переднюю лапу и собираясь, видимо, броситься вперёд. Остальные обступили его плотным полукольцом сзади, выжидая, что он предпримет.
  -Э-э, сколько вас много! - удивлённо произнёс Сергей Васильевич, тоже обернувшись. - У меня и патронов на всех не хватит.
  Вожак сделал шаг вперёд, приближаясь ко мне, и я невольно попятился назад, наткнувшись на Жору. Тот повёл фонарём вокруг и с присвистом произнёс:
  -Слушай, Серёга, да они нас прямо окружили.
  -Ну да?!..
  -Да посмотри сам!
  Сергей Васильевич выхватил у Жоры фонарь, и я оказался снова в темноте. Страшная псина была где-то совсем рядом, и мне не оставалось ничего больше, как ждать, что в любую секунду она может броситься на меня.
  Луч выхватил из темноты подбирающихся с нескольких сторон среди мусора и покорёженного металла, спускающихся вниз с наваленных грудами кузовов и кабин собак. Они крались молча, и, если бы в это можно было поверить, то я бы решил, что эти голодные бездомные бродяги действовали, сговорившись заранее.
  -Э-э, да тут пахнет керосином! - вскричал Сергей Васильевич. - Ты посмотри, что делается!..
  Мне показалось, что голос его дрогнул.
  -Зря ты бензин запалил! - посетовал ему в ответ Жора.
  -А-а-а, чёрт!!! Что тут происходит!..
  Чувствуя, что тот огромный пёс совсем рядом, я снова попятился назад.
  -Что такое?! - спросил у меня Жора.
  -Та псина, она совсем рядом!
  -Серёга, ну-ка, посвети!
  Луч фонаря скользнул к нам, и мы увидели, что вожак в полуметре от нас готовиться к прыжку.
  -Ах ты, тварь! - Жора вскинул свою винтовку и выстрелил от пояса уже тогда, когда огромная туша с угрожающим рыком, скорее напоминающим рёв дикого зверя, оторвалась от земли.
  Раздался оглушительный визг. В свете фонаря мелькнуло где-то рядом белое пузо животного с багровой рваной раной. Мы с Жорой отпрянули в стороны, собака, пролетев, упала кубарем чуть дальше того места, где только что стоял я.
  -Стреляй, стреляй, Серёга! - услышал я из темноты голос Жоры.
  Луч заплясал по земле, пытаясь поймать с визгом мечущуюся собаку. Раздался выстрел. Потом ещё раз выстрелил Жора. Визги смолкли. Вожак перестал шевелиться. Где-то далеко затихли раскаты пальбы.
  -Всё, я остервенел! - признался Жора и, перезарядив винтовку, бросился в темноту. - Посвети, Серёга!
  Было видно, как собаки разбегаются от него, и тех, что замешкались, он стрелял прямо у себя под ногами. Грохот выстрелов, визг собак, блеск пламени и силуэты, мелькающие в луче света, смешались в одну кутерьму.
  -Жора, заканчивай! - крикнул Сергей Васильевич. - Пора браться за работу.
  Но выстрелы продолжали грохотать, перебивая визг многих подстреленных, раненных и умирающих животных, раздававшийся вокруг на все лады.
  -Ты слышишь, что я тебе говорю?!! - заорал ненормальным голосом Сергей Васильевич.
  Жора подошёл к нам, и он посветил ему в лицо фонарём:
  -Ты что, спятил?
  -Да нет, в общем-то.
  -А чего палишь, как придурошный?!
  -А чего они такие наглые, твари?!
  -Так, всё, успокойся, давай работать.
  Мы принялись бродить, выискивая собак и отлавливая их сетью по одной и целыми группами. Мне показали, как это делать, и я занимался этим под присмотром Сергея Васильевича, а Жора бросал вторую, точно такую же сеть.
  Собаки теперь не огрызались и не сильно-то пытались убегать, а, попав в луч света, поджимали хвосты и прижимались к земле, напуганные произошедшим. Без особого труда нам удалось отловить и набить их в фургон дюжины с три.
  Когда дело близилось к концу, я отошёл в кусты и, встав, чтобы оправиться, услышал вдруг за своей спиной совершенно отчётливо вновь тот рык, от которого холодные мурашки поползли по моему телу. Онемев от ужаса, я обернулся, но в темноте ничего не увидел. Сергей Васильевич и Жора были где-то в дебрях свалки, далеко, чтобы помочь мне хоть чем-то.
  Не помня себя от ужаса, я бросился наутёк, напролом через кусты. Подстёгиваемый страхом, наступающим мне на пятки, я не разбирал дороги, и мне казалось, что тяжёлое дыхание огромной собаки неотступно раздаётся за моей спиной.
  Пробежав сквозь лесопосадку, я пересёк вспаханное поле, утопая в свежей, мягкой пашне, набрав земли в кроссовки и, то и дело, спотыкаясь и падая. Злобный рык и тяжёлое дыхание гулким звоном стояли в моих ушах.
  Темнота вокруг, кусты и бездорожье сменились редкими огнями в окнах частных домов, потом призрачно освещёнными кварталами, улицами и тёмными дворами города, но я мчался вперёд, не в силах остановиться, не чувствуя усталости или одышки. Мне надо было бы обернуться назад, но страх не позволял этого сделать.
  В конце концов нелёгкая вынесла меня на кладбище, и я сразу сообразил от страха, что пробираюсь между могил и скачу через их оградки. Когда же до меня дошло это, то холодный ужас, точно меткая стрела, пущенная из мрака ночи, пронзил моё сердце, и странное падение увлекло меня. Лишь, когда уже было поздно, я понял, что валюсь в какую-то яму.
  Ударившись обо что-то головой, я потерял сознание, будто бы меня полностью отключили от внешнего мира, как ненужный автомат.
  Очнувшись, я увидел, что лежу в нелепой позе на дне какой-то ямы. На память так и пришло, что же со мной произошло прошлым вечером, и лишь с трудом вскарабкавшись по крутой и скользкой глинистой стенке, я понял, что угодил в свежевырытую могилу, и вспомнил, как это произошло.
  Едва я выбрался из ямы, как тут же обнаружил, что место это мне хорошо знакомо. Однако почему именно оно знакомо мне, память оказывалась ответить.
  День очень быстро прибывал, а я всё стоял и стоял у свежевырытой могилы на перекрёстке двух кладбищенских дорожек, стоял, силился и не мог никак вспомнить, откуда же мне знакомо это место.
  Народу вокруг становилось всё больше и больше, будто бы это был какой-нибудь парк или сквер в центре города, а не кладбище. Вскоре людей стало так много, что они стали толкать меня, то и дело задевая.
  -А ну-ка, отойди, парень! - раздалось за моей спиной, и я увидел неказистого приземистого мужика, с бородой, который был в фуфайке на пёструю фланелевую рубашку и в дрянной собачьей шапке, не смотря на довольно-таки тёплую ещё погоду. Мужик шёл прямо на меня, махая впереди себя рукой.
  За мужиком шла целая процессия, неся в руках венки и портреты, и тут до меня дошло, что кого-то хоронят, и что покойника я почему-то очень хорошо знаю.
  -Кого хороните? - спросил я, но мужик лишь отодвинул меня своей здоровой пятернёй в сторону, освобождая дорогу к могиле.
  Тогда я стал вглядываться в лицо на портретах, что несли в руках причитающие, голосящие, но всё же продолжающие своё движение вперёд на подкашивающихся ногах женщины и старухи в чёрных платках и косынках. Однако рассмотреть фотографию мне долго не удавалось, потому что она то исчезала за чьими-то спинами, то прыгала, а то вдруг и вовсе теряла ясные очертания, а меня к тому же отвлекали другие мелкие подробности происходящего.
  Вдруг совершенно явственно привиделся мне лик моей матушки. Он был на этих портретах, но протирая от ужаса глаза, я вдруг увидел уже лицо Вероники, а потом оно превратилось в лицо её дружка.
  И тут меня словно молнией прошибло, потому что я вспомнил, откуда я знаю это место. Да, это сюда, к могиле своего погибшего дружка подводила меня прошедшим летом Вероника, рассказывая жуткую и мало похожую на правду историю его гибели. Но почему теперь могила была пуста и свежа, будто бы её только на днях выкопали? Неужели его решили перезахоронить?
  Процессия приблизилась к яме и поставила красный с чёрным гроб рядом с ней на две табуретки. Стали подходить навзрыд ревущие женщины, обнимать покойника, целовать его в лоб.
  -Подойди, попрощайся! - услышал я у самого уха совет, произнесённый таким дружеским тоном приятного голоса, что невольно обернулся посмотреть, кто это может быть.
  Это был человек в старинном фраке и столь же старой шляпе-цилиндре, из-под нешироких полей которой на меня смотрели зелёные, колючие, ярко горящие глаза. Рыжие усы неприятно выделялись на его бледном, как мел, лице, и напоминали аппликацию на детском рисунке на бумаге.
  -Подойди, попрощайся! - вновь посоветовал мне странный до жути тип приветливо.
  Я почему-то последовал его совету, но, приблизившись к гробу, с ужасом увидел самого себя, лежащего в нём.
  -Попрощайся с покойником! - настойчиво преследовал мой слух дружелюбный голос.
  Будто загипнотизированный я наклонился к мертвецу, но теперь его лицо было не похоже на моё.
  -Поцелуй, поцелуй! - послышалось за спиной, и в тот же самый миг, когда мои губы были уже совсем близко от густо-жёлтой кожи покойника, мне вновь привиделось, что это я сам лежу в гробу.
  Я отпрянул, попятился назад и увидел, как человек в котелке смотрит на меня, оскалившись в ослепительной улыбке.
  -Что же ты испугался? - спросил он. - Иди ко мне, ну!
  В ту же секунду холодная жуть молнией пронзила моё тело, потому что нога, отступая, не встала на твёрдую землю, и я повалился куда-то назад. Обернувшись в падении, я только и успел увидеть, что падаю в ту же самую свежевырытую могилу, что была приготовлена для усопшего.
  Упав на спину, я больно ударился, и тут же сверху раздался голос "рыжих усов":
  -Давай руку!
  Он протянул навстречу мне руку, и она стала удлиняться, дотянувшись вскоре костлявой, худой пятернёй до моего горла. Взяв за него, он вытащил меня наверх. Я закричал от ужаса, возросшего от того, что люди вокруг, совершенно не обращая внимания на происходящее, продолжали хоронить гроб с неизвестно чьим телом.
  -Это твой труп! - сказал мне тип с рыжими усами. - Смотри, его опускают в могилу!
  Он схватил меня за плечи и с лёгкостью бросил обратно в яму. Я упал на крышку заколоченного гроба и почувствовал, как комья сырой земли посыпались сверху.
  -Я не хочу, не хочу! - вырвалось из моего горла, и я очнулся от кошмарного сна....
  Было уже утро. В яме, в которой я оказался, стоял ещё полумрак, но небо над моей головой уже посветлело.
  Я был удивлён происшедшим, но никак не мог припомнить, что произошло прошлым вечером. Голова гудела, как медный котелок.
  Мне понадобилось довольно-таки много времени, чтобы выкарабкаться из двухметровой ямы. Вокруг меня действительно было кладбище, то самое кладбище, где мы когда-то были с Вероникой, и где был похоронен её дружок.
  Место вокруг свежевырытой могилы показалось мне весьма знакомым, и я почувствовал, как бегут по спине мурашки, когда узнал, но быстрее того догадался, что яма-то была вырыта в том самом месте, где был похоронен тот самый Афанасий.
  Странные воспоминания о совпадениях, преследующие меня, нахлынули вдруг, заполонив моё сознание, выдавив на челе холодные, крупные капли пота, и мне показалось, что я схожу с ума. Кошмары прошедшего странного отпуска не хотели отпускать меня, и наступали на пятки, неотлучно следуя за мной по жизни.
  Мне стало вдруг удивительно, как это я ещё держусь и не умер или, действительно, не сошёл с ума.
  Прошлое гналось за мной, взнуздав время, и когда настигало, из-под колёс его залихватского тарантаса обдавало меня с ног до головы холодной жижей липкого, проникающего в самую потаённую глубину души смертельного ужаса.

Глава 08.


  Два или три дня со мной творилось что-то невообразимое. Температура скакала, как сумасшедшая. Я то метался в жару, то дрожал от холода, и пугал бабку вырывающимися лохматыми и мерзкими обрывками воспоминаний.
  Потом вдруг всё разом точно оборвалось. Я неожиданно поправился, будто бы и не болел вовсе, но всё ещё опасался выходить из дома, подолгу, точно затравленный зверёк, наблюдая за соседской избой из окна.
  Вечером заглянула Алёна. Бабка сказала мне, что она приходила каждый день, пока мне было худо, и приносила какой-то травы. Пелагея поначалу не рискнула поить меня её отваром, но вот вчера дала, и уже сегодня недуг мой как рукой сняло.
  Чувствуя себя вполне сносно, я вышел навстречу девушке.
  -Здравствуй, - заулыбалась она обрадовано, - поправился, наконец?
  -Поправился, - ответил я смущённо, с беспокойством в душе припоминая срамные сны из моего бреда, в которых происходили какие-то оргии, я превращался то в коня, то в собаку или волка, а ведьма Варвара и, почему-то, Алёна вместе или по очереди играли со мною в любовь, обнимали, гладили по шерсти, по бокам, держали за гриву, становились под меня и орали какие-то непристойности, которые я, как животное, понять не мог, но всякий раз воспринимал, как побуждение к действию.
  "Срам-то какой!" - подумал я, не находя сил поднять глаза на девушку: мне казалось, что она всё знает о моих снах.
  Алёна стояла напротив в лёгком сарафане из ситца в горошек, таком нарядном для унылого деревенского пейзажа, таком ярком и чересчур коротком и открытом, что даже мне, человеку привычному к такой одежде на городских девушках, её одеяние показалось слишком неуместным и вызывающим на фоне окружающей нас серой деревенской обыденности. Взгляд мой невольно закрадывался за край сарафана, лишь слегка прикрывавший её молодую, небольшую, упругую и красивую девичью грудь. Я даже встряхнул головой, чтобы отогнать возникшую вдруг и всё усиливающуюся похоть, а чтобы совсем развеять чары спросил:
  -Что такая нарядная?!
  -А что? Разве нельзя?!..
  -Да нет, почему же, - снова потупил я взгляд: навязчивые непристойные сцены из моих бредовых снов так и лезли в голову, словно бы это были воспоминания о недавних событиях, - можно....
  Я старался не смотреть на Алёну, как на участницу приснившихся оргий, в которых она представала мне во всей своей прелестно-манящей, женственной уже наготе и во всех бесстыдных и развязанных, распутных проявлениях своих желаний, которые я со страстью, беспощадной, как жажда, исполнял, принимая то облик лошади, то волка или собаки. Я не мог забыть, как они вместе с Варварой забавлялись со мной, помогая друг другу справиться со мной и совершенно не стыдясь выказывать одна перед другой наслаждение в усладе своих похотей.
  Вдруг на мгновение захотелось, чтобы всё, что приснилось мне, стало явью, но я тут же испугался своей постыдной мысли.
  -Чего молчишь? - поинтересовалась Алёна, кокетливо наклонив голову на бок и продолжая улыбаться.
  Перемены, произошедшие в ней, были весьма удивительны.
  Будто бы вуаль сонливой и осторожной скованности, окутывавшая её дотоле, как паутина розу, теперь была сброшена, разорвана, и маленький невзрачный бутончик раскрылся, очаровывая своей прелестью и молодым, но уже сильным, с лёгким привкусом терпкости благоуханием, обещающим обильный и ароматный нектар, капли которого прятались где-то между розовых, просвечивающих на солнце тонкими нежными жилками, лепестков.
  Я подумал: "Уж не связано ли её преображение как-то с моей болезнью и странными снами?" - и от этой догадки во мне сочно заиграли самые низкие душевные струны, отчего в груди стало и больно, и сладостно, и жарко до жжения, и холодно до озноба. Весь этот коктейль, вся эта смесь, перемещаясь всё быстрее, в несколько секунд ввели меня в такое неописуемое состояние, что я уже и понять не мог, что со мной происходит, где верх, где низ, и стоят ли ноги мои на земле или же, оторвавшись от неё, парят над нею.
  Очертания фигуры девушки, черты её лица сделались вдруг расплывчатыми, неясными, но вместе с тем сильное влечение потянуло меня к ней, и я с ужасом обнаружил, что к своему стыду не могу с ним справиться....
  Сквозь чары прорывался возмущённый, приглушённый шёпот Алёны. Они стали расходиться, рассеиваться, как туман, и я увидел, что держу девушку в своих объятиях.
  -Пусти же, говорю! - она упиралась в мою грудь своими руками, стараясь оттолкнуться, отпрянув назад, прогнувшись в гибком стане.
  -Прости!.. Не знаю, что это со мной!..
  Я раскрыл объятия и освободил её.
  Алёна отступила на шаг и зачем-то стала отряхивать, оправлять юбку сарафана:
  -Ты что, припух?! - она задала этот вопрос, не требовавший ответа, но в голосе её не было обиды, а лёгкая игривость интонации давала понять, что проступок если и не прощён уже, то вскоре будет забыт.
  Я оглянулся. Свидетелей вроде бы не было: Пелагея громыхала в дальней части избы посудой, занятая по хозяйству.
  -Пойдём вечером на танцы, - предложила девушка, и я тут же согласился, не зная радоваться или огорчаться, но потом спросил:
  -А где тут у вас клуб или что-нибудь ещё?..
  -В Большой Василихе.
  -Так это ж далеко!
  -Ну, и что?! Подумаешь - далеко! Когда сильно хочется - вовсе не далеко.... Ну, пойдёшь?
  -Пойду, - подтвердил я свой ответ, вспоминая довольно-таки дальнюю дорогу к соседней деревне.
  Алёна попрощалась со мной до вечера и, легко проскакав по ступенькам крыльца, пошла по кривой деревенской улице торопливой, пружинистой походкой. В её движениях чувствовалась какая-то окрылённость и радость ожидания приятного события.
  Я долго смотрел ей вслед, пытаясь разобраться в своих чувствах и не пропуская мимо внимания ни одного её движения, с любопытством вспоминая стройные, поджарые ножки девушки, открывшиеся мне нечаянно и незаметно для хозяйки из-под взлетевшего вверх сарафана, когда она стремительно сбегала с крыльца.
  Но едва Алёна скрылась из вида, как мною неожиданно овладело оцепенение. Я теперь просто не мог уйти с крыльца, будто приклеившись локтями к его перилам, на которые опёрся, положив на ладони подбородок. Ощущение было не из приятных, а все члены тела сделались точно ватными.
  Мне показалось, что из окон соседнего дома за мной наблюдает Варвара, и её взгляд, тяжёлый, испускающий тягучую и клейкую, как смола, энергию власти над плотью, точно пригвоздил меня на месте. На ум почему-то пришло воспоминание из далёкого детства, когда я, ещё мальчишкой, вместе со своими шаловливыми приятелями-сверстниками ловил стрекоз, протыкал их брюшко тонкой иголкой, а потом запускал на нитке. И четырёхкрылое насекомое летело, тяжело и послушно влача за собой привязь, туда, куда желал её жестокий хозяин. Стрекоз потом мы убивали....
  Ощущения мои имели жуткое свойство. При ясном сознании тело совершенно не подчинялось голове, и это был настоящий кошмар.
  Не знаю, сколько ещё времени продолжалось всё это, как вдруг я почувствовал, что ноги сами понесли меня с крыльца в огород, а оттуда на задворки, к самой речке, где стояла баня "по-чёрному" и покосившийся, обветшавший туалет.
  Через пару секунд дверь бани со скрипом затворилась за мной, и я оказался в полумраке четырёх бревенчатых, прокопчённых стен с одним, совсем крошечным, квадратным окошечком, сквозь мутное стекло которого пробивался слабый, тусклый луч света.
  Здесь меня вроде бы отпустило, и от этого раскрепощённая вдруг душа успела испугаться и юркнуть в пятки раньше, чем распахнулась пугающе неожиданно, ослепив ярким светом, ворвавшимся во тьму, тыльная дверь, ведущая к мостку над небольшой, но довольно глубокой заводью. Сердце моё зашлось от жуткого предчувствия. Я не сомневался, что увидел в дверях тень Варвары, заслонившую свет.
  В проёме была фигура человека, вырезавшая тёмный силуэт в световом столбе среди отчётливых частичек пыли. В следующую секунду человек наклонился ближе, и вместо смолянисто-чёрной косы Варвары я увидел обтрёпанную, с оборванными в лохмотья краями широкополую шляпу из грубого сукна, больше похожего на войлок, какие носят в некоторых глухих местностях пастухи, да работники, не занимающиеся тяжёлым трудом, но вынужденные длительное время пребывать под палящими лучами солнца.
  Пришедший был в простой, убогой какой-то одежонке, какую не жалко было бы напялить и на чучело в огороде: парусиновая бесцветная рубашка, застёгнутая на деревяшечки вместо пуговиц, обструганные вроде продолговатых бочоночков, распахнутая настежь, также не имеющая цвета дерюжка из какой-то мешковины, напоминающая не то пиджак, не то дождевую куртку, короткий плащ без капюшона, и такие же грубые, некрашеные штаны с коленями, отвислыми и сильно запачканными грязью.
  Сперва я решил, что так странно вырядилась для маскировки сама Варвара, но потом понял, что это была не она. Мужские худощавые руки, грубые, в узлах сильно выступающих вен, с широкими ладонями и крючковатыми, нескладными пальцами, в следующее мгновение выдали хозяина, торча из коротковатых рукавов дерюги.
  Дверь за вошедшим захлопнулась, и страх мой несколько ослаб, улетучился, уступив место любопытству. Этого человека я раньше не видел, хотя, казалось бы, провёл уже достаточно много времени для того, чтобы знать всех жителей этой крохотной деревушки, скорее напоминающей выселки или хуторок своими небольшими размерами.
  Довольно долго мы стояли друг напротив друга в молчании, пока, наконец, от моего испуга не осталось и следа, и тогда я спросил:
  -Ты кто? Я тебя не знаю....
  -Я живу в этой деревне, - ответил он мне, и голос его показался мне моложе того возраста, на который он выглядел.
  -А чего это я тебя ни разу раньше не видел?
  -Наверное, потому, что целыми днями пасу деревенский скот и возвращаюсь только к вечеру. Пастбища отсюда далеко: надо идти через лес.
  -А как же дикие звери? Не страшно коров каждый день через лес водить?
  -А-а, - махнул рукой пастух, и от этого жеста атмосфера нашего общения сделалась более непринуждённой и располагающей: что-то подсказывало мне, что пришедший не желает мне зла, и это располагало к общению и откровенности, - волк, если ему надо будет, и на лугу корову задерёт. А потом, даже если в лесу что и случится, то зверь на скотину полезет, а меня не тронет, ... разве что, в последнюю очередь. Ружья мне не дают, но пока, слава Богу, всё обходилось.... Да и дальше, я думаю, всё хорошо будет. Волк, он после лета ещё сытый ходит, сильно не лютует пока. Правда, скоро будет рано темнеть, и вот тогда ходить через лес станет опасно.
  Я присел на полати напротив печки, сложенной из больших камней.
  -Не знаю, а на меня вот недавно напал один волк....
  -Тсс! - пастух приложил палец к губам. - Я как раз и пришёл, чтобы поговорить с тобой об этом.
  -О чём? - не понял я, задумываясь, между прочим, что это за странная такая встреча, и что это за жуткое состояние ей предшествовало.
  Незнакомец перевёл дух:
  -Обо всём.... Несколько дней назад я случайно узнал о тебе. И о том, что с тобой произошло в день приезда в нашу деревеньку. Мне рассказал эту историю Пётр. Ты его должен был запомнить: он любитель закусить стаканом....
  -Да-да, припоминаю, - я невольно вздрогнул при воспоминании о жутком зрелище неудачного поглощения стеклянного сосуда.
  -Так вот.... Я бы, наверное, и не узнал ничего, если бы он не заглянул ко мне на пастбище за травкой от недуга. А так, надо же было ему чем-то меня удивить. Вот он и рассказал, как спасли тебя от волка, убили его, а потом он сбежал - украсть-то некому. Мне его рассказ очень не понравился, и я решил разузнать по деревне о случившемся подробнее и, когда узнал побольше, то сделал вывод, что тебе надо уезжать.... И как можно быстрее. Поверь мне: я знаю, что говорю!.. Хотя тебе мои слова могут показаться странными, но то, что произошло и ещё произойдёт с тобой, - не случайность....
  Пастух сел рядом со мной.
  "Слишком грамотный для пастуха-то!" - подумал я про себя. Теперь мне было хорошо видно его лицо.
  -А что, собственно говоря, такого со мной произошло? - разыграл я наивность.
  -Я узнал всё: и про волка, и про Варвару, и даже то, о чём догадываться не могут и подумать бояться местные деревенские сплетницы. Я знаю, что ты ходил на конюшни в лес, и знаю, что сейчас, несколько минут назад, Варвара опять напустила на тебя свои чары. Только благодаря тому, что я перехватил её энергию и направил в нужное мне русло, - "Блин! А в нужное мне русло никто ничего не направляет, - с иронией подумал я. - Одни колдуны кругом.... Все чего-то рулят, куда-то что-то направляют. Один я, как лопух, вместе со всем этим туда направляюсь и ничего не могу поделать!" - ты оказался здесь, а не в том месте, куда она пыталась тебя завлечь....
  От удивления я даже не знал, что сказать теперь моему собеседнику.
  "Может, ему в харю двинуть? - мелькнула вдруг у меня озорная мысль. - Уж больно устал я чего-то от всего этого! Вот, я что: просил его, чтобы меня ноги в баню принесли? Да и, вообще, откуда этому простому деревенскому пастуху, с тремя классами образования, знать обо мне что-то, что со мной и во мне происходит?!.. Это уже какое-то хамство! Кому я вообще здесь нужен?.. Впрочем, о том, что я ходил на конюшню не знал никто..., кроме Алёны!"
  Смутная догадка блеснула в моей голове: "Между этим пастухом и Алёной есть какая-то связь!" - и я спросил:
  -А где вы живёте?
  -На другом конце деревни....
  -И на противоположной стороне улицы, - продолжил я, следуя догадке.
  -Да-а....
  -Так вы что, живёте в одном доме с Алёной?
  Видно, я попал в самую точку, потому что пастух замолчал и как-то весь осел, поник и понурился, потупив взгляд.
  -Я её отец, - произнёс он тихо, и этими словами ошарашил меня вконец.
  "Вот откуда он знает про конюшню", - подумал я. Я напряг мозги, чтобы из мешанины фактов построить конструкцию. Надо было увязать их все между собой в правильной последовательности, и тогда, как из головоломки должна была возникнуть какая-то определённая картина всего вокруг меня происходящего.
  Интуиция, догадки, одна другой хлеще, спутались, смешались вместе с фактами в невообразимую кучу-малу. И, в общем-то, мозги мои так и не сумели произвести из этой мешанины хоть что-то правдоподобное и близкое к реальности. От напряжения мне вдруг показалось, что я схожу с ума, просто тону в пузырящейся, звонко шипящей реке шампанского и утону-таки, если не брошу самому себе соломинку в виде последней, самой нелепой и страшной догадки. Я задал леденящий душу этой страшной догадкой вопрос:
  -А кем приходится вам Варвара?
  Пастух ответил на этот раз без промедления:
  -Это моя бывшая жена.
  Я чуть было не упал с полатей. Соломинка обманула надежды на спасение.
  -Ну, это уже слишком! - вырвалось у меня.
  -Почему?
  -Ну, как почему?!.. Хорошая семейка! Муж - пастух, жена - ведьма, дочка....
  -А что Алёна?
  -Да нет, ничего. С папой живёт, а на маму ходит в конюшню смотреть, когда та занимается там чёрт знает чем! Сторожит - так это называется?!.. А папа, вообще, целыми днями, с утра до вечера, пропадает в полях с коровами.
  -Я ведь не всегда был таким, - виновато произнёс пастух. - Было время, когда мой облик был иным.
  Он замолчал, потом глянул на меня и снова уставился в пол.
  Но вот он заговорил снова, и я услышал от него странную историю, которым ещё не разучился верить и удивляться:
  -Эта деревня не всегда была так далека и уединёна. Здесь, совсем рядом, на месте, где сейчас болото, стоял монастырь, и все окрест лежащие угодья: земли, леса, поля - были монастырскими, а крестьяне, что жили в этой деревушке, были монастырскими крепостными. Но монастырь этот ушёл под землю, а на месте, где были его стены, теперь нельзя ступить и шагу - провалишься.
  Об этой истории знают, и то понаслышке, лишь несколько учёных, - ведь это так странно: стоял монастырь, стоял себе несколько веков, а потом - бац, и провалился. Учёные, и те сомневаются: а был ли, вообще, здесь когда-нибудь монастырь, - слишком уж невероятна произошедшая метаморфоза.... Позапрошлым летом целая экспедиция на болотах копалась. Эхолотами утопший храм искали, да так ничего, ни единого камня, и не нашли. Зря только нечисть болотную потревожили, ой, как зря!
  Я уловил тревожный взгляд собеседника, брошенный на окошечко бани. Но, видимо, его тревога была напрасной, и вскоре он заговорил снова:
  -Но монастырь этот был. И я тому свидетель. Хотя и было это много веков назад....
  Невольный, но сдавленный, похожий на шумный вздох крик вырвался из моей груди: я не хотел перебивать говорившего, но не смог сдержать крайнего удивления, возникшего у меня от его слов, тем более что он говорил это так обыденно, словно в этом и быть не могло ничего удивительного. Меня аж в пот бросило!
  Пастух заметил мою взволнованность, но не придал ей значения:
  -С тех времён, как этот монастырь провалился под землю, я живу здесь, всякий раз умирая, но вновь и вновь обретая жизнь. Я побеждённый странствующий астральный воин света, закончивший здесь свой земной путь борьбы со злом.... Да! Здесь была страшная битва!.. Несколько сотен лет назад..., и силы Зла возобладали над силами Добра. Коварство победило бесстрашие, злоба - любовь, а подлость - силу воли. Всё перевернулось вверх дном. И оплот Веры, поруганный нечистью и преданный благодушными обитателями своими, не выстоял и ушёл в царство Тьмы.
  Здесь было последнее моё сражение. Но встретился я с тем, кого не в силах был одолеть, а потому развенчан был от могущества, дававшего мне силу в борьбе с Тьмой.
  И вот теперь я до Страшного Суда буду умирать и рождаться здесь, как умирал и рождался все эти сотни лет, переходя из образа в образ, от жизни к жизни, но к несчастью сохраняя ясную память о том, что случилось здесь перед исчезновением монастыря.
  Всякий раз я обретаю форму юродивого, деревенского дурачка, - словом, человека, на которого никто не смотрит серьёзно. И это удобная оболочка для хранителя сокровищ монахов, отобранных у них Князем Тьмы.
  Всякий раз спутницей моей по жизни идёт Варвара, которая и является главной хранительницей. Я же при ней для услаждения чувства мести Зла Добру, чтобы ощущать и чувствовать победу Тьмы над Светом, и мучиться от осознания своего бессилия. Я всё ещё добро, но добро уже бессильное, безучастное, развенчанное злом. Я - добро, приговорённое к казни....
  В моей голове впервые после долгого перерыва родились строчки, хотя я думал, что уже навсегда разучился сочинять стихи:
  Я всё ещё Добро, развенчанное Тьмою,
  Я всё ещё Добро, уже лишённо крыл,
  И брошенное в грязь; Прислугою немою
  Уж ставшее у Зла среди свинячьих рыл....
  Вдруг чья-то тень мелькнула за окошком, на мгновенье заслонив падающий в баньку лучик света. Пастух встрепенулся:
  -Варвара!.. Мне надо уходить.... Нам обоим несдобровать, если она увидит нас вместе!..
  Он бросил это мне на ходу, уже метнувшись к тыльной двери, ведущей к речке, из которой и появился.
  Обе двери открылись одновременно. В одну кто-то входил, в другую убегал мой странный собеседник. И я, словно на перепутье странник, замер на полатях, ни жив - ни мёртв, в трепетном страхе ожидая, что же произойдёт в следующий миг.
  Сердце остановилось и ушло в пятки.

Глава 09.


  Что-то теперь побудило меня срочно позвонить Веронике, и я начал мучительно вспоминать, есть ли у неё телефон, и какой у него номер.
  Этого сделать так и не удалось, но тревожный, щемящий в груди глубокой тоской, вопрос: "Вернулась ли она или нет?" - не давал теперь мне покоя.
  Бесцельно, сам не зная куда, побрёл я весь в смятении. И в печали своей не заметил, как вскоре оказался где-то в городе, в районе, который показался мне даже поначалу незнакомым. Но едва я узнал его, как ноги мои сами пошли, неся меня вперёд. И вскоре я оказался перед серой невзрачной пятиэтажкой, в одной из квартир которой родилась и, быть может, теплилась ещё моя, пожалуй, самая сильная, при всей той краткости и ослепительности счастливого сияния, любовь.
  Теперь я уже не мог сдерживать своего волнения, стремительно взлетел по лестнице и оказался на площадке у её двери. Сердце бешено застучало в груди, не давая расслышать, что происходит в квартире. Затаив дыхание, отчего гулкие его удары стали раздаваться в самой голове, в висках, я постучался.
  Эхо стука моего в дверь разнеслось по пустому подъезду, тоскливо и одиноко, и затихло, не дождавшись ответа. Я постучался ещё раз, и ещё, но все попытки мои остались без результата.
  Долго стоял я у двери, чувствуя, как всё опускается в душе, потом пошёл, медленно ступая со ступеньки на ступеньку.
  Вдруг за спиной раздался щелчок, и дверь в квартиру Вероники отворилась.
  На пороге стояла незнакомая женщина и пристально на меня смотрела.
  -Простите, а Вероника дома? - скороговоркой выпалил я, точно боясь, что появившаяся пожилая дама исчезнет, как приведение, и в то же время пытаясь сообразить, кем она может приходиться девушке.
  Женщина ничего не отвечала мне и всё также, не мигая словно змея, продолжала глядеть на меня своими выпученными на выкате глазами.
  Я замялся в смущении, не понимая причины её странного поведения.
  -Тебе чего? - может быть, не расслышав моего вопроса, вдруг фамильярно обратилась ко мне тётка.
  -Веронику, пожалуйста, попросите выйти! - нарочито вежливо ответил я.
  -А ее, наверное, нету, - равнодушно произнесла женщина.
  -Как это, наверное, нету? - удивился я.
  -А так.... Прежние хозяева съехали несколько дней назад. Теперь здесь живу я.
  Удивлённый услышанным, я снова поднялся на площадку. Вид у меня, видимо, был такой, что женщина предложила мне:
  -Да ты пройди, если не веришь, сам посмотри!..
  Я вошёл в квартиру, заинтригованный догадкой, что жизнь моя движется по какому-то заколдованному кругу, и увиденное повергло меня в окончательное отчаяние.
  Уже с прихожей начинались следы беспорядка, какой всегда остается в покинутых жилищах: голые, ободранные стены, проявившиеся сразу же изъяны постройки, разбросанные в беспорядке мелкие вещи, какие-то бумаги, газеты, обрывки проводов, верёвки, коробочки и поломанные, непригодные уже ящики, гвозди и шурупы, сиротливо торчащие из деревянных пробок в стенах на тех местах, где когда-то висело бра и вешалка для одежды.
  Комнаты квартиры пребывали в таком же состоянии, и от этого унылого, безнадёжного разорения на душе больно защемило и стало горько. Острое одиночество овладело мной при виде всего этого.
  Я обошёл квартиру, заглянув в комнату, где жила Вероника с братом. Её обшарпанный, брошенный вид, пустота пыльного неживого воздуха, недвижимо, непробудно стоящего в четырёх стенах, повергли меня в особое уныние.
  Далёкий теперь летний вечер, проведённый здесь однажды, совсем некстати всплыл откуда-то из глубины моей памяти.
  Чтобы хоть как-то развеять тучи мрачного настроения, я хотел было поинтересоваться у женщины, где же она живёт: ни в одной из комнат не было ни её одежды, ни мебели, ни посуды, ни какого-то скарба вообще, - но той уже нигде не было: квартира оказалась пуста.
  Я вышел на площадку, хотел было окликнуть её, но осёкся, потому что не знал, кого, собственно говоря, звать. Всё это было очень странно, словно во сне, но мне не оставалось ничего другого, как, захлопнув за собой дверь, спуститься вниз и выйти на улицу.
  Теперь я не знал, что делать дальше, не мог сказать себе даже, зачем вообще приехал сюда, в этот город, и что мне нужно.
  Если бы и захотел я вернуться к тому собачнику, что приютил меня несколько дней назад, то при всём желании не смог бы этого сделать: я бы теперь не нашёл того дома, где он жил. Проситься на постой к кому-то из старых подружек, с которыми когда-то бесшабашно веселился?.. Это было как "здрасти" !.. Всё равно, что вернуться в училище, которое, хотя и стояло на прежнем месте и по-прежнему было для кого-то родным курсантским домом, для меня стало уже перевёрнутой страницей жизни. Мосты были сожжены. Да и, скорее всего, весёлые девчонки давным-давно позабыли меня, и моё появление вызвало бы только немую сцену и неловкость.
  Со всей пронзительностью, на какую только был способен мой мозг, я понял, что надо уезжать!.. Уезжать сегодня же! А поиски вчерашнего дня всегда грустны и пронзительно трагичны в своей безнадёжности, которая ранит сердце. И беспощадно несущееся напролом, всё изменяющее, ломающее, разрушающее то, к чему стремиться душа, безжалостное, вообще никакое, - оно не может быть ни добрым, ни злым, - время уже закрыло туда дорогу.
  "Нет любви!" - с грустью подумал я, видя, как мир плывёт перед глазами.
  "Нет любви", - повторил я, и мир остановился, теперь уже более трезвый и менее романтичный, чем когда бы то ни было. Рассыпанные пёстрые кубики, соткавшие в моей голове картину окружающей меня жизни, потускнели ещё больше, став почти серыми, бесцветными, и угасание их красок сразу же сменилось стальными, невесёлыми тонами реальности.
  "Где же ты, Вероника?" - словно стон вырвалось у меня из груди, но сухие губы произнесли это едва слышно....
  Я снова оказался на кладбище, где была могила Афанасия, и вновь увидел, что на ее месте свежевырытая яма всё так же зияет тёмным провалом. Да, мне не привиделось это, и всё было на самом деле....
  Уже у вокзала я опомнился: "Я уезжаю так ничего и не осуществив, не увидев её, даже не сказав на последок, - чтобы она знала, что люблю её не смотря ни на что!"
  От этой внезапной мысли я даже задержался перед пешеходным переходом, когда все пошли на зелёный свет, и опомнился только тогда, когда вновь загорелся красный. Рядом со мной по эту сторону дороги осталась лишь низкорослая бабуся с какой-то котомкой в руке, в пёстром платке, повязанном на голову.
  Машин на дороге рядом с переходом не было, лишь вдалеке с одной стороны приближался гружённый мощный лесовоз, чадящий густой копотью, а с другой - несколько легковых машин, обгоняющих друг друга, и можно было без особого риска перебежать проезжую часть, но меня на такое искушение не потянуло. Дожидаясь зелёного сигнала, я с беспокойством глянул на небо, где сгущались тучи и, похоже, собирался пойти осенний противный и мелкий, моросящий холодной крапью дождь. Предвестник плохой погоды, резкий, пронизывающий ветер, уже подул, поднимая с асфальта пыль и первые опавшие листья.
  Старушка, что стояла рядом со мной, видимо, сомневалась: перебегать улицу или не стоит. Это было заметно в её топтании и непрерывном дёргании, от которого всякий раз казалось, что она, наконец-то, решилась на это.
  Вдруг, совершенно уже неожиданно, когда огромный рычащий и чадящий старый МАЗ с кабиной, трясущейся, как в приступе голова у параноика, был совсем уже рядом, в нескольких метрах от "зебры", бабка бросилась семенящими, мелкими шажками на мостовую и уже испуганная своим внезапным решением, с выпученными от ужаса глазами, рванула к середине дороги наперегонки со смертью.
  Всё произошло так быстро и неожиданно, что я даже не успел опомниться от своих невесёлых и столь же неспешных размышлений о погоде и предпринять что-либо для того, чтобы хоть как-то воспрепятствовать разворачивавшемуся передо мной ужасному зрелищу. "С ума, что ли сошла, старая?" - только и успел подумать я, с замиранием сердца сознавая, что всё, что можно теперь сделать, так это броситься вместе с этой старушкой под колёса мчащейся махины.
  Первоначальное движение бабушки было столь неестественным, что если бы сзади неё кто-то стоял, я бы ни на миг не усомнился в том, что ей дали хорошего пинка под зад и вытолкнули под колёса тягача. Но рядом никого не было, и я лишь испугался, как испугался бы всякий, видя такое.
  На другой стороне дороги кто-то вскрикнул.
  Старушка продолжала бежать, и перед моими глазами всё это происходило, как в замедленной съёмке. Вот она споткнулась, и тут с удивлением обнаружилось, что на переходе, оказывается, был не очень глубокий чугунный люк канализации, о который зацепился носок её крошечной ножки. Она с неожиданной проворностью избежала падения, и лишь клюнула носом, но было уже поздно.
  Этот ужасный миг растянулся в бесконечности, и как на фотографии запечатлелись перекошенное от непоправимости кошмара лицо водителя в кабине "МАЗ" а, старушка, отчаянно стремящаяся увернуться от мощного бампера грузовика, что, может быть, и удалось ей, не споткнись она о злосчастный люк.
  Дальнейшее было похоже на дурной сон. Старушку бросило вперёд, и картинка ожила. Отчаянно скрипящий тормозами лесовоз, из-под колёс которого шли клубы серого дыма от сгорающей резины, чертя на асфальте чёрным углём протектора жирный след, наполз на бабушку, и она исчезла где-то в копоти и клубах выхлопной гари, пыли и дыма.
  "МАЗ" замер, сделав своё страшное дело, замер слишком поздно, чтобы спасти кого-то.
  Сорвавшиеся от резкого торможения толстые брёвна ударили в кабину, от чего та опрокинулась вперёд, встали на дыбы и, падая, посыпались, полетели в разные стороны. Одно из них, огромное, обхвата в два, повалилось на меня, и я едва успел отпрянуть прочь, как с гулкими ударами его могучий конец уже заплясал на том самом месте, где только что стоял я. Рядом с ним шлёпнулось и, гудя, покатилось по тротуару другое бревно, догнав и наехав на убегавшую от него женщину.
  Шум, звон и скрежет пугающим градом сыпались ещё несколько секунд, и когда его сменила вдруг глухая, мёртвая тишина, словно открылась перед глазами жуткая картина, видя которую, трудно было не то, чтобы сказать, а просто поверить в то, что произошло из-за одной нетерпеливой старушки, передо мной открылась картина настоящего побоища.
  Разлетевшиеся во все стороны брёвна раздавили несколько человек. Одна из мчавшихся навстречу лесовозу легковушек теперь стояла под его прицепом с вдавленной в салон крышей, на которую попало бревно, воткнувшееся в неё торцом и теперь криво торчащее в небо, как памятник придавленным им же. Другая машина, уворачиваясь, видимо, от опасности, выскочила на тротуар и теперь стояла, влепившись в бетонный столб искорёженной гармошкой, пригвоздившей намертво какого-то человека.
  Всё получилось так неожиданно, что я не мог не подумать, что вряд ли такое могло бы случиться без чьей-то могучей и злой в этом могуществе руки.
  Едва я подумал об этом, как тут же ощутил чью-то ладонь, лёгшую на моё плечо. И чей-то голос, знакомый, недобрый, неродной, сказал: "Молодец, ха-ха, хорошо прыгаешь!"
  Я быстро обернулся, но никого не увидел.
  Липкий холод жути пробрал меня с головы до пят, и сам не понимая почему, я бросился прочь, обратно в город, испуганно соображая, что некто не желает, чтобы я сейчас покинул этот город. Быть может, это был тот самый выход из заколдованной западни, в которой меня крутило словно белку в колесе, и некто, предугадав мои неосознанные намерения, воспрепятствовал моему избавлению от отчаяния....
  Был ещё день, но теперь я с непонятным ужасом ожидал наступления вечера и ночи, как будто должно было произойти что-то нехорошее.
  Ужасный случай остался где-то там, у вокзала, но он словно магический замок закрыл мне дорогу, вернув всё на круги своя, в проторенное фатумом русло реки судьбы.
  В глубине души меня не оставляла тревога, словно я понял, что оказался не в своей тарелке, но сделать уже ничего не мог.
  Я вдруг подумал, что, в самом деле, мне бы давно уже пора отправиться служить, уехать подальше, в какую-нибудь глухомань, и, может быть, тогда от меня отвяжется вся этап чертовщина....
  Но возвращаться к вокзалу было страшно, и к вечеру я вышел на место, показавшееся мне знакомым.
  Сквер, довольно оживлённый и многолюдный, от чего я как проснулся - вспомнил, что сегодня суббота - вёл к площади, на которой стояло здание, совсем забытое мной, упущенное из памяти, не смотря на то, что у меня с ним было связано столько переживаний, и было удивительно, как это, вообще, о таком можно забыть.
  Фасад строения выглядел как и прежде. Но дом теперь был обнесён забором, каким обычно огораживают стройки. Мне показалось, что каких-то деталей в экстерьере здания не достаёт. И, подойдя ближе, я с недоумением увидел, что от здания, собственно говоря, осталась стоять лишь одна фасадная стена, за которой зияла пустота, словно бы дом подвергся бомбёжке.
  Рядом стояла, замерев, строительная техника. Подъёмный кран, экскаватор, стенобойная машина высились над забором.
  Я заглянул в один из проломов.
  На огороженной территории, похожей теперь на перепаханное поле, тут и там высились кучи ломаного кирпича, щебня и другого строительного мусора. В углу стояло несколько строительных вагончиков, у которых крутился человек в фуфайке. Рядом с ним бегала дворняга.
  Я решил поинтересоваться у него, что здесь случилось, и почему сломали дом, но едва протиснулся в дыру между досок забора, как псина бросилась ко мне, немного постояв в раздумии. Она бежала молча, наклонив голову немного в сторону и к земле и пристально следя за мной глазами. Такие собаки не лают попусту и не любят шутить. В моей голове уже закрутилась мысль, что пора спасаться, лезть на забор, чтобы не оказаться покусанным, как вдруг собака остановилась, окрикнутая хозяином, и повернула к нему свою морду.
  "Учёная!" - отлегло у меня на душе.
  Человек направился ко мне.
  -Тебе чего треба? - спросил он, подойдя.
  -Да я хотел узнать, почему этот дом ломают, - ответил я, вглядываясь в лицо говорящего.
  Моросящий дождь, уже было передумавший идти, вдруг начался снова, показывая свой норов.
  Мужчина посмотрел на хмурое небо, щуря глаза, а потом снова спросил:
  -А зачем тебе?
  Собака подошла к нам и принялась меня обнюхивать.
  -Знакомый у меня тут работал, да и вообще....
  -Дед что ли?
  -Ага, дед.
  Дождь усилился, и мужик предложил:
  -Пойдём в будку. Или ты спешишь?..
  -Да нет, вообще-то.
  -Ну, пойдём..., пойдём тогда. Компанию мне составишь, чаю попьём.
  Я направился за ним следом, сопровождаемый сзади дворнягой.
  Дождь накрапывал всё сильнее, и я невесело представил, как люди, вышедшие в субботний вечер в город: зайти в парк, посидеть в сквере, покатать детей на аттракционах и каруселях, - теперь вынуждены возвращаться домой, гонимые непогодой, испортившей им, быть может, один из последних тёплых погожих выходных дней осени.
  Мы зашли в вагончик.
  Мужик щёлкнул выключателем. Зажглась висящая на проводе, без плафона, лампочка, отчего за окошком, на улице, сразу потемнело.
  Посреди будки стоял расхлябанный, замызганный, грубо и неказисто справленный стол с такими же неуклюжими, неотёсанными табуретами вокруг.
  В углу была ободранная железная кушетка с брошенным сверху засаленным матрацем, на котором лежала ватная, чёрная подушка да пыльное синее, казённое одеяло. Рядом с кушеткой, накренившись на бок, достаивал свой безрадостный век дешёвенький, крашеный половой краской шкафчик, за прикрытыми дверцами которого висела какая-то одежонка. В другом конце будки стояла электрическая печка и тумба.
  На печке булькал и парил алюминиевый, с помятыми боками, чайник.
  Мужик снял его, достал из тумбы два стакана, алюминиевую миску с кусками чёрного хлеба и нарезанными ломтями сала и поставил всё это на стол, потом хитро прищурившись, достал следом полбутылки белёсо-мутного, с сизым, табачного дыма, отливом, самогона и несколько зубков чеснока.
  Мы сели друг против друга за стол. Собака с ожиданием в голодных глазах присела рядом с хозяином.
  Мужик ловко почистил чеснок, разлил по стаканам самогон, потом, глянув на пса, с весёлой злостью ругнулся, вытряхнул из миски на стол сало и хлеб и, плеснув немного из бутылки и туда, подвинул её к краю стола.
  Собака ловко вспрыгнула, передними лапами опершись о край стола, и стала жадно лакать.
  -Ну, давай! - подняв гранёный стакан, произнёс мужик. - Хай живэ!..
  Что "живэ" - я так и не понял.
  Мы глухо чокнулись, и он ловко опрокинул в распахнутый рот свои "сто" грамм, а потом, поморщившись и выдохнув в кулак, зажевал большой кусок сала с хлебом и откусил чеснока.
  Я тоже выпил, но это получилось не так ловко, как у него.
  Самогонка была крепкой, и я чуть не поперхнулся, закашлял, задыхаясь.
  -Что ты? - удивился мужик.
  -Да так, не пошло что-то, - оправдался я, чувствуя, что не хватает воздуха.
  -А-а-а, это бывает.... Надо выдыхать перед тем, как пьёшь, и глотать быстрее, махом.
  -Да самогон крепкий. Верных девяносто есть. Горло само собой закрылось.
  -Ну, девяносто - не девяносто, а семьдесят пять есть!.. Ну, ладно, ты чего хотел-то? - спросил мужик, разливая по стаканам кипяток и сыпя туда же заварку прямо из надорванной пачки.
  -Узнать зачем этот дом сломали - вот чего!..
  -Ну, это у городских властей справляйся. Я тут всего лишь сторож. Знаю только, что строить здесь что-то собираются. А деда твоего, что сторожем был, - видал. Токмо, кажется, помер он никак.
  -Как помер?! - удивился я.
  -Как?!.. Обыкновенно.... Взял и помер! Как старые люди мрут....
  -И давно это случилось?
  -Да его с конца августа не видать.... Мне ещё кто-то говорил, что он помер.... А тебе чего от него надо было-то? Может быть, я бы смог тебе помочь?..
  -Да, нет, спасибо. Я его внучку ищу. Она переехала куда-то....
  -А-а, ну, здесь я тебе не помощник....
  -А внутри дома этого архив какой-то был ... или библиотека. Куда дели?..
  -Да не было там ничего.
  -Как не было, ведь старик что-то же там охранял?
  -А у нас многие пустоту охраняют.
  Сторож замолчал и стал по чуть-чуть отхлёбывать заварившийся уже до последней густоты чай вприкуску всё с тем же салом и чёрным хлебом.
  -А ты откуда вообще-то? Раньше не мог прийти, что ли? - наконец снова заговорил он со мной.
  -Да я не местный. Я здесь учился когда-то. А теперь вот проездом, хотел старых знакомых проведать - и никого найти не могу.
  -Так тебе что и переночевать негде? - участливо поинтересовался мужик.
  -Да, получается, что так, - безвольно согласился я, не испытывая даже подобия смущения и чувствуя, как пьяное тепло всё больше овладевает моим телом, делая его податливым и непослушным.
  -Ну, оставайся здесь ночевать, - хлопнул меня по плечу сторож. - Вон, заваливайся на кровать спать. Белья, правда, нет, ну, ничего.... А завтра ко мне домой пойдём, у меня поживёшь, пока со своими делами справляешься....
  Мы выпили ещё по "сто" грамм, доели хлеб и сало.
  Сторож закурил папиросу, предложив и мне, но я отказался и, вдруг почувствовав страшную, смертельную усталость, бесцеремонно воспользовался таким своевременным и милым предложением и завалился на кушетку без задних ног.
  Уже сквозь сон я услышал, как сторож зовёт собаку, скрипит дверью, и почувствовал, как холодный, сырой воздух ворвался с улицы и наполнил собой вагончик, за фанерными стенами которого грустно, усыпляюще шумел противный осенний дождь....
  Проснулся я утром с больной, тяжёлой головой, уставшей от неудобной и жёсткой ватной подушки. Кто-то толкал, трогал меня за плечо, стоя над кроватью.
  Это был сторож.
  -Вставай, я ухожу домой.
  Я поднялся со скрипучей кровати.
  В вагончике кроме нас уже были какие-то люди. Они рылись в шкафчике, что-то оттуда доставали, озабоченно и неприветливо переговариваясь между собой.
  Мы вышли из вагончика. Собака сидела, привязанная на длинную цепь, облизывалась, видно, только что сожрав что-то, и лениво поглядывала по сторонам сонным, усталым взглядом.
  На улице, по всей стройке, тоже ходили люди в спецовках, ревели, пуская серые клубы дыма, заведённые машины, самосвалы и трактора. Начиналась работа.
  -А чего они работают? - спросил я у сторожа, пробираясь между рытвин и навороченной непролазными грядами и глубокими колеями земли. - Сегодня же воскресенье!
  -А мы по договору работаем, без выходных, - ответил мужик.
  Мы вышли через распахнутые железные ворота, сделанные на тыльной от площади стороне стройплощадки.
  -Меня, кстати, Сергеем Михайловичем зовут, - представился мужчина, когда мы уже прошли, не разговаривая, несколько кварталов. - Я с братом живу.... Мы вдвоём.... У меня жена лет пять, как умерла, царствие ей Небесное.... А брат мой никогда женат и не был. Пацан у меня, вроде тебя, уже армию дослуживает, весной вернётся. Так что место, где расположиться, имеется. Да ты не стесняйся. Парень, я вижу, ты хороший, а потому живи у меня, сколько тебе нужно. У меня для тебя и комната отдельная найдётся. Только вот на брата моего не обращай внимания. Он у меня со странностями.... Да ты сам увидишь....
  Мы вошли в подъезд дома и через несколько минут, поднявшись на третий этаж, стучали в дубовую, хорошо слаженную и отделанную дверь.
  -Спит он, что ли? - возмущенно сказал Сергей Максимович, а, повернувшись ко мне, пояснил. - У нас ключ с ним один. Вообще-то, где-то есть второй, но искать неохота.
  Наконец-то, спустя минут пять, щёлкнул замок, и дверь приоткрылась. Оттуда показалось лицо в очках, с испуганно округлившимися глазами за толстыми стекляшками линз.

Глава 10.


  В баньку заглянула Пелагея.
  А-а, вот ты где! Чего-т ты тут спрятался?!..
  Я?.. Да просто так.... Зашёл посмотреть на баньку. Я её раньше не видел.... А она, вообще, как, - топится?
  А как же? Ты что-т, попариться хочешь?
  Да, вообще-то, не прочь, - я лихорадочно придумывал оправдание своему поведению.
  Это хорошо, что ты в баньку сходить захотел. Токмо вот, по одному-т в баню не ходют. Надо ещё кого-т позвать. Ты-к давай, дровишек наруби пока, а я пойду мужиков покличу, кто в деревне сейчас есть....
  Пелагея скрылась за дверью. И с полминуты мне было видно, как она тяжело карабкается по заросшей высокой лебедой тропинке, ведущей по склону небольшой горки от баньки к дому.
  На душе отлегло, испуг прошёл, и я выглянул за дверь, ведущую к реке, в надежде, что пастух ещё там.
  Но его как и не бывало.
  Пелагея пошла по деревеньке, а я стал готовить дрова на баню. Вскоре она вернулась, - я как раз нёс охапку наколотых в мелкую щепу дров к бане, и лицо у неё было перекошенным, а глаза округлившимися от испуга.
  -Что случилось? - поинтересовался я, задержавшись.
  -Петра медведиха задрала! - задыхаясь от ужаса, произнесла бабка.
  Она схватилась рукой за правую сторону, где было сердце, и так стояла посреди двора, не в силах отдышаться.
  Я бросился на улицу, высыпав на землю щепу, и побежал, не представляя даже толком, где живёт Пётр. У одного из домов за низким жердянником собрались деревенские бабы, и я, не раздумывая, направился туда.
  В доме народу было ещё больше, чем на улице, и я подумал, откуда столько взялось в такой маленькой деревушке.
  Пробравшись сквозь плотную гудящую, голосящую толпу, я оказался у низкой кровати, на которой под одеялом лежал через зубы улыбающийся Пётр. По всему было видно: ему плохо. Глаза были влажными и налившимися кровью, весь он вспотел, и чёрные, как смоль, волосы, мокрые от пота и крови, лохмами торчали в разные стороны. На щеке виднелся глубокий, рваный, сочащийся кровью след от когтей дикого зверя.
  Пётр тяжело дышал и то и дело закрывал глаза, закатывая их в подлобье.
  Увидев меня, он с трудом произнёс:
  -А-а, ты.... Видишь, тебя спас, а сам.... Некому помочь было....
  Я приподнял одеяло. Верхняя одежда и бельё были порваны в клочья, кожа на груди и плечах была располосована и лоскутами плавала на сочащемся кровью мясе. Сломанные рёбра пугающе, неестественно торчали из боков белоснежными обломками.
  Зрелище было жуткое.
  Увидев то, что осталось от Петра, рядом стоявшие бабы заголосили ещё сильнее, от чего я пришёл в неописуемую ярость. Мне вдруг захотелось схватить что-нибудь потяжелее и колотить это тупое бабьё, беспомощно стоящее и наблюдающее, как человек, отдаёт концы.
  -Что ж вы его не перевязали, дуры?! - неожиданно для самого себя громко, с надрывом, что было силы, закричал я, стараясь перекрыть голосящих.
  Толпа слегка притихла, и я крикнул ещё раз, чтобы подбодрить себя:
  -Бинты давайте, тряпки рвите, простыни!
  Вскоре ко мне потянулись руки с бинтами и полосами нарванных простыней, и я, как мог, принялся перематывать пугающее своей бесформенностью и податливостью тело Петра.
  Приподнимая его над сочно пропитанными кровью простынями, я понял, что в нескольких местах у него сломан позвоночник. Тело неестественно прогибалось, и пальцами можно было ощупать острые углы на позвоночном столбе, от чего по коже пробегали мурашки.
  Безжизненно мягкое тело было тяжёлым и податливым, но мне помогали. Приходилось то и дело напоминать, чтобы обращались осторожнее. Я попросил несколько досок, и их передали через толпу окружавших. Их подложили под спину и примотали тряпками.
  Перебинтовывая пострадавшего, я то и дело пробовал, насколько сильно пострадала его кожа, и всякий раз её лоскуты легко отделялись от сочащегося лимфой подкожного слоя. Оставалось только удивляться, как это, вообще ему удалось выжить после таких страстных объятий медведицы.
  Едва Петра стали перебинтовывать, он потерял сознание. И только по запотевшему зеркалу, поднесённому к приоткрытому рту, можно было уловить едва теплящееся в теле дыхание.
  Перевязка была закончена. Я попросил выйти всех из дома: больному не хватало кислорода, - а в задних рядах, где стояли мужики, не придумали ничего лучше, как закурить.
  Когда последние спустились с крыльца во двор, я обратился к толпе внизу:
  -Нужно срочно везти Петра в больницу, иначе уже завтра его надо будет хоронить.
  -А ты доктор, что ли? - послышался чей-то язвительный вопрос.
  -Я не доктор. Но тут и дураку понятно, что он умирает. На нём живого места не осталось, сломан позвоночник. К тому же, он истекает кровью.
  В толпе поднялся страшный шум, и невозможно было понять, чего хотят люди. В избе вдруг раздался какой-то грохот, и я бросился туда.
  Какая-то женщина, светло-русая с длинной, толстой косой, неизвестно как оказавшаяся в доме, уронила на пол таз с водой, и теперь вытирала тряпкой лужу.
  -Вы откуда? - изумился я.
  -Я жена Петра, а что? - ответила она.
  Теперь я заметил, что в доме ещё несколько комнат, и оттуда теперь вышла и девочка лет десяти-двенадцати.
  -Это моя мама, Валя, - сказала она мне, - не кричите на неё!
  -А тебя как зовут? - обратился я к ней.
  -Меня?.. Лариса, - ответила она, подходя ближе, как делают во время беседы многие дети, доверяющие взрослым. - Мы сегодня с папкой ходили в лес за грибами и увидели мишку, маленького такого. Я с ним стала играть, а тут его мама-медведица выскочила из-за кустов. Папа меня на дерево забросил, а сам стал убегать. Но медведица за ним не погналась, а полезла за мной на дерево. Я стала кричать, а папа подбежал к дереву и стал бросать в медведицу палками, а потом схватил медвежонка за загривок и поднял его так, что он стал громко кричать. Медведица спрыгнула с дерева и бросилась на папу. А папа ружья не взял, и у него был только нож. Они обнялись и стали кататься по земле. Папа медведицу ножом бьёт, а она его мнёт, рвёт когтями. И они так долго боролись, и оба страшно кричали. А потом прибежал дядя Алёша и помог убить медведицу.
  -А кто это такой? - поинтересовался я.
  -Это папин друг.
  Валентина, мать Ларисы, набрала из кадки снова тазик воды и уже обмывала лицо мужа куском махрового полотенца.
  Я вышел из дома.
  На дворе у дома народу заметно поубавилось. Стоять осталось всего десятка с полтора человек, среди которых было несколько мужчин.
  -Кто такой Алексей? - спросил я у стоявших под крыльцом.
  -Ну, я, - отозвался немолодой бородач, в котором я сразу признал одного из троих своих спасителей.
  -Ты, что ли, видел, что там, в лесу случилось?
  -Ну, я, - кивнул головой Алексей.
  -И что?..
  -А какое это теперь имеет значение?
  -Действительно, - согласился я, закусив губу: "В самом деле, какое это теперь имеет значение?"
  -Совсем близко от деревни, - вдруг заговорил Алексей, обращаясь не ко мне, а к окружающим, и сменив тон голоса с вызывающего на удивлённый. - Вот тут, метров двести, в сторону кладбища. Откуда только здесь медведям взяться?.. И в такое время они, вообще, на человека не нападают! Как раз собираются в спячку.... Я слышу крики и рык какой-то. "Ну, - думаю, - дело недоброе!" Схватил топор и бросился туда. А там медведица Петрухе бока мнёт. Ну, я её топором по голове и оприходовал. Жаль только, что подоспел слишком поздно....
  Кому-то захотелось посмотреть на убитую медведицу, и оставшиеся во дворе двинулись к тому месту, где произошла трагедия: по словам Алексея туша зверя с перерезанным горлом, до сих пор лежала там, и надо было бы теперь её забрать, чтобы не пропали даром жир, мясо и шкура.
  Я попытался остановить их, но меня никто и слушать не захотел....
  В избе Валентина зыркнула на меня так зло и недобро сверкнула очами, что стало ясно: здесь мне делать больше нечего.
  "Как странно, - думал я, направляясь по улице к дому Пелагеи, - человек умирает, и никто не хочет ему помочь. Даже если он обречён, ему всё равно необходимо попытаться помочь, хотя бы как-нибудь поддержать его своим участием. А они пошли смотреть зарубленную медведицу. Надо срочно найти где-нибудь машину или что-нибудь ещё..., да хоть трактор, и везти Петра в больницу. Впрочем, где его найдёшь..."
  В самом деле, в деревне не было почти никакой техники, и за всю неделю, что пробыл здесь, я не слышал ни разу работающего двигателя.
  Войдя во двор, я увидел всё так же, посреди него, стоящую Пелагею.
  -Что там? - спросила она у меня.
  -А-а-а, - устало махнул я рукой, - что-что?!.. Умирает Пётр!..
  -А бабы чего к Варваре пошли?
  -К Варваре? - я забеспокоился. - Не знаю....
  Пелагея вышла за калитку, и я услышал посвистывание, доносящееся из-за угла дома. Там меня поджидал знакомый уже деревенский пастух. Глаза у него были по семь копеек, как у обезумевшего.
  -Ты знаешь, что случилось? - спросил он.
  -Да, видел.
  -Да нет, не то.... Бабы деревенские к Варваре пошли!
  -Ну, и что?
  -Как - что?! - пастух схватил меня за руку, выказав недюжинную силу, столь неожиданную в его тщедушном теле, и притянул к себе. - Знаешь, зачем они пошли?
  -Нет....
  -Они пошли просить Варвару, чтобы она колдовством помогла вернуть Петру жизнь.
  -Ну и что?
  -Как это что?! Неужели ты не понимаешь, что от Варвары ничего хорошего ждать нельзя. Она же ведьма! Бабье горе слепо, она идёт туда, где, как ей кажется, могут быстрее всего помочь. И очень часто этим пользуется всякая нечисть, играет на этом....
  -Да что ты плетёшь?! - не выдержал я и затряс пастуха за грудки. Меня стало раздражать, что он ко мне прицепился.
  Я ведь отдохнуть сюда приехал! А не во всякое деревенское дерьмо вникать! Меньше недели мне гостить осталось в этой треклятой деревеньке, но меня всё равно почему-то упорно не оставляли в покое. И мне это уже надоело!
  Я хотел было стряхнуть пастуха, вцепившегося мне в руку, но не тут-то было.
  Он не унимался:
  -Да ты пойми, что она затевает страшное дело....
  -Да какое ещё страшное дело? - мне хотелось от него отделаться.
  -Ещё не знаю. Я давно уже разучился предвидеть, но тревога..., тревога в моём сердце, и она не даёт мне покоя.
  -Какая ещё тревога?.. Отчего?
  -Да от того, что всё это, - с медведицей, - Варварой подстроено. Это её рук дело! Так же, как и тот волк, что на тебя напал ....
  -С чего ты взял?
  -С того, что медведица исчезла, как исчез и волк....
  -Слушай!.. Устал я от всего этого!..
  Я надеялся, что он, наконец, отвяжется от меня, а то, нашёл благодарного слушателя, которому можно туфту всякую на уши вешать. Может быть, он, в самом деле, сумасшедший какой-нибудь..., тихий деревенский сумасшедший....
  С опушки леса у околицы села послышались голоса, из-за деревьев показались люди, и пастух сам отпустил мою руку и стремительно, пригибаясь к высокой траве, побежал вниз к речке.
  Я направился на улицу, навстречу народу.
  Это были те, что пошли смотреть на убитого зверя. Теперь они пребывали в каком-то странном состоянии, будто подвыпили, и шли не то, чтобы навеселе, но как-то странно, расхлябанно и даже дурновато улыбаясь.
  -Чего это вы такие чудные? - поинтересовался я.
  -Как чего?! - подскочил ко мне один из мужиков. - Медведя-то как и не бывало!
  Он побежал дальше, догоняя толпу.
  Позади всех плёлся Алексей, понуро повесивший голову. Когда он поравнялся со мной, я спросил:
  -Что случилось?
  -Медведица пропала, - потеряно глянув на меня, сказал он и пошёл дальше, едва волоча ноги.
  Мне показалось, что он сказал что-то не то.
  -Постой, постой! - чувствуя, что меня начинает лихорадить противной, зыбкой дрожью, появляющейся в те моменты, когда пропадает присутствие духа, догнал и затормошил я Алексея. - Как пропала?!.. Её что, кто-то украл?
  Внезапно Алексей преобразился, - лицо его исказилось яростью, зубы зло блеснули в покривившемся рту, - и точно шашкой наискось полоснул меня сверху вниз взглядом:
  -Дурак! Кто её украдёт?!..
  Он зло двинул здоровенной мужицкой рукой, и я полетел в сторону, на обочину дороги, как стряхнутый с локтя котёнок. Упав в крапиву у покосившегося серого жердяного забора, я обжёгся и принялся яростно трясти и чесать вспухшие руки, покрывшиеся красными волдырями.
  -Сам ты дурак! - зло процедил я, глядя ему вслед и представляя, какого хорошего пинка сейчас бы ему отвесил, если бы.... - Козёл!..
  По другую сторону околицы вынырнул пастух.
  -Ну, что?! - улыбнулся он своей придурошной улыбкой. - Видишь?!
  В его взгляде читалось торжество победителя. Я выпустил в него весь заряд своей словесной ярости, потому что даже в глубине сознания не испытывал страха перед этим деревенским дурачком, не чувствовал опасности, хотя ещё когда-то в далёком детстве меня предостерегали держаться подальше от умалишённых и в случае чего вести себя с ними наиболее нейтрально, потому что неизвестно, что им взбредёт в голову в следующую секунду.
  Обругав пастуха, я пошёл к калитке и вдруг почти сразу ощутил тупую боль выше локтя. Будто бы кто-то хорошенько огрел меня дубиной.
  "Да он, и вправду, дурак!" - подумал я, обернувшись и увидев, что пастух стоит по-прежнему по другую сторону забора, но в траву прочь от меня катится увесистый булыжник, один из тех, что аккуратной кучей лежали в углу огорода Пантелеихи.
  Едва я успел что-то понять, как еле увернулся от второго камня, летевшего мне прямёхонько в голову.
  -Ты что, дурак?! - крикнул я, но пастух уже нагнулся за третьим камнем.
  Сам того не ожидая, я вдруг задал стрекача по улице, но тут же от острой боли в самой пятке, куда пришлось следующее попадание, споткнулся и покатился кубарем, поднимая сухую пыль.
  -Что ж это ты, чокнутый, делаешь?! - раздался где-то позади истошный вопль старухи Пелагеи. - Ах, окаянный, ну, я-т сейчас тебе задам! Не посмотрю, что ты дурак-т!
  На зубах скрежетал песок, которого набился полный рот. Где-то совсем рядом, у самого уха, плюхнулся, брызнув в лицо пылью, ещё один, видимо, уже последний камень, и я даже не смог испугаться тому, что он едва не размозжил мне голову.
  "Метко бросает!" - проскочило в голове.
  Совсем рядом увидел я подбегающего Алексея с большой палкой в руках. Лицо его было живо от злого азарта.
  -Что случилось?! - он потянул меня за руку и помог сесть.
  В голове всё шло кругом, и встать на ноги не было никакой возможности.
  -Да вот! - только и махнул я в сторону огорода, где бабка Пелагея гоняла пастуха.
  Песок противно скрежетнул на зубах, мешая говорить: казалось, сколько не отплёвывайся, его не убавиться.
  -Ты что, с Лапшой связался? - выпучил удивлённо глаза Алексей.
  -С какой ещё "лапшой"? - не понял я.
  -Да с нашей Лапшой, с придурком нашим, с пастухом! - замахал для убедительности палкой мужик.
  -А чего с "лапшой"? - снова не понял я.
  -Да это фамилия у него такая: Лапша. Иван Лапша. У дураков ведь тоже фамилии есть!
  -А-а-а, - я снова заплевался песком, а Алексей протянул руку, чтобы помочь мне встать на ноги. - Не надо.... У меня голова кружится.
  Подошла запыхавшаяся, но довольная Пелагея, и, дыша часто и мелко, спросила:
  -Чего это он в тебя камнями швырялся-т, а?! Ты что, обидел его что ль?!
  Краем глаза я увидел, как из дома Варвары выходят деревенские бабы, а позади всех идёт сама Варвара, подталкивая женщин руками, как гурт робких овец.
  Она повернула голову, что-то продолжая говорить в мою сторону. И наши взгляды встретились, от чего мне стало страшно, и я опустил глаза в землю.
  -Ну, что, поднимать тебя можно уже? - снова спросил Алексей.
  -Да, - слабо ответил я и почувствовал, как сильные руки оторвали меня от земли и поставили на ноги.
  В сопровождении бабки Пелагеи я направился к дому, не смея поднять взгляда и спотыкаясь на каждом шагу под тяжёлым чёрным глазом Варвары. Внутри я весь дрожал от страха и чувствовал, что во мне не осталось даже смелости идти вперёд. И когда мы остановились, поравнявшись с бабами, недвижимость показалась мне высшим, спасительным благом, какое я мог только обрести в данную минуту.
  Пелагея что-то зашептала, разговаривая с женщинами, охая и причмокивая языком от удивления. Они могли бы говорить громче, потому что я всё равно не слушал, не мог просто понять, о чём они, вообще, болтают, погруженный в оцепенение, спрятавшийся в нём, как черепаха в своём панцире от опасности....
  Пантелеиха повела меня, ошеломлённого, ничего не соображающего, дальше, и, когда мы оказались дома, страшным шепотом, от которого нельзя было не прийти в себя, зашипела, поднеся свои губы к самому моему лицу, от чего я почувствовал на своей коже росу от её влажного, тёплого, тяжёлого дыхания:
  -Сегодня вечером тебе надо куда-нибудь исчезнуть из деревни, милый мальчик.
  Её нежное, непривычное обращение заставило меня насторожиться.
  -Почему это? - тон моего голоса, видимо, выдал волнение.
  -Варвара сказала, что вылечит Петра, если ей дадут с тобой пообщаться.
  -Откуда ты это взяла?
  -Бабы сказали.
  -Бабы?..
  -Да, они ходили сейчас просить её, чтобы она помогла, и Варвара им такое вот ответила. Она пообещала, что в противном случае Пётр умрёт нынешней же ночью. Вот такие-т дела....
  Я сел на лавку у стены и задумался, переваривая услышанное....
  -Может быть, и вправду, с этой Варварой встретиться? - спросил, наконец, я, не придумав ничего лучше.
  -Да ты что?! - испугалась Пелагея, замахав руками.
  -Но ведь Петру жизнь спасу! - попытался я подкрепить резонность своего предложения, хотя тут же почувствовал, как у самого поджилки затряслись от страха перед одной только мыслью, что это может случиться.
  -Не вздумай! - пригрозила кулаком над моей головой бабка. - Она и тебя погубит, и мужика не спасёт.... Это ж ведьма! От неё-т ничего доброго ждать нельзя!
  Я подумал и спросил:
  -Послушай, бабушка, а куда же мне теперь спрятаться?.. Если меня захотят силой выдать Варваре....
  -Не знаю. Может, в лес-т пойти-т пока, до ночи там посидеть....
  -Да ты думаешь, что говоришь?! - возмутился я, ощущая крупные мурашки, холодной зыбью пробежавшие по спине. - Она ж меня там сама сыщет. И скорее, и ничьей помощи не потребуется.
  Неожиданно на память мне пришло предложение Алёны пойти на танцы в Большую Василиху.
  Это был выход. Правда, то, что я узнал в баньке, несколько смущало, и охлаждало мой пыл. Но, кажется, ничего другого не оставалось. "Если Алёна ходила со мной тайком следить за своей матерью, то вряд ли она с ней заодно", - решил я.
  Я попросил Пелагею затопить баню, позвать Алексея и сходить к Алёне.
  Пришёл Алексей, остановился на пороге, повесил свою тяжёлую лапу на заскрипевшую дверь и спросил:
  -Чего тебе ещё?
  -Пойдёшь со мной в баню? - спросил я его сразу.
  -Ты что, парень, точно дурак или что? У меня друг умирает, а ты - в баню. ... Чокнулся что ли? - он покрутил пальцем у виска, развернулся и исчез, как появился.
  Пелагея пришла с Алёной:
  -Я пойду баню затоплю, а вы тут покалякайте пока.
  -Чего тебе? - спросила девушка.
  -Пойдём на танцы, - предложил я.
  Глаза её округлились:
  -Ты что, не знаешь, что произошло?..
  -Знаю. Но я знаю и другое: Варвара сказала, что поможет Петру, если я останусь с ней с глазу на глаз, а иначе он сегодня же ночью умрёт.
  Алёна потупила взор и как-то вся померкла, но потом с решительностью в голосе произнесла:
  -Собирайся.
  -Хорошо, - кивнул я головой, - только в баню схожу.
  -Зачем?
  -Знаешь, - я показал девушке испачканные рукава и бок рубашки, шлёпнул по грязным брюкам, - сильно что-то запылился.
  Девушка в первый раз улыбнулась:
  -Ну, хорошо, только давай поскорей, чтобы тебя не очень-то разморило....
  Все страшные переживания сегодняшнего дня отступили, ушли куда-то, и от её очаровательной улыбки передо мной будто бы распахнулся другой мир, в котором и в помине не было страхов. Оттуда веяло теплом и светом, и ощущение стало вдруг столь явственным, что я уже не мог сказать самому себе, что реальнее: это окружающее меня болото захолустной жизни, в котором было так много жути, или то, тёплое и светлое окно, в которое вдруг окунулось моё второе "я".
  -А ты со мной в баню пойдёшь? - игриво и в то же время с затаённой надеждой на согласие спросил я девушку.
  Алёна также игриво замотала головой, и мы оба весело и беззаботно рассмеялись, как забывшиеся дети.
  Этот миг показался мне сказочно счастливым, ослепительным, волшебным подарком судьбы, который перечеркнул начисто все мои былые тягостные переживания и наполнил моё сердце тёплой, живой благодарностью.
  Мне вдруг захотелось сказать ей что-то необыкновенное, от чего душа должна была воспарить куда-то высоко-высоко, в светлые небеса, и остаться там, в окружении белых облачек-барашек....
  Но, видно, не было у меня таких слов, которыми можно было бы выразить моё чувство, и только в голове, как когда-то очень часто бывало, закружилась стихотворная метель, наметая сугробы четверостиший:
  Я ангелом упал на белый снег,
  Он показался мне чернее ночи,
  И ты, прекрасная из всех прекрасных.... Нег
  Твоих я победить что было мочи
  Стремился сладкий цепкий мёд,
  Что обволакивал меня. Напрасно,
  Всё тщетой было. И растаял лёд.
  И было всё кругом прекрасно....

Глава 11.


  -Знакомься, Юра. Этот молодой человек поживёт у нас! - сказал Сергей Максимович, распахивая приоткрывшуюся дверь шире и отодвигая брата вглубь прихожей.
  -Надеюсь, недолго? - слабым нездоровым голосом поинтересовался Юра.
  -Сколько нужно будет! - ответил Сергей, скинув плащ и снимая ботинки.
  -А сколько надо?..
  Юра осёкся, потому что брат поднял на него сердитый, серьёзный взгляд:
  -Ты бы сначала поздоровался с человеком.
  Мы пожали друг другу руки, и я ощутил его ладонь, холодную и влажную, как жаба.
  -Ну, ладно, покорми гостя. Я завтракать не буду. Всё, пошёл спать.
  Мы с Юрием Максимовичем прошли на кухню, а Сергей ещё минут десять шумел в ванной, и оттуда доносилось его довольное кряхтение. Потом всё смолкло.
  Юрий Максимович возился у плиты, а я с интересом разглядывал его с ног до головы, сидя, как примерный мальчик - руки на колени - у стола.
  Если Сергея по отчеству величать язык поворачивался с трудом, то Юрий-то уж точно выглядел старым человеком, хотя, возможно, и был почти ровесником брата. Сильно старили его и очки с сильными линзами, и расплывчатая, женоподобная, аморфная фигура, делающая его похожим на тумбочку в махровом халате на двух худых ножках.
  Юрий Максимович поставил передо мной тарелку манной каши, положил кусок хлеба, намазанный маслом, сам сел рядом и тоже принялся за еду. Он ничего не спрашивал, глядя себе в тарелку близорукими глазами.
  Когда я поел, Юрий Максимович всё так же молча забрал у меня пустую посуду, поставил чашку чая, а сам ушёл из кухни.
  Позавтракав, я прошёлся по комнатам квартиры.
  Их было две. В одной, раскинувшись на диване, задрав кверху подбородок, распахнув рот "на ширину приклада", храпел Сергей Максимович. В другой, что-то записывая, сгорбился над столом, низко склонив голову, его брат.
  Я подошёл к нему сзади, встав за спиной. Юрий Максимович посмотрел на меня через плечо, задрав кверху своё круглое, пухлое, заплывшее лицо, но, ничего не спросив, снова уткнулся в свои записи и вычисления.
  Рядом с его рабочим столом и над ним была какая-то странная аппаратура, которая привлекла моё внимание. Несколько блоков с разноцветными лампочками и всевозможными шкалами, ручки регулировки, тумблера. Аппаратура чем-то напоминала армейскую, была такой же громоздкой и неуклюжей, плохо приспособленной для работы с ней, несимпатичной и малопривлекательной.
  Некоторое время я разглядывал приборы. Мне казалось, что некоторые из них уже встречались, и их, если напрячь память, можно узнать....
  Вдруг на одном из приборов замигала жёлтая лампочка, загудел зуммер.
  Юрий Максимович приподнялся на своём стуле и, сильно щурясь, стал что-то рассматривать на небольшой шкале прибора, по которой плавно перемещалась стрелка.
  -Идёмте, молодой человек! - вдруг решительно сказал он мне, взяв своей холодной рукой меня за рукав, как непослушного мальчишку, которого предстояло отвести в детский сад, куда тот никак не хотел идти.
  Я даже не стал сопротивляться, и вскоре мы оказались в подвале, где Юрий Максимович включил свет, провёл меня по коридору между дверей с навесными замками, и остановился в его конце у одной из них.
  Когда он, сняв замок, открыл деревянную дверь, за ней обнаружилась другая: железная, с оцифрованными кнопками на пульте и большим поворотным штурвалом посередине.
  Юрий Максимович зажёг в образовавшемся тамбуре лампочку на низком потолке и поспешно стал набирать на фишках комбинацию, потом закрутил штурвал, и дверь стала медленно, тяжело открываться.
  Мы вошли внутрь, и когда зажёгся свет, я увидел довольно большую и хорошо обставленную комнату, в которой можно было бы при необходимости жить.
  Здесь была и небольшая оборудованная кухня, и какой-то непонятный пульт со множеством кнопок, тумблеров и сигнальных лампочек, и платяной шкаф, и диван, и даже телевизор с радиоприёмником.
  Юрий Максимович закрыл за нами толстенную металлическую клёпаную дверь и подошёл к пульту, делая там какие-то манипуляции.
  Где-то заработали электродвигатели, послышался сильный характерный шум вентиляторов, и из решёток в стенах подули потоки воздуха.
  -Что это? Зачем мы сюда пришли? - поинтересовался я, подходя ближе к пульту, на котором уже мигало несколько разноцветных приборов, подпрыгивали зелёные столбики, и качались стрелки индикаторов.
  -Это?! - Юрий Максимович переключил освещение, оставив гореть только настольную лампу на пульте. - Это убежище. А пришли мы сюда, потому что наверху сильная радиация.
  Он посмотрел на меня изучающее, и в линзах его очков блеснуло отражение настольной лампы и какого-то превосходства:
  -Вот мы и будем здесь сидеть, пока это не кончится.
  Я посмотрел на него, опешивши, как на полоумного:
  -Какая радиация? Откуда она взялась?
  -Радиация самая обыкновенная, а взялась откуда - пойди у неё и спроси.
  Я почувствовал, что если сейчас не сяду куда-нибудь, то шлёпнусь на пол.
  -Послушайте. ... Послушайте, Юрий Максимович! Вы что, меня разыгрываете? - спросил я, направляясь к дивану.
  -Да нет, в общем-то. Зачем мне, взрослому, прожившему жизнь человеку, подобные розыгрыши? Эдак, по-вашему, я и это убежище специально отстроил, чтобы вас разыграть?
  -А это вы построили?! - искренне удивился я.
  -Конечно, а кто же ещё?
  -Но это сколько денег надо было угрохать! Где вы их взяли? Ведь здесь же тысячи!
  -Да, я вложил сюда несколько гонораров, к тому же пришлось продать свою шикарную четырёхкомнатную квартиру и переселиться в эту халупу к братцу. Но жизнь требует этого. Жить иначе сейчас нельзя..., во всяком случае, мне.
  -А какие гонорары, если не секрет?
  -За научные работы. Я учёный, профессор, пишу научные статьи, печатаюсь, получаю за это деньги....
  -Но к чему такие затраты? Неужели так часто бывает радиация?
  -И радиация, и любое превышение ПДК....
  -Чего-чего?
  -ПДК - предельно допустимые концентрации. Моя аппаратура засекает любое превышение ПДК. Какие только вредные продукты производства известны, все они сканируются, дифференцируются из окружающей среды датчиками оборудования этого убежища. Я могу наблюдать за полным состоянием окружающей атмосферы и радиоактивным фоном местности с помощью индикаторов и, если что, укрываться здесь. Кроме того, это убежище - надёжная защита от землетрясений и выдержит даже двенадцать балов. Оно сделано по технологии армированного независимого куба и может выдерживать бешеное давление и встряски.
  -Какие землетрясения? - не понял я его последних слов. Мне показалось, что я чего-то не расслышал. - Разве здесь бывают землетрясения? Может быть, я что и плохо понимаю, но вот то, что это не сейсмоопасный район, знаю точно. Или вы, Юрий Максимович, хотите сказать, что на нас скоро атомную бомбу сбросят?
  -Нет, атомная бомба здесь ни при чём, но вот насчёт землетрясений, молодой человек, я не ошибся. Да, вы правы в том, что район этот считается не сейсмоопасным. Но это только так считается, и в этом трагедия, потому что здесь практически нет сейсмостойкого строительства: ни жилищного, ни промышленного. Но дело в том, что я как раз-таки работаю над проблемами изменения сейсмичности с учётом влияния новейших факторов геологической истории. И один из самых динамичных, а потому самых опасных факторов - промышленная добыча полезных ископаемых и, в первую очередь, угля, но, особенно, нефти. Происходят гигантские перемещения масс, нарушается баланс земной коры. Наша бездумная неаккуратность, преступная халатность при заделке отработанных скважин приводят к тому, что миллиарды кубических километров, целые подземные моря перемещаются в слои, в которых их не было никогда за миллионы прошедших лет, и вот теперь представь, что всё это происходит. Это всё равно, что человеку наставить синяков, а потом сокрушаться, что мы наделали ему кровоподтёков. Мы живём на земле, сверху, из космоса напоминающей один большой синяк. А ведь земля отомстит за то, что ей сделали больно. По моим расчётам нас уже должно было тряхнуть год - полтора назад. Но Бог милостив, и этого до сих пор не случилось.
  Прошлым летом в июле было одно землетрясеньеце, почти незаметное, так, три балла, но в результате случилась большая авария на химическом заводе. Моя сигнализация сработала чётко, и если бы не она, то и я, и братец оказались бы на больничной койке, если, вообще, не на кладбище....
  Юрий Максимович замолчал и снова отвернулся к пульту, что-то переключая на нём и вглядываясь в светящиеся шкалы и прыгающие зелёные и жёлтые столбики.
  -И долго вы сможете здесь протянуть, если что случится? - поинтересовался я, переваривая услышанное.
  -Месяца два-три. Продукты и вода есть, а вот с бензином похуже, - отозвался, не поворачиваясь, Юрий Максимович.
  -С каким бензином?
  -С обыкновенным. У меня здесь автономная электростанция смонтирована. Вот для неё бензин и нужен.
  Разговор снова затих, и я сидел на диване, пытаясь собраться с мыслями, но потом меня вдруг словно осенило:
  -Послушайте, а как же ваш брат?! Он же остался наверху!
  -Сергей всё равно не пойдёт сюда сейчас - я его знаю. Он после смены, сильно устал, и его трактором теперь не сдвинешь.
  -Но там же сильная радиация!
  -Я говорю, что его невозможно сдвинуть с дивана, он спит мёртвым сном, - Юрий Максимович снова повернулся ко мне. Линзы его очков блеснули в полумраке, и, видимо, что-то прочитав на моём лице, он сказал. - Ну, молодой человек, мне-то, наверное, лучше знать своего братца, но если вы так настаиваете, я вызову его сейчас сюда по селектору, который связывает убежище с моей комнатой.
  Он отодвинул на пульте небольшую крышку, и под ней обнаружился динамик громкоговорителя и микрофон с аккуратно сложенным и смотанным шнуром. Юрий Максимович щёлкнул тумблером и нажал какую-то кнопку. В динамике раздался оглушительный трезвон.
  -Это там, в комнате, звонок сработал, - пояснил он мне.
  Звонить пришлось долго, минут пять, пока, наконец, вместо точно взбесившегося звонка в динамик не послышался рассерженный голос Сергея Максимовича:
  -Эй, придурок, ты чего туда забрался и мне спать не даёшь?!
  -Сергей, спускайся сюда. Наверху сильная радиация! - ответил Юрий Максимович, едва сдерживая в переменившемся голосе обиду и стараясь говорить, как можно спокойнее.
  -А где парнишка? С тобой что ли?!
  -Со мной, - закивал головой Юрий Максимович.
  -Ну, ладно, - отозвался Сергей, похоже, он собирался идти спать дальше.
  -Так ты спустишься или нет?! - обеспокоено повысив голос, поинтересовался Юрий Максимович.
  -Да иди ты в болото со своей радиацией, - устало позёвывая, ответил Сергей, и наверху всё затихло.
  -Видишь?! - укоряюще глянул на меня Юрий Максимович, словно пытаясь обвинить меня за нанесённую ему братом обиду.
  -Вижу, - согласился я, невольно опустив глаза.
  Мы опять надолго замолчали. Я чувствовал себя виноватым и не мог задать ни одного вопроса, хотя у меня возникло их предостаточно. Очень многое теперь мне показалось интересным, и, например, как часто в городе бывает высокая радиация. Но я сидел молча, а Юрий Максимович всё продолжал возиться у пульта.
  Наконец, мне надоело сидеть в этом бетонном кубе.
  -Выпустите меня отсюда!
  Юрий Максимович повернулся ко мне, блеснув очками, и уставился своими подслеповатыми глазами.
  "Чего ты тут сидишь?!" - промелькнуло у меня в голове.
  -Выпустите меня отсюда! - повторил я.
  -Молодой человек, я не могу вас выпустить. Там сильная радиация.
  -Какая, к чёрту, радиация?! Люди живут, и ничего, - всё нормально! Я не хочу сидеть здесь с вами. Выпустите меня, в конце-то концов!
  -Ну, хорошо! - Юрий Максимович лихорадочно защёлкал какими-то тумблерами, включил верхний свет, подошёл к двери и, крутанув несколько раз штурвал на ней, открыл выход из убежища. - Выходите, только скорее! Я не хочу, чтобы сюда проникала зараза!
  -До свидания, - сказал я, не сильно торопясь.
  Если бы у меня на голове была шляпа, то в качестве издевательства я бы не преминул снять её и раскланяться в реверансе, чтобы потянуть резину и посмотреть, как этот неприятный, отталкивающего вида человек будет исходить желчью, в молчаливом нетерпении ожидая, когда же, наконец, можно будет закрыть за мной дверь, и раздуваясь от того, как жаба....
  На улице всё было обыкновенно. Если бы мне не сказали, что вокруг радиация, сам бы я вряд ли когда-нибудь об этом догадался. По дорогам ехали машины, по улицам шли люди, кто спеша, кто просто прогуливаясь, - всё было как обычно.
  "Надо драпать отсюда! - посетило меня прозрение. - Если кто-то действительно контролирует мои мысли и поступки, не давая мне уехать, то нужно сделать всё, чтобы обмануть его".
  Гуляя по улицам города и как бы даже не думая об отъезде, я, тем не менее, перемещался всё ближе в сторону вокзала. Это происходило очень медленно, иногда даже приходилось возвращаться немного назад, идти в обратную сторону, чтобы уж совсем навести тень на плетень и запутать докапывающегося до моих истинных намерений в хаосе мелких побуждений и поступков. Я то заходил в какой-нибудь магазин, то в кафе садился выпить чашку чая или чего-нибудь прохладительного.
  В конце концов, даже у меня самого создалось такое впечатление, что я никуда не спешу и, вообще, не собираюсь предпринимать что-либо для бегства из города.
  За мной вроде бы никто не следил, не ходил по пятам, не выглядывал вслед из-за углов, но, тем не менее, чьё-то пристальное внимание, чья-то тяжёлая рука лежала на моих мыслях, воспринимая все их изменения, и мне пришлось надежду на бегство спрятать на самые глубокие уровни мышления, граничащие с подсознанием, отчего она теперь выглядела для меня самого как далёкие, напрасные грёзы, несбыточные мечты, к осуществлению которых я не сделал бы уже и шага, смирившись с судьбой.
  Так гуляя и придуриваясь, в конце концов, я вышел на привокзальную площадь.
  Тому, кто следил за моим сознанием, следовало бы насторожиться, но я не давал к этому повода, ведь у меня и в мыслях не было уезжать куда-то, покидать этот город, и тот, кто следил за мной, по-видимому, успокоился, устав наблюдать вялое течение процессов в моём мозгу, и до того, где я нахожусь сейчас, ему уже не было никакого дела, пока ход моих мыслей оставался на прежнем уровне.
  Подойдя к тому самому перекрёстку, где вчера случилась страшная катастрофа, я и бровью не повёл, хотя трудно было сдержать волнение и не предаться опасным воспоминаниям, которые тут же насторожили бы следившего за моим сознанием, и тогда всё пропало.
  "Так, ну, теперь пойдём, перекусим в кафе на вокзале, посмотрим, чего у них там есть хорошего покушать", - спокойно сказал я сам себе, пытаясь действительно вызвать у себя желание просто подкрепиться и соблазн обнаружить в железнодорожном кафе чего-нибудь вкусненького.
  Я даже стал перебирать в мыслях, чего бы такого мне сейчас съесть, но в голову полезла другая мысль: "Это вокзал. С него можно уехать. С него надо уезжать. Сейчас, немедленно с него надо у..."
  Я приложил огромное усилие, чтобы задушить эту мысль, запинать её, предательницу, завалить другими, более мелкими, суетными и малозначительными, но это оказалось довольно сложно, и когда победа над ней была мною почти одержана, и я уже переходил тот самый перекрёсток, где вчера всё случилось, и на горизонте не было ни единой машины, мне в глаза вдруг бросилось то, что на переходе нет канализационного люка, того самого канализационного люка, о который запнулась старушка, и из-за которого она и угодила под машину. Его не было вообще.
  Это открытие поразило меня. Я остановился как вкопанный, пристально глядя на асфальт. Страх внутри меня вырос до ужаса, до паники, разметав весь нанос суеты и притворного сибаритства с голой в своей пронзительности мысли: "Надо удирать! Караул!"
  Я понимал, что выдал уже себя, выдал всплеском страха, вырвавшим из глубины сознания моё истинное намерение, и если бы сейчас ко мне был подключен детектор лжи, то он бы дал всплеск по всем параметрам. Но тому, что наблюдал за мной, не нужен был детектор. Ему достаточно было только того, что я испугался, ход моего мышления круто переломился, высветив моё истинное намерение.
  Теперь я предстал перед ним во всей дерзости своего замысла и, когда для спасения, казалось бы, нужно сделать всего один шаг, был ближе всего к провалу, за которым маячила тень чего-то ужасного.
  Я не мог сдвинуться с места, словно прилипнув к асфальту, как муха к сахарной приманке, и вдруг увидел мчащийся прямо на меня автомобиль.
  Он был уже совсем близко и, кажется, не думал даже тормозить или поворачивать.
  "Откуда он взялся, ведь на дороге не было ни одной машины", - промелькнула в моей голове глупая мысль, хотя было уже ясно: вот она расплата за попытку удрать.
  Бешено мчащаяся легковушка была совсем уже близко, так, что можно было рассмотреть за лобовым стеклом два перекошенных то ли испугом, то ли злобой лица, но ноги мои отказывались слушаться, сделавшись ватными.
  "Бог ты мой!" - невольно подумал я, готовясь к самому худшему, и внезапно почувствовал, что "отклеился", сделал шаг, но в следующую секунду бампер легковушки коснулся моей ноги, отчего меня бросило в сторону, и я почувствовал, как колесо машины проехало по моей пятке.
  Машина заскрипела тормозами, отчего её занесло и развернуло. Покатившись кубарем, я оказался у дальнего тротуара и, в страхе вскочив, бросился бежать к вокзалу, расталкивая встречных малочисленных прохожих и чувствуя, что хромаю на одну ногу, потому что от туфли, в которой я был, отлетел каблук.
  Я не успел ещё и подумать, как это, вообще, ещё могу бежать, как краем глаза заметил, что те двое, немного замешкавшись, выскочили из машины и пустились за мною вдогонку.
  С перрона уходил какой-то поезд.
  Что было сил бросился я ему вдогонку, сбросив на ходу мешавшую бежать обувь и чувствуя, как мелкие камни и мусор больно колют через носки пятки, обогнал последний, почтовый, вагон и уцепился за поручни, крикнув страшным голосом, невесть откуда у меня взявшимся: "Уйди!" - проводнице, шарахнувшейся вглубь тамбура, а потом вполз брюхом на железную клетчатую плиту площадки, забросив ноги.
  Отдышавшись, я поднялся и спросил перепуганную девушку:
  -Куда поезд?
  -Пригородный это! - ответила она. - У вас билетик есть?
  -Чёрт! - вырвалось у меня.
  Я выглянул наружу. Вокзала уже не было видно.
  -На тебе за билет! - протянул я ей несколько скомканных бумажек, решив ни за что не возвращаться обратно, и прошёл в вагон, где на голых полках устало сидел едущий из города по домам, возвращающийся в свои деревни сельский люд.

Глава 12.


  В баню я пошёл все-таки один.
  С Алёной мы договорились встретиться на околице у её дома на другой стороне деревни. Это надо было сделать незаметно. И теперь, обливаясь потом в клубах горячего пара и подбрасывая дрова на рдеющие угли, я мучительно думал, как лучше это осуществить: пройти ли вдоль речки чужими огородами или обогнуть по лесу, тёмной чащобой подступившему с пригорка к самому краю деревни, отчего казалось, что он спихивает её в воду. И то, и другое было опасно, раз уж дело приняло такой оборот. Мне было непонятно, почему Варвара взялась за меня. А в свете странных рассказов пастуха и последних, не менее странных, событий, и случившееся с Петром казалось мне теперь не случайным.
  Было страшно. Дым, шедший из бани, наверняка привлёк уже чьё-то внимание, и я опасался, что его заметила и Варвара. Мне не давало покоя то, что она открыто заявила, пользуясь удобным случаем, что желает со мной встретиться. Она без помех могла прийти и сюда, и потому я запер обе двери, подперев одну рогатиной, а другую, ту, что выходила к речке, укрепив просунутой в скобу ручки палкой.
  Едва опасения мало-помалу стали отпускать моё встревоженное сознание, и я, наконец-то, занялся действительно баней, как вдруг шкрябание и попытки открыть дверь со стороны дома привлекли моё внимание.
  Подкравшись на цыпочках к запотевшему маленькому окошку, я протёр его ладонью и выглянул наружу, прильнув к стеклу и с замиранием сердца стараясь увидеть подошедшего. Но глубокая рама помешала это сделать.
  В дверь продолжали скрестись, и кроме этого кошачьего звука, не было слышно ничего. Остатки покоя, которые ещё теплились в моей душе, улетучились без следа.
  -Кто там?! - спросил я, осторожно подойдя к двери.
  Ответа не последовало.
  -Кто там?! - повторил я уже громче
  Снаружи всё смолкло.
  В отворённую дверь на улицу повалил пар.
  Высунув голову, я посмотрел направо, заглянул за дверь, прикрывшись веником.
  Вокруг не было ни души, но я чувствовал, что кто-то наблюдает за мной.
  В напряжённой тишине, от которой наползало оцепенение, создалось ощущение, что вся деревня вымерла, и я, один-одинёшенек, голый в бане посреди этого неживого безмолвия, и от этого сердце зашлось в жути.
  -Кто здесь?! - крикнул я не столько для того, чтобы кто-то отозвался, а больше затем, чтобы дать понять самому себе, что я ещё жив.
  Мне показалось, что крик мой разнёсся далеко по пустой округе.
  В страхе захлопнул я дверь, подперев её палкой, и чтобы хоть как-то вернуть чувство реальности, плеснул полный ушат холодной воды на раскалённые камни, отчего банька наполнилась тяжёлым, густым, непроглядным паром, обжигающим кожу и лёгкие точно углем. Ошпаренный от этого я тут же выскочил, сшибив с двери на мостик нехитрый запор, и, не медля ни секунды, бросился в воду.
  Блаженная, спасающая прохлада воды обняла моё горящее тело, и ещё несколько секунд не хотелось всплывать. Чувствовалось, что тело, медленно продвигаясь в зелёно-жёлтой взвеси песчинок и ила, погружается всё глубже в сгущающуюся темноту омута.
  Внизу у дна что-то промелькнуло быстрой тенью, и я, стремясь сдержать панику, заработал руками и ногами, всплывая: было не очень приятно видеть, что в этой чарующей немоте есть ещё что-то живое и движущееся, обитающее здесь по праву хозяина. Близость болота, в которое впадала речка, - весьма неудачный финал исхода для водоёма, - сгущала краски, и лучше было бы не видеть, что под тобой, несколькими метрами ниже, над покрытыми илом корягами проплывают неясные, расплывчатые контуры неведомого живого существа.
  Чувство свободного полёта в неведомом безмолвии безымянной речки, затерянной среди лесов и полей и отдающей свою живую энергию молчаливому, загадочному болоту, а не какой-нибудь более полноводной, сильной реке, вырастало в животный ужас перед величием малого и страшило больше, чем бездонная глубина океана, которую не могло охватить человеческое воображение. Подплывая к мостику, я уже едва сдерживался, чтобы не пуститься по-настоящему наутёк, и резвее, чем в иной бы раз, взобрался, почти выпрыгнул из воды на вытертые ногами до блеска, но тёмные от времени доски настила.
  Раскалённый пар всё ещё валил из двери бани густыми белыми клубами, и о том, чтобы зайти и закрыть за собой дверь, не было и речи.
  Я оставил её открытой и, жмурясь от горячего, влажного воздуха, добрался до печи и бросил на притухшие угли несколько отсыревших щепок, тут же задымивших белым, щекочущим ноздри и першащим в горле дымом. Я невольно закашлял, но вместе со мной закашлял и ещё кто-то.
  Пугаться снова не было сил, и я только подумал со злостью, что кто бы это ни был, сейчас он получит за эту дурацкую игру в прятки:
  -Кто здесь?! - мне показалось, что я даже зарычал по-звериному от возмущения.
  Чьи-то пальцы взяли меня выше локтя, прямо за ушибленное место. В редеющих клубах пара показался Иван Лапша.
  -Это ты в дверь скрёбся?! - я был взбешён: "Тебя ещё не хватало!"
  Назойливое преследование этого придурка начинало надоедать, особенно после происшествия с камнями, за что ему сейчас следовало бы хорошенько надавать.
  -Послушай, - зашептал он вместо ответа, - сегодня будет ночка - не дай Бог. Пётр умрёт, - это дело рук Варвары. Не вздумай показаться ей на глаза. Я знаю, что она нашим бабам предлагала: всё это враки, брехня. Она сделает своё чёрное дело и тебя привлечёт, а там, считай, ты пропал.... Надо тебе куда-то прятаться до завтрашнего утра, ну, хотя бы до первых петухов.
  -А что это ты так обо мне печёшься? - спросил я, чувствуя, как пыл утихает, и мысли начинают беспокойно сновать в голове.
  -Я борюсь со злом, но теперь могу сделать это только словом.... Мне нужен помощник....
  -Ну, нет, с меня достаточно! - выпалил я, будто бы только и ждал этого момента.
  -Да пойми же ты: или со мной, или с Варварой! - попытался убедить меня пастух, но я уже не слушал его, выталкивая за дверь.
  -Я ни с кем! - произнёс я в лицо и не думавшему сопротивляться, растерянному Ивану Лапше и захлопнул у него перед носом дверь: разговор был окончен.
  Спустя некоторое время у дверей бани никого уже не было, и, спокойно домывшись, одевшись, я пошёл в дом, где меня ждала Пелагея.
  -Слушай, милый, ты-к давай-к та, удирай!.. Опять бабы-т приходили справляться по твою душу-т. Хотели уже в баню идти, насилу-т их остановила!..
  Через несколько минут, огибая деревню лесом и то и дело озираясь по сторонам, я пробирался к дому Алёны, а затем, бросив в её окно несколько комьев земли, бежал с ней что было мочи по открытой дороге вдоль болота, удивляясь, почему вдруг она стала такой бесконечно длинной: весь дальнейший путь сквозь чащобы и через поля показался мне короче этого открытого для обозрения с ближнего края деревни клочка пространства.
  -Как ты думаешь, нас заметили? - спросил я у девушки, отдышавшись, когда мы оказались на опушке леса.
  -Не знаю! - пожала она плечами.
  Мы пошли дальше, углубляясь в лес и то и дело озираясь.
  По мере того, как деревня становилась всё дальше, и страх проходил, меня так и стало подмывать нехорошая мысль, которая не давала покоя, как ни пытался я отогнать её прочь. Теперь мне были известны некоторые щекотливые факты из биографии Алёны. Несколько раз я уже было решался задать вопрос о её родителях, но всякий раз на полуслове запинался, и тогда Алёна смотрела на меня удивлённо и внимательно, не понимая, что со мной происходит.
  Конечно, заговорить об этом было нелегко. С одной стороны, прямым вопросом можно было обидеть девушку, задеть за больное и, быть может, порвать самые тонкие струны её души. С другой, же маячила опасность залезть в такие дебри чужой судьбы, из которых потом нелегко, если вообще возможно, было бы выбраться. Надо было вести себя осмотрительно и осторожно, а потому начать откуда-то издалека, с чего-нибудь вроде бы и не касающегося интересующей меня темы. Но я никак не мог это "издалека" правильно подобрать....
  -А у Пелагеи Пантелеевны есть дети? - наконец решил начать я с такого вопроса.
  -Тебе лучше знать, - улыбнулась девушка. - Ведь это твои родственники.
  -Ну-у, - протянул я, подыскивая, что бы ответить. - Она же мне не родная бабка, да и я у неё в гостях в первый раз. Откуда мне знать?..
  Алёна молчала, продолжая улыбаться.
  -Плохо же ты к родственникам относишься, если не знаешь своих сестёр и братьев, тётек и дядек, пусть и двоюродных или троюрных, - какими они там тебе приходятся? Я уж не говорю о том, чтобы ты с ними переписывался или общался как-нибудь по-другому, но хотя бы знал.... А твои соплеменники заслуживают того, чтобы о них помнить. Во всяком случае, один - точно....
  Она негромко засмеялась, и я подумал, что это удобный момент заговорить о её родителях, но потом решил, что получится слишком не связанно и донельзя прямо, а потому спросил:
  -И кто же этот один?
  -Не знаю, кем он тебе приходиться, должно быть дядькой, хотя.... Возможно, это и неправда.
  -Что неправда?
  -То, что был такой....
  -Какой?
  -Да я не знаю даже, как о нём сказать.... Головастиком он был, в общем....
  -Как головастиком?! - спросил я, едва справившись со смехом.
  -А так! Слышала я, что незадолго до войны Пелагея Пантелеевна родила первого ребёнка, - начала рассказ Алёна, и мне показалось, что это стоит послушать. - Она тогда ещё совсем молодая была, может, чуть постарше меня. Ну, и нагуляла ребёночка по неопытности....
  Мальчик родился как мальчик, нормальный, в общем-то, ребёночек. Рос себе, рос, но вот что-то случилось, и у него стала расти одна голова. Сначала-то этого не заметили, а потом поздно было. Да никто из врачей и сказать не мог, что это за болезнь такая, но голова у него выросла до размеров небольшого воздушного шарика и стала занимать чуть ли не всю подушку. А шея была тощая такая, что напоминала стручок, и для поддержки головы специальные подпорочки придумали.
  Все говорили, что умрёт он, потому что жить с такой головой невозможно, но головастый ребёнок жил себе и жил, расти - совсем перестал, зато умнеть стал не по дням, а по часам, и к пяти годам уже рассуждал, как взрослый человек, и даже читал книги, переворачивая страницы детскими пальчиками.
  А за Пелагеей Пантелеевной долго, до самой войны ухаживал директор одного заводика. Всё приезжал на машине. Может быть, это от него ребёночек и был, - никто не знает, - но очень уж он за ним ухаживал да присматривал, гостинцы ему привозил, книги, денег Пелагее мешками отваливал.
  Так до самой войны было.
  На "мальчика-головастика" приезжали подивиться со всей округи, куда только слухи доползали о необыкновенном ребёнке, у которого голова больше тела, и который в пять лет знает больше любого взрослого человека, читает много книжек, листая их младенческими пальчиками, но даже ходить не умеет и едва сидит с помощью специальных подпорок и подушек, без которых его куриная шейка давно бы уже сломалась.
  Когда твоему дядюшке исполнилось шесть лет, он вдруг заговорил. Нет, говорить-то он умел и раньше, но теперь от него можно было услышать страшные вещи. Уж не знаю, что он такое говорил, но люди от него просто шарахаться стали. Рассказывают, что вроде как пророчествовать стал....
  А потом началась война. В деревню заехали немцы, и твоего дядюшку куда-то увезли. Пелагея бы его, конечно, не отдала, да кто бы у неё спрашивать стал: отобрали и всё. С тех пор про "мальчика-голову" никто ничего не слышал, и что стало с ним - неизвестно....
  Алёна замолчала, украдкой глянув на меня, словно пытаясь прочесть по моему лицу реакцию на историю, а потом заключила:
  -Видишь, какие у тебя интересные родственники! А ты о них ничего не знаешь....
  Мне нечего было ответить.
  -Больше на сказку похоже, - пожал я плечами.
  -А ты на чердак слазь к Пелагее. Может, у неё там, среди барахла, остались фотографии какие-нибудь, - его же фотографировали....
  Я с удивлением посмотрел на девушку.
  -Слазь, слазь, - закивала она головой вместо ответа на мой немой вопрос.
  За разговорами мы не заметили, впереди показались окраинные дома Большой Василихи за знакомой развилкой дороги. Опасения, что нас будут преследовать, уже развеялись, и теперь у меня в голове навязчиво, как рассерженная пчела, кружила мысль, что Пётр-то действительно умрёт, а я ничего и не попытался сделать для его спасения.
  Когда мы вошли в деревню, я поинтересовался у Алёны:
  -Послушай, здесь есть больница какая-нибудь?
  -Зачем тебе? - удивилась Алёна.
  -Как зачем? Надо же хоть что-нибудь сделать, чтобы Петру помочь.
  -Вряд ли это поможет ему, - с сомнением замотала она головой.
  -Почему?.. Пока он жив, надо сделать всё, чтобы спасти его! - возразил я, решив, - хотя от воспоминаний как мои пальцы натыкались на углы переломанного позвоночника, когда перебинтовывал его тело, вырисовывалась картина полной безнадёги, - не сдаваться, а бороться за жизнь пострадавшего до конца.
  -Ладно, пойдём! - с возмущением взяла меня за руку Алёна и повела за собой будто бы упрямого маленького мальчика.
  Мне пришлось догнать её и отнять свою ладонь.
  Она посмотрела на меня со злостью, сверкнувшей в её глазах, какой я от неё не ожидал, но всё-таки повела меня дальше.
  По единственной сквозной улице мы пересекли село, в центре которого особняком располагалось большое каменное двухэтажное здание добротной старой постройки, видимо, бывшее когда-то барской усадьбой, а теперь превращённое в сельский дом культуры.
  Здание было окружено большим парком и садом, обнесёнными высоким забором из железных выгнутых узорами кованых прутьев, вмонтированным в невысокий каменный фундамент с квадратными, отделанными искусной лепкой, столбами-тумбами. За забором давно уже не смотрели, и в некоторых местах зияли провалы в решётке и красные выбоины в красивой, когда-то белоснежной от хорошей штукатурки кладке.
  Мы пролезли в одну из дыр, зияющих в заборе, и углубились в парк, идя по дорожкам, обсаженным кустами и высокими, но старыми уже, тополями, сквозь пожелтевшие кроны которых видны были огромные ежи вороньих гнёзд.
  Перед фронтоном здания издалека был виден унылый, мёртвый фонтан, способный навести тоску на кого угодно своими полуразвалившимися скульптурами, которые были некогда тремя ангелочками, водившими хоровод вокруг чего-то ещё. Но центральная фигура скульптурной композиции и вовсе была развалена. От неё остался лишь невысокий, безобразный огрызок белого мрамора с торчащим из него погнутым, ржавым обломком водопроводной трубы.
  Перед фонтаном высился пьедестал из полированного, коричневой и серой плиты, мрамора. Мемориальная, чугунного литья, табличка на его фронтоне была разбита, и от неё остались одни лишь углы с большими красивыми винтами, да и сам пьедестал пустовал. И сочетание пустого пьедестала с мёртвым фонтаном произвело на меня и вовсе удручающее впечатление.
  Миновав запущенный, заросший, неухоженный парк, мы оказались на другой стороне деревни, где друг против друга находились небольшая церквушка с крашенным в голубой цвет угловатым, вместо круглого, куполом-репкой, с позолоченным крестом наверху, и одноэтажный длинный барак. На глухом его торце, выходящем на улицу, над дверью, висела невзрачная вывеска с надписью на красной, матерчатой основе: "Больница".
  Войдя в дверь, мы оказались в сумрачном коридоре, в котором горело на невысоком потолке несколько тусклых лампочек.
  Здесь никого не было, и стулья, расставленные вдоль стен, были пусты, а все кабинеты были закрыты.
  Коридор доходил до середины барака, и в конце его оставалась последняя дверь, оказавшаяся незапертой, куда мы и вошли. Там, во второй половине здания было довольно светло и просторно. Несколько рядов кроватей со стульями и тумбочками, шкафы у стен, да стол у входа, за которым спала, уронив голову на руки, медсестра, - всё, что здесь было.
  Это была палата, в которой на железных койках лежало несколько человек. Все они спали, и стояла мёртвая тишина.
  Я тронул за плечо медсестру, и она подняла голову, глянув заспанными глазами.
  -Извините, пожалуйста, а где ваши врачи?
  -Нету никого, - ответила медсестра, собираясь снова заснуть.
  -Но нам срочно нужна помощь.... Человек умирает.
  -Где? - зевнула, прикрывая рот ладонью, медсестра.
  -В Васелихе.
  -А-а-а.... Туда никто не поедет.
  -Как не поедет?! - меня возмутил её спокойный тон. - Вы поймите: там человек умирает. Ему надо оказать срочную медицинскую помощь, - я постарался выделить слово "медицинскую", но это не возымело действия: ни один мускул не шевельнулся на опухшем её лице.
  -Что с ним случилось? - произнесла она тихо и сладко, от чего показалось, что этим голосом можно усыпить любого.
  -Его медведь помял.
  Медсестра уже склонила голову к самым рукам, но на секунду, перед тем, как опустить её вовсе безвольно на ладошки, задержалась и, кивнув ею, произнесла, недовольно морщась:
  -Ой, я не знаю, что вам делать. Врача сегодня не будет.
  -Ну, поймите же! Человек умирает....
  Но она уже не слушала меня. Глаза её закрылись, а пухлые губки, сдавленные щекой, распустились в розочку.
  -Ну, что нам делать? - повернулся я к Алёне и увидел её глаза, как бы спрашивавшие в злорадном прищуре: "Ну что, видел?!.. То-то!"
  "Ну, нет, - со злостью подумал я, - я растормошу это сонное царство!"
  -Послушайте, где живёт доктор? - затряс я снова медсестру за плечо.
  Она пробурчала что-то невразумительное, но потом всё же снова открыла глаза и, смерив меня сверху донизу взглядом, произнесла сквозь зубы:
  -Третий дом по этой стороне....
  В указанном ею доме никого не оказалось. Мы долго колотили в его двери руками и ногами, и, когда собрались уже уходить, в калитке столкнулись с каким-то старичком, державшим в руках рыболовные снасти и ведро с мелкой рыбёшкой, заполненное ею на четверть.
  -Чего вам, ребята? - спросил он.
  -Да мы вас, наверное, ищем! - обрадовался я. - У нас беда случилась. Человека медведь помял. Кажется, позвоночник поломал и рёбра. Но он ещё жив, ему надо помочь....
  Старичок сделал жест, давая понять, чтобы ему уступили дорогу, и на ходу стал говорить:
  -Ну, где это вы здесь медведей видели? Лет сорок назад они ещё водились, но их уже давно всех повывели, на шкуры попороли. ... Но даже, если так, то я ничем не могу вам помочь. Я терапевт, а не хирург! А, судя по вашим словам, случай тяжёлый. Здесь нужен хирург. Один я ничем помочь не смогу, разве что только жаропонижающее выписать, да йода бутылку вам дать. Всё....
  Он повернулся к нам на крыльце, глянув на нас сверху вниз.
  -Ну, возьмите с собой хирурга! - попросил я.
  -А нет у нас в больнице хирурга! И операционной у нас нет! И машины у нас нет! ... Где, кстати, пострадавший?..
  -В Васелихе....
  -А-а-а, ну, так вы на машине?
  -Да нет, откуда у нас машина?.. Мы пешком....
  -У-у-у! Так что же вы, ребятишки?! На чём меня хотите везти к больному?!..
  -Не знаю, мы думали, что у вас машина есть....
  -Нет у нас машины, давно уже развалилась, и хирурга нет.... Он уже полгода назад уехал "у Кыив".... Ближайший хирург теперь в райцентре.... Да и теперь у нас Украина!..
  Я ничего не понял из его ответа.
  -А это далеко?
  -Да уж не близко, километров с пятнадцать.... Да, и Васелиха - это теперь Россия!.. Вам надо в свой рай-город!.. Это в обратную сторону, крюком вокруг болот, вёрст сорок!..
  Врач говорил что-то странное, но я пропустил это мимо ушей и только спросил, пригорюнившись от своего бессилия:
  -Что же нам делать?
  Старичок отпер дверь, вошёл в дом и появился минут через десять:
  -Вот, возьмите бинт, йод, жаропонижающее. ... Шприц у вас есть?.. Возьмите и шприц, он кипячённый, а вот это димедрол и морфий, наркотик. Если димедрол не будет помогать, тогда сделайте укол: полкубика морфия. Но не увлекайтесь, это очень опасно....
  -Да уж, опасней и быть не может, - согласился я с иронией, - спасибо за помощь....
  -Спасибо, - повторила за мной Алёна и обратилась ко мне. - Ну?!.. Пойдём....
  Выходя из калитки, я всё же обернулся, чтобы посмотреть в глаза доктору, который столь равнодушно оставил умирающего на произвол судьбы, но того уже не было на крыльце.
  -Вот видишь? - Алёна сердилась, распихивая по моим карманам упаковки.
  Уже вечерело, и солнце погружалось в густо-синие облака у горизонта, высвечивая красно-золотой каймой их край. Откуда-то налетел неожиданно прохладный ветер, несущий редкие ещё жёлтые листья, срывающиеся с деревьев. И это напомнило, что уже далеко не лето: ночь обещала быть прохладной, - и я, поёживаясь, с неудовольствием подумал, как холодно и неприятно будет возвращаться в Васелиху. Может быть даже, придётся идти по промозглому осеннему дождику.
  В некоторых хата уже загорелись лампочки, и людей на улице стало заметно меньше, хотя на землю легли лишь первые сумерки. Солнце скрылось за тучами у самого горизонта.
  Возвращаясь через ставший таинственным парк, мы подошли к особняку, превращённому в клуб.
  Сюда стайками и по одному собирались совсем ещё подростки и парни с девушками повзрослее. Первые спешили, ещё не растеряв неугомонную энергию детства, и резво обгоняли их, идущих с достоинством, степенно и важно, будто прогуливающиеся по бульвару где-нибудь в Париже господа и дамы. Выглядело это довольно комично, но я не стал делиться своими впечатлениями с Алёной, опасаясь, что ей, забитой деревенской девчушке, ни разу не бывавшей в городе, будет не понятен мой юмор.
  Войдя на центральную аллею парка, бывшую некогда прекрасной и тенистой, но теперь уже утратившую свою былую прелесть, мы поравнялись с обезглавленным постаментом, и я поинтересовался:
  -Почему пьедестал есть, а самого памятника нет?
  -А тут памятник Ленину стоял. Его свалили, а что взамен поставить - не придумали. Он так и валяется в саду, позади дома культуры. Его, говорят, собрались было обратно ставить, да вот что-то не надумали....
  Мы обогнули бетонную лоханку фонтана, потрескавшуюся, поросшую пятнами мха и лишайника. Алёна вдруг, будто обо всём забыв, оставила меня и направилась прямиком в клуб. Поднявшись на невысокое полукруглое крыльцо, она вошла внутрь здания, пропуская вперёд наглых, беспардонных сорванцов, лезущих напролом, и я, изумившись, последовал за ней, стараясь не терять её из виду.
  В зале с колоннами, переделанном под вестибюль, царил полумрак и хаос беспорядочного движения и беготни подростков, шумные игры которых зачастую были похожи на настоящие потасовки с воплями и визгами, вносившие во всё происходившее бедлам и чувство, возникающее только на вокзалах или в аэропортах. В углу стояла фанерная пёстро раскрашенная будка, из которой продавали билеты. К ней тянулась небольшая очередь, куда пристроились и мы.
  -Бери билеты на танцы, - сказала Алёна, оглядываясь вокруг.
  -А куда здесь ещё можно взять? - я невольно усмехнулся в презрении к местной нищете культуры, и в очереди стали оглядываться.
  -В кино, - Алёна не заметила сарказма вопроса.
  В большом зале, с круговым балконом на колоннах в конце, было ещё пусто. Несколько парочек мялись по углам. Хрипловатые динамики на небольшой, невысокой сцене у дальней стены, за которыми точно за редутами спряталось несколько человек, видимо, организаторов дискотеки, разрывались режущими, крушащими звуками, бешеный ритм которых был столь неуместен здесь. Грохот этот мешал не то чтобы говорить, но даже думать, отчего, наверное, все присутствовавшие чувствовали себя неуютно, и в ту половину зала, где находилась сценка с аппаратурой, никто не проходил.
  День за высокими, отчего казались узкими, окнами зала, выходившими с балюстрады на огромный балкон над фасадом особняка, вскоре померк вовсе, и народу стало прибавляться.
  Бешеная музыка не переставала громыхать. В зале быстро становилось темно.
  Замигали разноцветные прожектора и стробоскопы, укреплённые у колонн под карнизом балюстрады по всей её длине, отчего всё вокруг замелькало в беспорядочных всполохах, то и дело высвечивающих, вырывающих из темноты неподвижные фигуры, столпившиеся в кружки и рассевшиеся по деревянным откидным креслам вдоль стен, перекошенные, озирающиеся лица, наглые, бахвальные морды.
  Никто не танцевал, и хотя народу набилось уже много, середина зала была пуста. Насколько было видно в мигании жёлтых, зелёных, красных и синих огней, во вспышках, точно от сварки, стробоскопов местные парни собрались несколькими группами, оставив своих подруг, и пили, вовсе не стесняясь бутылок и стаканов в руках. Я обратил на них внимание Алёны.
  -Заряжаются, - пояснила она, крича мне в самое ухо. - Пока не напьются - танцевать не пойдут.
  Девушки тоже собрались в стайки, но не для того, чтобы выпить или, по крайней мере, поболтать, если здесь, вообще, это можно было сделать, а просто в покорном ожидании своих кавалеров. Они даже не смотрели друг на друга, а шарили пустыми взглядами по залу, рассматривая давно уже знакомые колонны и балкон, причудливо меняющие свои очертания в разноцветных тенях вспышек.
  -Что, так и будем стоять?! - крикнул я в самое ухо Алёне, отчего она замотала головой.
  -Пойдём на балкон! - услышал я сквозь грохот музыки её ответ. Она взяла меня за руку и повела в одну из закрытых дверей в боковой стене.

Глава 13.


  Пробираясь по коридору вагона меж чьих-то коленок, мешков, авосек, набитых доверху всякой всячиной, я долго искал свободное местечко, но и в купе, и на боковых полках плацкарта яблоку негде было упасть.
  Дойдя до последнего купе, я остановился посреди прохода: идти обратно не было никакого смысла. Люди то и дело с просьбой посторониться, а то и просто молча, протискивались мимо меня. Дать им дорогу было трудно, потому что вокруг шагу ступить было невозможно, но они всё-таки пробирались, продирались с руганью и попрёками на свою жизнь, направляясь в туалет и покурить в тамбур. Детей при этом передавали по рукам, и один шустрый мальчишка лет четырёх-пяти, озорничая, пнул меня своим маленьким башмачком в грудь, едва не угодив в солнечное сплетение, а потом посмотрел с любопытством, что будет предпринято с моей стороны. Я сразу понял, что сделал он это нарочно, но, хотя внутри всё вскипело от такой наглости и неуважения со стороны маленького хамца, не подал и виду, что произошло что-нибудь вообще....
  Поезд тащился, как черепаха и тормозил у каждого столба. На какой-то остановке, сразу после города, народу зашло столько, что вагон стал и вовсе похож на городской автобус в часы пик, но потом, чем дальше отъезжали от областного центра, тем меньше и меньше становилось людей, и вскоре появились даже свободные места.
  Я уже хотел было присесть и, наконец-то, вздохнуть в блаженстве от возможности посидеть, как вдруг в купе, напротив которого я стоял, у окна увидел знакомую макушку, и раньше, чем успел узнать, почувствовал, как кольнуло в сердце от неожиданности. Так бывает, когда в одном давно не встречавшемся человеке узнаёшь другого, канувшего в лету.
  Мне показалось в первый миг, что у окна сидит Охромов. Но это был Гладышев. Видимо, сел он ещё на городском вокзале и теперь спокойно смотрел за окно, локтём оперевшись на столик и положив голову на ладонь. Узнал я его лишь потому, что, когда глянул в его сторону, интуиция подсказала мне, что это знакомый человек.
  Добраться до Гладышева было ещё невозможно: в купе люди сидели плотно, хотя в других местах давно уже появились свободные полки. Окрикивать же было неприлично, к тому же трудно было бы предугадать, как он отнесётся к подобной встрече.
  Я в одиночку сжевал радость встречи со знакомым человеком. Эта еда в сухомятку, не разбавленная водой хоть какого-то общения и эмоций, не доставила мне сколько-нибудь удовольствия. Скорее наоборот. И ещё с полчаса, пока у меня, наконец, не появилась возможность добраться до его плеча, я вынужден был стоять и наблюдать за тем, как Гладышев, отвернувшись, всё смотрит и смотрит в одну точку где-то там за окном, в проезжающем мимо пейзаже, и сидит, не двигаясь и не меняя позы.
  Когда я тронул его, то оказалось, что он спал.
  Продрав свои сонные глаза, он улыбнулся мне, добродушно оскалившись, а потом, попросив соседей подвинуться, посадил меня рядом с собой.
  -Ты куда? - глаза его были круглыми от удивления, но светились неподдельной радостью.
  -Да так, - я не знал, что ответить, и махнул рукой, давая понять, что "проехали". - А ты куда?
  -Да вот, в ссылку! - Гладышев широко заулыбался.
  -Как это - в ссылку? - не понял я.
  -Предки сослали.... За поджёг квартиры и за пожар.
  Он вдруг дико захохотал, и поредевшие соседи отодвинулись от нас ещё дальше, а потом и вовсе стали отсаживаться, по одному исчезая в других купе.
  -Наши сейчас на уборку поехали. А я остался дома, как пострадавший, помогать восстанавливать жилище...
  -А наши - это кто?
  -Это студенты. Я ж в институте учусь. ... Ну вот, с ремонтом я не знаком, и потому меня выслали к бабке. Вот я туда и еду. С глаз подальше.
  -Ну, ты сам виноват, что так получилось.
  Гладышев больно хлопнул меня по плечу:
  -Слушай, а тебя мать вспоминала! Говорит, что это за придурок с тобой в квартире был?!..
  Мы ещё долго болтали о всякой чепухе, пока, наконец, темы для разговоров не иссякли.
  За окном уже стемнело, и в сердце мне закралась тревога. Я не любил ехать неведомо куда, и темнота за окном напоминала мне об этом. Оставаться одному теперь никак не хотелось, и в предвкушении одиночества моя душа готова была следовать за Гладышевым куда угодно, лишь бы не остаться один на один с беспризорной вокзальной скамейкой на какой-нибудь безымянной станции.
  Гладышев долго ещё сидел молча. Я прошёлся по вагону и убедился, что народу почти не осталось. Всё говорило о том, что близка конечная станция, и это было похоже на то, как если бы ясным днём нырнуть в беспросветную глубь речного омута и, не достигнув дна, оставаться там, между небом и землёй, пока хватает воздуха и духа.
  Мне хотелось сказать Гладышеву, чтобы он не оставлял меня одного, потому что казалось, будто бы мы с ним давние друзья, знающие один другого невесть сколько лет. Мне хотелось надеяться, что он испытывает подобное же чувство, но это было маловероятно: он-то знал, куда едет, и у него была цель, к которой стремилась его поездка. Я же направлялся в никуда, и мыкания мои бесцельные и напрасные, нельзя было назвать иначе как горьким словом: скитания.
  -Ты Веронику-то видел? - оживился вдруг мой спутник, и я почувствовал, как больно потянуло куда-то вниз сердце.
  -Нет, - голос мой пропал от волнения.
  -Она приехала....
  Это было похоже на издевательство. Та, из-за которой, быть может, я только и вернулся в этот город, объявилась, едва у меня не стало возможности с ней встретиться.
  -И как она поживает? - я постарался, чтобы волнение не проявилось в интонации вопроса, но, кажется, это получилось плохо.
  -А у неё завтра свадьба, - сообщил мне Гладышев, и от этих слов я едва не захлебнулся воздухом, закашляв и почувствовав, как дерёт горло. - Выходит замуж за Бегемота.
  В голосе Гладышева не было какого-то ни пафоса, ни издёвки. Он сказал об этом просто, как о забавном факте из жизни нашей общей знакомой. Я видел это по его глазам, в которых не было и тени подозрения, что сказанное сможет как-то задеть меня....
  Где-то под нами заскрипели колодки тормозов, зашипел сжатый воздух, и поезд начал останавливаться.
  Гладышев выглянул в окно, на другую сторону почти пустого вагона.
  -Ну, вот и приехали.
  За окном светился огнями диковинной конструкции вокзал, напоминающий увеличенный в несколько раз дом с двухскатной крышей до самой земли.
  -Слушай, а ты куда едешь-то? - наконец удивился он.
  -Да я сам не знаю - куда!..
  Во мне росло беспокойство.
  Не было теперь желания сильнее, чем поскорее вернуться обратно в город.
  Назойливые мысли о том, что всё услышанное - нелепая случайность, и её можно исправить, предотвратив свадьбу, если я вернусь в город и предстану перед Вероникой, не давали больше мне покоя.
  Я не сомневался, что смогу теперь, в этот решительный, поворотный момент жизни, сказать ей всё, что давно хотел, но не мог.
  Я расскажу ей при встрече, как думал о ней всё это время, как вспоминал её в самые тяжёлые, трудные и опасные моменты своей жизни! Я смогу отговорить её от свадьбы! Я брошусь перед ней на колени и буду просить её руки!..
  И она поймёт меня! Вероника согласится со мной, и с той минуты мы никогда не расстанемся уже!..
  "Иначе и быть не может!.. Как же тот голос, что нашёптывал мне: "Она будет твоей женой!" ?.. Как же те обещания, что я буду страдать из-за неё? - думал я, ударившись в странные грёзы. - Когда же всё это будет?.. Я готов страдать! Я хочу! Я не могу жить без неё! Не могу..."
  Это была истерика. Она ещё не вырвалась наружу, но уже кромсала мою душу....
  Очнулся я от того, что Гладышев тряс меня за плечи:
  -Что с тобой?!..
  -Ничего, Гладышев, ничего.... Мне надо вернуться! Мне надо увидеть Веронику! Я хочу быть на её свадьбе.... Нет!!!.. Я не хочу, чтобы она выходила замуж!.. Ты врёшь, Гладышев!.. Ты врёшь, подлец!!!.. Врёшь!..
  Всё! Меня прорвало, и я в припадке бессильной ярости бился лбом и стучал кулаками в перегородку между купе. Гладышев прыгал рядом, пытаясь успокоить меня, но его просто не существовало в моём сознании. Потом он сел напротив и стал созерцать моё состояние своими большими, впитывающими всё подряд, весь этот мир с его дурацкими законами, глазами, и это подействовало на меня быстрее и сильнее, чем все его уговоры вместе взятые: я успокоился....
  Прибежала проводница:
  -Молодые люди, что это вы тут расшумелись?!.. Вагон ломаете?!.. Выходите! Уже давно пора: поезд скоро пойдёт в тупик....
  -А разве он не пойдёт обратно в город? - удивился я.
  -Только утром....
  Мы вышли на перрон.
  Я не знал, что мне теперь предпринять.
  -Так ты куда ехал-то? - снова поинтересовался мой попутчик, но на этот раз его туповатая назойливость меня доконала.
  -Да пошёл ты к чёрту, Гладышев!..
  Мы вошли в здание вокзала.
  Я бросился к расписанию поездов.
  В нужную мне сторону первый состав шёл лишь в три часа утра. Это было поздно....
  -Показывай, где у вас тут автовокзал! - снова обратился я к Гладышеву, плетущемуся за мной, даже не удивляясь произошедшей во мне перемене.
  -Пойдём! Покажу....
  Автовокзал, затерявшийся среди частных домишек недалеко от железнодорожной станции "Смородино" был одноэтажным неказистым строением, напоминавшим большой сарай или курятник.
  На моё удивление внутри были люди. Они стояли в очередь у единственного, закрытого к тому же, маленького окошечка и в полудрёме и негромких разговорах убивали время бесцельного ожидания.
  Я поинтересовался у них, когда можно будет уехать в областной центр. Но до утра ничего не предвиделось тоже. Автобус выходил лишь на час раньше первого поезда. И это тоже было поздно. Если бы можно было улететь сейчас на самолёте, я бы полетел, не задумываясь....
  На улице у автовокзала, на небольшой площадке, напоминающей скорее двор без ограды, причалил огромный красный "Икарус", чадящий жирной копотью. В его салоне соблазнительно горел тусклый свет, пассажиры спали, откинувшись в своих креслах. Водитель заглушил двигатель и, открыв дверцу, спустился из кабины на землю, направившись внутрь автовокзала с какой-то бумажкой в руках.
  Я поинтересовался у него, куда идёт автобус. Оказалось, что куда мне нужно.
  -Но вас нет в расписании! - удивился я.
  -Я на четыре часа опаздываю, - учтиво пояснил водитель.
  -А места есть?..
  -Есть три или четыре свободных.
  -Можно идти покупать билеты?..
  -Можно....
  Гладышев неотступно следовал за мной. Он молчал, и вид у него был как у побитой собаки.
  Я бросился в здание, обогнав водителя в тёмном, узком коридоре.
  В зале-комнате царило оживление.
  Люди стряхнули с себя сон и теперь бойко ругались друг с другом за право купить билет. Не трудно было понять, что все желают уехать на этом автобусе.
  Я попытался пробиться к маленькому, зарешёченному, закрытому глухой фанерой, с небольшим вырезом для денег и билетов, окошечку, но меня тут же, в два счёта отпихнули. Весь гнев дерущихся за билеты переключился теперь на нас с Гладышевым, который, хотя и стоял поодаль, не избежал участи вместе со мной быть припёртым к стенке.
  Выскочив из здания, я потащил Гладышева к автобусу и, открыв дверь в салон, - видел, где водитель нажимал на кнопку в потайном лючке, - проник в салон.
  Мы заняли свободные места.
  Вскоре показались счастливчики с билетами.
  Они вошли в салон и в призрачном свете ночного освещения долго искали свободные места, но тех оказалось на два меньше. Обиженные этим пассажиры возмутились, и вскоре пришедший контролёр быстро выудил нас, безбилетников....
  Как ни пытался я убедить возмущённую общественность, что нам нужно срочно ехать, нас выкинули из салона. И автобус, обдав нас чадом, тут уехал прочь....
  -Слушай, а чего я с тобой в автобус полез? - спросил меня Гладышев и, пожав плечами, пошёл куда-то в темноту.
  Я догнал его.
  -Постой, ты куда?!
  -К бабке.... Всё, прощай.
  -Как?.. А со мной не поедешь?.. На свадьбу к Веронике не поедешь?! - Гладышева отпускать не хотелось, но тот уходил от меня.
  -Меня туда не звали, - он разговаривал на ходу, идя редкими, но очень широкими шагами, так, что я едва поспевал за ним, потом на секунду остановился. - Разве для того, чтобы тебя привести?! - снова пошёл. - Глупо.
  -Послушай, но как же я их найду?
  -Ты же знаешь, где живёт Вероника?
  -Но она уже там не живёт, я ходил....
  -Не знаю, может быть, но свадьбу там будут играть.
  -А в каком ЗАГСе регистрация?..
  -Не знаю! - Гладышев распахнул калитку в аккуратненьком, выкрашенном, из одинаковой реечки, заборчике и задержался на входе. - Послушай, что ты меня преследуешь?!.. Я приехал к бабушке отдыхать! И ни на какую свадьбу никуда не поеду, да и ехать не собирался! Тебе надо - ты и езжай. Меня не приглашали, да и душа у меня не лежит, честно говоря, с этой кампанией общаться, особенно после того дела....
  -Какого дела?
  -А ты не знаешь? Ну! Это и не важно.... Всё, пока!..
  Он закрыл калитку и исчез в темноте, а уже от дома, стоящего в глубине двора, крикнул:
  -Я и тебе сказал это ради прикола! Не думал, что на тебя это так подействует!.. Чао!..
  Рядом с автовокзалом стояло такси.
  Шофёр заломил тройную цену, но, немного поторговавшись, я через несколько минут спал на заднем сиденье мчащегося по шоссе автомобиля....
  Спозаранку я вылез у дома Вероники, поёживаясь от холодного осеннего ветерка и с неясным самому себе чувством глядя на её окна, едва освещённые восточной зарёй.
  Но на мой стук и трезвон никто не ответил, дверь квартиры так и не открыли.
  Я понял, что Гладышев надо мной жестоко посмеялся.
  Дав последний раз ногой по двери, я присел на ступеньку лестницы и задумался.
  Я понял, что мне никак не удаётся уехать из этого города. Вот и теперь я вернулся, поверив Гладышеву. Знал же, что квартира пуста, и всё-таки поверил!..
  Спустившись на улицу, я увидел у подъезда разряженную свадебными кольцами, лентами, с большой куклой невесты впереди машину. В ней сидел лишь водитель. А из подъехавшего грузовика какие-то люди стали сгружать столы, стулья и какие-то ящики.
  Я поинтересовался у грузчиков, зачем эта мебель, и они ответили - на свадьбу.
  Водитель разряженной машины подсказал мне, где будет церемония регистрации, и вскоре я уже был там, выискивая глазами среди множества подъезжающих машин ту, с куклой впереди, в которой должны были прибыть Вероника с Бегемотом.
  Однако решимости моей поубавилось. Да и что я мог сказать ей сейчас такого?!.. Испортить то неповторимое настроение, какое только и бывает у невест, готовящихся войти в зал торжества?!.. Вряд ли она стала бы меня слушать, тем более, вникать в смысл моих слов.... Но я не хотел признаваться самому себе, что Вероника потеряна для меня уже навсегда. Я никак не мог представить себе её рядом с другим, счастливую и сияющую от счастья. Увидеть это было и моим нестерпимым желанием, и мучением, и самоистязанием от боли невосполнимой потери. Я хотел теперь всё увидеть! И от предвкушения неизбывной боли сердце моё то заходилось учащённым сердцебиением, то останавливалось. Я вдруг малодушно смирился в глубине души, что свадьба её состоится....
  Вскоре на площади перед зданием центрального ЗАГСа города показалось несколько машин, на передней из которых восседала кукла-невеста. Я узнал её. Это была та самая машина, с водителем которой я разговаривал.
  Свадебный кортеж Вероники был многочисленным и украшенным так богато и ярко, что сразу выделялся среди других. Стоянка перед ЗАГСом была запружена автомобилями, и машины остановился чуть поодаль.
  Я увидел жениха, и хотя он был далеко, догадался, что это Бегемот. Он вышел из машины, подошёл к другой и подал руку невесте.
  Сердце моё застонало. Я и узнал, и не узнал Веронику. Она казалась ослепительно красивой. И чем ближе подходила чета новобрачных, тем более прекрасной, очаровательной и такой единственной на всём белом свете, неповторимой, и бесконечно желанной и любимой мной представала она моему взору, который застилала предательская слеза. Я не мог оторвать от неё взгляда, беспрестанно смахивая слёзы и стараясь не разреветься прямо здесь, как ребёнок, потерявший самую дорогую игрушку.
  Вероника приближалась, и можно было уже различить мельчайшие черты её лица, выражение губ и глаз. Она казалась бесконечно счастливой, радостной и умиротворённой. Взгляд её был устремлён куда-то вперёд, за пределы пространства.
  Бегемот, весело улыбаясь, гордый и счастливый, держал на локте её руку, поглядывая по сторонам и успевая при этом беспечно разговаривать с семенящей рядом свидетельницей.
  Позади молодожёнов шла многочисленная свита, возбуждённая, пёстрая, брызжущая радостными шутками, конфетти, разноцветными серпантинами, звоном бокалов с шампанским и смехом....
  Вероника проплыла в двух шагах от меня и исчезла в дверях зала церемоний, так и не заметив моего присутствия в толпе зевак. Я пробрался сквозь плотные ряды и, присоединившись к свите её гостей, вместе с ними зашёл внутрь ЗАГСа.
  В большом зале было тесно от собравшихся. Здесь были гости сразу нескольких свадеб. Откуда-то из-за дверей впереди, словно из другого, счастливого, мира, то и дело доносился свадебный марш Мендельсона, потом выходила торжественно одетая женщина с накинутой через плечо широкой красной лентой, теснённой золотыми буквами, и предлагала зайти родственников и гостей очередной пары.
  Вот пригласили друзей и родственников Евгения и Вероники Бегетовых. Я понял, что это регистрация Вероники, потому что никакой другой Вероники на свете просто не было....
  Вместе с другими я вошёл в небольшой зал с коврами, камерным оркестром в уголке, посередине которого у микрофона с открытой книгой в руках стояла в ожидании новобрачных нарядная женщина с лентой через плечо.
  Вот к ней в сопровождении свидетелей подошли они, Вероника и ... Бегемот. Голова невесты была скрыта фатой, но я всё-таки мог без труда различить под ней её прелестные волосы, её неповторимую шейку, её, такое милое, такое желанное, ненаглядное, лицо.
  Вместе со словами церемонии, раздающимися из динамиков, из глаз моих брызнули слёзы рыдания, которые я силился сначала сдержать, а потом пытался выдать за слёзы радости, но было заметно как люди вокруг косятся на меня в недоумении. Если бы они знали, как я сейчас желал оказаться там, на месте Бегемота, рядом с Вероникой, и плакал от осознания полнейшего краха всех своих иллюзий.
  Церемония прошла для меня как в тумане, я даже не заметил, как снова оказался на улице....
  Когда я пришёл в себя, молодые, помахав присутствующим ручками, уже садились в первую машину свадебного кортежа.
  Я тоже поспешил занять одно из мест в машине, но вскоре в машину набилось столько народа, что невозможно было даже вздохнуть от грусти. А гости в отличие от меня были веселы, шутили, незлобно переругивались и легко мирились с теснотой.
  Свадьба долго носилась по достопримечательным городским местам, где все дружно выгружались из авто. Молодые фотографировались. Все пили шампанское, которое всякий раз в изобилии бралось неизвестно откуда, и всякий раз, на каждой остановке непременно заканчивалось.
  Лишь спустя полдня кортеж причалил во дворе у дома Вероники.
  Здесь у подъезда уже собралась толпа зевак и ребятишек, с нетерпением ожидающих, когда на молодых посыплется дождь конфет и монет.
  После церемонии встречи молодых у подъезда, когда их заставили покусать хлеб, выпить шампанского и разбить на счастье дорогие фужеры, все поднялись наверх. Жених с невестой удалились отдыхать после многочасового заезда, а гости расположились за накрытыми в квартире столами. Я услышал, что к вечеру свадьба переместиться в ресторан.
  Я ужасно проголодался и, едва скрывая голод, набросился на еду. Мысль встретиться с Вероникой и рассказать ей, как я люблю её, показалась теперь мне почему-то бредовой и глупой. Меня сюда никто не приглашал. В какой-то момент мне даже стало стыдно своего присутствия на свадьбе.
  Я ел дорогие яства и запивал их дорогим вином, понимая, что здесь незваный гость....
  У ресторана жених с невестой встали неподалёку от входа и снова встречали каждого из гостей, которые подносили им цветы и подарки. Рядом были свидетели. В них я узнал рыжую девчонку из кампании в ресторане и Стропилу, которого так не любил, насколько мне было известно, Бегемот.
  Стоя в стороне, я видел, как поздравляющие дарят ей цветы, целуют Веронику, а она ослепительно улыбается и что-то говорит им радостно, как она счастлива, и от неё исходит какое-то едва заметное сияние блаженства, которое озаряет окружающих эдемским благоуханием.
  Когда почти никого не осталось на площадке у входа, а рядом с новобрачными выросла целая клумба ярких цветов и гора подарков, Вероника вдруг случайно взглянула в мою сторону. Может быть, она почувствовала мой взгляд, на протяжении всего этого времени неотрывно следивший за ней. Улыбка счастья тут же пропала, сошла с её лица.
  Бегемот не заметил этой перемены и всё ещё продолжал принимать поздравления от припозднившихся гостей, но она уже не реагировала на их пожелания и только смотрела в мою сторону, слегка приоткрыв рот.
  Терять больше нельзя было ни минуты, и я направился к новобрачным, не зная, что произойдёт в следующую минуту, видя, как всё шире и шире становятся её глаза.
  Теперь и Бегемот заметил меня.
  Краем глаза я увидел, как несказанно он удивился, но взор мой был прикован к Веронике. Я силился прочесть в её глазах, что происходит с ней в эту минуту, но это не получалось. Мне показалось вдруг, что эти глаза сказали мне так много в эти несколько мгновений нашего беззвучного диалога, что мне вдруг стало не по себе.
  Словно откуда-то издалека услышал я слова Бегемота:
  -О-о, здоро-ова, приятель! Я и не ждал, что ты заявишься!
  Мне почему-то стало неловко перед ним, и я стал бормотать что-то нелепое в своё оправдание, ощущая себя внутри каким-то негодяем по отношению к нему. Я достал из кармана изрядно поредевшую за последние дни наличность, разделил её пополам и часть вручил Бегемоту:
  -Вот..., будьте счастливы!
  -Да ну, ты что! - Бегемот замешкался на секунду, но всё-таки взял деньги и убрал их во внутренний карман своего ослепительного, дорогого костюма. - Ладно, спасибо, проходи, садись за стол, угощайся, веселись....
  Мне захотелось поцеловать Веронику, как делали это все поздравлявшие, но у меня не хватило на это духу. Мне показалось, что Бегемот всё же пристально следит за мной, что он читает все мои мысли. И лишь приблизив губы к лицу ошарашенной моим появлением невесты, я почувствовал, что никаким усилием не могу продолжить это движение.
  -Зачем ты пришёл? - прошептала она. - Ты что, хочешь испортить мне свадьбу?
  -Я украду тебя, - ответил я, сам не зная зачем.
  -Эй, что это вы там шепчитесь? - шутливо поинтересовался Бегемот.
  -Он говорит, что украдёт меня, - сообщила ему с серьёзным видом Вероника.
  Входя в зал, я оглянулся.
  Жених уже принимал новые поздравления от, видимо, последних уже гостей, а Вероника смотрела мне вслед, и трудно было сказать, что выражало её лицо....
  Лишь к середине вечера, когда лихая тамада напилась до такого состояния, что не вязала уже и лыка, и, то и дело предлагая тосты, не гнушалась и сама пригубить фужер с шампанским и рюмку водки, я осмелился снова попасться на глаза Веронике, но пригласил на танец не её, хотя хотел это сделать, а свидетельницу.
  Идея украсть невесту теперь не оставляла меня, и я теперь выжидал, когда представиться такая возможность. Вскоре, воспользовавшись моментом, когда жених отвернулся, отвлечённый разговором, я вдруг схватил Веронику, оставшуюся без присмотра, за руку и в два счёта увлёк её за собой прочь из зала, вверх по лестнице.
  Через секунду мы оказались этажом выше, у входа в другой зал ресторана, где всего лишь два месяца назад я сидел с Вероникой в странной кампании в тот самый вечер, который сначала подарил мне её, а потом также внезапно её отнял.
  Теперь я стоял перед ней, совершенно не представляя, что делать дальше, и только и смог, что произнести:
  -Вероника!..
  -Болван! Что ты наделал?! - вскипела она.
  -Я?!.. Я украл тебя. ... Ведь так же можно....
  -Идиот! Сейчас же отведи меня обратно и извинись за свой дурацкий поступок!
  -Зачем же ты тогда за мной пошла?.. Могла бы руку вырвать, - последние остатки моих иллюзий об её отношении ко мне вдруг мигом испарились: передо мной была совершенно другая Вероника, которую я никогда не знал.
  Она ничего не ответила мне и, помедлив с минуту, стала не торопясь, поднимая руками подол роскошного свадебного платья, будто бы всё-таки сомневаясь, спускаться вниз по лестнице.
  Теперь в её облике чего-то недоставало, и я мучительно пытался понять, чего именно. Наконец, когда она уже была площадкой ниже и собиралась спуститься дальше по мраморным ступеням, меня вдруг осенило с пронзительностью боли, что не хватает того ореола обаяния, излучающего влюблённость, розовой дымкой окутывавшего её и заставлявшего меня очаровываться ею, которым я сам окружил её когда-то.
  Пораженный внезапно своим открытием, я стал машинально спускаться следом за ней....
  Бегемот всё также болтал с гостями, не заметив моего проступка. Все вели себя так спокойно, будто бы я не утащил стремглав невесту из зала.
  Мы подошли к его кампании, и Вероника сказала довольно громко:
  -Ну, давай!.. Извиняйся!..
  Все повернулись к нам с любопытством, отчего меня бросило в краску.
  -Что случилось?! - поинтересовался Бегемот.
  -Да вот, он хотел меня украсть.
  От такого поведения Вероники мне стало не по себе.
  -Я думал.... Я же сказал.... Ведь это же свадьба, - я чувствовал, что мои объяснения становятся всё глупее, и всё больше краснел. - В общем, прости меня, пожалуйста, - добавил я, обращаясь даже не понятно к кому.
  Мне и самому было непонятно, у кого и за что я теперь прошу прощения, и как я умудрился попасть в такое глупое положение.
  -За что? - Бегемот принял извинения на свой адрес, но улыбнулся неизвестно чему.
  -Не знаю. В общем, до свидания! - я направился к выходу.
  -Э-э, постой! - возглас его заставил меня повиноваться. - Ты что, хочешь испортить нам праздник?
  -Да, в общем-то, нет.
  -Ну, тогда оставайся и не выдумывай ничего, - он взял меня под руку и проводил к столу, а, усадив, сам сел рядом с невестой.
  Принужденный к веселью, я вдруг вновь ощутил острый приступ тоски и вселенского неизбывного одиночества.
  Все вокруг ели и пили, не обращая на меня никакого внимания. И тогда в голову мне пришла очень простая мысль: "Напейся!"
  Тут же опрокинув несколько стопок водки, я вошёл во вкус и дальше уже не помнил, где я и что со мной...
  Очнулся я в салоне машины, из которого меня кто-то пытался извлечь.
  На улице было темно. На тротуаре у подъезда дома шумели какие-то люди. Всё было как в тумане.
  Всё что я смог понять теперь, было то, что меня под ручки вводят в какое-то жильё, опускают на что-то мягкое, вроде дивана, а кругом продолжается праздник, грохочет музыка, прыгают, пляшут люди.
  "Где это я?" - потух вопрос в моём сознании.

Глава 14.


  Пройдя по тёмной лестнице, где курили и тихо переговаривались несколько человек, и во мраке были видны лишь красные светлячки сигарет, мы оказались на балконе, откуда зрелище внизу, в зале, выглядело ещё более комично, затем прошли на внешний балкон, представлявший из себя обширную веранду, выложенную мраморными плитками, во многих местах уже разбитыми или вовсе отсутствующими, и подошли к широким каменным перилам.
  Внизу в слабом отсвете из окон замер в безвременье мёртвый фонтан. Над нами раскинулось в пугающем магическом молчании звёздное небо, взирающее на нас из бесконечности миллионами своих беспристрастных глаз. Сзади доносился приглушённый грохот рока, ритм которого заставлял непроизвольно притопывать в такт ему, и невпопад всему где-то за деревьями раздавались неясные, пьяные голоса:
  Вот кто-то с горочки спустился,
  Наверно, милый мой идёт,
  На нём расшита гимнастёрка,
  Она с ума меня сведёт....
  Этот диссонанс точно разбудил меня от спячки, от странного забытья, в котором я последовал в клуб за Алёной.
  Ощутив, что начинаю зябнуть от прохладного воздуха, я поинтересовался у неё:
  -Тебе не холодно?
  -Да нет, - пожала она плечами и посмотрела через плечо. - Я привыкла к прохладе....
  Мы некоторое время простояли так, и я уже начал подумывать хотя бы пойти потанцевать, чтобы согреться, как двери распахнулись и на балкон зашли ещё трое: две женщины, обе лет за тридцать пять с виду, и с ними мужчина постарше. Они шумели, весело и громко переговариваясь между собой, махали руками, помогая жестами в помощь к мимике. Приблизившись к каменным перилами, троица остановилась в углу балкона, продолжая шумную беседу и не обращая на нас никакого внимания. По голосам я понял, что это они только что орали где-то внизу песню. Правда теперь они не пели уже, а о чём что спорили.
  -Ну, пойдём!.. Пойдём! - настаивала одна из женщин.
  -Да ну, вы что?!.. Что я с вами один делать буду? - отпирался мужчина, энергично размахивая руками и отряхивая с себя настойчиво повторяющиеся объятия говорившей.
  На балкон стали выходить люди, ещё и ещё, и уже вскоре было столько, что можно было подумать: внизу никого не осталось.
  К Алёне подошли какие-то девушки, заговорили с ней, и она, извинившись, куда отошла в сторону, бросив мне, что скоро вернётся.
  Не успел и след её простыть, как меня хлопнул по плечу тот самый мужик, что появился на балконе в компании двух женщин:
  -Парень, я гляжу, ты один остался?.. Не составишь нам кампанию?!
  -Для чего? - поинтересовался я, удивлённый такой беспардонностью.
  -Да так, ничего особенного.... Вон с теми, - мужик кивнул через плечо, - посидеть минут пятнадцать, рюмочку-другую пропустить.
  Я хотел было отказаться, но, видимо, предугадав мои мысли, мужик сделал предупредительное движение:
  - Ничего больше не будет.... Я тебе обещаю. Они мне сами вот здесь, - он сделал движение к горлу, энергично полоснув по нему ребром ладони, а потом добавил умоляюще. - Выручай, а?..
  Я не знал, что делать. Пить не хотелось. Да и женщины были развязанные, пошлые, настоящие шмары. Они сразу внушили мне отвращение.
  -Ну, пожалуйста, - взмолился совсем беспомощно мужчина, чувствуя, что я сейчас откажу ему.
  "Ведь не отвяжется же, чёрт!" - подумал я с досадой, оглядываясь в надежде отыскать и позвать Алёну, чтобы этот тип отстал, но её как назло нигде не было видно.
  -Ну, что? Пойдём? - мужик был назойлив как муха.
  -Ладно, - не выдержал я его навязчивого натиска.
  Вчетвером мы вошли прямо с балкона в какое-то большое тёмное и пустое помещение в боковом крыле здания, - наверное, лекционный зал, заполненный столами и стульями, - и, рассевшись у окна, в которое с неба, сквозь не зашторенные стёкла лился серебристый лунный свет, тут же приступили к попойке.
  На подоконнике появилась бутылка, заткнутая в горлышко свёрнутым кусочком газеты. Внутри плескался мутный, белёсый самогон. Одна из женщин откуда-то из темноты с причмокиванием достала газетный свёрток, в котором лежали ломтики хлеба и нарезанное кусочками сало, другая - два стакана, протерев их подолом платья, дунув внутрь, и, поставив рядом с пузырём, сказала, обратившись почему-то ко мне:
  -Ну, открывай!..
  Все молчали в ожидании, когда стаканы заполнятся пойлом, и я вдруг с чувством омерзением осознал себя странным образом вдруг скатившимся до столь омерзительного занятия, которое было мне совсем не по душе. Почему-то я представил себя алкоголиком, с трясущимися руками и пересохшим горлом, алчно глотающим слюну при виде налитого зелья. Алкоголиком среди таких же алкоголиков.
  Мужчина взял стакан, - женщины любезно подали мне другой, - и залпом опрокинул его, закряхтел, зажмурившись так, что из глаз брызнули слёзы, поднёс к носу кусок хлеба, с сильным сопением занюхал хлебного духа, а потом и закусил ломтём, добавив сверху толстый шмат сала.
  Я ожидал, что будет хотя бы какой-то тост, и очень удивился, что пили так, молча, за здорово живёшь.
  Самогон источал чудовищный запах, и никакого желания глотать его у меня не было. Но три пары пристально смотрящих в упор глаз припёрли меня к стенке.
  Отхлебнув глоток, я почувствовал, как он застрял у меня в горле. Это было действительно пойло, какого пивать ещё не доводилось. Странный вкус вызвал тошноту.
  -Ну, ты чего? - спросил захмелевший мужик.
  -Не знаю, - ответил я, едва сдерживая позыв рвоты.
  -Давно не пил, что ль? - поинтересовалась одна из женщин, что была понаглее да понапористей.
  Я молча поставил стакан.
  -Не лезет, что ли? - спросила другая.
  -Ну, ладно, тогда хоть посиди, - снизошёл до меня мужик.
  Он опрокинул ещё стакан, а наглая бабёнка, примостившаяся у него под бочком, снова заговорила:
  -А ты откуда взялся? Я тебя шо-то не видела?
  -Я из Васелихи.
  -Да и там таких нет.
  -Да я к бабке приехал, погостить.
  -Надолго? - поинтересовался, наверное, для поддержания разговора мужик.
  -Да уж уезжать скоро....
  -В отпуске? - догадался тот.
  -Ага....
  -И я вот тоже в отпуске. На побывке, - хлопнул он меня панибратски по плечу, доверительно наклонившись, - я, брат, на пару деньков, потому как военный. Майор я.... Мне надолго приезжать нельзя, потому как родни много, а отпуска - раз и нету!
  -А это жена ваша, что ли? - кивнул я на женщину, сидевшую рядом с ним, спросив шёпотом.
  -Не-е-е. Я, брат, холостой, разведённый.
  Он налил себе ещё стакан и обратился ко мне:
  -Ну, по последней?..
  -Да не, я не могу. Что-то не лезет она мне! Мутит меня от вашего самогона....
  Тут я обратил внимание, что женщины почему-то не пьют, и поинтересовался:
  -А вы чего?
  Но они только хмыкнули в ответ, отвернувшись.
  Вскоре бутылка была уже пуста.
  Я выполнил просьбу майора и, оставив эту странную компанию, вышел на внутренний круговой балкон над танцевальным залом, через двери высматривая Алёну на внешнем балконе. Но её по-прежнему нигде не было видно.
  Подо мной, в полумраке, озаряемые разноцветными вспышками дискотечных прожекторов и "сваркой" стробоскопов уже вовсю танцевали, собравшись кучками, дёргались там, внизу парни и девчата.
  Постояв над разошедшейся в пляс и скачки толпой, я спустился с балкона вниз и, пошатавшись между скачущих в диких выплясонах, решил идти обратно, в Васелиху: Алёна как сквозь землю провалилась, а у меня в карманах были медикаменты, которые были нужны Петру.
  Теперь, после глотка странного самогона, меня то и дело мутило, и тогда хотелось где-нибудь прилечь, скрючившись, чтобы стало не так больно от подступивших к солнечному сплетению спазм в желудке. "Как хорошо, что не выпил больше!" - со странной радостью думал тогда я, содрогаясь от воспоминания об отвратном пойле.
  Делать, в Большой Василихе, мне было нечего. Однако от мысли, что придётся возвращаться через глухие, жуткие чащобы по ночной, ставшей уже заметной, прохладе, я всё медлил, готовый остаться здесь, чтобы дождаться рассвета.
  Выйдя из здания, я обошёл клуб вокруг в поисках открытого окна в какое-нибудь безлюдное помещение, чтобы устроиться там на ночь, но ничего не нашёл.
  Сзади, к самым его стенам подступал густой, запущенный сад, ставший почти диким лесом. Окна в задней клуба были заколочены грубыми досками, между которыми зияли чёрные провалы щелей разбитых стёкол, и с первого взгляда было ясно, что там ночевать не стоит.
  Обходя здание в густой, по пояс, лебеде и крапиве, я обо что-то больно запнулся, и через мгновенье почувствовал, что лечу носом вниз через что-то крупное, будто большой камень или валун, в обжигающие заросли травы.
  Поднявшись, я принялся искать виновника падения и тут же наткнулся на что-то тёмное, массивное, длинное, мало похожее на банальный камень, рассмотрев в призрачном серебристом свете Луны каменное лицо вождя мирового пролетариата.
  Скульптура Ленина, сжимающего в одной руке бронзовую газету, лежала на спине, выброшенная с пьедестала на задворки сельского очага культуры, наполовину погрузившаяся в землю, и с непонятным выражением, полным тоски и отчаяния, взирала на безразличные к ней, безмолвные небеса, звёздным куполом раскинувшиеся над засыпающей землёй.
  Нагнувшись ближе к лицу вождя, я с удивлением обнаружил, что бронзовые глаза статуи имеют тот слабый, маслянисто-зеркальный отблеск, присущий глазам живого человека. Это показалось мне жутким наваждением, напомнившим о недавних событиях на грани реальности пространства и времени. И, отпрянув прочь, я быстрым шагом, не смея обернуться назад, лихорадочно продираясь сквозь царапающие меня своими спутанными ветвями запущенные заросли сада и густую траву, поспешил уйти с мрачных и диких задворок здания, напрочь оставив думать о пристанище на ночь в этом странном здании.
  Теперь уже ничто не заставило бы меня задержаться здесь хотя бы на минуту. Ощущение безопасности давно уже покинуло меня. Но теперь интуиция подсказывала о затаившейся, где-то стерегущей меня опасности. И я едва справлялся с жутью, которая так и хотела напасть и безраздельно завладеть моим сознанием, повисшем на тонком волоске мужества над обрывом кручины, с которого ничего не стоило сорваться в ошеломляющую панику.
  Не помня себя оказался я на окраине села.
  Меня так и подмывало броситься наутёк, но я сдерживал себя, понимая, что опасность, вошедшая в меня страхом предчувствия, может не только идти по пятам, но и ждать впереди, где-то там, в тёмных чащобах леса, обогнав меня на чёрных крыльях мрака, безраздельно вступившего в свои права.
  Я ещё пытался заставить себя вернуться и найти Алёну, но, утратив вдруг присутствие духа, всеми способами заглушал этот слабый, припугнутый инстинктом самосохранения, голос совести, самыми нелепыми оправданиями убаюкивая себя и всё глубже удаляясь в пучину тьмы....
  Последние огни, ещё некоторое время мелькавшие позади, исчезли, и вокруг остался лишь девственный, первозданный, пугающий мрак ночи, едва рассеиваемый висящей в небе луной.
  От жуткого страха чувства мои обострились до предела, улавливая и многократно, до испуга, усиливая каждый шорох и звук, изредка раздававшиеся где-то вокруг во тьме.
  На память мне пришли блестящие глаза статуи, и воображение вдруг сыграло со мной злую шутку, красочно представив, как они разгораются всё сильнее зелёными огнями, а статуя уже встала и гонится за мной. И ни одна живая душа не видит этой жуткой погони.
  Едва я представил это, как позади меня во мраке послышались странные звуки, похожие на гулкую поступь чего-то тяжёлого, и не человека вовсе....
  "Вот оно! - с ужасом подумал я, и сердце ушло в пятки. - Вот оно!.."
  Собрав остатки мужества, я обернулся.
  Позади меня была тьма, в которой всё ближе и явственнее раздавался странный звук. Что-то догоняло меня, и казалось, что земля содрогается при каждом его шаге.
  "Бред какой-то!" - я попытался отрезвить сознание, однако сердце моё непослушно металось в лихорадочной пляске ужаса.
  Я бросился наутёк, не разбирая дороги. Но звук становился всё сильнее и ближе. Глухие удары раздавались уже совсем рядом, как вдруг сквозь пелену страха до меня дошло: это был мотоцикл. Это его плохо работающий двигатель производил такие странные звуки.
  Обрадовавшись догадке, я остановился и обернулся вновь, теперь заметив его едва светящуюся фару, и для того ли, чтобы разогнать свой безумный ужас, или чтобы мотоциклист услышал меня, заорал дурным, не своим голосом.
  Будто испугавшись моего вопля, мотоцикл тут же заглох, - фара потухла, - и, шурша шинами сквозь внезапно свалившуюся, глухую тишину, подкатил ко мне точно призрак во мраке.
  В темноте невозможно было рассмотреть седока, но я тут же выпалил от испуга:
  -До Васелихи подбросишь?
  -Садись....
  Двигатель взревел после двух неудачных попыток, и мне показалось, что мы разбудили всю Вселенную.
  Тарахтелка тронулась, и мне теперь было не страшно.
  Мы помчались сквозь мрак. В ушах зашумел ветер. Прыгая по неровностям дороги, ныряя в овраги и взлетая на холмики, мотоцикл нёсся вперёд, рассекая маслянистую тьму, и я понять не мог, как можно так стремительно мчаться по просёлку, едва различая что-то впереди.
  Но мы неслись сквозь мрак, ныряя в ухабы, спускаясь и взлетая по буеракам, и не оставалось ничего, как только довериться водителю и сдаться на милость судьбе в надежде, что пронесёт.
  И всё же от жути я пальцами вцепился в кожанку мотоциклиста и чувствовал лишь, как встречный холодный ветер обдувает моё лицо, да студит озябшие руки.
  Внезапно двигатель зачихал, потом заглох, и мы остановились.
  -Что случилось? - мы слезли с мотоцикла.
  -Что-то с двигателем.
  Боль в животе, казалось бы ушедшая, вдруг вернулась резкой спазмой, и сам того не ожидая, я повалился на землю.
  -Что такое? - спросил водитель.
  -Не знаю, живот скрутило.
  -Встать можешь? - он, наконец, завёл двигатель.
  Меня скрючило, и, попытавшись распрямиться, я застонал от пронзительной боли.
  -Хорошо, я съезжу за подмогой.
  Я ничего не успел ответить, как мотоцикл рванул с места, и через пару минут его бумкающий звук стих где-то в темноте.
  Я снова остался один и, не в состоянии пошевельнуться, лежал теперь на холодной земле на обочине дороги....
  То ли задремал я, но показалось мне, что боль прошла. Можно было даже встать и распрямиться.
  Бредя куда-то не разбирая дороги, я зашёл в чащобу и долго пробирался, путаясь в ветвях и зарослях, хрустя сучками, но уже не боясь темноты.
  Впереди замелькали огоньки костра, и я обрадовался, что нечаянно наткнулся на туристов, сделавших привал в этом жутком лесу, но, выйдя на поляну, с удивлением обнаружил: никакого костра нет, просто какой-то непонятный свет всполохами озаряет округ стоящие деревья, а по всей поляне танцуют не то тени, не то люди в лохмотьях с костлявыми длинными руками и крючковатыми пальцами.
  Ни один звук не сопровождал это действо, но в движениях танцующих чувствовался дикий, рваный ритм.
  В центре поляны что-то темнело, и, подойдя туда, я обнаружил, что это низкий круглый колодец, и, заглянув туда, почувствовал, как теряю равновесие и падаю в его бездну.
  Летел я долго, однако даже не ушибся, упав на его каменистое дно, а сразу встал и пошёл по тёмным сводчатым коридорам и лестницам, освещённым коптящими факелами, озираясь по сторонам, когда слева и справа показывались ведущие куда-то вверх лестницы.
  Что-то подсказывало мне, что идти надо вперёд, никуда не сворачивая. За мной двигались какие-то тени, но было совершенно неинтересно, кто это.
  Коридор становился всё темнее, и на одном из поворотов, куда с обеих сторон спускались лестницы, раздался чей-то голос: "Опасайся духа воина с мечом, он стережёт этот грот!"
  Едва смолкли эти слова, как сзади началось какое-то движение. Я обернулся и увидел, что сзади крутится странный волчок, и, когда он останавливается, видно человека в плаще и в маске, с мечом в руке, сверкающем в отсветах факелов. Тени, следившие за мной, отступили назад. Некоторые из них стали падать на булыжный пол подземелья, а волчок всё крутился и крутился, стремительно врезаясь в их массу.
  Я устремился дальше, туда, где становилось совсем темно, и откуда, навстречу мне, из мрака надвигались тысячи вдруг возникших огоньков. Их было не счесть, но передний край становился всё ближе, и стало ясно, что это какие-то существа.
  "Крысы", - почему-то подумал я, но, приглядевшись, увидел, что это огромные чёрные жуки, сплошной лавиной надвигающиеся мне навстречу. Их были миллионы, и от этого скрежетание лапок по булыжному полу превращалось в монотонный гул. Я шёл против потока и удивлялся их огромному размеру. Спинки жуков достигали высоты моих колен. Жуки натыкались на мои ноги, щекотали их своими усами и лапами. Их полчищам не было видно конца и края. Я пробирался по реке из жуков....
  Впереди подземелье разделилось на два коридора, из которых появлялись насекомые, объединяясь затем в один поток, а между ними виднелась дверь, в которую я и вошёл.
  Огромный и мрачный зал, потолки которого терялись во мраке, предстал перед моим взором. У дальней его стены, освещённый факелами, возвышался трон, на котором сидел некто-то, и я понял, что меня здесь ждут.
  Приблизившись, я увидел на троне нечто, а за длинным столом у его подножья то ли зверей, то ли людей, с чавканьем что-то пожирающих.
  Нечто страшное, неподвластное описанию, встало, поднялось с трона, и теперь сделалось чем-то знакомым, стало похоже, но, в то же время как бы и не совсем, на господина в шляпе, с рыжими усами и пронзительным, колючим зелёным светящимся взглядом из-под полы.
  Звери за столом обратили ко мне свои морды и рыла, сделавшись подобными людьми.
  -Я ждал тебя, - раздался со всех сторон голос. - Ты пришёл....
  Ничего не мог ответить я, да и дар речи оставил меня.
  -Я доволен, что ты пришёл. Моя воля возобладала над тобой, - продолжал говорить голос со всех сторон. - Ты в моих владениях, и теперь ты мой.
  "Нет!" - хотелось ответить мне, но я был лишён голоса.
  -Я вижу, что ты противишься? - говоривший будто читал мои мысли. - Но ничего, ты уже не уйдёшь. Садись за стол и ешь.
  Люди за столом заулыбались, и их звериные оскалы испугали меня. Мне показалось, что стоит только приблизиться к ним, как они набросятся на меня и тотчас сожрут.
  "Я не сяду! Я хочу уйти!" - захотелось крикнуть мне.
  -Садись! Это говорю я, и нет никого здесь, кто бы был сильнее и могущественнее меня, и кто бы смог перечить мне....
  "Нет, нет! Я хочу уйти!" - не успокаивался я.
  -Смотри! - тот, кто возвышался над троном, сделал движение, и одна из стен зала разверзлась, озарив его красным заревом.
  Сплошной огонь увидел я там. Он не горел и не гудел, но было видно движение внутри него. Что-то мелькало и двигалось внутри, и звуки, жуткие, страшные, неописуемые звуки, от которых в жилах стыла кровь, неслись оттуда. Почти физически я ощутил чьё-то страдание внутри этого огненного океана.
  -Садись за стол или прямо сейчас же отправишься в геенну! - раздался всё тот же голос, и, обернувшись, я снова увидел за столом зверей, сбросивших людские лики.
  "Кто ты?" - хотел спросить я, но в ответ услышал лишь хохот, что однажды уже достигал меня из запредельности.
  -Садись или иди в Ад! - повторил голос. - Я нашёл тебя, но требую покориться. Садись. Я предлагаю в последний раз.
  "И я стану таким же, как они?" - с ужасом хотел вопросить я, но вместо ответа возвышавшийся над троном сделал жест, и звери из-за стола бросились ко мне и поволокли к огненной стене.
  Я увидел, что слева и справа, снизу и сверху от меня волокут таких же несчастных, а огненная стена уже совсем близко и давит своим испепеляющим жаром, и навстречу, вместе с ним несутся чудовищные, душераздирающие вопли сгорающих.
  "Нет, нет, постойте! - взмолился я, но ни слова не смог произнести, и когда огненные языки почти коснулись меня, а тащившие отпустили, бросив меня в самое полымя, в последний миг вспомнил Бога и обратился к нему. - Господи, спаси! Пощади, Господи!"
  Враз всё исчезло, и, открыв глаза, я увидел Пелагею Пантелеевну и ощутил, что лежу в кровати....

Глава 15.


  Уснув на диване, я проснулся от толчка в бок:
  -Ты чего спишь?! - на меня уставился незнакомец.
  -А что такое? - недоумённо посмотрел я на него.
  -Ничего, пойдём "видик" смотреть!..
  -Пойдём, - согласился я и, пьяно покачиваясь, встал с дивана.
  Мы прошли в другую комнату, где уже набилось множество народа. Мужчины и женщины курили, сигаретный дым стоял коромыслом, раздавались плеск наливаемого и звон бокалов, кто-то тихо переговаривался в полумраке, время от времени пригубляя фужеры и рюмки, а впереди, куда все смотрели, находилось чудо техники, видеть какое раньше мне никогда не доводилось.
  Высокий кубический экран был словно окном в другой мир, в котором шла другая жизнь.
  Моё первое впечатление было таким, будто бы куб прорезает стену квартиры и выходит в какой-то потусторонний мир. Всё, что творилось там, было объёмным, и казалось, что туда можно даже войти, а оттуда к комнату могут проникнуть персонажи фильма. Всякое ощущение реальности, той реальности, что я всего лишь зритель и вижу только искусственно созданную объёмную кинокартину, терялось. Зато возникало ощущение, что я нахожусь где-то внутри фильма и даже участвую в его действии.
  -Что они смотрят? - поинтересовался я у того, кто разбудил меня, с трудом отделавшись от этого чувства.
  -А что хотят. Каждый смотрит то, что ему хочется видеть.
  -Как это?..
  -А так. Чудо техники. Мэйд ин не наше, понимаешь? Стоит бешеных денег. Десять тысяч ячеек. В каждую занесено по фильму. А выбираешь то, что тебе хочется видеть, и смотреть можешь с любого момента.
  -И что, каждый смотрит то, что ему хочется?
  -Да.
  -Но ведь это же ужасно! - мне стало не по себе.
  -Почему? - не понял меня собеседник.
  -Как почему?! Зачем же тогда сидеть вместе, если кто в лес, кто по дрова? Ведь если люди что-то смотрят вместе, они должны вместе и сопереживать!..
  -Ты ерунду какую-то городишь! - возмутился незнакомец. - Если кто-то с кем-то хочет смотреть одно и то же, они и настраиваются вместе....
  -А как управляется этот аппарат?
  -С помощью мысли смотрящего.
  -Но ведь их тут десятка с два!..
  -Он сможет воспринимать и большее число зрителей.
  -Послушайте, я что-то никогда не слышал даже о таком устройстве!
  -Ну, и что?! Ты много о чём не слышал, но вот оно, перед тобой. Не морочь голову, а лучше настраивайся на фильм, который тебе хотелось бы увидеть.
  -Но ведь от такого аппарата крыша может поехать!
  -Не мешай! - прикрикнул незнакомец, и на моих глазах его лицо стало меняться, и вскоре он уже улыбался чему-то, что было видно лишь ему одному.
  Я глянул на пёстрый куб, где что-то мельтешило, и даже ничего нельзя было разобрать, и едва подумал, что неплохо было бы посмотреть мультфильм, как тут же оказался среди нарисованных, но объёмных персонажей, окруживших меня со всех сторон.
  Мультфильм пропал, и я снова очутился в комнате среди других людей. "А что если я...?" - возникла в голове озорная мысль, и я вдруг оказался участником дикой оргии.
  С непривычки это было дико и ужасно, и я поспешил отделаться от своей мысли.
  Куб снова запестрел, отпустив моё сознание.
  Я оглянулся.
  Люди по-прежнему что-то смотрели, и мне никто не мешал подойти к этому чуду и дотронуться до его загадочной поверхности, определить свойства которой на ощупь было невозможно. Тело куба было похоже на обыкновенный дым.
  Я обернулся. Никто из присутствующих меня, казалось, не замечал, хотя я должен был, по идее, загораживать некоторым всё зрелище. Но они всё так же внимательно смотрели куда-то мимо и сквозь меня, будто бы тело моё было прозрачным.
  Комната стала меркнуть у меня на глазах, и я с ужасом не догадался даже, а с пронзительностью почувствовал, что погружаюсь внутрь этого загадочного объекта, и он обволакивает меня чем-то призрачно-сумрачным, поглощающим окружающее и пожирающим моё существо, как гигантская амёба. Я не успел даже испугаться, как оказался во мраке.
  Вокруг не было ничего, как вдруг я оказался в комнате, едва освещённой неверным светом, будто луна заглядывала в окно.
  В комнате кроме меня был кто-то ещё, и, решив сначала, что это случайно включился какой-то фильм, я вдруг с удивлением и ощущением обнаружил, что вижу перед собой Веронику и Бегемота, и ещё кого-то.
  Что происходит и где - понять было невозможно. Сперва на ум пришла нелепая мысль, что для любителей пикантных сцен и каких-нибудь извращенцев, любопытных до тайн чужого брачного ложа, к этой штуковине каким-то образом подключен прямой канал, и я на него настроился.
  Однако то, что я видел, не было похоже на брачную ночь.
  Вероника сидела рядом с человеком в шляпе, по другую сторону от него за длинным столом был Бегемот, и ещё множество людей, мужчине и женщин.
  Все смотрели в мою сторону, будто в ожидании, что сделаю или скажу я, и пребывали в молчании. И до меня вдруг дошло, что это никакой не фильм, и даже не прямая трансляция: всё происходит на самом деле.
  Человек в шляпе был мне знаком.
  "Это он приходил тогда за Вероникой в церковь?!" - промелькнула в голове внезапная догадка, и я припомнил канувший в лету вечер.
  -Добро пожаловать, - заулыбался он.
  -Это вы мне? - испугался я, неожиданно услышав в этой немой тишине звук.
  -Тебе, тебе....
  Я присмотрелся, но так и не понял, кто говорит, и откуда вообще идёт этот голос. Все вроде бы и рта не открывали и сидели безучастно, как мумии.
  -Вероника! - позвал я девушку.
  Но она на меня и не посмотрела.
  -Не старайся напрасно: она тебя не слышит.
  -Это сон? - спросил я у голоса.
  -Нет.... Но что есть сон? Сон и реальность идут рядом, переходят друг в друга. Ты не там, и не там.
  -А где же?
  -Ты между ними, и я ждал момента, когда ты придёшь сюда.
  Человек в шляпе встал из-за стола и, обходя его, приблизился ко мне.
  Я увидел его рыжие усы и горящие в темноте зелёные глаза. Он тронул меня рукой, - и даже через одежду я почувствовал обжигающий холод его пальцев, - и повёл к окну, увлекая за собой.
  Внизу где-то, на безумной глубине виднелись какие-то мерцающие огоньки. Они походили на мелкие искорки и угольки, оставшиеся от разбросанного костра.
  -Видишь это? - спросил меня господин в шляпе, и я увидел его ярко-зелёные глаза, мелькнувшие во тьме.
  -Что это? - невольно с удивлением вырвалось у меня.
  -Это город. Смотри, - он сделал движение, и половина огоньков перестала мерцать. - Добро пожаловать на праздник.
  -На свадьбу? - не понял я.
  -Да, на свадьбу! - я услышал его неприятный, леденящий душу смех. - Сегодня свадьба! Девственный, порочный мир наконец-то играет свадьбу! Свадьбу с мраком! А мы - главные свидетели. Я могу сделать тебя тамадой на этой свадьбе!.. Ты будешь беситься, махать руками направо и налево, и там, куда ты уронишь свой горящий взгляд, всё будет падать, рушиться, гореть, умирать и ломаться!.. Час настал! Смотри....
  Он сделал пас, и последние огни внизу померкли, окунувшись во мрак.
  -Сейчас я сделаю движение, и этого городишки не станет!.. Потом ещё и ещё. И они будут рушиться как спичечные коробки, а люди будут умирать под обломками, как мерзкие черви, как тараканы, извиваясь и хрустя костями!
  -Нет!.. Там же Вероника! - воскликнул я.
  -О-о! Я тронут! Но нет, мальчик. Она уже здесь! Она вместе с нами. Вот она! - он увлёк меня к столу и подвёл к Веронике, сидевшей точно кукла или манекен.
  -Поздоровайся с ним! - обратился этот в шляпе к ней.
  Девушка словно бы ожила, поднялась, обернувшись ко мне и, неестественно улыбнувшись, как не улыбалась никогда раньше, произнесла: "Здравствуй, ты тоже здесь!"
  Я хотел что-то ответить ей, но тот, в шляпе, увлёк меня прочь.
  -Видишь. Она с нами, и можно начинать.
  -Но что надо делать?
  -Ничего особенного, - он пододвинул откуда-то из темноты корзину с чем-то сверкающим в лунном свете синими иголочками искорок. - Ничего особенного. Пока.... Пока надо просто брать эти камешки, эти бриллианты, и сеять их из окна, сеять вниз. Знаешь, как невесту осыпают перед свадьбой деньгами? Вот так же и ты. Сей! Пока корзина не опустеет.
  -Но почему я?
  -А ты хочешь быть там?! - он указал пальцем в темноту внизу. - Ну, смотри....
  Всё исчезло, и вдруг я оказался на улице. С неба светило солнце, мимо меня шли люди, и вдруг земля под ногами заходила ходуном, прохожие бросились в разные стороны, крича и тараща ошарашенные глаза, и здания вокруг одно за другим и целыми улицами стали оседать и валиться, как карточные домики.
  Тучи пыли клубами взделись к небу, застлали его, и кругом стало темно. Земля продолжала дрожать. Кирпичная и цементная пыль забила ноздри, глаза и рот. Невозможно было дышать. И я почувствовал, что задыхаюсь и не могу даже кашлянуть. Коричневый мрак окутал меня, и я упал, повалился бездыханный на зыбкую землю.
  -Ну, что? - спросил господин в шляпе.
  Я снова стоял рядом с ним, в полумраке при лунном свете.
  -Что это было?! - в горле у меня ещё першило от пыли.
  -Ничего особенного. Начало конца.... Конца всего этого мира!.. Выбирай!.. Или там, - он снова указал пальцем вниз, - или ты будешь здесь, рядом со мной, когда всё там будет исчезать, умирать и рушиться!.. Это большая честь - быть рядом со мной! Ты должен гордиться таким выбором, и непременно сказать: "Да!", - согласиться. Ведь только один из смертных может быть рядом со мной, а перед нашими ногами будет лежать гибнущий мир, и ты будешь давить его и добивать. Ты будешь делать то, что я буду повелевать тебе, и управлять теми силами, имеющими адское могущество, которые я ввергну в пучину борьбы. И ты будешь над всеми... кроме меня.
  -А как же Вероника?..
  -А что Вероника?
  -Она же тоже здесь.
  -Она у твоих ног, как только ты будешь согласен.
  -Согласен на что?..
  -На то, что я тебе предложил.
  -Но ведь это сон. ... Почему?.. Почему мне снится вся это дьявольщина?!.. Я ведь крестился! Я должен быть избавлен от этой чертовщины!..
  -Как тебя крестили? Я же знаю всё. Тебя не окунули в святую воду. Поп был не слишком уж отягощён долгом совершения обряда правильно. Так что твоё крещение - фикция. Вот так-то!..
  -Нет, нет!..
  Я силился развеять видение, но ничего не получалось, и некто в шляпе, прожигая меня зелёными глазами, беззвучно улыбался. Я не видел, но чувствовал эту леденящую улыбку.
  -Ладно, мальчик! Я отпускаю тебя.... Пока.... Но помни, что я твой господин, я буду следить за тобой. И запомни, что придёт миг, когда ты сам преклонишь передо мной свои дрожащие колени. Я вмиг могу сделать тебя великим и поставить во главе людишек, что копошатся там, внизу. Я не случайно обратил на тебя внимание. Ты мне нужен, и мне льстит, что в тебе есть что-то от гордыни, хотя ещё недостаточно. Я отпускаю тебя ... пока! И впредь больше не буду беспокоить. Я просто знаю, что ты позовёшь меня сам. И!.. Запомни, меня зовут господин Девил....
  -Это что-то связанное со злом, если по-английски?
  -Вот-вот, правильно. Так тебе будет легче запомнить моё имя. Ты позовёшь меня ещё. А пока, прощай! Но чтоб тебе крепко помнилось, на всякий случай, прощальный сюрприз.
  Он вдруг пропал, и тьма вокруг стала быстро сереть, светлеть и рассеялась вовсе.
  Оглянувшись, я увидел, что стою у пёстрого куба, против которого сидят люди, всё также продолжающие видеть в нём каждый своё.
  "Дьявольский ящик!" - подумал я и тут же почувствовал, как пол под ногами заходил ходуном.
  Уже знакомый с ощущением землетрясения, я понял, что это именно оно.
  Люди всё так же сидели и смотрели в какую-то запредельность магического куба, - чуда техники, - хотя толчки стали уже ощутимыми, а пол и потолок квартиры ходил как палуба корабля, попавшего в сильный шторм: реальность, грозившая гибелью, для них просто не существовала.
  -Караул! - закричал я, сорвав голос на высокой ноте. - Караул!.. Землетрясение!
  Но никто из сидящих не услышал моего вопля, и я понял, что надо спасаться самому, пока ещё не поздно.
  Бросившись вон из квартиры, вшибаясь в хрустящие и с треском распахивающиеся двери, я вылетел на площадку и, не видя ступенек, устремился вниз, даже не думая о том, что могу оступиться и загреметь в тартарары.
  Свет неожиданно потух, но я и без того не видел, куда ступаю, и темнота не помешала мне пулей пронестись по лестничной клетке, и через несколько секунд выскочить на улицу.
  Огни в окружающих домах погасли, как задутые свечки.
  Отовсюду неслись крики и дикие вопли ужаса, звон стекла, стук, треск, хруст и всё нарастающий гул, происхождение которого дошло до меня с трудом и лишь тогда, когда я увидел заволакивающие звёздное небо тучи пыли и ощутил на зубах скрежет цемента и песка.
  Не медля ни минуты, я сорвал с себя рубашку и закрыл нос и рот.
  Новый толчок сбил меня с ног, будто я стоял на карусели, сделавшей вдруг бешеный оборот, потом последовали два более слабых, но меня всё равно дважды подбросило, оторвав от земли. И когда я снова упал на неё, то почувствовал, как земля дрожит подо мной мелкой дрожью от близкого падения многотонных бетонных обломков зданий.
  Крики людей и другие звуки поглотил монотонный, прожорливый гул.
  Происходящее было страшно, но я не мог испугаться до конца, испугаться так, как оно того заслуживало, потому что память о странном разговоре была ещё крепка.
  Что-то ударило меня по ноге, и дикая боль пронзила тело.
  Я подогнул ногу и, ощупав, почувствовал глубокую рану на мышце голени, из которой сочилась кровь, липкая и тёплая.
  Совсем рядом что-то ухнуло, и меня снова подбросило в воздух, а упав, я почувствовал, что что-то проткнуло мне живот и спину со звуком чавканья гнилого арбуза с мягкой, но ещё прочной шкурой, когда в него вонзается тупым концом стальной штырь электрода.
  Воспоминание об этом пришло из далёкого детства, когда с приятелями я развлекался подобным образом, но тут же померкло от тянущей крутящей боли в брюшной области. Протянув туда слабеющую руку, я ощутил ребристое тело прута арматуры, торчащей из живота. Едва успев удивиться тому, что со мной случилось, я не перенёс новой волны боли и потерял сознание, успев подумать, что умираю....
  Открыв глаза, я увидел себя на белой постели. Голова болела, мешая сообразить, куда меня угораздило попасть. Оглянувшись, я понял, что лежу на верхней полке купе, за окном уже день или утро, поезд куда-то едет, перестукивая колёсами на стыках рельс. Внизу сидят люди, двое мужчин и женщина. Не сразу понял я, что это мои соседи по купе: Ипполит Аполлонович, Агафон Афанасьевич и просто Элла.
  Ничего не понимая, я ошарашено вытаращил глаза, потом зажмурился и замотал головой.
  -Что с тобой такое? - услышал я голос снизу и, открыв глаза, увидел, что Ипполит Аполлонович, ловко опрокидывая на ладонь пузырёк одеколона и смачивая пальцы, а затем, похлопывая себя по щекам и подбородку, с довольным покряхтыванием лукаво на меня щурится. - Головка "вава", а? Ночью спалось плохо, да?..
  Смущённый, я машинально закивал головой и глянул на "просто Эллу".
  Она мазала помадой губы с присущим всем женщинам искусством, то поджимая, то раскрывая их, и пристально рассматривала своё отражение в зеркальце.
  Женщина даже не глянула на меня, и я ещё некоторое время сидел по-турецки на верхней полке, пытаясь всё же понять, что из того, что произошло со мной, правда, а что сон, и когда уже решил, было, что ... мои поездки, свадьба Вероники и все прочие, не менее странные, события - бред слишком затянувшегося сна, внезапная боль, похожая на укол, иглой пронзила насквозь мой живот. Подняв рубашку и глянув на него, я увидел круглую, затягивающуюся, заживающую ранку размером с пятачок, покрытую запекшейся кровью. Длинная, затянувшаяся рана на голени не болела, но была ясно различима. Я дотронулся пальцем до косого шрама через мышцу на задней стороне голени и почувствовал его грубо сросшуюся, бугристую поверхность, блестевшую молодой, глянцево отливающей кожей.
  Молча оделся я и спустился вниз, пытаясь осмыслить то, что кучей-малой наполнило мою память.
  -Какое сегодня число? - спросил я, вцепившись в лицо пальцами и делая вид, что продираю глаза после пьянки.
  -Да ты что, парень? - удивился Агафон Афанасьевич. - И вправду плох?.. Видать, тебе пить нельзя!..
  -Да не, - я попытался оправдаться, но пробормотал что-то глупое и невразумительное.
  Вздохнув, Ипполит Аполлонович назвал число. И, как оказалось, был день, который уже давно канул в прошлое.
  Я не мог понять, каким образом очутился в поезде, в котором ехал десять дней назад.
  Поезд причалил к высокому перрону вокзала, и я с удивлением обнаружил, что это всё-таки Москва.
  Спрашивая у случайных прохожих, всякий раз удивлявшихся вопросу, какой сегодня день недели и число, я понял, что странным образом вернулся назад во времени, и мог бы уже, махнув рукой, твёрдо решить, что ночью мне приснилось что-то невообразимо безумное и странное, если бы не раны на животе и голени, напоминающие о том, что это был вовсе не плод моего воображения.
  День шёл так же, как и тогда, десять дней назад, и я не сопротивлялся течению событий, заранее мне знакомых, а лишь удивлялся, как точно до мелочей повторяется всё, одно за другим, будто бы меня угораздило повторно прийти на сеанс фильма, который совсем недавно уже довелось видеть.
  Мне снова дали отпуск на десять дней. И только на вокзале, уже отправив багажом к станции назначения вещи и оставшись с небольшим чемоданом, наполненным самыми необходимыми в поездке вещами, купив билет на поезд, как и десять дней назад, нёсший меня, как мне казалось навстречу Веронике, я вдруг понял, что события моей жизни пошли по замкнутому кругу.
  Искушение вернуться было непомерно, но всё же, преодолев его немыслимыми усилиями, я вырвался из заколдованного круга, сдал билет в Сумы и отправился на Ярославский вокзал, откуда отходил мой поезд на восток.
  Радость моей победы над самим собой, над своей слабостью всё же перемежалась с горечью от того, что я не использовал шанс снова увидеть её.
  Что-то подсказывало мне, что, поддайся я своей слабости, всё повторилось бы точно так же, как уже произошло за эти странные десять дней, канувших неизвестно куда. Быть может, поддавшись соблазну и пойдя на новый виток замкнутого круга, я завяз бы в этой яме ещё глубже, и со мной произошло бы ещё нечто более ужасное, и тогда....
  Однако, соблазн, того, что могло бы произойти что-то хорошее, не давал мне покоя, щекотал нервы и заставлял сомневаться. Чуть было я не вернулся назад в порыве жестокого всплеска борьбы желания и понимания того, что ничего хорошего из этого не получится.
  Меж тем я был уже в метро, нёсшем меня по большому подземному кольцу прочь от Киевского вокзала, и сквозь пелену борьбы своих чувств и аргументов наблюдал, как посреди полупустого вагона крепко выпивший мужик, размахивая одной рукой, а другой, держась за поручень и крутясь, качаясь вокруг него, чем явно пугал рядом сидящих граждан, декларировал на весь вагон:
  -Говорили мне коммунисты: "Ваня, вот он коммунизм, на горизонте!" - и я шёл к этому горизонту.... И вот!.. Жизнь прошла, а до горизонта я так и не дошёл!!!
  Он начал раздеваться, снимая штаны, и на следующей станции несколько мужчин, наконец, осмелевших после бесполезной словесной перепалки, схватили за руки и выволокли его, бьющегося в истерике на выход, а я, очнувшись, увидел, что вот и моя остановка.

Глава 16.


  Пелагея рассказала мне, что меня без сознания подобрала в лесу у дороги "Скорая помощь", которая ехала по вызову врача из Большой Василихи к уже умершему к тому времени Петру. Подобрала утром, холодного и мокрого не то от росы, не то от липкого предсмертного пота.
  Меня привезли в деревню, и Пелагея, увидев, в каком я состоянии, поняла, что дело тут нечисто. Доехала она на той же "Скорой помощи", повёзшей охладевшее уже тело Петра в морг в районном центре, до Большой Василихи. Там Пелагея походила по бабкам, по знакомым, да как-то разузнала, что одна местная бабёнка решила захомутать какого-то заезжего офицерика, да так быстро и круто всё провернула, что тот с ног свалился, но отошёл и теперь лишился потенции, - тряпочный телефон передавал все подробности дела. Сказали ей, что, когда офицера спаивали зельем, был там на свою беду ещё какой-то парнишка, не здешний, и никто не мог сказать, кто он таков и откуда, может быть, и вовсе с Луны свалился, да обратно улетел.
  Пелагея догадалась, в какую историю я влип, насобирала травы, какой нужно было, чтобы отпоить меня от чумного зелья, да поспешила обратно. Шла, аж задыхалась, потому что, если бы не поспела она до вечера, со мной случилось бы то же самое, что и с бедолагой-майором, на которого позарилась деревенская плутовка. На силу успела бабка. Сделала отвару и слила мне в рот уже бездыханно-безвольному. Через два дня здоровье моё пошло на поправку, и вот, наконец, я очнулся....
  Долго сидела у моей кровати Пелагея, тихим голосом рассказывая какие-то ужасные вещи.
  Оказывается, после моего ухода из Васелихи женщины, возглавляемые обезумевшей от горя женой умирающего Петра, бросились меня искать.
  Возбуждённая увещеваниями Варвары, задумавшей чёрное дело и пообещавшей ей за мою поимку излечить покалеченного, она привела ватагу горланящих баб в дом к Пелагее и, не слушая старуху, перевернула весь дом, не забыв про погреб и забравшись на чердак. Не найдя меня, она наговорила Пелагее всяких гадостей и пообещала в случае смерти Петра учинить расправу.
  Пётр умер под утро, ближе к четырём часам.
  Вся деревня ночью не спала, встревоженная случившимся горем. В темноте по горбатой улочке точно привидения с факелами носились взад-вперёд какие-то странные незнакомые люди, совершенно без толку пугая народ и нарушая ночной покой.
  Пелагея тоже не спала в ту ночь.
  Обиженная и напуганная угрозами, ночь напролёт таращила она в окно глаза, и когда с другой стороны деревни прозвучал, разорвав опустившуюся на деревню с первыми петухами предрассветную тишину, истошный вопль, означавший, что надежда на чудо потухла, как догоревшая свеча, в страхе за меня выбежала на улицу....
  Я слушал историю, рассказываемую бабкой, с широко открытыми от ужаса глазами, хотя, казалось, что случившееся со мной в эти дни и тот сон, липкий и тягучий, словно полёт в небытие, должны были волновать меня гораздо сильнее. Но этого не случилось, потому что мне казалось, что этого не было вовсе. Мало что снится человеку, если к снам относится серьёзно - с ума можно сойти, впасть в безумие, из которого и не выберешься.
  Конечно тот "сон", в отличие от других сновидений, отличался ясностью яви и всякий раз, едва мне стоило закрыть глаза, вставал перед моим внутренним взором, словно вчерашние воспоминания.
  Я заставлял себя забыть о нём или хотя бы думать, как о чём-то несуществующем, как о галлюцинациях, видениях воспалённого воображения отравленного зельем мозга. Но ничего не получалось.
  Это было кошмаром, увязавшимся за моей подсознательной памятью и вносившим теперь в моё реальное существование жуткие тени иррациональности небытия.
  Всё окружающее выглядело теперь в ином свете, и будущее из неясных, смутных полутонов теперь превратилось вдруг в уродливую маску предопределённости, которую нельзя было запомнить, но достаточно было увидеть, чтобы испугаться безысходности пути. Нечто роковое точно скала в тумане маячило где-то впереди и, хотя нельзя было сказать, как далеко до него, меня пугала неминуемость нашёптанного подсознанием ужаса. И рассказ Пантелеихи подтверждал это....
  Пелагея говорила и говорила, и будто бы сами по себе плыли перед моим воображением сменяющие друг друга жуткие картины, будто я сам был их участником.
  -А где Алёна? - вдруг встрепенулся я, вспомнив, что бросил девушку в Большой Василихе. - Где Алёна?!..
  Однако передо мной почему-то всплыл совершенно иной образ.
  Я вспомнил Веронику.
  Она улыбалась.
  Да, это было тогда, в тот далёкий, загадочный вечер, так изменивший мою жизнь! Я был ещё курсантом, и, казалось, нас больше ничто не сможет разлучить. Тогда мне верилось, что она прониклась ко мне теми же удивительными чувствами, заставляющими взлетать над реальностью от счастья, что яркой вспышкой самого грандиозного открытия в мире, имя которому было Вероника, ослепили и меня. Мне так хотелось быть для неё такой же ослепительной вспышкой любви! Но....
  -Алена?! - переспросила бабка. - А где ж ей быть-т! Здесь Алена! Я видела-т её. ... Да вот вчера-т, на похоронах Петра....
  -Петра похоронили?! - удивился я.
  До меня никак не могло дойти, что случилось непоправимое.
  -Похоронили-т, конечно.... А как же-т?! На третий день-т и похоронили. Больше-т покойника держать нельзя....
  -А ты ... ходила на похороны?
  -Ходила, конечно.... Похороны-т у нас редкость. Скоро и мне-т в могилу. Так-т надо со стороны посмотреть, как это будет, а то и забыла, когда видела последний раз похороны-т.
  -А я тут был один? - спросил я у бабки после некоторой паузы.
  -Один, - ответила она, но тут же спохватилась. - Да ты не бойся! Я уходила, - дверь хорошо заперла.
  Я встал, почувствовав, что двигаюсь довольно легко, без признаков послекризисной слабости, подошёл к окну, из которого видна была горбатая улица, и почему-то с опаской глянул в него, поймав себя на ожидании увидеть нечто....
  -Есть те, кому не помеха глухо закрытые двери.
  -Это ты-т на что намекаешь?! - Пантелеиха обиженно повысила голос. - На Варвару, что ли? Так я ей тоже не помеха!..
  Но я уже не слушал Пелагею.
  На улице, заложив руки за спину, стоял Иван Лапша.
  Пастух ковырял землю носком своего поношенного, потерявшего всякий вид, бесформенного башмака. И могло создаться впечатление, что он остановился, заинтересовавшись чем-то на дороге, и сейчас пойдёт дальше.
  Но полудурок не уходил, а всё стоял, маяча напротив окна, и вдруг неожиданно пристально глянул на меня исподлобья, словно почувствовав, что я смотрю на него в окно, а потом двинулся в сторону леса, и, уже будучи на опушке, сделал странное, непонятное движение. Я понял, что это сигнал мне, он зовёт меня за собой, а жесты его стеснены, видимо потому, что за ним наблюдает кто-то ещё.
  Пелагея подошла ко мне и тоже выглянула на улицу.
  -Чего-т ты там увидел?.. Прилип, как приклеенный.
  Но я ничего не ответил ей, встревоженный увиденным, и прошёл по избе к окнам, откуда виден был дом Варвары. Краем глаза успел я заметить, как занавеска в её окошке тотчас задёрнулась и застыла. За ней кто-то прятался.
  Бросив бабке: "Погоди-ка!" - я вышел на улицу и, оказавшись за калиткой, будто прогуливаясь, да ещё раздумывая, направился к лесу.
  Пастуха я нашёл уже где-то в чаще.
  -Слушай, - взял он в свои руки мою кисть и стал разминать её в волнении, даже не поздоровавшись. - Случилась страшная беда. Пётр умер, и его похоронили.
  Я заметил лихорадочный огонёк в его зрачках.
  -Ну, знаю! И что?..
  Было странно, но едва он заговаривал со мной в такой интонации беспомощности, как в моём голосе появлялись издевательские нотки сарказма. Даже случай с камнями меня ничему не научил.
  -А то, что похоронили его без отпевания, без попа, без кадила, без каких бы то ни было обрядов церкви.
  -Ну, и что? - я продолжал издеваться над ним, не чувствуя опасности.
  -Надо точить осиновые колы!
  -Чего?.. Ты, дядя, спятил?!!.. Какие осиновые колы?!..
  -Обыкновенные, - тон его голоса выводил меня из себя, и ему, по-видимому, это нравилось. - Серебряных пуль у тебя нет.... Можно ещё виселицу поставить, но её уберут - слишком заметно.... Так..., остаётся ещё чеснок....
  Он глядел теперь куда-то мимо меня, и я понял, что Лапша говорит сам с собой, составляя план действий. Из его болтовни ничего нельзя было понять.
  Наконец, мне этот спектакль порядком надоел, и я сказал, как отрезал:
  -Так!.. Или ты сейчас мне всё объяснишь, или сам этим занимайся: хоть кол на голове теши, хоть пули какие-то серебряные с чесноком ищи... Я пошёл....
  -Постой, постой! - пастух задержал меня порывистым движением, вцепившись в отнятую у него руку, и я почувствовал, как его ногти впились в мою кожу. - Постой!.. Ты хоть знаешь, зачем эти пули и кол осиновый....
  -Мне надоели твои загадки, - я снова попытался отдёрнуть свою руку, но он держал её железной хваткой.
  -А что ты знаешь про вампиров? - тихий голос придурка произвёл неожиданный эффект, и я почувствовал, как по спине загуляло целое стадо крупных мурашек.
  Жуть каких-то полуистлевших, обветшавших, полузабытых историй, едва сохранившихся в памяти с детских лет, когда летними вечерами мы, мальчишками, прятались где-нибудь в укромном месте запущенных, заброшенных садов разорённых дворов нашей глухой городской окраины, и пугали друг друга всякими небылицами. Про покойников, про ведьм, про гробы на колёсиках, про чёрных котов, про кладбища с шатающимися крестами и про всякую другую чепуху, казавшуюся нам тогда настоящей жутью. Каждый старался рассказывать свою историю как можно страшнее и как можно сильнее напугать слушателей. И наслушавшись на сон грядущий подобных придумок, а потом возвращаясь домой по тёмным дворам, девчонки визжали от страха, а мальчишки, хотя и хорохорились, но внутри тоже, знаю по себе, трепетали от жути, не в силах прогнать подло притаившиеся в самой глубине душ страхи....
  -Про каких вампиров? - переспросил я, чтобы убедиться, что мне это не показалось: когда такие вещи, существующие лишь в далёком нигде, слышишь из уст взрослого, хотя и с видами на дурака, человека, хочется переспросить ещё раз, чтобы понять, что это розыгрыш, ну, или, на худой конец, неуклюжая попытка испугать.
  -Про настоящих вампиров.... Вурдалаков.... Кровососов....
  -Ну, и что?..
  Вдруг моё присутствие духа стало куда-то исчезать, и показалось, что он скажет сейчас: "А вот что!" - и, жутко выпучив глаза, вцепиться мне в горло с кровожадным чавканьем....
  -А то, что Пётр - вурдалак! - произнёс едва слышно пастух.
  От этих, сказанных шёпотом, слов крупные мурашки, мирно пасшиеся на моей спине, неожиданно устремились куда-то вниз, набегая и набегая с плеч, будто бы подгоняемые невидимым ветром.
  Глаза пастуха торжествующе горели. Видимо, его впечатлил произведённый на меня эффект.
  В спину повеяло холодом, будто бы кто-то пронзил её ледяным взглядом из-за близ стоящих деревьев.
  С трудом преодолев внезапно охватившую меня скованность, я обернулся.
  И тут мне показалось, что в подлеске, среди погружающихся в предвечерние сумерки кустов и зарослей подлеска мелькает то здесь, то там лицо Петра-покойника, крадущегося, чтобы вцепиться мне в шею....
  -Нам нельзя сейчас показываться вместе в деревне!.. Варвара может заметить! Но ты ступай, - Иван Лапша заговорил снова всё тем же пугающим шёпотом, - залезь на чердак бабки Пелагее. Там лежат старинные книги. Найдёшь обтянутую красным бархатом с оттиснутым золотом странным знаком, с золочёнными по обрезу страницами, - обложка закрывается на большую медную пряжку. Вот эту-то книгу и почитай. Там всё написано.... Ты поймёшь. ... Иди, иди...
  Пастух вдруг отпустил меня и даже стал подталкивать в спину.
  Я пошёл прочь, пытаясь выйти из оцепенения, но это не получалось, и было ощущение, что часть меня, самая лёгкая и подвижная, уже куда-то уплыла сама по себе.
  Вдогонку всё ещё раздавался голос Ивана Лапши:
  -И смотри, двери сегодня никому не открывай.... Пелагею предупреди. Она у тебя вроде бы, бабка богомольная. Пусть свечку перед иконкой зажжёт, лампадку засветит! ... И молится, пусть молится. ... Скажи ей. ... И двери не открывай....
  День угасал быстро, а я всё сидел у окна, чувствуя, как всё внутри меня застыло, и кровь стала вязкой и еле текла по жилам.
  Пелагея, как ни в чём не бывало, занималась стряпнёй, что-то бурчала себе под нос, и, когда выходила во двор, мне становилось жутко и хотелось, чтобы кто-то добрый, большой и сильный оказался сейчас рядом и сказал что-нибудь, от чего у меня прибавилось бы присутствия духа, и стало бы не так страшно. Но только бабка возвращалась в дом, притворив за сбой дверь в сени, желание это исчезало. А вместо него появлялась в душе пустота. И тут я понимал, что этого доброго, большого сильного рядом не будет, потому что его, вообще, нет! А есть такие же, беспомощные и суетные, пугливые и жаждущие вопреки всему покоя и счастья каждый в своём понимании, людишки. И среди них, таких же, как я сам, маленьких и тщедушных, нет никого, кто бы развеял моё одиночество и страх.
  Ощущение жуткого наваждения, преследующее меня после встречи с Лапшой, сковывало мою волю и мысли, не давая опомниться.
  Время, всегда такое медлительное и ленивое в вечерние часы, теперь неумолимо уносилось прочь, будто найдя в сдерживающей его мере пространства какую-то безразмерную прореху. И едва я собрался затеять с Пелагеей разговор о мифической, но ставшей вдруг реальной, как за окном совсем смерклось, и стало действительно страшно.
  Только подумал я, что надо набраться духа и начать разговор, как в дверь дома кто-то постучался.
  От разорвавших сонную тишину резких ударов, я вскрикнул невольно так, что Пантелеиха, испуганно оглянувшись на меня, перекрестилась: "Свят, свят, свят!"
  Видимо, ей всё-таки передалось моё тревожное, испуганное состояние.
  -Не открывай!.. Не открывай! - бросился я ей наперерез, сбросив оковы оцепенения, но чувствуя, что жуть только нарастает.
  -Да что такое?! - возмутилась раздражённо бабка, отодвинув меня в сторону и сняв с крюков балку-засов, какой на ночь запирала дверь.
  В сени вошла Алёна.
  -Добрый вечер! - поздоровалась девушка и сразу подошла ко мне с вопросом. - Ты тятьку не видел?
  -Какого тятьку? - не понял я.
  -Не придуривайся!.. Ведь знаешь всё! Тятьку, говорю, не видел? - Алёна и бровью не повела, блестяще проведя разоблачение.
  Пелагея прошла мимо, будто бы и не слушая, о чём это мы говорим, хотя её не мог не заинтересовать столь поздний визит и тема нашего разговора. Хотя бы слово "тятька" ....
  -Не видел, - не зная зачем, соврал я ей.
  -Врёшь же! - девушка была слишком взволнована.
  На её вскрик Пелагея обернулась, и я понял, что старая внимательно слушает нас, хотя и делает вид, что ей всё равно.
  -Может быть, коров ещё пасёт? - сдался я.
  -Какие коровы!.. Ночь на дворе!
  -Тогда не знаю!..
  В самом деле, откуда мне было это знать?!
  -Но ты его видел сегодня? - Алёна не отставала.
  -Ну, видел! - ответил я девчонке, подумав: "В самом деле, а чего скрывать?!"
  Мне показалось, что настало самое время рассказать бабке и ей, о чём говорил Иван Лапша, и я, сославшись на то, что сам мало чего понял из слов пастуха, рассказал им о нашей встречи сегодня.
  -В общем, так! Двери открывать этой ночью ни в коем случае нельзя! И, к тому же, не мешало бы помолиться для большей надёжности! - завершил я свой рассказ.
  Пелагея громко хмыкнула, но всё же пошла, открыла занавесочку в углу, засветила лампадку и принялась тихо молиться, стоя во весь рост, крестясь и будто стесняясь при нас опуститься на колени.
  Я подошёл к ней и встал рядом, устремив взгляд на образки и иконы, пирамидкой заполнившие угол.
  Пелагея прервала молитву, опустив руку к груди, и от её взгляда у меня пропало всякое желание молиться вместе с ней, хотя именно в ту минуту ясная потребность обратиться к Богу посетила меня.
  -А ты что, верующий что ли?..
  Вопрос её вконец охладил мой религиозный порыв.
  -Крещённый....
  -Да мало ли что крещённый-т. Не мешай....
  Я отошёл, решив, что Бог всё-таки услышит моё искреннее желание обратиться к нему, и присоединился к Алёне, сидевшей в растерянности на лавке.
  -Ты домой пойдёшь? - я тронул её за плечо, чтобы девушка очнулась от задумчивости.
  -А!.. Что?.. А-а, домой.... Не знаю. Мне что-то не хочется.
  -Тогда полезли со мной на чердак.
  Всё-таки её присутствие вернуло меня к жизни, и даже показалось, что всё, что там наговорил этот дурак Лапша, - детские враки. Ведь он же дурак! Пусть и деревенский! А язык, как известно, без костей. К тому же я заметил, что у него появилась мания - пугать меня....
  Но Алёна глянула на меня с удивлением и отрицательно покачала головой.
  -А что будешь делать?..
  Девушка опустила глаза и стала рассматривать свои пальцы.
  Я снова тронул её за плечо, испытав тёплое, тоскливо-сладкое чувство сострадания и нежности к ней, но она повела им вперёд, и рука соскользнула.
  -Не надо, не трогай меня, - услышал я её тихий голос.
  -Ты хочешь остаться у нас? - спросила Алёну подошедшая Пелагея.
  -Не знаю, - ответила девушка, не поднимая глаз и продолжая теребить руки.
  -Ну, оставайся! Пойдём, я уложу тебя спать....
  Пантелеиха провела девушку к сундуку у окна, на котором вот уже почти месяц спал я, и постелила ей там.
  -Спокойной ночи, - пожелал я Алёне.
  -Спокойной ночи, - ответила она. - А где же будешь спать ты?
  -Да, ничего, найду, куда лечь! - махнул в ответ я рукой.
  Пелагея задёрнула шторку, отгородив импровизированный топчан от комнаты. А я, убедившись, что она пошла к себе в комнату, прихватив с собой керосиновую лампу, направился в сени, откуда на чердак вела узкая, пристроенная к стене наклонная лестница из жердей.
  На чердаке по колено было навалено сухого сена, и потому надо было особо осторожно обращаться с керосинкой, чтобы не учинить пожара.
  Здесь было не счесть всякого запылившегося хлама, старья и негодных вещей, вроде стула с отломленной ножкой и треснувшего большого глиняного кувшина. Их скопилось такое множество, что среди этого барахла было трудно пробраться: бабка, видать, не поднималась сюда уже много лет, и толстый слой пыли покрывал всё вокруг точно серый снег, скрадывая очертания предметов и производя впечатление нереального мира бутафорских декораций.
  Судя по предметам, таким, как старый патефон с медной бляшкой "Механический заводъ г-на Зубкова" на боку, над захламлением чердака трудилось не одно поколение хозяев этого дома.
  Я углублялся всё дальше на чердак, аккуратно перелазя встречающиеся на пути завалы хлама, поднимая клубы тяжёлой серой пыли, в поисках книги, о которой говорил пастух, понимая всё сильнее, что среди этой массы хлама отыскать что-либо было делом безнадежным. Быть может, этот дурак, Иван Лапша, навешал мне на уши лапши?..
  Ползая по захламлённой крыше, я чувствовал себя ослом, которого для забавы водит за нос деревенский придурок, наверное, удивляясь, как это ему удаётся дурачить неглупого с виду человека, и придумывая, какой бы ещё сделать пакости над легковерной и пугливой жертвой.
  Я, наконец, осознав, что меня разыграли, как последнего идиота, плюнул на эту затею, вспомнив пастуха недобрым тихим словом, и стал спускаться с чердака.
  Опершись обо что-то, покрытое толстым слоем пыли, я почувствовал вдруг, что оно разъезжается из-под меня в разные стороны, валится в люк, а нога моя, не найдя опоры, летит в прогал между жердянками, и в следующую секунду, кувырнувшись, повис на лестнице вниз головой, под шум и грохот падающего вниз хлама.

Глава 17.


  Народу на вокзале было пруд пруди, и я до полночи стоял в очереди к кассе.
  Билеты были лишь на поезд, отправляющийся утром, и мне целую ночь предстояло провести в суете и шуме вокзала.
  Места для сиденья были сплошь забиты. Пассажиры, кому не хватило кресла, ютились здесь же, на своём скарбе, примостив своих детей на сумках, корзинах и чемоданах. Едва хоть одно место освобождалось, к нему тут же с разных сторон бросались и потом долго и злобно спорили, кому оно должно достаться. Порой дело едва не доходило до драки.
  Понаблюдав за этим зрелищем, я понял, что отдохнуть здесь не удастся. Однако выдержать целую ночь на ногах, бесцельно, из зала в зал, слоняясь по огромному зданию, изучая от нечего делать киоски с газетами, забавные дорогие безделушки в частных ларьках, привезённые предприимчивыми дельцами "из-за бугра", и время от времени толкаясь в очереди за булочками и кофе, чтобы хоть как-то обмануть сон и усталость, я был уже не в состоянии.
  Пёстрая вокзальная толпа, лишь прибывающая к ночи, давала пищу для наблюдений.
  Среди дорожного люда, на замученных лицах которого неприглядной маской отпечаталась растерянность, близкая к капитуляции перед тяготами бесконечной дороги, и усталость от неустроенности и необходимости ежеминутного бдения над своими вещами и пожитками, шныряло бесконечное множество шпаны и мошенников, нисколько не стесняющееся редких стражей порядка, лениво вышагивающих среди полусонной массы, и даже вступающих иногда в открытую перепалку с последними, кончающуюся, в конце концов, стремительным их бегством и быстрым исчезновением в монотонно идущей толпе.
  В туалетах стайки стриженых подростков в пиджаках на вырост, важно с шиком, будто в самом дорогом ресторане, дымили дешёвыми сигаретами, по деловому выпуская дым вверх и стараясь произвести впечатление. Они громко матерились, привыкнув, что никто не обращает на них внимания то ли из опасения, то ли от усталости, и зыркали на посетителей заведения колючими, наглыми, по-хозяйски обшаривающими, взглядами маленьких пустых глазок, в которых не было ничего, кроме злобы и готовности к насилию. "Настоящие волчата!" - подумал я, когда такой взгляд полоснул по мне, и долго потом, встав к освободившемуся писсуару, не мог помочиться, а потому пытался изобразить, что не могу найти и расстегнуть ширинку, чувствуя на спине холодные, рассчитывающие, можно ли меня "тряхнуть", взоры.
  По углам залов, в самых тёмных местах, с большими тюками расположились целые таборы цыган, постеливших прямо на грязный пол новые махровые полотенца таких размеров, каких мне в жизни до того не приходилось видеть, и положивших на них вповалку один рядом с другим своих многочисленных чумазых детёнышей.
  Цыганки тут же приставали к незадачливым зевакам, осмелившимся оказаться рядом, принуждая их на "погадать и рассказать "всю правду". Иные из них торговали всякой мелочью, приставая к полусонным людям по всему вокзалу. Бородатые, лохматые мужчины либо спали, либо, собравшись в небольшие кучки, о чём-то говорили и спорили на своём непонятном языке.
  Ради забавы в одном из таких мест я остановился, чтобы незаметно, издалека понаблюдать, как цыганка зарабатывает себе на жизнь, облапошивая доверчивого клиента. Она что-то показывала на его ладони, водя пальцем, энергично, красочно жестикулировала, улыбаясь, заискивающе заглядывая ему в глаза, а потом вдруг серьёзно надувала губы и вновь обращалась к ладони. Клиент то и дело лазил в карман и клал на ладонь одну за другой денежные банкноты, мелкие, но потом всё чаще - крупнее.
  Вдруг человек, которому гадала цыганка, что-то закричал на неё, бросился с кулаками, а она ловко сунув под платье, в лифчик, скомканную пачку разноцветных купюр, тоже завопила как резанная, закрутилась, не давая просунуть обманутому ею гражданину руку к выманенным у него деньгам, и стала отступать.
  Мгновенно подоспела помощь.
  Два цыгана, молодой и постарше, в годах уже, подскочили на её вопли и, даже не слушая объяснений человека, стали оттеснять его, пихая в грудь.
  Цыганка тут же испарилась, и, увидев такое дело, обманутый пытатель судьбы удалился, как побитая собака.
  Минут через пять, когда я уже собрался было, решив с азартом: "Ну-ка, попробуй меня надуть, ведьма!" - подойти к вновь появившейся на своём рабочем месте гадалке, этот человек появился снова, в сопровождении милиционера.
  -Товарищ милиционер, он меня пытался изнасиловать! - долетели до меня вопли цыганки, в панике, с присущей всему этому роду артистической способностью притворяться, показывавшей на подходящего мужчину, и пятящейся при этом, будто ей, в самом деле, было страшно так, что даже присутствие стража порядка не могло избавить её от испуга. - Он меня хотел изнасиловать!.. У меня свидетели!
  Тут же подскочили те же два цыгана, к ним присоединились соплеменники, и ни с того, ни с сего, посреди коридора образовалась шумная куча-мала, откуда то и дело вздымались руки и неслась брань.
  Цыгане всё норовили схватить обманутого ими человека за грудки, а милиционер бил их по ладоням, защищая потерпевшего.
  Уже по выражению его лица мне стало ясно, что дело безнадёжно, и я не удивился, когда минут через пять он пожал плечами, расписываясь в своём бессилии, и увёл мужчину прочь, чтобы ему ещё, не дай бог, не набили напоследок морду.
  Следом за ними решил подойти и я, запрятав деньги как можно дальше, в самые потаённые карманы одежды, до которых пока доберёшься, десять раз успеешь опомниться и подумать: "Что ты делаешь?"
  Цыганка стояла, вращая головой по сторонам и чёрным сверкающим взглядом отыскивая очередную жертву. Полоснула она и по мне, но не задержалась, может быть потому, что сам я шёл, пристально, с вызовом, несмотря на только что виденную сцену, уставившись на неё. Однако краем глаза женщина всё-таки стала наблюдать за мной, руки её нервно зашарили по карманам, извлекли оттуда замусоленную колоду карт и принялись тасовать их, а когда расстояние между нами сделалось не больше метра, с разворота, точно брошенным кинжалом, ей пришло в голову сразить меня прямым, сухим вопросом:
  -Тэбэ чэго, парэн?
  -Погадать, - ответил я ещё короче, парировав бросок.
  -Погадать, - голос её с сильным акцентом сделался мягче.
  -Погадать, погадать, - подтвердил я.
  -На чом тэбэ погадать? - цыганка недоверчиво прищурилась, заподозрив во мне, видимо, переодетого милиционера.
  -На чём умеешь.... Я заплачу....
  -Нэ надо, я дэнэг не бэру, - она махнула рукой и отвернулась.
  -Но гадать-то - гадаешь?
  Цыганка будто уже и не слышала.
  -Ну, погадай, пожалуйста.
  Она пошла прочь от меня, но я последовал за ней, глазом, однако, кося на тех двух цыган, которые уже обратили на нас внимание и теперь ожидали лишь повода с моей стороны.
  -Ну, погадай, пожалуйста, - повторил я и догадался добавить. - Я не мусор!.. Не мент я, честное слово.... Погадай!
  Цыганка остановилась, не спеша обернулась, сверкнув вороньим глазом.
  -Ладно, давай ладон.
  Я протянул ей руку, наблюдая за выражением её лица и готовясь про себя выдержать её психологическую атаку и не дать себя облапошить.
  Минуты с две женщина просто смотрела на мою ладонь. Потом глаза её прищурились, точно она заметила там что-то такое необыкновенное, что удивило и озадачило её. Брови её подпрыгнули вверх и поломались пополам, изогнувшись дугой. "Начинается, - решил я про себя, внутренне ещё больше подобравшись и сосредоточившись на мысли не давать ей ни в коем случае денег. - Ну, теперь держись!"
  -Парэн, я нэ буду тэбэ гадат! - произнесла она, наконец.
  -Почему? - подумав про себя: "Ага!", - спросил я.
  -Видэшь, - она повела пальцем, останавливаясь на каких-то пересечениях линий на ладони, - вот крэст, вот крэст, вот звэзда, вот звэзда, вот линий - совсэм плохой рука, совсэм плохой. Гадат нэлза - плохо будэт.
  -Кому плохо? - меня так и подковыривало от того, что я знал, что ей сейчас надо будет давать деньги.
  -Мнэ плохо.
  -А я денег дам.
  -Нэт, парэн, нэ надо....
  -Много дам.
  -Говору - не буду гадат - боюс. Плохо будэт. Чэрт.
  Она повернулась и решительно пошла от меня прочь.
  -Подожди, постой, - попытался я остановить её, ещё не дойдя умом, что это не манёвр ремесла, а действительно отказ связываться со мной вообще.
  Пытаясь воссоздать её последние слова в памяти, я задумчиво пошёл прочь от того места и вскоре набрёл на небольшую кучку молодых людей, одетых в униформу студенческих стройотрядов, которые редкими стайками энтузиастов бороздили страну в поисках романтики, развеивая надоевшую им тоску пыльных кафедр.
  Красивые девчонки и разнокалиберные парни и парнишки окружили плотным кольцом одного с гитарой, бородатого, в очках, видимо, самого бывалого, волка романтики, и слушали его пение.
  Оттуда доносилось тихо, едва слышно что-то из "дедушки Гребенщикова":
  ... всё, чего было не жаль....
  Он смотрел на следы её, жаждал воды её,
  Шёл далеко в свете звезды её.
  В пальцах его вода превращалась в сталь....
  Я остановился послушать.
  Голос бородатого и манера исполнения были похожи на автора, а мне нравилось многое из раннего Гребенщикова.
  Слушал студенческое пение не я один.
  Несколько зевак тоже остановились неподалёку.
  На лицах одних была написана тоска, быть может, добрая зависть романтичной, не отягощённой бременем жизни молодости, другие прямо на глазах одухотворялись, воспринимая музыку, впитывая, вбирая в себя сок её мелодии и энергию ритма, отходя от суеты, расправляя плечи от сброшенного с них груза бытия, расцветая, точно цветы от прикосновения солнца, и улетая, уплывая душой куда-то далеко, в давно позабытые грёзы.
  Рядом со мной остановился какой-то лейтенант в новенькой, с иголочки форме, тоже заслушавшись.
  "Зелёный!" - презрительно подумал я, придирчиво окинув его с ног до головы и найдя, что обмундирование на нём сидит мешковато и неуклюже, и это портит всё впечатление от него. "Зелёный!" - подтвердил я сам себе для большей убедительности в правоте своей надменности, хотя сам был таким же "зелёным" и неотёсанным, как и он.
  Мне хотелось утвердиться в собственных глазах, быть может, ещё и потому, что молодой офицерик был в форме, и этим выигрывал у меня своим положением "при мундире".
  Лейтенант стоял рядом, слушал и не собирался уходить. Соседствовать с ним мне стало неуютно, и я решил удалиться, хотя хотелось побыть здесь ещё, поскольку на всём вокзале, пожалуй, не было места отрадней. Это был единственный уютный уголок, привлекавший к себе загадочным теплом общения с простыми и хорошими ребятами, которые, не таясь, пели то, что им хотелось, невзирая на свою усталость. И их тесный кружок, их неутомимый энтузиазм, исходивший от них волнами энергии, их незатейливая, красивая и странная в то же время песня нравились мне, да и не только мне, но и всем, кто стоял, собравшись вокруг них.
  Всё остальное пространство вокзала сквозило лишь холодом и неустроенностью от тысяч людей, волею судеб сорванных в дорогу, от мрачного их вида и усталых лиц, от плача и криков капризничающих детей, быстрее своих родителей сдающих в тяжёлых условиях переездов и кочевья, которые не затихали ни на минуту под высокими сводами, на лестницах и в переходах между огромными, равнодушными к своим ежечасно меняющимся обитателям, залами.
  -Дяденька, дай рубль, жрать охота! - вынырнул вдруг передо мной пострелёнок-оборванец.
  Он тоже не терял даром времени и надоедал пассажирам вымогательством небольших сумм денег, приставая к ним со всяческими душещипательными уловками.
  На вид мальчонке было лет тринадцать, но тощий и худосочный, в оборванной, полуистлевшей одежде, сквозь дыры которой там и тут выступали участки голого тела, выглядел гораздо младше и беспомощней своего возраста.
  Я смотрел на него и долго не мог ничего ответить от неожиданности. Потом попытался сообразить, что же, собственно говоря, он от меня хочет.
  Деньги у меня были, и дать рубль оборванному мальчишке было не жалко.
  При напоминании о голоде, мне самому захотелось есть.
  -Слушай, я дам тебе рубль, но ты покажешь мне, где можно поесть, дёшево и сердито. Идёт? - в вокзальных буфетах не было ничего, кроме засохших булочек и жареных кур с запашком, да и всухомятку есть не хотелось.
  -Идёт, - согласился мальчишка, - давай рваный.
  -Нет, ты меня сначала отведи, куда договорились, - закивал я головой. - Ваш брат такой - ищи-свищи потом.
  Мы вышли с вокзала и направились куда-то, виляя по тёмным улочкам между спящими многоэтажками и пересекая пустые дворы, прочь от вокзальной площади.
  Я с опаской следовал за подростком, то и дело думая, как бы он не завёл меня куда-нибудь не туда. Судя по всему, это был беспризорник, и ему ничего не стоило привести меня в логово, где обитала его банда.
  -Ты сам-то московский? - поинтересовался я, чтобы прервать тягостное молчание
  -Твоё какое дело? - грубо ответил мне мальчик.
  -Ну, как какое? ... Большое. Во-первых, ты младше, и потому, если старший по возрасту задаёт тебе вопросы, ты должен на них отвечать. Во-вторых, мне всё-таки интересно, почему ты ночью находишься на вокзале, и что ты там делаешь.
  -Твоё какое дело?
  Ответ был в той же интонации.
  Не выдержав, я догнал паренька, шедшего чуть впереди, и в сердцах, чувствуя, как взыграла, закипела кровь, развернул его, как юлу и схватил за грудки, оторвав от земли:
  -Слушай, ты, шкет, ещё один такой ответ, и я тебе морду в кровь расквашу!
  У меня не было сомнений, что сейчас, попробуй он огрызнуться ещё хоть как-нибудь, я привёл бы угрозу в исполнение.
  Мальчишка испуганно округлил глаза и словно проглотил язык.
  -Ты не смотри, что я такой добрый. Выведешь - получишь!
  Я опустил его на землю, потому что мне вдруг стало жалко его. Он показался таким несчастным и беспомощным передо мной, испуганным неожиданным поворотом событий и сердитым "дядей", что руки сами собой отпустили его. Моё детство было ещё не очень далеко, и потому, может быть, я почувствовал, что заставил испытать этого человечка, которому и без меня, видимо, было несладко в жизни.
  Сердце сокрушённо заходило в груди от угрызений совести.
  -Ладно, идём, - произнёс я.
  Мальчик молча двинулся вперёд, но уже не так уверенно и быстро, как до того, а будто в раздумье опустив голову. Возможно, он собирался теперь броситься наутёк, напуганный моей реакцией на его поведение, и то ли вовсе сгинуть, то ли позвать на подмогу, и вернуться, чтобы отомстить.
  -Чего молчишь? - его поведение нуждалось в мягком контроле с моей стороны, и если парнишка и собирался в следующий миг задать стрекача, то теперь готовность его несколько развеялась: надо было отвечать.
  -Ничего, - буркнул он.
  -Так ты сам-то откуда?
  -С Питера.
  -А в Москве что делаешь? - я почувствовал, что собеседника так и подмывает ответить мне снова эдак, по-хамски.
  -Я что?! В милиции, что ли?
  -Да нет. Я ж по-дружески тебя спрашиваю.
  -Ни фига себе - по-дружески! А чего за куртку хватаешь?!..
  -Потому что ты мне хамишь.
  Мальчишка снова замолчал, но я не собирался ждать, пока он соберётся с духом и задаст стрекача.
  -Так чего ты в Москве делаешь?
  -Путешествую.
  -А как же мамка с папкой? Они же с ума сходят!
  -Детдомовский я.
  У меня не хватило сил продолжать в том же духе. Я вдруг почувствовал острое сочувствие к мальчику, такому же одинокому, не нужному никому и, быть может, даже самому себе, каким теперь был и я.
  -Так ты, братец, тоже сирота? - я прижал его к себе рукой, и мы пошли рядом.
  Мальчик только посмотрел на меня из-под плеча как-то странно, изучающее: не врёт ли "дядя". А я был никакой не "дядя", я тоже был ребёнок, только ребёнок взрослый, всеми забытый и оставленный, потерявший дом и даже саму надежду обрести когда-нибудь его тепло.
  Мне вдруг очень захотелось, чтобы кто-нибудь родной, большой и тёплый, ласково прижал меня к себе и по-отечески, по-родительски, с любовью погладил меня по голове.
  -Идём, брат, я тебя покормлю! - сказал я ему.
  Мальчик привёл меня к какой-то круглосуточно работающей пельменной, захолустной, грязной и обшарпанной.
  Несмотря на ночное время, народу здесь было много, и мы пристроились в конце длинной, через весь зал, очереди.
  С десяток столов, находящихся в центре зала, были заняты посетителями, поедавшими свой ужин. Уборщица лениво ползала между ними и, вытирая освободившиеся места, когда тихо, а когда и с криком требовала от поевших убрать за собой посуду, если они пытались уйти просто так.
  Очередь продвигалась медленно, и я обратил внимание на двух стоящих немного впереди парнишек. Они были такие же оборванцы, как и тот, с которым мы сюда пришли. Одному было лет восемнадцать, другой был ровесником моего спутника.
  Ребятки вели себя странно.
  Тот, что был постарше, уселся на свободное место за столиком. А младший, набирая на поднос тарелки с блюдами и закусками, то и дело подлазил под перила вольерчика, отгораживающего очередь от зала, и передавал ему на стол половину из того, что брал. Делал он это, когда раздатчица, пополнявшая полки новыми порциями, отворачивалась или отходила вглубь варочного цеха, на виду у стоящих в очереди людей, которые будто бы и не замечали происходящего.
  Между мной и этими двумя было несколько человек, и я всё не решался сделать малолетним воришкам замечание.
  Я хотел было спросить об этих двоих у своего мальчугана, но он сам сказал мне:
  -Вон те двое, они со мной вместе живут.
  -А что они делают?
  -Как что?.. Воруют.
  -И что, здесь всё время так?
  Мальчик пожал плечами:
  -Когда как....
  -И ты тоже? - наши взгляды встретились, и я понял, что лучше не слышать его ответа и не залазить в дебри, в грязь чужой жизни.
  Меж тем, двое ловкачей уже накрыли себе полный обед. На подносе у младшего остался какой-то дешёвый салат, и, подходя к кассе, он поставил ещё два стакана суррогатного кофе, а потом, как ни в чём не бывало, расплатился.
  -Набирай всё, что хочешь, - сказал я мальцу, и тот сделал это от души, здорово нажав на дармовую.
  Мы сели за столик рядом с прохвостами, и, повернувшись к ним, я всё-таки не выдержал:
  -Ребята, совесть надо иметь.
  -А те чё? - послышалось за моей спиной вызывающе.
  Я снова повернулся. Спрашивал старший. Взгляды наши встретились, и я с трудом заставил себя переглядеть его.
  -Не "чё" !.. Я говорю: совесть надо иметь.
  -Какую совесть?
  -Обыкновенную. Человеческую.
  -Ну-ну, - парень отвернулся, и я тут же услышал его чавканье.
  Мы поели и направились к выходу.
  -Зря ты это, - сказал мне мальчишка.
  -Чего это? - не понял я.
  -Связался с ними зря.
  -Но ведь кто-то же должен их приструнить.
  Мальчик посмотрел на меня, и я понял, что мы говорим с ним на разных языках.
  У выхода нас уже ждали.
  -Ну, чё, фраер? Чё ты лезешь? Чё понты наводишь? - тот, что был постарше, двинулся ко мне, и я ощутил, что оробел перед его наглостью. - Ну-ка, пошли за угол, я с тобой разберусь.
  Нужно было что-то делать, собраться с духом и применить золотое правило победителя: бей первым.
  Парень приблизился, и, когда потянул свою руку куда-то к моему воротнику, видимо, собираясь взять меня за шкирку, я через силу заставил себя ударить ему в лицо. Сделать второй удар было уже гораздо легче. Третий прошёл как по маслу.
  Он не ожидал от меня такого, а потому не предпринял никаких попыток защититься и лишь схватился за лицо ладонями, что-то захрюкав, забулькав в гневе. Второй раз я дал ему в челюсть, третий - ногой в пах.
  Парень упал на тротуар, в грязь и слякоть. Его младший спутник отступил на несколько шагов, тараща на меня глаза. Я хотел уже остановиться, но не смог совладеть с собой.
  -Это тебе за первое, это тебе за второе, это тебе за третье, а это тебе за твою наглость! - я пинал его ногами, не разбирая, куда наношу удары, мне даже захотелось, чтобы ему было побольнее, и чтобы он надолго запомнил урок.
  В это время из дверей пельменной вышло несколько человек, и кто-то из них закричал:
  -Что же это вы делаете?!
  Я остановился, придя в себя.
  -Что же это вы делаете?! - подскочил ко мне какой-то мужчина довольно щуплый, но, видимо, расхорохорившийся от того, что я обратил внимание на их слова. - Я тебе сейчас....
  Я оттолкнул его, почувствовав новый прилив ярости, едва он замахнулся на меня.
  -Дядя, иди отсюда! Ты бы лучше в пельменной вот этому вот и вон тому сделал замечание, когда они с прилавка таскали, - процедил я сквозь зубы.
  Вышедшие стояли, глядя на меня удивлённо и испуганно, примолкнув в предчувствии, что им тоже может достаться.
  Парень стал подниматься с земли, сел и попытался встать.
  Он сидел, вытирался, отплёвывался и поглядывал на меня.
  Люди стали расходиться. Те, кто выходил из пельменной, лишь бросали в нашу сторону короткие опасливые взгляды.
  Пауза затягивалась не в мою пользу. Следовало бы врезать ему ещё напоследок и удалиться, но я не мог уже этого сделать. Уйти же, не ударив, значило оставить ему шанс и желание догнать и попробовать отыграться: наверняка у него был нож, которым тот просто не успел воспользоваться.
  Мне не хотелось, чтобы на меня напали со спины, тем более, их было двое, а, может быть, и трое, потому что малец, которого я накормил, мог переметнуться на их сторону. Впрочем, он и без того не испытывал ко мне дружеских чувств и наверняка не стал бы участвовать в драке на моей стороне, повторись она снова, и в лучшем случае остался бы только любопытным наблюдателем. Эти двое были ему во сто крат ближе, с ними он делил и пристанище, и судьбу, и впоследствии бесспорно схлопотал бы себе большие неприятности.
  -Ну, что, фраер, сладил? - послышался голос старшего, всё ещё сидевшего на земле. Он трогал и вытирал губу. - Ладно.
  Я знал, что сейчас надо ударить, ударить его ещё раз, но в голове была какая-то каша.
  В памяти почему-то не к месту всплыла Вероника.
  Она целовалась с Бегемотом, и я подумал: "Быть может, мне просто приснилось всё то, что, как кажется, было?"
  Тысячи дурацких мыслей совсем некстати лезли в голову. Стихи роились и гудели своё, назойливо требуя обратить на них внимание, и лишь одно трезвое, как заклинание, простое сочетание: "Надо уходить", - прокладывало сквозь весь этот хаос путь к спасению.
  Уходить действительно было надо.
  Избитый мною парень всё ещё пытался подняться с земли, другой же стоял чуть поодаль, испуганно таращась. Мой спутник околачивался где-то сзади, на углу дома.
  Я смачно сплюнул для пущей убедительности, чтобы кому-то было неповадно меня догонять, и пошёл прочь. Парнишка увязался за мной.
  -Всё равно, зря ты с ними связался, - снова заключил он.
  -Это почему же? - мне совсем по-мальчишески хотелось почувствовать себя героем.
  -Мне теперь достанется.
  -Да, но ты здесь при чём?
  -Я?.. Я-то не причём, - подросток тяжело вздохнул, - но морду мне всё равно набьют.
  -А ты с ними не живи вместе, уйди куда-нибудь.
  -Куда? - мой собеседник скептически улыбнулся. - Здесь все друг друга знают, и меня всё равно отыщут.
  -Неужели у вас всё так круто? - удивился я.
  -Не знаю, круто ли, не круто. Только врать мне незачем....
  В переулке между домов я остановился, чтобы облегчиться.
  Парнишка последовал моему примеру.
  -Хорошо ночью: можно где угодно это сделать, - произнёс я, чтобы хоть как-то оживить молчание.
  -А мне всё равно, я и днём это могу сделать, - ответил беспризорник.
  -Что? Прямо на людях, посреди улицы? - вопрос мой прозвучал с нарочитой иронией.
  -Да нет, зачем же? Так менты ещё, чего доброго, заметут. А вот в подъезде - можно.
  -Ну, так - в подъезде....
  -Так люди и там ходят. Они возмущаются, а я стою и делаю, что мне нужно.
  -А если другое что приспичит, посерьёзнее?
  -Тогда сижу.
  -И что, никто замечания даже не сделает? Так все мимо спокойно и проходят?
  -Да нет, я же не на лестничной клетке. Мало где в подъезде закутков?
  Мы подошли к вокзалу.
  -Ну что, ты хоть наелся? - поинтересовался я, собираясь таким образом подвести черту под нашим общением.
  -Ага, только бы ты мне лучше рубль дал, - ответил мальчуган.
  -Это почему же?
  -Изобьют меня.
  -За что?
  -Выручки нет. К утру должен полсотни принести.
  -Кому принести?
  -Кому, кому.... Пахану.
  -А это ещё кто такой? Зек, что ли, какой?
  -Зек, - он кивнул, согласившись, головой. - Он нами заправляет. И ещё этими, которые со шляпами сидят.
  -Нищими, что ли?
  -Во-во, нищими. Он с них и с нас каждый день качает. С нас по полтиннику, а с них - не знаю сколько, но, наверное, больше, скорее всего, больше, потому что у них сбор круче.
  -А эти, - я показал кивком головы назад, намекая на тех двух, что были в пельменной, - тоже ему платят?
  -Не-е, они не попрошайничают, они воруют. Это уже на ступень выше считается. Но с них он тоже берёт - вещами или жратвой. А мне пятьдесят рублей надо, иначе бить будут.
  -Да за что же ты ему пятьдесят рублей даёшь? - возмутился я.
  -За то, чтобы не бил.
  Я помолчал, а потом поинтересовался.
  -Может быть, тебе пятьдесят рублей дать, - мне было жаль предлагаемых денег. Но было жалко и паренька.
  -Не, не надо, - ему, видимо, тоже было неудобно передо мной, - ты и так напоил меня, накормил....
  -Хочешь, я с тобой пойду? - я не знал, как отблагодарить мальца за его встречное сочувствие, не замечая, что норовлю сунуть голову в пасть льву, и не просто сунуть, а поглубже....
  -Не-е, не надо! - махнул он рукой, но потом вдруг встрепенулся. - А, впрочем, пошли. Только смотри, у них там пушки имеются, и финки, стреляющие лезвиями. Там - каюк.
  -Ничего, - подбодрил я сам себя, чувствуя, что лев решил закрыть рот, оставив там мою голову. - Ничего, пойдём....
  На этот раз парнишка привёл меня в какие-то руины, соседствовавшие с начавшимся строительством.
  По дороге, оказавшейся на этот раз не слишком долгой, - мы прошли до конца перрона, потом с полкилометра вдоль путей, и, попрыгав через заборы, канавы, заросли сухой колючей травы и буераки, оказались в не доломанной пятиэтажке, - я узнал, что его зовут Максим, что полгода назад, уже во второй раз, он сбежал из детского дома и ближе к зиме собирается вновь вернуться в холодные и ненавистные ему стены приюта - "переждать холода". В прошлый раз о его возвращении с успехом позаботилась милиция. Теперь он рассчитывал сделать это сам, но чуть позже: ещё было не так холодно.
  Мы поднялись на третий этаж здания по полуразрушенной и опасной лестнице одного из подъездов. Здесь, в одной из разорённых квартир с закопчёнными стенами, выломанными дверями и растасканными полами, вповалку, укрывшись, чем попало, мёртвым сном спали подростки.
  Посередине, в небольшом круге между их тел, на бетонной плите перекрытия догорел, но ещё подавал признаки жизни белым, тощим дымом небольшой костёр из обломков ящиков. Здесь же лежало несколько пустых бутылок.

Глава 18.


  Когда шум смолк, и пыль, водопадом обрушившаяся вниз, рассеялась немного, я прислушался: не потревожит ли этот грохот Алёну или Пелагею, но в доме стояла мёртвая ночная тишина.
  Высвободившись из неловкого положения, я обнаружил, что уронил на пол в сенях какие-то толстые, тяжёлые книги. Некоторые из них, ударившись при падении о жерди лестницы, рассыпались, развалились, разлетевшись на страницы по всем сеням. И мне потребовалось довольно много времени, чтобы собрать их. Я опасался, что в любую минуту в дверях может появиться Пелагея Пантелеевна и устроить мне скандал за непозволительное любопытство и самовольное посещение чердака её дома. Хотя отношение бабки ко мне было заботливым, у него была и оборотная сторона, с которой мне тоже пришлось столкнуться, и теперь она наверняка устроила бы мне взбучку, не взирая на то, что я её гость.
  Было уже около полуночи, когда, наконец, удалось сложить в толстые кожаные переплёты, потемневшие, покоробившиеся и погрубевшие от времени, ветхие, рвущиеся от любого неосторожного движения странички во многих местах дырявые и истлевшие по углам.
  Завершив это кропотливое занятие, с трудом дававшееся в полумраке, разгоняемом лишь блёклым светом керосиновой лампы, стоявшей наверху, на краю люка, и сделанное, скорее всего, неправильно, потому что на страницах, писанных от руки, не было привычных порядковых цифр, а вместо этого кое-где, где ещё уцелели, виднелись странные, непонятные знаки и буквы, я полез с кипой тяжеленных книг под мышкой на чердак и там, усевшись поудобнее над открытым отверстием люка, стал изучать найденное.
  Быть может, эти книги и имел ввиду Иван Лапша?
  "Ах, да! Вот про что забыл! - вспомнил я. - Он же говорил про книгу, толстую, обтянутую красным бархатом!.. Но откуда взялись эти книги? Когда я залазил, их здесь вроде бы не было..."
  Среди горы старинных книг той самой книги не было. Я спустился вниз и, заглянув из сеней в комнату, обнаружил её, толстую, обтянутую красной бархатной обложкой, с огромным, на весь титульный лист, теснённым золотом, странным знаком, - с виду что-то вроде угловатого иероглифа, - с золочёнными по обрезу страницами и большой медной застёжкой, отделанной чеканкой.
  Взяв её в руки, я залез обратно на чердак и, открыв щёлкнувшую по пальцам пряжку, осторожно заглянул внутрь.
  Из щели между страницами вниз посыпались какие-то листы бумаги.
  Я поднял их.
  Это были чьи-то письма. Бумага их, сильно помятая, пожелтевшая от времени, ломалась как сушёная листва и рассыпалась под пальцами в мелкую крошку, почти прах, поэтому с ними пришлось повозиться, пока, наконец, те, что не рассыпались у меня в руках, я осторожно, стараясь не дышать, смог поднести к лампе и попытаться прочесть.
  Текс был написан на каком-то старом, может быть, древнеславянском языке, но пребывая в крайнем волнении, я вдруг с удивлением обнаружил, что могу уловить смысл написанного.
  "... Имею предупредить вас, что времена нынешние не способствуют спокойствию и блаженству, в коем теперь многие пребывают, и по всему указывают, что близится конец света, и в скорости Христос сотворит второе пришествие на грешную землю и будет карать грешников.
  На это я хотел бы обратить ваше внимание одним свидетельством.
  А именно:
  Лета 1477 возраста 47 годов похоронен был некто князь Влад IV, король Романии, известный тем, что сумел объединить в сильное государство три разрозненных княжества: Молдавию, Валахию и Трансильванию, обременённые гнётом Оттоманской империи, - и выступил против турок с отказом платить дань, в результате чего наголову разбил турецкие войска. Однако деяние сие сопровождаемо было чрезмерной жестокостью и насилием по отношению к сопредельным князьям, равным с ним по знатности и положению. Одного из них, князя Трансильвании, Петра, отказавшегося объединяться с Валахией, Влад IV, или, как известен он был ещё, Влад Дракула, тут же при гостях и прислуге посадил во дворе на кол и с удовольствием наблюдал за его муками. Князя же Молдавии, Алексея, поставил он пред зрелищем сим и, взяв его по трусости и малодушию, создал королевство Румынию, после чего и затеял войну с турками, над коими одержал немалое число побед, чем принёс много приятных и радостных подвигов христианскому миру.
  Нисколько не сомневаюсь, что слухи о его похождениях достигли и ваших краёв, коль скоро в те года были вы, милейший, в добром здравии, о чём и в нынешние времена молимся Богу.
  Однако вряд ли вы знаете, сколь кровавы были его войны, и наряду с турками в большем ещё количестве истребил он подвластного себе народа и держал сей в вечном страхе пред господином и его лесным воинством, показывавшемся на свет Божий только для брани, грабежа и разбоя.
  Не берусь утверждать, сколько людей загубил правитель Румынии, однако, думаю, что числом таким можно было бы заселить десять городов, да десять раз по десять - деревень.
  Кровавые деяния князя Влада IV не мешали пребывать ему членом христианского ордена Дракона, основанного во многих землях лета 1418, и мир христианский на удивление безропотно и благодушно лицезрел в рядах своих кровавого убийцу, которого не раз превозносил в его победах, не обращая внимания на средства достижения оных.
  Мирское имя князя, Влад Телеш, едва ли знакомо кому, но стерегитесь человека с подобным ему.
  Вынужден писать вам, светлейший, сие, дабы вразумить в вашем лице всё братство, а именно потому, что сам в лице князя Дракулы узрел нечистую силу, свившую мерзкое гнездо своё в светлых рядах наших, и открываю вам сие.
  Имея от Бога жить вблизи от описываемых мест, мог бы я сообщить большие, нежели описываю, подробности, но за неимением возможности уделить тому достаточно времени, стараюсь описать всё возможно короче и подробнее.
  Князь Влад IV, Дракула, умер при весьма загадочных обстоятельствах. Причём, нет ни одного достоверного свидетельства - была ли смерть его насильственной или естественной. Хотя, чему свидетель, по случаю сему ходит множество противоречащих один другому слухов и кривотолков, ничем, впрочем, не подтверждённых.
  При отпевании и погребении его тела произошло несколько странных недоразумений и происшествий, свидетельствующих проницательному уму, что дело тут нечисто. Сам я явился невольным свидетелем тому, как некто девица N, проявившая в храме чрезмерное отчаяние и скорбь по именитому покойнику, в ту же неделю найдена была бездыханной и лишённой совершенно крови в собственной спальне, в доме своего отца, который утверждал при встрече со мной, пребывая в странном состоянии, что накануне ночью видел огромного волка, блестевшего в лунном свете, прыгнувшего в сад усадьбы. Перекрестившись в ужасе пред увиденным, господин этот больше не видел ничего, и, отойдя от окна, лёг спать и лишь глубокой ночью проснулся от страшных звуков.
  Мне известны ещё многие случаи, случившиеся в то же время в окрестностях Бухареста, недалеко от которого был похоронен князь Влад Телеш. Затем стали они повторяться и участились во всей Валахии и Трансильвании.
  С тех пор минуло десять лет, но я всё же не бросил своих наблюдений за жуткими случаями, география которых стала всё больше смещаться на север и восток от Румынии, и потому, думаю, в скорости может достигнуть ваших мест. Буду молить Бога, дабы этого не случилось. Молитесь и вы, святейший, и пусть особенно усердствуют в молитве братья, и тогда чаша зла минует вас..."
  Письмо обрывалось. Дальше текст его был отломлен и рассыпался в прах под моими пальцами.
  Лихорадочно я принялся отыскивать продолжение и от неловких движений поломал ещё несколько страничек, быть может, принадлежавших другим посланиям. Бумага сыпалась в пыль от малейшего неосторожного движения, что доставляло мне немало огорчения.
  Наконец, действуя снова с предельной осторожностью, я поднёс на дрожащей от напряжения ладони к лампе ещё одну ветхую страничку.
  Почерк совершенно не походил на предыдущий, да, видимо, и письмо было написано совершено в другое время и другим человеком. Заинтригованный любопытным содержанием писем, написанных безумно давно, неизвестно кем и на каком языке, я и удивиться был не в состоянии, каким образом удаётся мне прочесть это:
  "Ваша святейшая милость!
  Не знаю, как и начать своё обращение к вам, но после долгих раздумий решаю без лишних фраз перейти сразу к волнующему меня и не только меня, но и многочисленных соседей моих, а также жителей нашего и окрестных селений, крестьян, их хозяев, да и всех благочестивых обитателей округа, добрых христиан, находящихся под Вашим покровительством и видящих в Вас доброго защитника нашего.
  Сам я доктор, питающий любовь к доброму, но бедному народу нашему, крестьянам, над которыми имеете Вы служение пред господом нашим, Иисусом Христом, пребывать пастырем в обители, уготовляя себе и пастве своей жизнь небесную.
  Противу многих правил, живя в барском доме на правах личного врача, оказываю я милость в излечении холопов добрейшего покровителя своего, которые и без того мрут как мухи, да не будет сие воспринято богохульствием.
  Хозяин мой, пан Гложич, хотя и добрейшей натуры человек, иногда, всё-таки случается, бивает крестьян за проступки, непослушание и для усмирения нраву. Потому бывает, что оные, особо по молодости, бегут прочь от него в надежде изменить своё существование. Таких, конечно же, немного, и пусть Ваша святейшая милость не думает, что я собираюсь защищать горделивцев и непокорных и просить того же и у вас. Вовсе нет! Напротив, в душе моей, чисто христианской и богобоязненной, пребывает смиренная покорность пред судьбой, ниспосланной мне в чистилище Господом нашим, но, следуя заповедям, я вовсе не могу и осудить их за что-либо, ибо не вправе на то.
  Речь моя идёт, однако, вовсе не о том, а о неком событии, произошедшем при всём этом описании, и, насколько дано мне думать, непременно требующем Вашего наимилостивейшего вмешательства.
  Начну с того, что, быть может, Вам известно, а именно, что господин Гложич, сам будучи польского рода, терпеть не может у себя в доме прислуги из местного народа, а выписывает себе наёмных домашних из Европы, кои и приезжают в наши края со всем скарбом своим специальной каретой, и убывают по окончании службы также.
  Года с полтора назад пан Гложич выписал откуда-то из земель Балканских, - в точности-то я и не знаю, да никогда, имея множество других забот, этим и не интересовался, - слугу Ёжива, не то сербиянина, не то болгарина, не то словака по национальности (к своему стыду, я не знаток и не любитель антропологии, - хотя многие мои коллеги и увлекаются страстно этой наукой, - к тому же различаю людей по некоторым другим качествам, характера скорее душевного, нежели этнического).
  Ёжив этот служил конюхом у господина Гложича и в службе своей справлялся прилежно.
  Человек он был ничем не примечательный кроме того, что с мужиками общался очень редко, да и не считал их ровней себе, был замкнут, скуповат по причине отдалённости от своей земли, частенько портил девок, бесспорно греша и обрекая тех в будущем на суровое наказание при использовании паном Гложичем права первой ночи по выданье их замуж.
  Ёжив никогда не ходил в церковь, потому что по вере, насколько мне известно, был мусульманином, коим стал, будучи пленённым турками. Спасая себе жизнь, он обратился в другую веру и вступил под зелёные знамёна Ислама, впрочем, немного позднее, дезертировав оттуда, вернулся на родину, но остался в мусульманстве.
  Надо сказать, что пан Гложич относился к вероисповеданию своего конюха довольно терпимо, хотя и до последнего времени был добрым христианином....
  Ваша милость! Возможно, Вы и устали читать моё запутанное, пространное послание, но не сочтите за труд и прочитайте, ради Бога, его до конца. Обстоятельства того заслуживают....
  Прошлая зима, как Вам известно, выдалась холодной, и конюх Ёжив сильно простыл. Я пытался лечить его, но симптомы болезни были несколько другими, нежели при простудных недугах и воспалении лёгких, и, несмотря на мои усилия, Ёжив угас, как свечка, и, едва лишь земля стала отходить, его хотели похоронить на краю монастырского кладбища (я надеюсь, что Вы ещё не утратили память о своём глубоком возмущении тем фактом, что под стенами монастыря хоронить вздумали иноверца), но после закопали где-то не то в лесу, не то в примыкающем к нему углу барского сада, не сделав никакой приметы могилы, кроме воткнутого в землю шеста, который в скорости пропал.
  Пан Гложич был весьма расстроен всем случившимся, но по причине наступления весны и невозможности долгого ожидания замены внезапно скончавшегося слуги из Европы взял конюхом холопа Тараса, своего крепостного, юношу, которого из-за не совсем справедливого отношения частенько наказывал за нерадивый уход за лошадьми.
  В конюшне у пана Гложича после смерти Ёжива действительно стали происходить неприятные вещи, и самая плохая из них заключалась в том, что одна за другой в течение мая пропали четыре лошади, по одной каждую неделю.
  Господин Гложич после каждой пропажи жестоко избивал нового конюха и становился раз от раза всё свирепее. Он предполагал, что где-то поблизости появились цыгане-конокрады, которые прослышав про замечательных рысаков пана Гложича и их именитое происхождение, а также про их великолепную породу, повадились похищать лошадей, пользуясь вислоухостью нового конюха, не умеющего устеречь барское добро. Своими переживания, а пропажа каждого жеребца тяжело давалась пану Гложичу, он делился в минуты отчаяния со мной, стремясь найти таким образом выход своему горю.
  Между тем, залечивая глубокие раны конюха Тараса, оставшиеся от панской плётки, я услышал от него удивительную историю. Бедный юноша рассказал мне, что, как мог, сторожил лошадей, и два последних раза, находясь поблизости от конюшни, видел, как необыкновенный, будто светящийся, словно луна, волк, прыгал в окно конского постоя и появлялся оттуда, уже легко неся в зубах свою жертву, которая была в несколько раз больше и тяжелее его самого.
  Я не мог поверить конюху, потому как знаю, что волки редки и не злобны в этих краях и, уж тем более, - весной, к тому же личным осмотром убедился, что в окна конюшни не то что лошадь, но и животное помельче пройти не сможет, а потому решил, что таким образом, с помощью небылиц, Тарас как бы просит меня заступиться за него перед хозяином.
  Без сомнения, нерадивость слуг не должна поощряться, но, тем не менее, я решил высказать пану Гложичу предположение, что причиной пропажи его скакунов может быть и нечто другое, нежели цыгане-конокрады, и, в частности, волк, на что барин, конечно же, рассмеялся и сказал, что не водилось во всей округе ещё такого волка, который способен был бы унести лошадь. Я возразил, что случиться может всякое, но пан Гложич лишь высмеял меня, после чего я засомневался и сам, однако обратил внимание барина, что пропажа происходит каждую четверть Луны, начиная с полнолуния, и, быть может, дело тут не совсем чисто.
  Пан Гложич по своему воспринял мой намёк, и на следующее полнолуние заставил Тараса ночью сидеть в конюшне и не смыкать глаз, ожидая разбойников.
  Томимый тревожным предчувствием я до полуночи наблюдал в одно из окон своей спальни, выходящее прямо на конюшню, за местностью, ожидая, что вот-вот увижу появление из примыкающего к саду леса волка. Сон всё же сморил меня, и я не могу сказать, видел ли уже во сне или сквозь дрёму нечто серебристое, несущееся сквозь тёмный сад к конюшне.
  На следующее утро Тараса нигде не могли найти, и пан Гложич, предположив, что крепостной сбежал с конокрадами, послал во все стороны погоню.
  Поиски не дали никакого результата. Зато один из гонцов нашёл то, чего и не искали, обнаружив в лесу неподалёку от усадьбы растерзанные трупы всех четырёх лошадей.
  Сообщение об этом потрясло пана Гложича. Однако он каждую четверть Луны приказывал новому конюху, снова из холопов, сторожить, вооружившись, конюшню изнутри. Лошади теперь не исчезали, но один за другим стали пропадать люди, которые на ночь оставались в конюшне. Дело дошло до того, что крестьяне под страхом любого наказания, даже смерти, отказывались уже идти в конюхи, и пану Гложичу не оставалось ничего другого, как оставить своих лошадей без охраны.
  Два дня назад было полнолуние, и пан Гложич позвал меня к себе, попросив ночью сопровождать его, когда он пойдёт, на всякий случай, глянуть на лошадей.
  Я согласился не без трепета, но, вместе с тем, и с крайним любопытством, потому что сколько ни делал попыток своими глазами увидеть зверя, это мне ни разу не удалось из-за того, что сам в одиночку опасался приближаться к злополучной постройке.
  Пан Гложич в тот раз против обыкновения беседовал со мной долго. И я, в конце концов, сделал неосторожное предположение, что, возможно, всё происходящее как-то связано с умершим слугой Ёживом, отчего пан Гложич испуганно затрясся, ответив, что тоже думал об этом, и что ему часто, особенно в последнее время, снится бывший конюх.
  Мы договорились с ним выйти из дома без четверти час ночи, и сразу же после беседы я лёг спать, чтобы затем легче было перенести бессонную ночь. Было где-то около девяти часов вечера.
  Разбудил меня страшный крик, от которого застыла кровь в моих жилах.
  Еле живой от дикого страха, я всё же нашёл в себе остатки присутствия духа и выбежал в коридор.
  В доме стояла мёртвая тишина, и я уже решил было, что, видимо, этот душераздирающий вопль раздался во сне, однако, не в силах избавиться от ледяного ужаса, прокрался по тёмным коридорам и лестницам к спальной пана Гложича, опасаясь даже взять с собой свечу.
  Надо ли говорить, что в таком состоянии я и думать забыл посмотреть, который час, пока был у себя в комнате. Да и до того ли мне было в эти минуты!
  В покоях у барина было тихо, и на мой стук ответа не последовало. Я постучал громче, потом ещё, сильнее и настойчивее, но и тогда никто не ответил.
  Томимый недобрым предчувствием, я распахнул дверь в барскую спальню настежь и едва не обмер.
  Одно из окон комнаты было распахнуто, и за занавесками в свете Луны исчезало нечто.
  Кровать пана Гложича с тяжёлыми балдахинами оказалась пуста.
  С трудом преодолев страх, в ту же минуту бросился я к окну и увидел, как нечто лунно-серебристое и призрачное исчезает в саду.
  Это был не волк или, вообще, какое-либо животное. Насколько можно было различить в ту секунду, это был человек. И если бы он не светился подобно отражению луны, можно было бы предположить, что это был сам пан Гложич, проснувшийся в приступе страха за своих племенных жеребцов, издавший при этом дикий вопль, прыгнувший вниз из окна своей спальни с высоты второго этажа и бросившийся через сад к своим лошадям с опасениями за их жизнь.
  Но.... Пан Гложич пропал, и я с самого утра, едва поднялось солнце, организовал поиски барина, привлеча к ним всю господскую прислугу и нескольких крестьян.
  К несчастью, поиски мои увенчались печальным успехом.
  Один из слуг, тот, что недавно обнаружил растерзанных барских лошадей, сегодня набрёл на бездыханное тело хозяина, лежащее в лесу примерно в том же месте, может быть, чуть дальше.
  После того, как пан Гложич был доставлен в дом, я осмотрел его тело и обнаружил в области шеи несколько глубоких прокусов, вероятно, оставленных зубами. Однако формою и глубиной они не были похожи на следы человеческих зубов.
  Крайнее волнение и ограниченность во времени не дают пока детально исследовать труп пана Гложича, однако и без того ясно, что в нём не осталось и капли крови, потому как сосуды на руке, надрезанной мною, оказались пусты, как в вымоченном мясе.
  К тому времени, как я сел за написание вам оного послания, в лесу в той стороне по округе найдено ещё несколько трупов юношей, бывших конюхами у пана Гложича и исчезнувших прежде самого хозяина. Вечером я приступлю к их осмотру. Но прежде мне хотелось бы уведомить Вашу милость о той опасности, с которой мы столкнулись, дабы имеются опасения, что, более меня, свидетелей, вразумительно способных описать случившееся, не будет, и в случае чего....
  Я надеюсь, что Ваша светлейшая милость получит моё послание и окажет нам необходимую поддержку.
  Вероятно, Вашей милости известно, что в соседних владениях..."
  Письмо обрывалось. Я не смог найти его продолжения и, едва переведя дух, аккуратно поднёс к лампе титульный лист другого послания.
  "Ваша милость!
  Спешу уведомить Вас, что просьба Ваша мною выполнена.
  Мои воины вошли в указанные Вами земли и обнаружили там отсутствие хозяина, прислуги, а также крайнюю запуганность принадлежащих тому крепостных.
  Тела умерщвлённых, - пана Гложича, его прислуги, доктора, а также нескольких крестьян, убиенных в то же время, - извлечены из могил и сожжены по всем правилам святой инквизиции. Все трупы обнаружены удивительно сохранившимися. Труп некоего конюха Ёжива - мусульманина - обнаружить не удалось по причине отсутствия могилы, однако надеюсь, что ночные засады позволят в скорости изловить последнего.
  Смею заметить, что нападения на крестьян в последнее время прекратились. Последние защищают себя, приготовив осиновые колья и навесив на двери и окна своих жилищ связки чеснока. Думаю, что в скором времени помощь моя здесь более не потребуется..."
  Моё внимание отвлёк скрежет и шкрябание в дверь, раздававшиеся снаружи.
  Ещё не успев подумать, что изба защищена крепким запором из накладной балки, я дунул в лампу, и она тут же погасла, оставив меня в темноте.
  Несколько минут, сидя в неподвижности, я прислушивался к звукам, но подозрительные шорохи прекратились, словно их и не было вовсе.
  Спичек с собой больше не было, и надо было спускаться вниз и пройти через комнату к печи, возле которой у Пелагеи всегда лежал коробок для растопки.
  Я осторожно спустился и вышел из сеней.
  Алёна спала за ширмочкой у окна. Её ровное дыхание было хорошо слышно в тишине дома.
  Где-то в дальних комнатах неровно посапывала, прихрапывая, бабка Пелагея. И только скрип половиц под ногами нарушал безмятежность тишины дома.
  Нащупав на печи в серебристо-голубом сумраке, подсвечиваемом в не заставленные ставнями окна полной луной, я двинулся обратно и решил подойти, посмотреть, как спиться Алёне.
  Девушка мирно лежала, прикрытая ватным одеялом без пододеяльника, - рот её был слегка приоткрыт, - и через него с едва приметным шумом вдыхала, а потом выпускала обратно воздух.
  "Надо же! - невольно подумал я, разглядывая её простое, безмятежное, ставшее во сне совершенно детским, лицо. - И не испугалась: уснула.... И бабка спит.... Одному мне, дураку не спится.... Связался же я с этим чокнутым!"
  На лицо девушки и её грудь, прикрытую одеялом, падал серебристый лунный свет из окна. Вдруг он померк.
  Я понял, что кто-то заглядывает в дом, и, чувствуя, как душа уходит в пятки, бросил взгляд на окно.
  С той стороны была голова человека, прильнувшего самому стеклу, лица которого в темноте не было видно.
  Оцепенев от испуга, я не мог шевельнуться и в неподвижности наблюдал за тёмным силуэтом за окном. Он оставался неподвижен, и если бы не появился на моих глазах, можно было подумать, что к стеклу прислонили чучело.
  Наконец, отойдя от первоначального страха, я достал из кармана спички. Чиркнув одну из них, я поднёс её к стеклу, в котором сразу же возникло пляшущее отражение жёлтого пламени, мешающее рассмотреть очертания лица, но, поведя головой в сторону, снова замер от ужаса, узнав в силуэте за стеклом Петра, выпученные глаза которого безумно уставились на мерцающий, тухнущий уже огонёк спички.
  Дикий вопль застрял в моём горле, и я то ли засипел, то ли сдавленно закашлял, от чего Алёна встрепенулась, испуганно от неожиданности уставилась на меня спросонья и забормотала что-то непонятное, будто на чужом каком-то языке, защищаясь от меня наивно вытянутой вперёд ладошкой.
  -Ты что, Алёнушка? - прилив нежности пересилил мой испуг.
  Существо более беззащитное, нежели я, нуждалось в помощи, и это, как ни странно, придало мне храбрости и тотчас вернуло присутствие духа.

Глава 19.


  -И давно вы тут обитаете? - спросил я Максима, остановившись на пороге в удивлении от увиденного зрелища.
  -С неделю.... До того в колонке жили, но потом поссорились там с одним, и они нас прогнали.
  -В какой колонке?
  -В какой, в какой!.. В обыкновенной, которая из земли торчит.
  -В канализации что ли?
  -Да нет, не в канализации. На теплотрассе. Там трубы тёплые, и зимой жить можно.
  -А кто же вас прогнал?
  -Да там, придурки одни. Это их колонка. Они нас к себе сами позвали, но потом мы костёр разожгли: лягушек хотели пожарить.... Ну, и устроили небольшой пожарчик.
  -Что, лягушек жаренных любите? - меня невольно передёрнуло.
  -Да я больше собак люблю..., а кошек терпеть не могу....
  Меня чуть не стошнило от такой гастрономии.
  От нашего разговора проснулись.
  -Ты кого привёл, придурок? - послышалось от одной из поднявшихся над сонной массой лежащих друг возле друга тел головы.
  -Приятеля, - оробело ответил Максим.
  -Приятеля?..
  Проснувшиеся зашевелились, поднимаясь. Несколько человек приблизилось к нам, перешагивая или наступая прямо на матерящихся во сне товарищей. Лет им было по пятнадцать - шестнадцать. Они таращились на нас, пытаясь продрать сонные, слипающиеся, опухшие глаза.
  -Ну, здорово!.. Чего пришёл? - обратился один из них ко мне так, будто давно меня знал и чувствовал меня перед собою виноватым.
  -Да просто....
  Я растерялся: оппонентов было слишком много, а поведение их было непредсказуемо ни на секунду вперёд - это стало понятно с первых же слов, да и чего ещё можно было ожидать от беспризорников, кроме непредсказуемости.
  -Просто - не ходят, тем более - сюда, - в руке у говорившего вдруг возник нож, которым он, играючи, принялся вертеть где-то внизу, у бедра.
  Он был ниже меня ростом, щупл и худосочен, но теперь это вряд ли имело какое-либо значение, и я тот час пожалел сразу о двух вещах: что, вообще, сам не зная для чего, пришёл сюда, и что не умею драться так, как это делают лихие парни в красивом кино, укладывая зараз с дюжину противников.
  -Да он пришёл, Женя, сделать нам подарок. Неужели ты не видишь? - произнёс кто-то рядом со мной в потёмках.
  -Тогда выкладай! - тут же подхватил Женя, продолжая играть ножичком.
  Меж тем, всё больше подростков подходило к кучке напротив меня, кто поёживаясь от холодного утреннего воздуха, кто зевая и потягиваясь. Дело принимало и вовсе скверный оборот.
  -Ой, а прикид-то у него тоже - ничего. Надо раздеть, а то у меня одни дыры на пиджаке! - раздался ещё чей-то голос.
  -Успеется, - внезапно заметил Женя. - Ну, что стоишь? Доставай пятаки....
  Мне стало до слёз обидно, в какую глупую ситуацию по собственной глупости попал. Мир вокруг, всё-таки, полон зла, и об этом никогда не следует забывать. Надо постоянно быть начеку, и не позволять сердцу верховодить разумом.
  При мне была вся моя наличность, и расставаться с этой приличной суммой смерти я не собирался. И пусть этот белобрысый шкет меня режет, а потом уже забирает мои деньги, - я этого не увижу....
  -А-а-а, фраер! - воскликнул вдруг кто-то у меня за спиной.
  Я оглянулся и узнал паренька, которого избил у пельменной.
  -Какая встреча! Вот уж не думал, что увижу!..
  -Польд, ты что, этого знаешь? - поинтересовался Женя. - Он свой, что ли?..
  -Ага, свой! - Польд обошёл меня вокруг, злорадно щурясь. Толпа подростков немного отступила. - Свой, свой!..
  Я понял, что сейчас он меня ударит, - в свете сигареты, которую он смолил, было видно, что над глазом у него огромный синяк, переносица сломана, а нижняя губа припухла до размеров виноградины, - и, едва подумал об этом, почувствовал острую боль в паху, потянувшую меня вниз, скорчился и рухнул вниз.
  Через туман боли долетали до меня слова Польда:
  -Свой, свой!.. Вот какой он свой, вот!..
  Новые удары посыпались на моё тело, и мне показалось, что меня избивает вся банда малолеток. Окружающий мир отделился чёрной ватой от моего сознания.
  Когда я очнулся, то почувствовал, что привязан к трубе за спиной и сижу на холодном бетонном полу.
  Тело ныло от побоев, глаза не желали открываться, а в ушах что-то дребезжало.
  "Ну, и отпуск", - почему-то равнодушно подумал я: сколько раз пришлось попадать в глупые и неприятные ситуации.
  Неужели моя жизнь теперь будет состоять из одних неприятностей и переделок, в которые мне уже надоело попадать? Ведь раньше со мной такого случалось! Теперь же невзгоды подстерегали меня на каждом шагу, будто бы моя жизнь стала для них лучшей и единственной в мире мишенью.
  Наконец-то, я смог открыть опухшие глаза и увидел, что нахожусь в той же комнате, которая порядком опустела. Теперь в ней оставалось всего лишь пять человек: Женя, Польд, его напарник из пельменной, мой ночной спутник и ещё кто-то, мне незнакомый, мужчина лет тридцати.
  Когда мы с Максимом подходили к дому утреннее солнце, ещё не появившееся из-за горизонта, своей зарёй освещало дом с другой стороны. Теперь же оно светило прямо в окно комнаты, и нетрудно было догадаться, что минуло уже довольно много времени.
  Находившиеся в комнате разговаривали между собой, и только Максим был молчалив и печален. Увидев, что я открыл глаза, он подошёл ко мне.
  -Больно? - услышал я его голос.
  -Больно, - согласился я.
  -Извини, я не хотел.
  -Да, что уж там....
  К нам подошёл Польд.
  -А-а, фраер очнулся!.. Ну, что, как самочувствие? - он присел передо мной на корточки, заглядывая в глаза. - Фраер!
  На его тонких прямых губах, испорченных пухлой сливой от моего удара, играла, извиваясь, улыбка победителя, наслаждающегося глумлением над жертвой.
  Я нашёл в себе силы ничего не отвечать ему.
  -Между прочим, ты знаешь, как зовут вот этого? - Польд похлопал по щуплому плечу Максима и, не дождавшись ответа, дал его сам. - Его зовут у нас ПОЦ - парень особо ценный. Видишь, - он поднял вверх указательный палец и многозначительно раздул, распустил губы. - А знаешь ли ты, кто такой "поц"? Это мальчик в синагоге, у евреев, который лишает невинности мёртвых старух-девственниц, дабы... ну, в общем, не важно.
  Польд поднялся с колен, но не закончил разговора:
  -Так вот, судя по тому, чем занимается "поц", он должен быть натуральным говном. И вот этот поц, он у нас такой и есть, - Польд снова, но на этот раз со злой силой хлопнул Максима по плечу.
  Тот посмотрел на него, хотя и исподлобья, но всё же испуганно.
  -Не пяль зенки, поц, а то схлопочешь по морде, - заметил ему Польд, а потом обратился ко мне. - А ты, фраер, не расслабляйся!.. Я, на всякий случай, захватил твой кошелёк.
  Он помахал перед моим носом бумажником, в котором были все мои документы, наличные деньги и несколько аккредитивов на крупные суммы.
  Это был настоящий удар.
  -Чего?.. Не нравиться? - Польд заглянул внутрь. - О-о, слушай, а ты неплохо живёшь, фраер. Смотри, сколько у тебя пятаков.... Вот это улов!
  -Деньги забирай, - ответил ему я, а документы и аккредитивы отдай мне.
  Польд стал извлекать из бумажника содержимое:
  -Так, билетики на поезд.... Отлично, можно пойти их сдать, они тебе уже не понадобятся, - он бросил на меня надменный взгляд, а потом скорчил дурашливую гримасу, не означавшую ничего хорошего. - Ага, документики... О-о-о, да ты цирик?! Вот это улов!.. Слушай, да это прямо чудо какое-то! Мне ещё так не везло!..
  Он достал аккредитивы и долго смотрел на них широко открытыми глазами, потом перевёл взгляд на меня.
  -Слышь, фраер, ты откуда такой взялся?!.. Сколько цириков знаю, все, - ниже полковника, - нищие, почти как я. А ты - прямо миллионер! Может, у тебя папаша - генерал?.. О-о-о, так мы ему пёрышки пощиплем!.. Ну-ка, давай его адресок.
  Поведение оборванца было возмутительно, и, не смотря на всю невыгодность моего положения, я не смог сдержаться:
  -Слышь, ты, козёл, что я тебе говорю: деньги бери себе, а документы и аккредитивы верни!.. И сейчас же развяжи мне руки....
  -У-у-у, да ты борзой совсем, фраерок, - Польд приблизился ко мне. - Ты смотри-ка! Точно сынок генеральский!.. Сейчас мы тебе спеси-то поубавим....
  Лицо его исказилось злобой, и он стал остервенело бить меня куда попало, приговаривая при этом:
  -На, на, вот тебе!.. Получи, фашист, гранату....
  Я, как мог, защищался ногами, порываясь встать и выдёргивая из пут за спиной привязанные к трубе руки, отчего, в конце концов, повалился на бок, оставив беззащитной спину.
  Польд воспользовался этим и несколько раз ударил меня ногами по почкам, но из-за слабой "дыхалки" тут же устал и, стоя надо мной, долго тяжело дышал, сильно разевая рот.
  Когда я смог сесть, он уже снова курил, стоя у окна и глядя куда-то на улицу.
  -Ох, довёл ты меня, фраерок, - выдохнул он вместе с сигаретным дымом, не оборачиваясь. - Ненавижу вас, цириков и коммунистов! Вообще, всех сволочей, кто там, наверху, ненавижу. И таких, как ты, холуёв....
  Он злобно выматерился и глубоко затянулся, сладко прищурившись.
  Солнце, выглянувшее из-за тучи, осветило его бледный лоб, на который свисла прядь немытых, будто покрытых серым налётом пыли, неопределенного цвета, волос.
  -Сволочи!.. А-а! - он бросил окурок, раздавив его носком поношенного ботинка. - Гады!
  Кроме нас двоих в комнате уже никого не было.
  -Ладно, ты посиди тут, фраерок, подумай.... Тебе сейчас полезно подумать: как знать, сколько жить осталось. А я пойду по делам, - он направился к выходу. - Да, и не забудь к моему возвращению папашин адресок вспомнить. Мы что-нибудь придумать попытаемся....
  Одиночество тянулось бесконечно долго, и я не мог сказать, сколько времени пребываю один.
  На улице небо совсем затянуло тучами, потом стал накрапывать мелкий дождик. На бетоне плиты у окна образовался косой мокрый квадрат, превратившийся в лужу, в которой то и дело взлетали фонтанчики от часто падающих капель.
  В комнате сделалось свежо и темно. Густые сумерки, какие обычно бывают во время осенних моросящих дождей, придавали пустому пространству её, некогда служившему кому-то уютным домом, а теперь загаженному и приютившему банду малолетних бродяг, вид почти мрачный.
  Мне показалось, что я слышу какой-то писк. Вскоре он усилился, и, приглядевшись, я различил в полумраке двух крыс, из дальней части комнаты, от дверей зигзагами приближающихся ко мне, останавливающихся, принюхиваясь, и шарящих по полу своими длинными носами.
  Сначала я даже обрадовался, что хоть такие живые существа появились в комнате, но затем тревога пронзила сознание - крысы были не так уж достойны умиления, вообще, к тому же, наверняка жаждали чего-нибудь сожрать. Я слышал истории о том, как эти твари обгрызали спящим людям уши и носы, и при этом человек совершенно ничего не чувствовал, потому как слюна этих животных содержит сильные обезболивающие, анестезирующие вещества.
  Крысы подобрались ко мне и стали обнюхивать мои ноги.
  Их глаза-бусинки, блестящие в сумерках, сидящие неподвижно, ничего не выражали, но мне показалось, что они были бы не прочь меня погрызть. Для них я был всего лишь большим куском мяса, и моя неподвижность соблазняла их впиться в мою кожу своими маленькими, но острыми, как бритва, зубами.
  Мне показалось, что я предугадываю их инстинктивные действия.
  Одна из крыс поползла вдоль штанины к щиколотке, где заканчивалась брючина, и открывался голый участок тела. Я продолжал наблюдать за ней так же неподвижно, угадав её намерение вонзить в мою плоть свои зубы.
  Испытывая глубочайшее омерзение, перерастающее в клокочущую ярость, я всё же медлил с тем, чтобы пнуть её посильнее, дожидаясь, когда она разинет рот для укуса. Однако реакции моей не хватило: в мгновение ока её зубы оказались в моей лодыжке. Боль от укуса была слабой и возникла, быть может, только потому, что мне всё было видно. Я дёрнул другой ногой и стопой придавил крысу к полу, стараясь раздавить её. Другая вспрыгнула на меня, промчалась по животу, груди, плечу и отбежала в сторону.
  Придавленная крыса скрипуче заверещала, отпустив лодыжку и пытаясь укусить за подошву ботинок.
  Теперь я почувствовал, как заныла, закипела рана от укуса.
  Моя укушенная нога, что было силы, опустилась на остромордую крысиную голову, и было удивительно, что после такого удара с крысой ничего не случилось, и она по-прежнему продолжает верещать.
  Я ударил её ещё и ещё раз, а потом с отчаянной яростью и страхом бил эту тварь уже без счёта, желая прикончить грызуна и опасаясь, что это не удастся.
  Крыса вертелась и извивалась под моей ногой, шкрябая лапками, и всё же, извернувшись, высвободилась и задала стрекача, и я напоследок лишь успел поддеть её носком ботинка и подбросить в воздух.
  Кувыркаясь, тельце её ударилось об потолок, а потом шлёпнулось прямо посреди лужи у окна. Затем она поднялась, как ни в чём не бывало, и крысы удалились, виляя хвостами: одна сухая, другая, оставляя извилистый след влаги.
  Наступил вечер, а я всё сидел в пустой и холодной комнате полуразрушенного дома. Дождь давно закончился. С улицы теперь вместе с прохладными порывами ветра доносились редкие сигналы автомобилей, перезвон подъёмного крана, гудение его двигателей, голоса строителей и другие звуки города, не разгонявшие моего уныния, а только лишь усиливающие ощущение абсурдности и нелепости всего происходящего. За целый день ни одна живая душа не появилась здесь.
  Мне хотелось есть, но, кроме всего прочего, было и ещё нечто более неприятное: мне жутко хотелось в туалет, а я не мог этого сделать. Мочиться же в штаны было чересчур, и я всё ждал и ждал, когда кто-нибудь, наконец, появится, и я попрошу его, чтобы мне развязали руки или хотя бы помогли встать, чтобы можно было сходить и в таком положении.
  Укушенная нога разболелась и ныла на все лады. Я опасался теперь заражения.
  Время тянулось мучительно медленно, но никто не появился и тогда, когда на улице сделалось совсем темно.
  "Может быть, они, вообще, уже никогда не вернутся, и я буду здесь сидеть ещё неизвестно сколько?" - в отчаянии подумал я и в следующую минуту услышал звук, обнадёживший меня своим сходством с шорохом шагов.
  Однако, насколько было видно в свете ламп и прожекторов с соседствующей стройки, в комнате никто не появился. Шум же, доносившийся до меня, не стих, и минутой спустя несколько чёрных бусинок блеснули в темноте у окна.
  Пересекая косой луч света, ко мне снова приближались крысы. Теперь их было не две, а намного больше. В темноте невозможно было определить их количество, но серые спинки мелькали тут и там, и мне показалось даже, что вся комната кишит этими тварями.
  В отчаянии я принялся шевелить, взбрыкивать ногами, опасаясь, что не замечу в темноте, как какая-нибудь из них окажется в опасной близости от моей плоти.
  Несколько раз мне показалось, что я кого-то пнул.
  Вглядевшись в темноту, я обнаружил, что крысы теперь приближаются ко мне со стороны окна, у самой стенки, и чтобы достать до туда, мне потребовалось бы переместиться юзом почти на четверть оборота, что было нелегко. Однако, подгоняемый диким страхом, я всё-таки сделал это и принялся топтать ногами совсем уже подлезшие ко мне полчища. Они бросились врассыпную, но теперь уже с другой стороны вдоль стены подбирались, прижавшись к полу, такие же наглые и голодные твари. От одной только мысли, что они со мной могут сделать, если я сдамся, мне сделалось дурно и жутко, и бросило в дрожь и озноб.
  Борьба продолжалась точно игра в шахматы.
  Теперь уже крысы оставили свои массовые попытки к нападению и сидели, окружив меня плотным кольцом, из которого пробовала высунуться то одна, то другая тварь, но тут же получала от меня по носу.
  Я контролировал этот опасный полукруг, не дающий ни на минуту расслабиться или отвлечься, и, хотя уже успел привыкнуть к этому противостоянию, крайне боялся теперь того, что меня начинает клонить в сон. Не раз и не два гнал я прочь обволакивающую мозг мысль: "Ну, этих крыс в болото, умираю, как спать хочу. Авось, ничего не случиться" ...
  Очнулся я от пронзительного чувства опасности. Мне все-таки не удалось прогнать сон, и он сморил меня. Теперь же я не мог понять, в чём дело, и не сразу сообразил, что крысы облепили меня и ползают по мне. Это привело меня в ужас. Теперь даже не было понятно, насколько они успели меня съесть, или, быть может, я всё-таки ещё цел.
  Энергичными, отчаянными движениями, в ужасе от случившегося, стал я сбрасывать с себя мерзких хищников, облепившим меня, как проворная стая саранчи, но это удавалось с трудом. Они крепко цеплялись за меня своими маленькими коготками, и, когда я дёргал из стороны в сторону туловищем и тряс ногами, то чувствовал, как через ткань одежды их коготки входят в мою кожу, скребут по ней.
  Крысы, едва сорвавшись, снова лезли, бросались ко мне, и там, откуда они нападали, кишело полчище их сородичей.
  Не помня себя, я заорал так громко, что, казалось, вся Москва должна бы услышать этот вопль.
  Это получилось само собой от пронзившего меня осознания того, что я сейчас действительно могу быть съеден хищниками, растерзан заживо на кусочки.
  В эту минуту на стенах комнаты заплясали отсветы огня, и кто-то вошёл с факелом в руке.
  Я увидел подростка, остановившегося на пороге и тут же поспешившего мне на помощь. Он принялся пинать и раскидывать ногами крыс, которыми, как теперь стало видно, кишело всё пространство вокруг меня, жечь их факелом, запуская его в самую гущу их полчищ, и громко кричать.
  Поднялся оглушительный визг и писк. Опалённые, испуганные, разбросанные грызуны бросились прочь, оставив меня в покое, и вскоре лишь немногие из них остались умирать на бетонном полу комнаты, растоптанные или подожжённые смолянистым факелом.
  В воздухе завитал тошнотворный запах жжёного мяса.
  Я пригляделся к своему спасителю и в оранжево-багровых отсветах увидел Максима.
  Мы долго смотрели друг на друга в молчании.
  -Зачем ты это сделал? - спросил, наконец, я его.
  -Что?
  -Вот то!
  -Так ты же сам захотел пойти со мною.
  -Так ведь я не знал, что всё так получится.
  -И я не знал. То, что знал, - я тебе сказал.
  -Ну, и что же мне теперь делать?
  -Не знаю.
  -А зачем ты пришёл сейчас сюда?
  -Не знаю.... Видишь, тебя спас.
  -Так ты спаси меня до конца, - мне было противно унижаться перед мальцом, но другого выхода просто не было видно.
  -Не могу. Сейчас сюда придут все.
  -Ну, и что?
  -Как что? Если узнают, что я тебя освободил - шкуру спустят.
  -И часто вы вот так людей ловите?
  -Не твоё дело, - подросток снова начал хамить, но теперь преимущество было на его стороне, и он имел все шансы отыграться за свою обиду: ничто ему не мешало.
  Я понял, что дела мои никудышные, но мне вовсе не хотелось сейчас умирать, особенно здесь, в этих грязных, загаженных развалинах.
  -Послушай, дай мне хоть в туалет сходить, - взмолился я о своей нужде, которая вдруг дала знать о себе снова ноющим от переполнения, окаменевшим уже, мочевым пузырём.
  -По "большому", что ли?
  -По "большому".
  Малец вздохнул, попыхтел с минуту, потом, воткнув факел в радиатор разбитой батареи отопления, подошёл ко мне, присел и принялся, щурясь, развязывать узел за моей спиной.
  Меня так и подмывало спросить: "А ты не боишься, что я сбегу?" - но я всё-таки сдержался.
  Только сделав попытку встать, я ощутил, как задеревенели, затекли мои члены.
  -Ну, ничего себе!..
  -Что такое? - поинтересовался Максим.
  -Задница затекла! Застыла, будто в лепёшку раскаталась, да и рук не чувствую....
  -А-а-а, это бывает, - согласился он. - Ничего, сейчас пройдёт.
  Я наконец-то почувствовал прилив крови в занемевшие места, покалывающий их тысячами иголочек.
  -Где тут у вас туалет?
  -А ты прямо в углу садись и справляйся, - ответил он.
  -Не, я так не могу.
  -Чего это?..
  -Вы же тут спите.
  -Да ерунда!
  -Не-е, не могу я так.
  -Ладно, пошли. Хочешь - вон туда иди, - он показал на тёмный проём двери в смежную комнату, - хочешь - я тебя в туалет отведу или в ванную, но там ничего нет, кроме говна.
  Я всё-таки направился в туалет.
  Максим неотступно следовал за мной, и его факел трещал прямо за моей спиной.
  Впереди мелькнул тёмный коридор, ведущий к выходу на лестничную клетку. Я подумал, что неплохо было бы сейчас рвануть туда, а, если надо, то и врезать напоследок маленькому гадёнышу.
  -Ты только не вздумай удирать, - словно угадав мои мысли, пробубнил за моей спиной подросток. - У меня на факеле смола липкая - пристанет, так всё сгорит, если сам уцелеешь....
  Унитаз в туалете был разбит, и из покрытого кафельной плиткой пола торчал лишь его невысокий клыкастый остов, густо обложенный всех видов и расцветок экскрементами. Зайти туда, чтобы не вляпаться в них, было невозможно. В ванной комнате было то же самое.
  -Садись на кухне, - посоветовал Максим. - Там только начали ходить....
  В пустой кухне с исковерканной плитой и оставшимися от раковины трубами водопровода и канализации действительно загажено было только по углам. Я нашёл место почище, снял штаны и присел. Максим встал в дверях, наблюдая процедуру.
  -Слушай, а что, если ты меня отпустишь? - спросил я, тужась и испытывая несказанное блаженство.
  Максим сделал вид, что не услышал мой вопрос, но потом губы его саркастически, язвительно скривились:
  -Я что, враг своему здоровью?
  -Ну, нет, почему же. Но кто знает? Скажешь, что пришёл, а меня уже не было.... Будто бы я сбежал раньше.
  -Не-е, не пойдёт.
  -Почему?
  -Может наши сейчас в новостройке и всё видят. Опасно.
  -Ну, тогда скажешь, что ты меня развязал в туалет сходить, а я тебе дал по морде и - дёру. Идёт? Сейчас сымитируем.
  -Да ты что?!.. Скажешь тоже! Меня же тогда совсем зачмарят?! Не пойдёт.... Да и чего мне тебя отпускать?.. Больно надо!
  -Я же тебя накормил, а ты? - мой слабый призыв к его совести был встречен непробиваемым молчанием. - Пойди хоть бумаги мне найди.
  Он удалился, оставив меня в темноте, рассеиваемой только прожекторами со стройки.
  На улице было уже совсем темно. Город светился огнями домов.
  Я не мог собраться с мыслями, продолжая сидеть на корточках с приспущенными штанами, блаженствуя от облегчения. А подумать сейчас было самое время, и каждая секунда была на счету. Надо было спасаться. Но всегда, в самые ответственные моменты, голова отказывалась думать....
  Максим вернулся с куском пожухлой, в известковом налёте, газеты и протянул её мне. Я отряхнул бумагу и поинтересовался:
  -Где ты её выдрал?
  -Не твоё дело, - ответил парнишка в прежней манере.
  Поднявшись, я вдруг явственно осознал, что если сейчас не предприму каких-либо шагов к спасению, то уже, быть может, через пять минут будет поздно, но нерешительность сковывала волю.

Глава 20.


  На девушку было неприятно смотреть, и я тронул её за плечо, чтобы она, наконец, очнулась.
  -Ты чего? - спросила тогда Алёна, будто только открыла глаза.
  -Да нет, ничего, - спичка в моей руке уже погасла.
  Алёна приподняла голову, и она оказалась рядом с тенью мертвеца, всё также неподвижно стоявшего за окном. Волосы на его затылке серебристо заблестели.
  -Иди сюда, Алёна, и ... только не пугайся! - я привлёк к себе девушку, взяв её за руку, в тот самый момент, когда она хотела посмотреть, откуда падает тень.
  Она оказалась рядом со мной, и я отступил вглубь комнаты, таща её прочь и не давая возможности обернуться.
  В это время тень за окном описала дугу, точно упала, и исчезла, будто бы её и не было.
  -Ты чего? Что с тобой? - услышал я у самого уха горячий шёпот девушки, от которой ещё отдавало теплом согретого постелью тела.
  -Да, так, померещилось что-то.
  -А меня разбудил зачем?..
  -Страшно стало, - меня и вправду всего передёрнуло от выходящего изнутри холода жути.
  -А не спишь чего?
  -Не сплю....
  Я не знал, что ответить девушке, и только стал придумывать, что сказать, как странные звуки у двери повторились.
  -Что это? - инстинктивно прижавшись ко мне, испуганно спросила Алёна.
  Её широко открытые глаза забегали из стороны в сторону, сверкая искрами отблесков падающего в комнату через окно лунного света.
  -Не знаю.
  Я стал соображать, не могут ли эти странные шорохи как-то быть связаны с появлением за окном мертвеца. Может быть, кто-то пытался разыграть меня или всех нас. Но этот кто-то мог быть только пастухом Иваном Лапшой, днём пугавшим меня страшными россказнями. Хотя, с другой стороны, зачем ему нужно было оставлять заикой собственную дочь ради неудачной шутки? Да и откапывать гроб, доставать оттуда труп и нести почти полкилометра от кладбища до деревни? - даже если бы у деревенского дурачка и хватило на то ума, вряд ли он успел бы всё это сделать за несколько часов.
  Шкрябанье, похожее на то, как будто кто-то обгрызал дверь или пытался снять её с петель, поддев ломом, стало сильнее и явственнее.
  -Что это за шум? - пальцы Алёны больно впились в кожу на моих плечах.
  -Алёна, ты только не пугайся, но я видел только что там за окном. ... Там Пётр стоял.
  Девушка взвизгнула, ещё сильнее прижавшись ко мне и вцепившись в мои плечи.
  -Не бойся, Алёна, ... не бойся, пожалуйста. Я же предупреждал тебя, что Пётр - не совсем обычный покойник, что он ночью по деревне шастать будет....
  Девушка заглянула мне в лицо и долго, пристально смотрела прямо в глаза, потом отстранилась, улыбнувшись криво и недоверчиво.
  -Ишь, чего ты удумал! - ухмылка её стала лукаво-разоблачительной. - Это ты, наверное, к тому, чтобы меня взять.
  -Как взять, куда взять? - не понял я сначала, но затем догадался.
  -А так, ... как девок берут?.. Напугал, что сама к тебе в объятия бросилась! Ишь, какой хитрый! Нашёл, чем пугать!
  -Да ты что?! - я отстранил от себя девушку, принявшись зачем-то отряхиваться. - У меня и в мыслях такого не было....
  -Ага, не было. Вот сейчас пойду и посмотрю, кто там шкрябается.
  Она действительно направилась в сени, и я бросился за ней.
  -Постой, постой, Алёна. Не вздумай открывать дверь.
  В голове у меня промелькнула дикая мысль, что девушка может быть заодно со всей этой нечистью, ведь наполовину корни её уходят во мрак. Я поймал её за руку и остановил, дёрнув на себя с невесть откуда взявшейся злобной ожесточённостью, уже у самой двери, за которой скрипы и скрежет превратились в настоящий стук. Кто-то тарабанил в дверь, будто просил, чтобы его впустили.
  -Почему ты не даёшь мне открыть дверь?! Я хочу посмотреть, кого удалось тебе подговорить стать твоим сообщником! - голос её звучал искренне возмущенно.
  -Послушай, а тебе не кажется странным?..
  Стук стал сплошным грохотом, от которого дверь то и дело вздрагивала, а балка подпрыгивала вверх, угрожая слететь с крючьев.
  -Что?
  -Это? - я показал на дрожащую под ударами дверь. - Разве это не странно, что кто-то среди ночи так нагло....
  Я не успел закончить фразу, потому что, прыгнув слишком высоко, поперечина с грохотом полетела на пол, дверь распахнулась, и на пороге возник силуэт огромного, тяжёлого массивного человека, в котором нельзя было не узнать покойного. Он стоял в серебристом свете, льющемся с неба, растопырив руки и наводя на нас жуткий ужас.
  Я отступил, сделав шаг назад, и потянул за рукав Алёну, застывшую, как вкопанная.
  Она попятилась, едва не споткнувшись, и когда Пётр-покойник сделал первый шаг в избу, развернулась, бросившись вглубь, и страшно закричала.
  Волосы на моей голове встали дыбом, не помня себя, пустился я наутёк следом. Передо мной с криками металась по избе Алёна, время от времени попадая в лучи лунного света.
  -Сюда! - крикнул я ей, отступая в комнату Пелагеи и, поймав её за руку, захлопнул дверь перед самым носом покойника
  Секунды две, успев облиться холодным потом, искал я крючок и успел набросить его на петлю в приколотке на несколько мгновений раньше, чем последовал первый толчок. - Бабка, вставай!..
  -Да я и не сплю, - донёсся до меня удивительно спокойный голос пожилой женщины.
  В комнате маленькой и узкой было всего лишь одно небольшое квадратное окошко с крестообразной рамой.
  -Бейте стекло!.. Ломайте раму! Вылазьте в окно! - кричал я, подпирая плечом пляшущую дверь, но обе женщины оставались неподвижны.
  Мне не было видно их, но это чувствовалось, потому что ни один звук, кроме ударов с той стороны и лязганья железного крючка, не достигал моего уха.
  -Странно, свет не зажигается! - раздался голос Пелагеи Пантелеевны, щелкнувшей несколько раз где-то в темноте выключателем.
  -Бабка, давай прыгай в окно!..
  На этот раз я у меня получилось жёстче и убедительней. Тон не терпел возражений.
  -Но как же внучек?..
  -Как, как!!! Бей табуреткой стекло!
  Однако всё оставалось в неподвижности.
  Тогда, зло сплюнув, я бросился от двери, трещащей от каждого толчка, к поблескивающей в полумраке табуретке и, схватив её за ножку, жахнул ею по окошку.
  Послышался звон стекла и хруст дерева.
  Я размахнулся и ударил ещё раз.
  Теперь путь к отступлению был свободен. Но Пётр был уже здесь. И ничего другого не оставалось, как размахнувшись в обратную сторону, ударить, что было силы, табуреткой и мертвеца. Тот отшатнулся прочь, но уже в следующую секунду снова пошёл ко мне не сгибающейся, ходульной походкой.
  -Вылазьте!.. Вылазьте скорее! - взмолился я, не имея даже возможности обернуться и посмотреть, что происходит у меня за спиной.
  -Вот, возьми! - Пелагея оказалась рядом со мной и сунула мне в руку нечто твёрдое, напоминающее дощечку, а потом юркнула куда-то в темноту.
  В отсветах из окна блеснула лакированная икона, что стояла на тумбочке у бабкиной кровати. И не совсем понимая, что ею надо делать, я отгородился святым образом от покойника и почувствовал, что его попытки добраться до меня стали не такими энергичными. Но и руки мои испытывали такую силу напора, будто бы ими пытались остановить локомотив железнодорожного состава. И было понятно, что так долго не продержаться.
  Где-то совсем рядом раздавалось смрадное чавканье. Из темноты доносились ещё какие-то звуки. Мелькали части тела мертвеца. И неимоверная, будто чугунная, тяжесть адских потуг достичь моей плоти грозилась сломать хрупкие мои руки, с трудом удерживающие небольшую иконку, которой как щитом загородился я от ужасного живого трупа, стремившегося ко мне, наваливающегося с дикой силой.
  Ещё несколько секунд, и меня должно было опрокинуть навзничь.
  Я отступил к окошку, но тяжесть, налёгшая на руки, только усилилась. И тогда, выпустив из рук святую роспись маслом, я спиной нырнул в узкий проём, серебряным квадратом обозначившийся на тёмной стене.
  Пётр успел схватить меня за ногу, за самую ступню. Холодные его пальцы, грубые, толстые и мерзкие, разом остудили мою кровь. Тело моё повисло вдоль стены, и в перевёрнутом небе, горящем только крупными звёздами, подёрнутом серо-серебристой, дымчатой поволокой, я увидел качающуюся из стороны в сторону луну, беспристрастно наблюдающую за происходящим при неверном её свете жутким ужасом.
  Пётр легко, как пушинку, стал втягивать меня обратно в дом, и, чувствуя, что сейчас будет и вовсе нечто жуткое, я задёргался, затрепетал в его ледяных клешнях, как беспомощная синичка в кулаке у сноровистого ловчего.
  Мысли, сотни мыслей, путаясь и кружась алогичными вихрями, понеслись в моей голове, точно вода, хлынувшая из запруды сквозь прохудившуюся, лопнувшую плотину. Здесь вопли души лихорадочно искали поддержки у осознания свершившихся фактов, последние огоньки надежды, как залитые угли превращались в золу, убитые мыслями мечущегося от головы к пяткам животного страха перед смертью.
  Всё поплыло перед моими глазами. Я дёрнулся ещё несколько раз, но уже без страстного порыва, да и не зная, конвульсии ли это агонии, или же ещё жалкие последние потуги, попытки вырваться и спастись бегством.
  В эту самую секунду пальцы мертвеца разжались, и я, больно ударившись о раму окна коленом, кувыркнулся через голову и приземлился на землю, грохнувшись боком.
  В ушах затих протяжный вопль, похожий скорее на стон падающего дерева, подрубленного дровосеком, нежели на голос человека.
  Воцарившуюся тишину и мрак, в котором я лежал, несколько секунд раздумывая, попал ли я уже на тот свет или ещё пребываю на этом, нарушил, как гром раздавшийся голос:
  -Эй, ты там жив?
  Я узнал голос Ивана Лапши и несколько секунд пытался сообразить, не ослышался ли, а то и, вообще, не показалось ли мне это. Неужели это его руки только что сжимали пальцы моей босой пятки? Откуда у него такая сила? Да и не вяжется что-то....
  -Эй, ты там жив, говорю? - повторил он вопрос.
  -Жив, - слабым голосом ответил я. - Сука....
  Кто-то мягко спрыгнул рядом со мной в траву и тронул рукой моё плечо. Пальцы его были тёплыми.
  -Что это было? - только и смог спросить я, физически ощущая, как силы покидают меня с каждым произнесённым словом.
  -То, о чём я тебя предупреждал....
  Это был голос пастуха, теперь мне это не послышалось.
  -А где он?..
  -Кто?.. Пётр, что ли? Я его дрыном осиновым проткнул.... Он сейчас в избе валяется.
  Меня передёрнуло, и оцепенение отпустило тело.
  Ощущая слабость во всех членах, я всё-таки поднялся с земли, поддерживаемый за руку пастухом.
  -Послушай, Иван, что всё это значит? - спросил я его, пытаясь рассмотреть выражение лица пастуха в сильно искажённых длинными тенями, отбрасываемыми луной, его очертаниях.
  -Я же тебе говорил, - ответил он тихо. - Я тебе всё рассказывал! Я предупреждал тебя!
  -Ага, - согласился я. - А дальше что?
  -Что дальше?..
  -Дальше теперь что? Что будет? Чего ждать?
  -Чего ждать? - в полумраке взметнулась рука Ивана и бестолково зачесала затылок. - А где Алёна?
  -Алёна.... Так она с Пелагеей в окно вылезла. Тоже перепугалась, наверное, бедняжка....
  Я оглянулся, и мне показалось, что повсюду маячат, мечутся какие-то смутные очертания тени.
  -Пойдём, Иван, я хочу посмотреть на Петра....
  Мы вошли в избу, прошли по комнатами и оказались в той, где только что закончилась борьба.
  Свет действительно не загорался.
  Вспыхнула мною зажжённая спичка, и в её тусклом свете на полу предстал скорчившийся труп, из которого сочилось и растекалось по полу нечто тёмное. В комнате нестерпимо пахло разлагающейся плотью.
  -Что это такое? - спросил я у вставшего чуть дальше, за спиной, спутника.
  -Он разлагается.
  Меня затошнило от этого сладковато-приторного, зловонного запаха, и мы поспешили покинуть комнату, захлопнув дверь.
  -Я нашёл наверху какие-то странные книги, и одна из них, как ты говорил: красная, с тиснённым на титуле золотом знаком.... В ней лежали какие-то письма, очень старые, в руках прямо ломаются.
  -Что ты успел прочесть?..
  -Только несколько обрывков из писем. Там говорится о каких-то странных и страшных вещах.
  -А разве это не страшно? - Иван показал на дверь, за которой валялся мерзкий труп. - Почему ты не поверил мне на слово? Неужели тебе нужно было прочесть что-то, чтобы удостовериться, что мои слова - не обман?..
  -Но твоё поведение такое странное, что не отстаёт навязчивая мысль: "Да, в самом деле, не дурак ли он?" ... К тому же вся деревня говорит, что ты не в своём уме.
  Пастух замолчал, понурив голову, потом произнёс, так и глядя себе под ноги:
  -Ладно, будь здесь, я сейчас пойду, найду Алёну и Пелагею. Они, должно быть, спрятались где-то рядом....
  Он ушёл.
  Я остался один, и мне вновь сделалось страшно.
  Лишь перед самым рассветом Иван вернулся с Алёной и Пелагеей, застав меня сидящим на пороге дома, прислонившимся к двери и уставшим от томительного страха и напряжённого ожидания.
  Старая женщина и молодая девушка были бледны и казались сильно измученными прошедшей ночью.
  Мне больше всего хотелось теперь упасть и заснуть, что я и сделал, едва добравшись до топчана, на котором ночью спала Алёна....
  Проснулся я уже под вечер. Голова раскалывалась от невыносимой боли.
  Пелагея возилась у плиты.
  Я поднялся и подошёл к ней:
  -А где Алёна, бабушка?
  -С отцом ушла.
  -С ней всё в порядке?
  -Да, всё, кажись. А ты-т как, бедненький?.. Натерпелся? - она повернулась ко мне.
  -Да, ничего, - я вдруг поймал себя на мысли, что очень хотел бы, чтобы это был сон, пусть страшный, но сон, а не явь, и, пройдя комнату Пелагеи, как бы в подтверждение того, убедился, что на полу нет ничего, даже следов от минувшего происшествия.
  -Пелагея Пантелеевна, а где мертвец?
  -Убрала я его, - ответила женщина так просто, будто проделывала это каждый день.
  -Как убрала? А как же доказательства?
  -Какие доказательства?.. Он к утру весь иссох. От него один прах остался....
  -Ну, а как милиция?.. Ежели, она приедет?
  -Какая милиция?!.. Нужно это ей больно. Что ей тут расследовать? Кого искать?.. Тут, вон, человек пропал, и то ничего!
  -Кто пропал? - я насторожился.
  -Да вон! Петрова жена и дочка её заодно исчезли куда-т, - Пелагея на минуту оторвалась от стряпни. - А соседи говорят: "Чего ты, бабка, волнуешься, может, в город подалась. Она теперь птица вольная, - вдова. Чего ей здесь сидеть? Дочку под мышку и в город, - а чего ей здесь: мужа нет, - кто её теперь кормить будет? А там она на завод или на фабрику устроится". Но я-т знаю, что не в город она подалась-т.
  -А куда же они делись-то? - удивился было я, однако по тяжёлому молчанию Пелагеи догадался, что случилось. - Неужели....
  Однако и спрашивать ничего не надо было: всё и без того было ясно.
  Старуха вновь принялась стряпать, а я полез на чердак. Теперь здесь в лучах солнца, пробивающихся через отверстия и дыры в кровле, стояли столбы пыли. Всё было по-прежнему припорошено толстым её слоем пыли.
  Книги лежали на прежнем месте. Я взял ту самую, в красном переплёте с золотым теснением, и открыл на странице, где красивым каллиграфическим почерком была сделана последняя запись на непонятном языке. Половина листов книги осталась незаконченной и блестела хорошо сохранившейся, лощёной, мелованной, белоснежной бумагой. Не сразу удалось понять мне замысловатую вязь незнакомых слов, и, уже отчаявшись и собравшись со злостью захлопнуть книгу, я вдруг уловил смысл последней записи:
  "Сегодня. 13 июля 1720 года от рождества Христова в монастырь по приглашению настоятеля прибыл доктор чёрной и белой магии, - фамилия была тщательно замазана, - дабы помочь бедному братству нашему избавиться от вышеописанной напасти" ....
  Я перелистал несколько толстых, шуршащих страниц книги и прочёл ещё одну запись того же автора:
  "В монастырском саду братья во множестве своём наблюдают появление призрака, которого стали привычно величать - Белым монахом. Призрак является, ходит по саду, бродит ночами по коридорам замка. Ему приписывается блуд и разврат, творимый среди монастырских крестьян, а также, к всеобщему стыду, и среди нашего братства. Явление белого монаха приписывается проявлению власти нечистой силы, возобладавшей над нашей обителью. Как могла она побороть волю Господа, не ясно даже настоятелю, который, впрочем, не усердствует в борьбе со злом, а лишь дважды в день опускается в монастырские подвалы и осматривает монастырские сокровища.
  Могла напасть такая произойти оттого, что не все братья наши искренни и прилежны в молитве и послушании. Те факты, что известны мне, страшно даже предавать бумаге, и в большинстве своём относятся они к нашему настоятелю, при коем я являюсь особо приближённым. Однако, Господу нашему они известны, и, может быть, за то он послал нам своё забвение и отдал нас во власть сил бесовских. Не знаю, что будет далее, но времена грядут страшные. Суров гнев Господень, и все мы, несчастные, заслужили его кары за нарушение устава монашеской жизни. Буду и я молиться Господу во спасение души своей" ....
  Листая книгу далее и вчитываясь в отдельные заметки, более ничего подобного этим двум записям я не обнаружил. Всё остальное было похоже на бухгалтерские отчёты о приходе податей и сборах налогов с окрест лежащих земель в пользу церкви, и о расходах, которые держали монахи на содержание обители и своё бытиё.
  Закрыв книгу на медную пряжку, я отложил её в сторону, спустился в сени и вышел на крыльцо.
  Солнце уже опускалось за лес. Небо сделалось бледно-розовым, редкие тучи на нём налились пунцовой густотой пурпура, окрасившись лиловыми и оранжевыми переливами. Выше к зениту небо плавно темнело и переходило в голубые, а потом и в синие тона.
  Опушка леса слилась в одну тёмную полосу с рваным верхним его краем, неровными, где острыми, а где съеденными, зубами впившуюся в аппетитную аметистовую розовую мякоть небес.
  Идиллическая картина, застывшая будто бы навсегда, казалась нарисованной на холсте искусного художника. Однако ночь быстро приближалась, неся с собой страхи, ставшие вдруг не вымыслом, а частью моей жизни, и мне очень не хотелось, чтобы она, эта ночь, наступала.
  Однако надо было как-то готовиться к ней, и я обошёл дом, затворив наглухо все ставни.
  На крыльцо вышла Пелагея и возмущённо спросила:
  -Ты чего-т творишь?
  -Что такое?
  -Зачем окна-т все позаставлял?
  -К ночи готовлюсь, чтоб никто не залез в избу.
  -Ну, а мне-т теперь что делать?
  -А что такое?
  -В доме-т темно. А электричества со вчерашнего нет.
  -Почему?
  -А я откуда-т знаю.
  -Хорошо, я сейчас посмотрю, что с проводкой.
  -Да ты что, спятил, что ли?! Света-т нет во всей деревне.
  -Да?..
  Сообщение повергло меня в замешательство, и я плюхнулся на крыльцо в бессилии перед стихией мрака, насевшей сверху и оседлавшей мою судьбу.
  -Хорошо, я сейчас открою окна....
  Быстро стемнело, и Пелагея, так и не успев закончить стряпню, сняла с сундука мой матрац на пол, открыла оббитую железом крышку и нашла керосиновую лампу.
  -Вот те на!.. Керосину ж, где взять-т? В погребе нет. Так! - бабка задумалась. - Надо по соседям идти. Может, сходишь?..
  -Кого ж я тут знаю?..
  -А что?.. Тебя зато-т все знают.
  -Да, особенно после смерти Петра.
  Пелагея замолкла, задумалась, но потом согласилась:
  -Ладно, сама-т схожу.
  Кряхтя и держась за бок, она вышла из дома, а я сел на скамейку у стола, насыпал из горшка картошки и мяса в тарелку, налил на ощупь в глиняную кружку из небольшого кувшина молока, прислушиваясь к звуку наполняющегося сосуда, и стал жевать, неспешно рассуждая, что действительно настала, видимо, пора уезжать. Всё было к тому, да и время поджимало: отпуск заканчивался.
  Сидя в темноте и одиночестве, за скудной трапезой в чужом доме, я вдруг испытал незнакомое чувство.
  Это была тоска по месту, к которому во мне давно уже не просыпалась сыновья привязанность. Мне захотелось домой. И от того, что времени на то, чтобы вернуться к матери, совсем не осталось, - едва приехав, надо будет сразу же уезжать, - и от того, что неизвестно, когда и как удастся мне выбраться из этого болота, мною вдруг овладела ярость. И захотелось перевернуть вверх дном всё вокруг и разломать, что ни попадётся под руку.
  Время было потрачено глупо и бездарно. Теперь уже можно было с грустью и болью сказать самому себе, что отпуск прошёл тускло и совсем не так, как мне хотелось бы. Что мешало мне мотануть на юга, куда-нибудь на море?! Как занесло меня в эту богом забытую дыру, где, к тому же, в стоячей и мутной от беспросветной скуки воде, в тихом омуте чахнущего быта местной глубинки, водились, не один и не два, а полчища чертей? Мне казалось уже, что, если не все, то большинство жителей деревни сами мутят воду, старательно стремясь обогнать в этом один другого. И при чём здесь Варвара, пусть даже она и ведьма? Разве ей одной под силу было сделать жизнь такой беспросветной, несносной и отвратительной? Впрочем, жизнь, она везде сегодня такая.... Беспросветная...
  Я взялся за голову обеими руками, бросив ложку, со звоном упавшую на стол, и стал теребить волосы, прихватывая их пальцами и стремясь сделать себе больно, чтобы хоть как-то очнуться от всего этого тихого ужаса, происходящего со мной. Чтобы, быть может, наконец, увидеть, с какой стороны забрезжит свет. И, может быть, тогда путеводная звезда моя взойдёт над горизонтом в небо, полное чужих, равнодушных ко мне светил. И вот тогда я пойму вдруг, что жизнь моя имеет какой-то смысл и предназначение в этом мире, и не песчинка я, носимая из стороны в сторону по воле ветра судьбы, а человек, способный противостоять его напору.
  -У тебя нет цели, - сказал я сам себе, и точно сделал открытие.
  За окном разгоралось зелёное зарево....

Глава 21.


  Разговаривать с Максимом было бесполезно, - это я уже понял. Оставалось одно: действовать нахрапом и наглостью. В конце концов, я был сильнее него, и то, что он угрожал мне, лишь подстрекало меня к насилию над зарвавшимся малолеткой.
  Я приблизился к нему:
  -Ну, спасибо. А теперь пошёл....
  Я хотел отстранить его руку, загораживавшую мне путь в коридор, но едва успел уклониться от факела, которым подросток попытался ударить меня по голове. Его откровенная беспощадность окончательно развязала мне руки и убедила на ответные, жёсткие, меры.
  В два приёма я скрутил малолетку, уронив на пол и прижав к полу коленом. Факел выпал у него из рук и теперь, треща и стреляя синими искрами, валялся где-то поблизости.
  -Ах ты, шкет!.. Ты кого пугать вздумал?! Я ж тебя в порошок сотру, малявка!
  -Отпусти, - просипел придушенный мальчуган.
  -Я тебе отпущу! - гнев мой прорвался наружу, и я от души набил ему морду, затем поднял и, пиная, потащил за собой вниз, освещая дорогу по разваленной лестнице подобранным факелом.
  Максим болтался где-то сзади, спотыкался, скулил и матерился, несколько раз падал, но я поднимал его беспощадными ударами и снова волочил за собой.
  Уже у выхода из подъезда, в дверях мне повстречались возвращающиеся в своё логово бродяги.
  Первым шёл белобрысый Женя, засунув руки в карманы по локоть, растопырив штаны и насвистывая какую-то песенку.
  Увидев меня, он остановился в недоумении и перестал свистеть.
  Не дожидаясь, когда его посетит решение задачи в сложившейся ситуации, я сделал выпад и с удивительным, неожиданным даже для самого себя хладнокровием ткнул факелом ему в лицо, ударил ещё кого-то из рядом стоящих и бросился наутёк, волоча за собой ставшего упираться с удвоенной силой Максима.
  Позади раздались вопли и крики.
  Подростки пустились за мной в погоню.
  Ещё несколько раз я пнул Максима, махнул у самого его лица факелом, давая понять, что шутить не намерен, и, подгоняемый страхом, не чувствуя ног, понёсся дальше.
  Редкие прохожие, встречавшиеся на этих глухих улочках, пугались, загодя уходя в сторону и тараща в ужасе округлившиеся глаза на полыхающий в моей руке огонь, бывший для меня единственным оружием. Пламя гудело над моим ухом от встречного потока воздуха, как реактивный двигатель. Поворот, ещё один.
  Мы выскочили на оживлённую улицу. Факел пришлось запустить в урну.
  Я обернулся. Подпрыгивающие тени догоняющих меня бродяжек были уже совсем рядом, метрах в пятнадцати. Из переулка, по которому они бежали, неслась брань.
  Я рванул по пешеходной дорожке, но Максим упёрся, сильно отклонившись назад, и мне пришлось отпустить его, отчего подросток кубарем полетел по мостовой.
  Уже у самого вокзала на пути мне встретилась патрульно-постовая машина милиции, медленно двигавшаяся навстречу вдоль тротуара.
  Я бросился к ней, махая руками и привлекая, как мог, к себе внимание сидящих в ней. Меня заметили и остановились. Дверка открылась, и из неё показался привставший с сиденья милиционер.
  -Спасите!.. Помогите!.. Деньги отняли, документы, убить хотят! Вон догоняют!..
  Через два часа в отделении милиции составлялся протокол задержания.
  Задержали человек десять, но среди них Польда и мужчины, лет тридцати, не было.
  Документы вместе с бумажником оказались у Жени, белобрысый чуб которого обгорел, образовав обожжённую лысину выше лба. Лицо его также было сильно обожжено.
  Мне вернули бумажник. Документы, просроченный билет на поезд и даже аккредитивы, к счастью, оказались здесь.
  После всех процедур меня отпустили.
  -А что с ними будет? - поинтересовался я.
  -Можешь не беспокоиться, - ответил дежурный, проводивший меня до дверей отделения. - Получат на полную катушку: злостное хулиганство, бродяжничество, грабёж, попытка к убийству, - букет что надо!.. Этой компании лет десять никто не увидит.
  -А ещё двое остались.... Они-то как?
  -Не беспокойся, их ищут. Увидишь где - сразу сообщи нам или любому милиционеру, кого встретишь....
  Ночь на вокзале прошла беспокойно.
  Мне всё время казалось, что двое, оставшиеся на свободе, наблюдают за мной и только караулят момент, чтобы где-нибудь в тёмном месте пришибить в отместку.
  Денег у меня не было, я попытался купить билет за аккредитив, но кассирша, сделав круглые глаза, ответила, что не может принять его, потому что в кассе нет такой суммы на сдачу, ... да и не положено.
  Оставалось ждать до утра, пока откроются сберкассы, и ночь прошла в борьбе со сном и страхом.
  Едва время подошло к девяти утра, я уже был у сберкассы и, получив деньги, тут же купил билет. А через два часа уже садился в поезд, и, когда заходил в вагон, мне показалось, что на перроне стоят те двое, которых не поймала милиция, хотя ... я плохо помнил обоих.
  Но у страха глаза велики, и эти двое преследовали моё воображение на каждом шагу.
  Однако ничего не случилось, и, отъехав от Москвы, через полчаса, я вздохнул облегчённо.
  Поезд набирал ход, и мало-помалу душа моя обретала спокойствие и даже беспечность.
  Настроение бесконечности дороги пришло на смену напряжённости ожидания, когда казалось, что мне может помешать уехать нечто ещё.
  Мне больше не хотелось никаких приключений. Я устал от них, натерпелся страху и теперь надеялся, что дальше всё будет хорошо.
  Колёса вагонов перестукивали на стыках.
  Плохо ли, хорошо ли, но впереди было четыре дня, в которые можно было расслабиться и ни о чём не думать, не беспокоиться и заниматься только тем, что есть, спать да коротать время за беседой с соседями по купе....
  Их было трое. Среди них выделялся молодой человек, примерно моего возраста, и я был приятно удивлён, узнав, что он тоже только что окончил училище и теперь едет служить в Забайкалье.
  Мы были собратьями по несчастью: служба в этом регионе традиционно считалась наказанием, и можно было без труда предположить, что он тоже не был ангелом во время обучения в училище.
  Мы быстро сошлись с Антоном, так его звали его, обнаружив много общего в интересах.
  В купе кроме нас был ещё один мужчина. Моложавый, но с чёрной бородкой, он выглядел лет на тридцать пять, участия в нашей оживлённой беседе не принимал и только косился на нас как-то непонятно. Третьей соседкой оказалась девушка. Лицом она красива не была, к тому же в очках.... Кожа на щёках её, рыхлая и шершавая, была покрыта оспинами, и только из уважения, видимо, Антон предложил ей нижнее место, но она отказалась, залезла наверх и больше не подавала признаков жизни и не обращала на себя внимания.
  Однако после всего перенесённого обстановка меня вполне устраивала. Всё казалось мило и почти уютно.
  Начали мы с игры в карты, ближе к обеду сходили в вагон-ресторан подкрепиться, а вернувшись в купе, застали там оживлённую кампанию.
  Девушка, по-прежнему, лежала на верхней полке, уставившись в окно. А вот внизу, на столе, стояли две бутылки водки: одна пустая, другая - осушенная уже наполовину, была разложена закуска: хлеб, розовое сало крупными ломтями, чеснок с зелёным луком, несколько вспоротых консервов. Вокруг, вооружившись ложками и пыхтя сигаретками, сидела оживлённая компашка мужиков, собравшихся, как видно, из соседних купе. Перед каждым стоял стакан, а в них плескалась, покачиваясь от толчков поезда, водка.
  Мужчины уже приняли по дозе спиртного. Глаза их осоловели и поблёскивали.
  Увидев нас, они дружно поприветствовали наше появление и потянули в свой круг.
  Мы присели по краям полок, оказавшись самыми крайними из всех.
  -Пойди, у проводницы стаканчики ещё попроси, - обратился ко мне один из сидящих.
  -Сиди, я схожу, - поднялся Антон.
  Вскоре он вернулся с посудой, и нам налили тоже.
  Мужик, посылавший меня, глубоко затянулся, сморщившись и прищурив глаза, выпустил сигаретный дым, а потом произнёс:
  -Ну, что?.. За что пьём, а?..
  Его пьяный энтузиазм вдруг передался и мне, отчего захотелось напиться до ёжиков и даже приложить старание к тому, чтобы достать бутылку, а может, и не одну.
  -А проводница-то ничего, - заметил посылавший меня за стаканом (он, видимо, был здесь за заводилу и организатора этой попойки), - я до Владивостока с ней обязательно договорюсь. Ты видел, как она ходит?! Задницей виляет!..
  -Тише ты! - толкнул его в плечо наш бородатый сосед. - Тут девушка едет, а ты с такими разговорами лезешь.
  -А я ни к кому не лезу. Я просто говорю, мыслями делюсь.... Подумаешь - девушка! Да я всю эту породу насквозь изучил! Чай, никак трижды женат был!..
  Мне показалось, что какая бы ни была наша попутчица, терпеливая, робкая и стеснительная, но ей сейчас было самое время возмутиться происходящим. Однако она всё также лежала на верхней полке и делала вид, что смотрит в окно, вдыхая вместе с остальными табачный дым.
  -Правда, что ли? - спросил кто-то из компании.
  -А чё мне врать-то? Я полполучки на алименты отдаю!.. А сейчас, может быть, к концу поездки в четвёртый раз женюсь.... На проводнице!..
  В эту минуту как раз она и заглянула в купе, распахнув дверь.
  В коридор вагона сизыми потоками мимо неё устремился дым от сигарет.
  -Так, товарищи, что-то в этом купе очень шумно, - сурово сдвинув брови к переносице, произнесла она. На вид ей было уже за двадцать. Но юношеская моложавость ещё не покинула её лица.
  -О, мадам! - развязано потянулся к ней от самого окна говорливый многоженец. - Мы про Вас только что говорили, мадам!..
  -А вас, товарищ, я предупреждаю особо, - всё также сурово ответила девушка. - Будете хулиганить, я линейному патрулю вас сдам.
  -А я что, хулиганю? - осел мужчина. - Я что, хулиганю? Я с Вами познакомиться хочу.
  -Знакомятся по-другому, - тон голоса проводницы немного смягчился.
  -Меня Коля зовут, а Вас?
  -А меня Марина.
  -О-о, Мариночка, рад познакомится....
  Но девушка не дослушала его тирады:
  -Значит, так!.. За курение взимается штраф! Ещё раз зайду и увижу, что вы курите - пеняйте на себя! Также предупреждаю на счёт шума и матюков.... Вы посмотрите, с вами женщина едет. Как вам не стыдно?! Позор! Вы заставляете её слушать ваши крики, нюхать курево. Думаете, ей приятно?
  -Мариночка, да её же никто не заставляет.... Она сама...
  Говорливый снова потянулся к ней через всех, целясь взяться руками точно за талию.
  Проводница шлёпнула его по рукам:
  -А вас, Коля, - она чисто по-женски поджала в возмущении губы, выдавая своё душевное усилие к сопротивлению. - Вас, Коля, я предупреждаю лично. Чуть что, и будете объясняться в милиции. Отвечаете за порядок в этом купе вы: я вас лично назначаю.
  Она закрыла дверь.
  -А я не в этом купе еду, - Коля с пьяной улыбкой втянул голову в плечи, радуясь этому казусу.
  -Тем хуже для тебя, - сказал кто-то.
  В образовавшейся паузе прозвучал вновь голос соседа:
  -Так тебя тоже Николаем зовут?!.. Тёзка, значит?!..
  -Тёзка, - пьяно кивнув головой, согласился тот, глядя куда-то вниз, под стол.
  -И я Николай, - обрадовался бородатый. - Надо же! А отчество как? Не Михайлович, часом?
  -Не-е, не Михайлович: Дмитриевич.
  -О! А я - Николай Михайлович.
  -Ну, вот, давай за это, тёзка, и выпьем, - рука говорливого потянулась к бутылке.
  -Подожди!.. Что же, мы одни пить будем, что ли? А ребята как же? - бородатый обвёл взглядом всю притихшую кампанию, слушавшую их разговоры.
  -Правильно, Коля, и они пусть выпьют.
  Водка заклокотала в горлышке бутылки, разливаемая по стаканам.
  -Так, давайте выпьем, - предложил Николай Дмитриевич, когда все взяли в руки стаканы, - давайте выпьем... за женщин, - он приподнялся, заглядывая через плечо на верхнюю полку. - Мадам, вы слышите, мы пьём за вас!
  Девушка сделала вид, что не слышит его, и он опустился на место:
  -Ну, всё, вздрогнули!..
  Раздался звон стаканов, к столу потянулись руки в поисках сала, вилок, консервных банок, со всех сторон послышалось чавканье.
  -Да, чего-то сердита сестричка! - произнёс Николай Дмитриевич, доставая из кармана сигарету и вновь пытаясь закурить. - Ну, ничего, обломаем!..
  -Коля, бросай курить, - сказал ему тёзка.
  -А что такое? - пьяный взгляд Коли не сразу нашёл оппонента.
  -Она же тебя просила не курить, предупреждала....
  -А-а, пошла она....
  Он запнулся, глянув вверх.
  Однако возмутились и другие, а потом отобрали у него сигарету.
  Видимо, терпению девушки всё-таки пришёл конец. С решительным видом она спустилась вниз, и могло бы показаться, что сейчас последует пощёчина - справедливое возмездие за оскорбление, но девушка вышла из купе.
  -Э-э, ну-ка, разгоняй дым! - по-заговорщически зашептал Николай Дмитриевич, сам замахал руками, поясняя. - Она сейчас сюда проводницу приведёт....
  И действительно, через минуту девушка вернулась с Мариной.
  -Так, мужчины. Что, выжили девушку со своего места?!
  -Никто её не выживал. ... Мы её пальцем не трогали.... Мы себя мирно ведём, неча на нас бочку катить, - раздалось в ответ.
  -Ладно, кто из вас на двадцатом месте едет?
  -Ну, я, - ответил мужчина, сидевший рядом с "многоженцем".
  -Перебирайтесь в это купе, а девушка пойдёт на ваше место, - скомандовала проводница, и, упредив мужика, набравшего полную грудь воздуха для возмущения, добавила. - Не то хуже будет.... Я вас вмиг по полочкам разложу - до самого конца вместе не соберётесь. ... Ну, считаю до трёх... Раз...
  Мужик так и застыл в изумлении с полной грудью воздуха, не зная, что ответить.
  Николай Дмитриевич сильно толкнул его в бок, сделав идиотскую гримасу с неприкрытым намёком:
  -Ну, ты чего, вареник?
  -Два...
  -Ладно, - мужик сдулся и махнул рукой. - Пущай ступает, - а потом повернулся к толкнувшему. - И не вареник я вовсе. Меня Константином зовут, если хочешь поговорить.
  -О!.. Костя!.. Очень приятно, - подхватил дурашливо Николай.
  -Вот так-то лучше, - потеряв вдруг серьёзное выражение лица, простодушно и широко улыбнулась Марина. - И помните: увижу, что курите, - сразу штраф готовьтесь платить. Я вас предупреждаю....
  -Зверь-баба, - шепнул мне на ухо Антон. - Я думаю, мы с ней договоримся.
  -О чём? - не понял я.
  Антон отодвинулся и посмотрел на меня удивлённо, не понимающе тараща глаза:
  -Как о чём?! Ты что?..
  Я догадался и в знак того кивнул головой.
  -С чего ты решил?
  -Я чувствую. У меня чутьё.
  -У этого тоже чутьё, - скосил я глаз на Николая Дмитриевича.
  -А-а, ну его!.. Старый козёл.... Он нам не преграда....
  Девушка-попутчица забрала свои вещи и, промямлив смущённо: "До свидания", - удалилась. Константин перебрался в наше купе. Пьянка пошла веселей. От щедрот попутчиков стала возникать новая закуска, бутылки сменяли одна другую, не успевая задержаться на столе и пятнадцати минут.
  Водку брали сперва в ресторане, а когда там закончилась, - у проводницы Марины, припасшей на дорогу, видимо, не один ящик зелёного змия: дело было прибыльным....
  День за окном летел всё быстрее и незаметнее. Кампания становилась всё пьянее, разговоры всё бессвязней, диалоги и споры превратились большей частью в монологи или зашли в тупик. Кто-то даже полез спать, не дожидаясь следующего тоста и жалуясь на усталость, кто-то отправился, толкая стенки коридора и раскачивая вагон, в туалет, кто-то, вообще, - в неизвестном направлении. Кампания людей сменилась кампанией пустых бутылок под столом, весело перезванивающихся между собой.
  Кроме пассажиров в купе остался лишь Николай Дмитриевич, уснувший прямо за столом, уронивший голову между остатков еды, стаканов, пустых консервных банок, ножей и вилок. Во сне ему, видно, казалось, что он ещё бодрствует, и он пытался говорить, что-то бубнил себе под нос и размахивал свешенной вниз рукой, в которой так и осталась зажатой вилка с недоеденным куском сала.
  -Ну, что, надо его отвести? - спросил у меня Антон. Он так же, как и я, выпил с пол-литра водки, но держался ещё бодро, как слегка подвыпивший человек, не потерял чёткости речи, координации движений и лишь немного порозовел. Спиртное, видимо, пошло ему на пользу. - Сейчас пойду, спрошу у Марины, где он едет. Ах..., Марина, Марина..., такая попа, такая грудь, - м-мм, - он многозначительно замычал, изображая руками контуры женских прелестей. - Не уйдёшь!..
  В его словах чувствовался отчаянный и опытный ловелас, питавший особую страсть к женскому полу, вообще, и к его конкретным представительницам, в частности.
  Минут через двадцать он появился снова:
  -Всё-всё-всё! - радостно потирал он руки. - Обо всём узнал. Обо всём договорился....
  Я чувствовал себя не столь хорошо, как он. Подобная доза водки всегда ставила меня на грань, за которой начинается тяжёлая стадия опьянения, и оставалось только сосредоточиться на удержании сознания в слабеющей голове и ждать, когда пары спирта немного развеются.
  -О чём узнал?.. Что договорился? - не мог понять я.
  -Давай, помоги мне! - Антон крякнул, поднимая под ручки Николая Дмитриевича. Вид у него был цветущий, будто бы он и не пил со всей кампанией, а только сейчас явился, как из бюро добрых услуг, помочь справиться с возникшими трудностями. - Да помоги же мне, он ведь тяжёлый!
  Я, как мог, навалил на себя руку Николая Дмитриевича, но в эту минуту поезд резко затормозил, и мы втроём шлёпнулись на полку: Николай привалил Антона, а я накрыл их обоих.
  -Му-жи-ки, ос-то-рож-ней, - проблеял, не приходя в себя, Николай Дмитриевич и тут же захрапел.
  -Ну, чего развалился? - зло округлил в ответ на мою улыбку глаза Антон. - Вставай давай.... Помощник....
  Мы отволокли Николая Дмитриевича в его купе, бросили на полку, и остались вдвоём: остальные участники попойки уже отошли ко сну, и в вагоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь перестуком колёс, да скрежетом ободов по рельсам.
  -В общем, так, - обратился ко мне Антон, остановив меня у окна в коридоре. - Я обо всём договорился.... Отдаём Марине пополам за бутылку водки и вечером идём к ним в купе.
  Он многозначительно посмотрел на меня во время образовавшейся паузы.
  -Так ведь уже вечер, - я не нашёлся, что ответить более вразумительного.
  -Да нет! - Антон замялся, пытаясь растолковать мне свои планы. - Когда стемнеет....
  Пассажиры из других купе мало-помалу осмелели и стали высовываться в коридор, поняв, наконец, что буйная кампания утихомирилась.
  -А как же эти?.. Наши соседи?
  -А что нам соседи?.. Мне на всех плевать. Этот балабол, - он кивнул на купе, где мы только что сгрузили Николая Дмитриевича, - до утра не проснётся. Да и треплет он языком больше, чем может сделать. В крайнем случае, я ему просто по морде дам, чтобы не совался....
  -Куда не совался?..
  Антон с минуту внимательно смотрел на меня, точно пытался понять, насколько я пьян и могу ещё хоть что-нибудь соображать, потом продолжил:
  -В общем, так! Их там две: Марина, и у неё напарница. Ну, та, конечно, похуже, но Марина - моя, потому что я ходил договариваться. Сейчас ложись, поспи, когда надо будет, я тебя разбужу.... Деньги-то у тебя есть?..
  -Есть, - я показал край пачки банкнот из кармана рубашки.
  -Отлично!.. Всё, иди спать....
  Мне даже лень было задать ему вопрос, что будет делать он. Думать вообще ни о чём не хотелось. Я вдруг почувствовал себя ужасно разбитым, умирающим от желания завалиться на боковую и, едва добравшись до своей полки, даже не раздеваясь, не сняв кроссовок, упал на живот и забылся в неловкой позе глубоким, всепоглощающим сном, желанней которого ничего не было в это мгновенье.
  Проснулся я от настырных толчков, которые вплелись в действие сна, но затем отчленились, обратив на себя внимание, и я понял, что они идут из реального мира.
  В купе было темно, кто-то склонился надо мной в луче света из щели неплотно прикрытой двери.
  -Ну, ты дрыхнешь! - узнал я голос попутчика.
  -Что случилось?..
  -Как что? Братан, ты, видно, тоже здорово наклюкался, коль ничего не помнишь, - зашептал Антон мне в самое ухо. - Вставай, пошли!.. Нам пора!..
  Мы вышли в пустой, едва освещённый коридор.
  -Сколько времени? - поинтересовался я, продирая закрывающиеся сами собой сонные глаза.
  -Не важно.... Но, если хочешь знать, то пол-одиннадцатого, - ответил Антон, с непонятным презрением разглядывая меня с ног до головы. - Пойди хоть умойся, а потом приходи ... сразу к ним в купе. Мы тебя там будем ждать.... Так! Давай сразу деньги....
  Я отсчитал ему свою долю и пошёл в туалет, а, пока умывался, рисовал себе разнообразнейшие картины предстоящего.
  Казалось, что всем сейчас, как и мне, хочется только одного: спать, - и потому какие могут быть посиделки, выпивки и всё прочее?.. Всего прочего, к тому же, вот так, с бухты-барахты, не хотелось.... Я чувствовал, что сейчас, вообще, не готов к встрече с женщиной, и надеялся, что до этого всё-таки не дойдёт, несмотря на все приготовления, таинственный шепот и другие выходки зловредного Антона, который зачем-то искал и мне приключений на голову и ещё на одно место.... Уж если он чего-то хотел, то пусть бы сам всё и делал..., без меня!
  "В крайнем случае, всегда можно отказаться, - решил я, направляясь покачивающимся, не совсем уверенным шагом к купе номер один, где с бельём и всем своим походным скарбом расположились проводницы. - Напарница, сказал, уродина, значит.... Это мне на руку.... В крайнем случае, всегда смогу этим оправдаться перед ним" ....
  В купе меня ждали, был накрыт стол. Посреди него стояла бутылка водки, обложенная свежими помидорами, варёными яйцами, почищенными клубнями варёной картошки, ещё дымящимися паром.
  Сервировку дополняли тарелки с варёным мясом и жареной рыбой, пустые стаканы и большие ломти хлеба.
  Марина примостилась у стола, поджав ноги и обхватив их рукой. Антон уселся с ней рядом, пытаясь, видимо, притулиться к ней поближе, застигнутый мною при появлении за этими потугами.
  На другой полке, против них, в одиночестве сидела полная девушка с короткой стрижкой и дурноватым лицом. Я понял, что пустующее место рядом с ней предназначено мне.
  Взгляды всех троих были устремлены ко мне и полны ожидания.
  -Добрый вечер, - поздоровался я и присел рядом с дурнушкой, чувствуя себя не в своей тарелке.
  "Ладно, хоть напьюсь", - почему-то с досадой промелькнуло в голове.
  -Ну, что, все в сборе? Давайте начнём, - вступил в роль ведущего Антон, потянувшись за бутылкой водки. - За что пить будем, девочки, а?
  -За любовь! - подхватила Марина, сверкнув на него глазами, и обратилась ко мне. - Закрой дверь на замок, пожалуйста, чтоб не беспокоили.
  Напарница-дурнушка рядом со мной молчала и только наравне со всеми пила водку. Иногда, когда Антон рассказывал что-нибудь колкое, весёлое, лицо её озарялось медленно расплывающейся улыбкой, но это не придавало ему ни капли очарования, даже намёка: слишком уж оно было некрасиво.
  "Мы, наверное, великолепно смотримся с ней!" - подумал я, внезапно обратив внимание на то, что сам всё время молчу, как истукан, и лишь изредка улыбаюсь.
  Это нечаянное открытие вогнало меня в краску, но никто, кажется, не заметил этой перемены во мне.
  В ход пошли сигареты. Все дружно закурили, оживляя беседу табачным дымом.
  -А ты ведь говорила не курить в купе!.. А как же штраф? - обратился я к Марине, пытаясь пошутить таким образом, потому как молчание моё заметно, до неудобного, затянулось.
  -А-а, - махнула Марина рукой с сигаретой. - То же я для всех, для них сказала.... И что это будет, если все пассажиры начнут курить в купе?.. А нам можно....

Глава 22.


  Не сразу я обратил внимание на зелёные всполохи, освещающие меня со спины, но, обернувшись назад, увидел, что в окнах дома Варвары плясало медленно и мрачно зеленовато-синее пламя, холодное и бездушное. Не в первый раз уже наблюдал я его танец. Он не предвещал ничего хорошего ни мне, ни кому-то ещё.
  Вскоре всполохи сделались слабее, потом угасли вовсе. Но тут же огненное колесо выкатилось на крыльцо Варвариного дома, запрыгало по ступенькам, выбежало на дорогу и поехало по кривой единственной улочке деревни, то скрываясь за буграми, то поднимаясь на их гребень. Было видно, как оно, совсем уже маленькое, огненной точкой пробежало по дороге через заболоченное поле к лесу и скрылось в его чащобе.
  Ещё с минуту стоял я и глядел в окно, не в силах опомниться, опешив удивления и страха, и, когда вдруг кто-то тронул меня за плечо, подпрыгнул от неожиданности и резко обернулся.
  Сердце ёкнуло, сжалось и нырнуло куда-то вниз.
  Сжав кулаки, я готов был защищаться.
  В темноте невозможно было разглядеть, кто здесь ещё. Дыхание перехватило, и я не смог даже подать голоса и спросить что-нибудь.
  Однако никто не нападал, и, чтобы развеять сомнения, я протянул руку вперёд, в темноту.
  Пальцы на что-то наткнулись.
  -Что, струхнул? - раздался вдруг голос Ивана Лапши.
  -Есть немного, - ко мне вернулся дар речи. - Зачем так пугаешь?.. Чуть не умер от страха.
  -Ничего.... Если прошлой ночью не напужался, то теперь-то чего?!.. Аль не так?
  -Да не совсем.
  Его простота и наглость вновь взвинтили меня.
  -Видал? - поинтересовался пастух.
  -Видал, - согласился я. - Что ты здесь делаешь? Сейчас Пелагея вернётся.
  -Ну, и что? Подумаешь.... Пелагея.... Тут дела посерьёзней! Мы должны идти....
  -Куда? - удивился я.
  -На кладбище.
  -На кладбище?..
  Я почувствовал, как волосы на макушке зашевелились и встали дыбом.
  -...Да ты что, чокнутый?
  -Сам ты чокнутый! - пастух вдруг выскочил из темноты, оказавшись совсем рядом, и схватил меня за грудки. - Не называй меня так больше!.. Я нормальный человек!.. Может быть, самый нормальный из всех, кто живёт в этой деревне, поэтому меня и считают дураком. Но тот, кто несёт в себе тайну, не может казаться другим нормальным человеком.
  Он отпустил меня, и, чувствуя себя виноватым, я спросил примирительно, про себя уже согласившись на всё, лишь бы загладить обиду:
  -Ладно, не сердись, зачем нам на кладбище?..
  -Охотиться... на вампиров.
  Мне стало не по себе: от последних слов веяло потусторонним холодом.
  -Вам-пи-ров? - удивлённо протянул я, стараясь остаться в присутствии духа. - Ты же пришиб прошлой ночью Петра или что там от него осталось?..
  -А его жена? Его дочь? - мне показалось, что я вижу широко открытые глаза собеседника, сверкнувшие в темноте. - Они уже не принадлежат миру людей! Поверь мне: я знаю это.... Там, на кладбище, полно нечисти. Много могил, над которыми нет крестов, и высятся ржавые звёзды.... Много похоронено, которых не отпели. Есть крепостные, похороненные тайно и тихо, те, кто при жизни был укушен вампиром и сам стал вурдалаком....
  -Какие крепостные?! - опешил я. - Ты не заблудился часом?!.. Мы в каком веке-то?!..
  Мне показалось, что каким-то непостижимым образом из светлого настоящего, где мы вот-вот должны был достроить общество всеобщего благоденствия, с его романтикой дальних космических перелётов к неизведанным мирам, с его "туманностью Андромеды", где всё было просто и ясно, с его обещанием получать блага жизни "по потребности", не заглядывая в кошелёк, с его атеизмом и утверждением, что "бога нет", меня, не спросив согласия, тащат в беспросветную тьму прошедших веков, с попами, церквами, ведьмами, вампирами, ещё какой-то дребеденью, которой ещё вчера, до того, в моей жизни не было, вообще....
  Тут я поймал себя на трезвой мысли, вдруг мелькнувшей в моём сознании и пообещавшей мне найти выход из этого странного лабиринта событий, которые меня никак не устраивали.
  Мысль эта зацепилась за слова "до того".
  Я понял, что нужно найти отправную точку всего это бреда, происходящего со мной, и попытаться как-то отыграть события, каким-то образом вернуться в неё, чтобы всё исправить. И на секунду мне показалось, что всё это началось с того вечера с Вероникой....
  Но Иван Лапша не дал мне за неё ухватиться как следует.
  -Несколько столетий назад, - вместо ответа произнёс пастух, - когда тут всё и началось, много жителей этой деревни, бывшей тогда монастырской, стали их жертвами.... Эта зараза свирепствовала по всей округе. А сам монастырь провалился в тартарары, не выдержав натиска нечистой силы, потому что обитатели его были не во всём праведны....
  -Что ты несёшь?! - мне показалось, что Лапша не в себе. - Какой монастырь?!..
  Но тот словно не услышал моего возгласа.
  -Стены обители рухнули, подгнив изнутри и будучи разбитыми снаружи. Теперь в болоте, что на месте бывшего храма, скопилась вся нечисть, что завелась здесь тогда, завезённая с Балкан. ... Ты нашёл книгу, про которую я говорил тебе?..
  -Да, красная, бархатная обложка с большим золочёным странным знаком.... Но там были и другие книги, в чёрных кожаных обложках, совсем сгнившие....
  -Ах, - невольно вырвалось у пастуха, и его волнение тут же передалось мне. - Я надеюсь, что ты не трогал эти книги?..
  -Они рассыпались у меня, упав вниз с чердака, разлетелись на страницы, и мне пришлось их собирать.
  -Что ты наделал?! - слова Ивана Лапши прозвучали так страшно, как будто я действительно сотворил что-то жуткое. - Зачем ты их трогал?!!..
  -Но я же не знал! - попытался я оправдаться, но тут же сообразил, что мои слова не имеют никакого значения, что бы сейчас не говорил, и от этого мне сделалось страшно. - Я только собрал страницы. На них какие-то странные буквы, знаки и совсем нет номеров. Я даже не знаю, правильно ли....
  -Ты ещё их и читал?!! - последний возглас пастуха, сказанный более с отчаянием обречённого, нежели с возмущением, точно пригвоздил меня к стене. - Что ты наделал!.. Что ты на-де-лал.
  Воцарилось молчание, длившееся очень долго.
  -Да что такое произошло, наконец?!! - я нащупал в темноте плечо Ивана и с силой затряс его.
  -Я сделал всё, что только можно было, всё, что было в моих силах, - раздался, наконец, его шёпот, и сразу стало заметно, как ослаб его голос, - и, может быть, ничего бы и не произошло, ведь я потратил столько усилий. ... Теперь мне ясно. ... Теперь мне всё ясно....
  -Да чего такого я сделал?!! - меня пугало его бормотание.
  -Ты сделал дыру, дыру в защитном поле, которое я ткал из последних сил. Теперь эта дыра растёт, и будет ещё хуже....
  -Как... какую дыру? Я ж ничего не....
  -Я же сказал тебе: красную толстую книгу. Ведь я не говорил тебе трогать что-нибудь другое.... Да-а! Теперь я понял! Это была ловушка.... Он тоже не дремлет.
  В темноте я услышал хруст хрящей в заламываемых пальцах.
  -Да, это моя ошибка, - снова послышался упавший голос пастуха. - Я забыл предупредить тебя, чтобы кроме этой книги ты больше ничего не трогал. ... Это была ловушка, я упустил из виду.... Те книги, в кожаных переплётах.... К ним нельзя было даже прикасаться. Это книги по магии. Простым смертным они не приносят ничего, кроме несчастий. Ты же мог умереть!.. Странно, почему энергия, отнятая у тебя, пробила такую огромную дыру в защитном поле....
  -Но у меня энергии никто не отнимал....
  -Это не видно и не чувствуется. Ты ещё молод и крепок. А за те мгновения, что ты держал в руках страницы этих книг и, наверное, пытался, к тому же, ещё и читать их, от тебя незаметно ушло несколько лет твоей будущей жизни. Разве сейчас ощутишь это?.. Просто умрёшь раньше, если ... если теперь, вообще, кто-нибудь останется живым....
  Он снова замолчал.
  Я тоже не пребывал в молчании, пытаясь осознать только что услышанное....
  -Надо идти в монастырь, - едва послышалось, будто показалось среди окружающего мрака, мне. - Другого выхода нет.... Иначе погибнут все.
  Он тяжело вздохнул:
  -Да, парень, натворил ты делов. Ну-ка, показывай, где лежат эти чудовища.
  -Какие чудовища? - не понял я.
  -Книги эти, в чёрных кожаных переплётах....
  -Пойдём, - я повёл его в сени. - Только у нас керосину нет. Пелагея пошла за ним по соседям. Хотела меня послать, но потом сама....
  В потёмках вспыхнула спичка, и я затворил входную дверь, чтобы огня не было видно на улице.
  -Где? - пастух стал подниматься по лестнице, освещая пространство у себя над головой.
  Неяркое пламя высвечивало из темноты призрачные очертания потолка, лестницы, чёрного, зияющего провала люка, фигуру Ивана Лапши, неуклюже скрючившегося на лестнице, свободной рукой нащупывающего жерди и что-то, будто с опаской, высматривающего вверху сильно прищуренными глазами. Голова его была неестественно запрокинута назад, и шея ушла в плечи, и во всей его фигуре, мелькающей в неверном, тусклом свете спички, чувствовались напряжённость и ожидание в следующее же мгновение чего угодно.
  Он поднимался всё выше и выше, осторожно заглянул было на чердак. Однако спичка потухла, он засветил другую....
  Книги лежали там же, где были оставлены мною вчера ночью.
  Пастух поднялся на чердак, закрыл ляду - крышку люка и появился лишь через некоторое время, держа все книги под мышкой и быстро спускаясь.
  Когда он оказался рядом со мной, то протянул вперёд толстую книгу в красной бархатной обложке, показывая пальцем на знак:
  -Видишь?
  Золотая краска изображения сильно потрескалась, потускнела и кое-где и вовсе исчезла.
  -Что? - не понял я.
  -Золото облезло, - пояснил пастух. - Это всё от них.
  Он кивнул на чёрные, точно обветренные столетиями, мрачные, как вдруг теперь мне показалось, даже на вид, книги.
  -Пойдём, нам нельзя терять ни минуты!.. Быстрей, быстрей!
  -Куда..., куда идём?! - я едва поспевал за ним, нагнав у калитки.
  Иван Лапша зашагал по тёмной улице, направляясь к дому Варвары быстро и решительно. В следующую минуту мы очутились на крыльце её избы.
  -Значит, так!.. Я сейчас туда, - он кивнул на входную дверь. - А ты будь здесь, не заходи.... Если появится Варвара. ... Впрочем, она уже ничего не сделает....
  Вдруг он тронул меня за плечо, увлёк за собой с крыльца на землю и, немного помедлив, произнёс:
  -В общем, так!.. Давай, уходи отсюда. Я сам всё сделаю, раз уж это моя оплошность. Ты мне, всё равно, не помощник. За зря лишь тебе вред могу причинить. Ступай, давай-ка отсюдова, да побыстрей..., сейчас же!.. И запомни, если к утру я не вернусь, значит, - беда. Тогда на следующую ночь готовься, иди к Алёне, она будет дома, у неё всё есть, она всё знает. Получится - не получится у вас что-нибудь, но на следующее утро уходи. Уезжай, убегай не медля! Запомни! Ты должен уйти на следующее утро.... Это не твоя судьба, - я знаю. Ты оказался тут случайно, и всё, что здесь происходит, не должно было повредить тебе....
  Он прервался, оглянувшись на дом Варвары.
  В этот момент из-за туч на небе выглянула круглолицая, яркая луна. Иван Лапша посмотрел на неё и произнёс, будто самому себе что-то объясняя:
  -Полнолуние....
  Луна скрылась за облаками.
  Пастух помедлил ещё немного, потом толкнул меня в плечо, видимо, таким образом прощаясь и настаивая, чтобы я уходил, и, перехватив книги под обе руки, подошёл к двери, толкнул её....
  -А как же вампиры? - я остановил его своим неожиданным вопросом.
  -Сегодня можешь спать спокойно! Они сюда не сунуться. Ведь я иду туда. А завтра, если я не вернусь, сделай всё, как я сказал....
  Дверь за ним затворилась, протяжно поскрипывая, и я остался один.
  Деревня словно вымерла. Нигде не было видно ни единого огонька, ни лампы, ни свечки, будто все жители разом покинули свои дома и ушли прочь, а я стоял один среди их заброшенных изб. Пелагея куда-то запропастилась в походе за керосином....
  Домой к Пантелеевне идти не хотелось. Там было также темно и страшно.
  Обещание пастуха, что спать могу спокойно, как-то не подействовало меня, не успокоило, и я решил остаться здесь, у дома Варвары....
  Томительно потянулись минуты. Мне так хотелось, чтобы на востоке скорее забрезжил рассвет. Но вместо десяти проходила только минута, и временами волнение, что вот-вот "прикатится" назад Варвара, застав у своего дома того, за кем она так долго охотилась, побуждало меня пуститься наутёк в кромешную темень. И тогда сердце в моей груди начинало бешено колотиться.
  В конце концов, устав, уселся я на верхнюю ступеньку крыльца, облокотился о перила и ... заснул.
  Проснувшись, я понял, что в таком положении - лёгкая добыча. Надо было уходить...
  Однако любопытство, что происходит в доме у Варвары, стало глодать меня, как червь. Наконец, я решился и, осторожно, чтобы не скрипеть, приоткрыв дверь, юркнул в образовавшуюся щель, тут же оказавшись в беспросветном мраке.
  Двинувшись вперёд, я с удивлением обнаружил, что иду по спускающейся вниз лестнице. Это взволновало меня.
  Запахло сыростью и плесенью. Руки мои, нащупывая дорогу, то и дело натыкались на землистые стены какого-то коридора, в котором я вдруг очутился.
  Уже достаточно углубившись неизвестно куда, я пожалел, что затеял эту авантюру, но понял, что вернуться обратно не смогу.
  Ещё долго вокруг была лишь непроглядная темень, да земляные стены узкого, сырого подземелья.
  Странное путешествие затягивалось.
  Вдруг впереди сделалось светлее, потом ещё, и к удивлению своему я оказался в какой-то незнакомой местности.
  Здесь был день, и солнце только начинало клониться к западу.
  Вокруг меня раскинулся огромный сад. За его большими, столетними деревьями, вытянувшимися высоко к небу и раскинувшими широко в стороны ветвистые кроны, едва видны были очертания высокого, мощного крепостного забора.
  С другой стороны, в зелёной дымке окружающего виднелись стены огромного монастыря, напрочь лишённого маковок куполов на своих башня и часовнях.
  Кругом было тихо и не видно ни души.
  Представшая передо мной картина показалась сном.
  Я потёр глаза, даже ущипнув себя, но, к немалому удивлению, понял, что не сплю, и всё вокруг реальность, как и та мрачная ночь, из которой сюда попал.
  На густой, полёгшей от влаги, траве видны были чьи-то следы. Кто-то проходил здесь совсем недавно к стенам монастыря, возвышавшимся впереди.
  Следы привели меня к неприметной двери в глухой стене. Я зашёл внутрь и по винтовой лестнице поднялся наверх, прошёл по переходу и оказался в огромном мрачном зале с зашторенными тяжёлыми, плотными занавесами окнами.
  Посреди, в дальней его стороне, было заметно возвышение, и, приблизившись, я увидел, что это трон, где в важной позе восседает некто, а перед ним стоит Иван Лапша и протягивает ему книги, которые он прихватил с собой.
  Опасаясь, что меня заметят, я спрятался за дверью, и хотя вокруг никого не было, но ощущение, что кто-то ходит мимо по тёмным коридорам замка, не покидало меня.
  Оставаться здесь дальше стало невыносимо. И, я решил вернуться обратно.
  Однако любопытство не дало мне уйти, не заглянув напоследок в щель между дверями, ведущими в большой зал.
  Я обмер от увиденного.
  Тот, что восседал на троне, теперь встал в полный рост, и то ли сам он, то ли его тень сделались огромными, до самого потолка.
  Иван Лапша стоял перед ним теперь совсем крошечный, задрав вверх голову и продолжая держать в руках книги. Но вот он размахнулся и швырнул их все, кроме той, что была в красном переплёте, к подножию трона.
  Упав на пол, толстые, в кожаных чёрных переплётах, книги загорелись зелёным свечением. Зловещее это сияние стало разрастаться. Иван Лапша отступил на шаг, потом ещё, и перед ним выросло чёрное полчище, блестящее мечами и копьями и издающее жуткие звуки.
  Он сделал ещё шаг назад, повернулся, бросил позади себя красную книгу.
  Едва она упала, как тут же озарилась голубым сиянием, и за спиной у него возникло белое воинство, вооружённое сверкающими серебром мечами и отливающими золотом щитами.
  Иван стоял во главе своего полка с большим серебристым мечом и золотистым щитом наготове.
  Возвышавшийся над троном взвился над ним вверх, под потолок, собрался там в чёрную тучу и ринулся оттуда на Ивана, но тот отразил нападение щитом, припав на колено и едва не упав на каменный пол зала.
  Чёрных полчищ было гораздо больше, чем белого воинства за спиной у Ивана, и я подумал, что им придётся нелегко.
  Меж тем, чёрная туча снова ринулась в атаку и, сбив с ног Ивана, скользнула дальше, врезалась в ряды белых воинов и прошибла их насквозь, сделав в их строе огромную прореху.
  Чёрная масса пошла в наступление, наползла на пытающегося подняться на ноги Ивана Лапшу.
  Ряды белых дрогнули, но не отступили. Дыра в их рядах затянулась подоспевшими с тыла.
  Я увидел, как Иван отползает прочь по каменному полу зала, волоча за собой щит. Но вот к нему подоспели и подняли на ноги белые воины.
  Стенки, чёрная и белая, сошлись друг с другом, лязгая металлом, а чёрная туча, вновь собравшаяся под потолком зала, ринулась на белое воинство сверху. Отдельные красные вспышки ударов оружия превратились в зарево, которое в следующую секунду заполнило весь зал и достигло дверей, из-за которых я, полуживой от страха, наблюдал за происходящим.
  Я едва успел отпрянуть, как в щель дало жаром.
  Двери распахнулись, слетев с петель, и разлетелись вдребезги, брызнув щепой.
  Обжигающее пламя вырвалось в коридор, лизнув меня своими кровожадными языками. Волной горячего воздуха меня отбросило в сторону.
  Я тотчас вскочил и, не помня себя, бросился прочь, чувствуя, как огонь преследует меня по пятам
  За поворотом я заметил массивную, кованую дверь, будто специально для меня слегка приоткрытую, и тут же заскочил в неё, с грохотом и лязгом заперев за собой её тяжёлый засов. Пламя ударило в неё с обратной стороны, затрясло, срывая с мощных петель, и страшно загудело, заполнив коридор, как горнило адской печи.
  Под ногами что-то звякало, и, глянув вниз, я увидел, что по щиколотку стою в золотых монетах, толстым слоем рассыпанных по всему пространству комнаты, куда через затянутые плесенью и грязью стёкла высоких и узких окон едва проникает свет.
  Здесь и там, слева и справа высились огромные кучи золотых украшений, ваз, тарелок, кубков и всяческой другой посуды, сделанной из драгоценного металла и инкрустированной рубинами, сапфирами, жемчугом, изумрудом, бирюзой. От драгоценных камней, сверкающих даже в этом полумраке, едва освещённое помещение склепа озарялось всполохами искрящихся огней.
  У дальней глухой стены в полутьме виднелись несметные горы драгоценностей, отливавшие всеми цветами и оттенками преломлённого света, едва проникающего в склеп. Это были бриллианты. Их бессчётное множество, лежавшее во мраке точно песчаные дюны, слилось в одну одуряюще-ослепительную массу, которая приворожила мой взгляд безумной красотой своего неистового, холодного горения.
  Как заколдованный двинулся я вперёд, к этому завораживающему сиянию.
  Руки мои сами собой потянулись к пламенеющей бесценной массе пронзительно прозрачного, великолепной огранки, чудесного камня, и в следующую секунду пальцы мои ощущали касание бессчётных граней драгоценного несметного сокровища, впились в него, приятно вонзившись в переливающуюся ослепительными отсветами глубину. Я сжал кулаки, почувствовав, как гранёные кристаллы наполняют мои руки и вынул их из возвышающейся передо мной горы богатства, а потом, раскрыв ладони, увидел сверкающие бриллианты совсем близко.
  Пьяный от головокружительной находки, я медленно поворачивал руки, глядя, как они сыплются с краёв ладоней вниз, сверкая при падении словно застывшие слёзы.
  Никогда в жизни не видел я такого количества драгоценностей, и теперь голова шла кругом. И я уже забыл обо всём.
  Сознание опьянело, и я упал навзничь, приятно ощущая, как тело моё погружается в скрежечуще-шуршащую, скрипучую, перекатывающуюся и обволакивающую моё тело бриллиантовую жижу. Я буквально утонул в ней и едва не захлебнулся, вовремя почувствовав, как драгоценные камни набиваются мне в ноздри и в рот. Испуганному и отрезвлённому этим, мне с трудом удалось выбраться обратно, в панике разгребая безжалостно и равнодушно поглощающую меня массу.
  Отплёвываясь от попавших в рот мелких бриллиантов, я прихватил с собой драгоценных камней, набил ими карманы, и двинулся в соседнюю комнату, обнаружив в боковой стене склепа небольшую дверь.
  Там было то же самое: золото и драгоценные изделия были рассыпаны по всей комнате. Целые горы их возвышались над толстым слоем золотых монет, покрывающих пол. Ноги уходили в эту жёлтую, звонкую массу по самое колено, и я с трудом передвигался из комнаты в комнату, забитые несметными богатствами.
  Видимо, это и было то монастырское добро, про которое в разговоре упоминал Иван Лапша, и из-за которого погибла эта обитель, соблазнив своими сокровищами нечисть....
  Вдруг я почувствовал, что ногам моим горячо, и вскоре уже их стало прямо-таки жечь.
  Дотронувшись до золотых монет, в которые стоял по колено, я пальцами ощутил, как они горячи.
  Золото продолжало нагреваться, и стоять в нём делалось невыносимо. Выбираться же обратно нечего было и думать, и, сделав в раскалённых монетах несколько шагов к узкому окну, чувствуя, как не на шутку уже припекает, я проломил пластинки слюды, которыми была застеклена рама, и кувырком полетел к земле, съёжившись от страха.
  Высокая трава под стенами замка мягко приняла моё тело, сочно захрустев толстыми, мясистыми стеблями, и, скатившись по насыпи, я оказался в глубоком рву.
  Из разбитого окна, откуда я только что упал, с гулом вырвалось пламя. Весь монастырь уже был объят огнём, вырывавшимся наружу из-под крыш, из окон и дверей постройки.
  Я вскочил на ноги и отбежал прочь от замка, остановившись только в гуще, где среди деревьев открывался грот подземного хода, по которому, видимо, попал сюда из Васелихи.
  Дым, поднимавшийся над монастырём, стал закручиваться в вихрь и вскоре стал смерчем, жадно вбирающим в себя гудящее пламя и обломки рушащегося на глазах замка. Он крутился всё быстрее, поднимаясь в небо всё выше, и я ощутил, как потянули меня к нему ураганные потоки воздуха, гнущие и вырывающие из земли с корнем рядом стоящие деревья.
  С трудом переставляя ноги, наклонившись вперёд против урагана, я попытался добраться до входа в подземелье, опасаясь, что мне не уйти.

Глава 23.


  -Ведь правда, Света? - обратилась Марина к подруге.
  -Что, правда? - покачала головой та, прослушав вопрос.
  -Курить - нам можно, а пассажирам нельзя.... Правда?
  -Ага-а, - согласилась Света, растянув нараспев слово.
  Это невольно вызвало у меня отвращение к этой неуклюжей особе.
  Я окончательно понял, что с ней у меня ничего не получится, да и не готов был к тому, чтобы вдруг с кем ни попадя....
  Мне вдруг стало очевидно, что я так давно встречаюсь с женщинами, которых не люблю. И я вспомнил Веронику.
  С пронзительной ясностью я осознал, что только с нею хочу быть рядом, быть чистым, звонким и пушистым, и больше никто во всём мире по настоящему мне не нужен. И, то и дело творя беспутство, я лишь обманываю себя и попусту трачу свою жизнь на то, к чему моя душа вовсе равнодушна, заменяя бесценный дар любви суррогатом.
  Да, за любовь надо бороться. Она не даётся просто так, как истинное, бесценное богатство жизни. А я....
  Быть может, встретив Веронику, я впервые открыл для себя настоящую любовь и... сдался, пойдя на поводу у судьба, толкала меня куда-то всё время прочь от неё, и я согласился малодушно без конца идти по этой долгой дороге в никуда, оправдываясь, что подчас обстоятельства сильнее нашей воли и желаний.
  Да и есть ли она, эта настоящая любовь?..
  Время тянулось по странному медленно, и я потерял ему счёт.
  Мы допили бутылку, и теперь все курили.
  Я уже был в том состоянии, когда дурнота, появляющаяся при чрезмерном употреблении спиртного и сигарет, проходит и наступает некий транс, такое удивительное состояние, когда голова вновь проясняется, и мозг работает с чёткостью, близкой к лихорадочности, но тело же теряет связь с мозгом и существует почти.
  От табака лёгкие казались одубевшими и упругими, как кожа барабана. Я знал, что завтра они будут болеть, и у меня начнётся кашель. Но что мне завтра? До завтра надо было ещё дожить....
  Антон сидел напротив меня, сверкая возбуждёнными глазами, блестящими в слабом свете бра над полками. В тёмном окне как призраки отражались наши фигуры. Мне ничего уже не хотелось. И в разговоре я участвовал лишь для того, чтобы кампания не распалась вовсе. Это было опасное состояние безразличия, в котором человек способен принять безрассудное решение, начиная с того, что наложить на себя руки, и заканчивая тем, что убить, ограбить или хотя бы ни за что обидеть и унизить кого-то другого. Анемия чувств - опасное заболевание.
  Света постоянно молчала, только слегка кивала головой и непонятно улыбалась некрасивым ртом. Это была не та надменная улыбка человека, владеющего ситуацией и следящего за её развитием, предугадывающего каждый её поворот, но это не было и выражение смущения. Она ничего не означала, эта улыбка, и если губы человека всё-таки участвуют в выражении его эмоций и мыслей, то эти, припухлые и бесформенные, поражали своим тупым апатичным безмыслием.
  Меж тем, приятель мой времени даром не терял.
  На противоположной полке оживлённо происходило сближение. Антон что-то шептал на ухо Марине, обхватив её рукой за талию и притягивая к себе всё ближе, и я понимал, что там всё уже предрешено. Мне казалось странным, что девушка эта, ещё днём бывшая сама строгость, теперь же являла собой нечто противоположное прежнему облику.
  Это была теперь уже совершенно другая женщина, не строгая и неприступная, означавшая одним своим появлением присутствие закона и порядка в маленьком мирке вагона, а весёлая, развязная и готовая на всё, - так, во всяком случае, казалось.
  Такая перемена могла удивить и более бывалого и старого холостяка и повесу, чем я.
  Марина была оживлённой, что-то болтала без умолку, иногда затихала вдруг, уставившись на Антона пристальным и почти влюблённым взглядом.
  "Неужели она ляжет с ним в постель?" - подумал я, хотя ответ уже был мне известен. Сюжет развивался по давно известной, накатанной колее, и было только интересно: когда же это произойдёт.
  Но вот, Марина встала. За ней поднялся Антон, буркнув что-то вроде: "Надо пойти покурить!" - наклонился к моему уху и шепнул: "Давай, старик, я пошёл с той, а ты эту девушку займи" ....
  Я вовсе не ожидал, что останусь вдвоём со Светой, но подчиняясь обстоятельствам, точно марионетка, приводимая в движение чьей-то чужой волей, запер купе и зачем-то сел напротив неё, расположившейся на боку, поджавшей ноги на противоположной полке.
  Теперь она предстала моему взору во всех формах своего слишком полного тела, неправильную, раздавшуюся фигуру которого не могли скрыть даже складки одежды. Размышляя про себя, что делать с ней, с этой "секс-бомбой", то ли ждущей от меня чего-то, то ли вовсе безразличной ко всему мужскому роду в силу своей инфантильности, написанной на глуповатом лице, я начал издалека. И внезапно выяснилось, что она не так уж неразговорчива, а в возрасте моя ошибка составила целых семь лет: ей было всего-то восемнадцать против тех двадцати пяти минимум лет, что я предположил.
  Она была студенткой института. Учёба её интересовала мало и потому шла плохо - я не стал интересоваться, что же её интересует, в таком случае. Проводницей она работала летом, на практике, но теперь вот понравилось ей кататься, и осталась ещё, а теперь думает дотянуть до зимы и уже не знает, возвращаться ли, вообще, к учёбе или бросать всё к чёртовой бабушке.
  Разговор пошёл о том, как скучно сидеть дома, что там каждый день одно и то же, а здесь новые лица, люди постоянно меняются, и это интересно.
  В её словах о скуке я почувствовал намёк, тонкий и прозрачный, каким, обычно, пользуются женщины для сближения, но, окинув её взглядом, тут же понял, что она пряма и искренна в своих высказываниях, и хитрость вообще неизвестна её тяжеловесной, неуклюжей, неповоротливой натуре.
  С облегчением я оживился в своей беседе со Светой, осознав, что этим только наше общение с ней и ограничиться. От мысли, что касаюсь её жирного и рыхлого, бледного и бесформенного тела, подкатывала дурнота, и я гнал прочь бредовые видения, мучавшие меня медленной пыткой. К тому же размышления о том, что сказать Антону, когда он зайдёт и увидит, что ничего не было, не давали теперь покоя. Ведь, что ни говори и как не оправдывайся, это был настоящий мужской позор. И если именно его опасность сперва хоть как-то подталкивала меня на активные действия, то теперь же, напротив, она сковывала меня ледяными обручами, студила кровь, и неподвижность была теперь высшим благом. Быть может, всё это было влиянием моей "партнёрши" ?..
  В купе кто-то попытался войти: два раза дёрнулась ручка замка.
  Я открыл.
  На пороге стоял Антон с сигаретой в зубах и, как показалось мне, злым выражением лица. Он пытался закурить, чиркал спичками, но они ломались одна за другой, не успевая загореться.
  У меня промелькнула слабая надежда, что и там, у них, ничего не вышло, и я последовал за ним в коридор, чтобы переброситься парой фраз.
  -Ну, что?
  Антон брезгливо скривился, и нос его выгнулся дугой. Складывалось невольно впечатление, что его заставили съесть медузу:
  -Бабе ... девятнадцать лет, а живот мешком висит!.. Фу-у!!!..
  Его брезгливо передёрнуло, потом он взглянул на меня, окинув сверху донизу с чувством превосходства.
  -А у тебя, я смотрю, ничего не получилось?
  В голосе его не было насмешки, однако я всё-таки смутился. Мне стыдно было оправдываться:
  -Да ты понимаешь, меня от её вида рвать хочет, а не то что....
  -Марина тоже не фонтан, - согласился Антон, - но всё-таки лучше, чем та корова. Я посочувствовал тебе ещё заранее, но, видно, напрасно.
  -Да ладно, - внутри всё отлегло от его приятельского участия и понимания. Я в ту же секунду исполнился благодарности к этому почти незнакомому, но такому кампанейскому, простому и понятливому парню. Теперь я готов был идти с ним хоть на край света. - У тебя-то как, всё в порядке?
  -В порядке.... Сейчас я за тебя договорюсь с Мариной....
  То, что предлагал Антон, не укладывалось у меня в голове. Да и особой похоти и жажды женщины не испытывал. Напротив, в эту минуту глубокое спокойствие и глухое безразличие к противоположному полу наполняли всё моё существо. И из тех, что рождались и существовали в моём сознании, мысль о постели была последней.
  -Не надо, Антон. Зачем?..
  -А чего ты теряешься? - удивился он. - Что тут такого?
  -Ну, разве так можно: сначала ты, а потом я?..
  -А что здесь такого?.. Подумаешь, эка невидаль!.. Я согласен, что с той, - он кивнул на купе, где в одиночестве оставалась Света, - и у меня ничего бы не получилось, но ничего, сейчас....
  -Да ты что?!..
  У меня возникло ощущение, что меня, как быка-производителя, ведут на случку с тёлкой, даже не спрашивая, желает ли того моя душа по той простой причине, что у животного души, вообще, нет. Но у меня-то душа есть. И чего-чего, а я этого вовсе не хочу
  -А чего?.. Всё будет нормально! Сейчас, подожди, - он скрылся в "проводниковском" полукупе, где, видимо, ещё была Марина.
  Я остался стоять у окна в пустом коридоре уснувшего вагона, мирный сон которого нарушали лишь мы, теперь уже и не зная, что делать и как правильно поступить.
  Не было никакой зацепки, чтобы, не перегибая палку, выйти из игры. И меня продолжало нести словно по самому краю пропасти, описывающему крутую дугу. В любой момент я мог не удержаться на этом головокружительном вираже. Но самым неприятным было то, что от меня ничего не зависело....
  Антон появился снова и подошёл ко мне:
  -Иди.... Там полотенце, я им ей всё там вытер.... Ты смотри, не вздумай им лицо вытирать или ещё что-нибудь. Над полкой другое есть - увидишь.
  Неуверенным шагом, желая отказаться, двинулся я к полукупе и столкнулся в его дверях с Мариной.
  Она была одета и вроде бы собиралась выходить.
  Скользнув мимо неё в полукупе, я взял её за запястье и потянул к себе, усадив на полку. Марина заулыбалась пухловатыми губами по-детски широкой улыбкой и посмотрела на меня так же влюблено, как немного раньше на Антона. Глаза её светились ясно и прозрачно, и свет от ночника над полкой проникал в самую их глубину сквозь светлые, голубые радужки.
  Она встала передо мной, и лицо моё оказалось на уровне её живота, спрятанного под форменной юбкой. Невольно на память вернулись слова Антона, произнесённые с отвращением и брезгливостью, и я задумался.
  Пауза затягивалась. Марина всё продолжала стоять передо мной, а я сидел в откровенно замороженный, не зная, как выйти из этого транса безразличия, овладевшего мной.
  Я не находил в себе силы начать сближение.
  Говорить о том, что соскучился по ней, было естественно глупо, а о том, что жаждал её, изнемогал от желания и страсти, и вот теперь, наконец-то, безумно счастлив и опьянён сбывшимся сном мечты, - противно, нечестно и мерзко. К тому же такая слащавая, витиеватая ложь могла оттолкнуть её, - она, кажется, догадывалась, что не красавица, несмотря на все свои преимущества перед напарницей Светой. Начать же просто раздевать её было беспардонно, нагло и грубо. И в мыслях я даже посмеялся, представив такой поворот событий.
  Предлога не было, и пауза грозила вот-вот раздуться до небольшого воздушного шарика и взорваться...
  -Слушай, у меня плечо так болит, лопатка, - услышал я сквозь паутину раздумий голос Марины.
  -Давай, я тебе его помассирую, - ответил я ей тут же и даже не уловил: завязка ли это близости или действительно, правда.
  Марина присела рядом со мной на полку.
  -Какая?
  -Правая.
  Нащупав сильно выступающую лопатку, я принялся её тереть через форменную железнодорожную рубашку, но вскоре заметил:
  -Так неудобно.... Давай, ложись, снимай рубашку.
  Марина подчинилась и, видя это, я стал уверенней, молча спустил ей юбку, расстегнул лифчик, оголив спину окончательно. На ней остались одни нейлоновые трусики.
  Делая массаж, я не мог не удивиться сразу нескольким вещам. Первая из них заключалась в том, что во мне не происходило никаких положенных мужскому организму при виде обнажённой женщины изменений. Это было тем более странно, что до того подобной реакции никогда не возникало. Наоборот, лёгкая возбудимость сопутствовала мне до самого последнего времени с тех пор, когда я осознал себя мужчиной. Чрезмерная доза водки в сочетании с табаком, по-видимому, возымели своё действие. Второе, чему не преминул я удивиться, - стройная, довольно-таки, фигура была полной противоположностью обличию напарницы, её можно было назвать даже красивой.
  Но ни одна струна желания не дрогнула во мне, и сидя сверху на Маринином тазе, я с отчаянием пытался возбудить себя и заставить увидеть в ней предмет страсти, но из этого ничего не получалось.
  -Ну, что, прошла лопатка? - я надеялся получить отрицательный ответ.
  -Прошла....
  Действие должно было иметь продолжение, и передо мной встал выбор.
  Всё можно было бы прекратить немедленно, и совесть моя не была бы обременена ещё одним грязным делом. Но что означало отказаться от женщины, когда она уже раздета и не предпринимает даже малейших усилий к сопротивлению, а наоборот, быть может, только и ждёт с присущей им покорностью, когда ей займутся?.. Мужчине опытному можно не разжёвывать этот момент, потому что он наверняка знает, что это крах, и крах не только в глазах этой женщины, но и в собственном самолюбии, которому подобное нанесёт заметную, правда, не сразу, и долго не заживающую рану. И чтобы не травмировать своё "я", следует, видимо, просто не доводить дело до такого состояния, когда женщина раздета и, хотя не говорит об этом, но, тем не менее, на всё согласна: отступать тут в тысячу крат позорнее и мучительнее, чем продолжать идти вперёд, на лобное место разврата....
  И я не мог повернуть.
  Я лёг рядом с Мариной. Она с готовностью повернулась ко мне, и мне стали видны её затуманенные глаза, полуприкрытые не то от ещё не преодолённого стыда, не то от уже овладевшей ею томящейся страсти. Одежда словно сама собой поползла с тела, и в следующую минуту мы оба были совершенно наги. Но странная холодность и чувственная атрофированность не прошли, и, хотя уста мои уже соединились с её губами, я-то знал, что делаю это механически, принуждая себя и опасаясь, как бы напряженность действий не пересилила моего любовного искусства. Но, кажется, всё шло хорошо, за исключением того, что ни капли страсти не удавалось выжать из сердца.
  Кожа её была холодна, как лёд, и это не могло способствовать распалению моего желания.
  Марина касалась меня своими упругими грудями, тёрлась ногами о мои ноги, но я оставался бесчувственен и теперь уже опасался показаться импотентом или каким-нибудь извращенцем, которому безразличны женщины.
  Рука её опустилась со спины на бедро и скользнула к моим гениталиям.
  -Понимаешь, со мной что-то случилось.... У меня такого раньше никогда не бывало, - попытался оправдаться я, почувствовав, как пальцы её касаются безжизненного члена и трогают мошонку.
  -Понимаю, - покачала головой, улыбнувшись, Марина, и мне показалось, что она надо мной просто издевается. Однако я не подал и виду, и, тем более, не стал возмущаться, потому что ситуация складывалась не в мою пользу.
  -Давай чуть-чуть полежим, может быть, это пройдёт, и он поднимется, - предложил я, вспоминая с тревогой и напрасными подозрениями, уж не последствие ли это той выпивки в клубе с офицером и двумя деревенскими бабами, когда нас отравили сомнительного происхождения самогоном.
  -Давай полежим, - согласилась Марина, опустив голову на подушку и продолжая смотреть на меня уже не влюблённым и томным, но всё же невыносимо пристальным, пробивающим насквозь взглядом.
  Вдруг дверь полукупе открылась, и в неё заглянул Антон, встав в проёме.
  -Ну, вы чего? - поинтересовался он.
  Я опешил от его простоты, но всё же сохранил присутствие духа:
  -Да, так, отдыхаем, - и подумал про себя: "Странный человек, будто бы не он сам меня подталкивал в постель, а теперь заглядывает, словно тут цирк" ....
  Антон продолжал стоять в проёме открытой наполовину двери. На лице его появилась кривая ухмылка:
  -Быть может, вам помочь?..
  -Нет, не надо, - засмеялась Марина, и я проникся благодарностью к ней за эти слова.
  -Ну, ладно, лежите дальше....
  Он вышел.
  -Эй, дверь закрой! - крикнула ему вдогонку Марина.
  Когда мы снова остались вдвоём, я выключил свет, чтобы не видеть её сверкающих, ставших колючими глаз, и, обняв, поцеловал снова, решив показать ей своё любовное мастерство и отсутствие каких бы то ни было комплексов. Кроме того, мне хотелось выразить как-то ей свою благодарность за снисходительность к моему бессилию.
  Мои объятия и ласки заставили её вспыхнуть страстью, потом моя рука скользнула по её груди и животу вниз, нырнула щучкой между ног. Пальцы мои ощутили влажные скользящие складки и поверхности её половых органов, лодочкой вошли вглубь между ними, вполне заменив собою ни на что не способный сейчас член, и через несколько минут Марина стонала от сладострастных ощущений, впав в забытьё оргазма.
  Потом мы долго лежали молча, пока мне вдруг снова не захотелось начать оправдываться перед нею.
  -Не надо, - сказала Марина, - мне итак хорошо. ... Ой!.. Сейчас же станция будет!..
  Она подскочила, перелезла через меня и стала поспешно одеваться. Я же, включив бра над полкой, наслаждался видом её фигуры и тем необыкновенным чувством, возникшим у меня после этого соединения. Непорочность, воздержание и соучастие в акте, венцом которого стало чистое блаженство без грязи и вины, осознанность своего достоинства и исполнения долга, - всё слилось в единый благоухающий букет....
  Поезд замедлил ход. Марина юркнула в дверь полукупе, оправив одежду: разгладив складки на рубашке и одёрнув юбку. Я, облачившись, последовал за ней, когда состав остановился, скрипнув в последний раз тормозами.
  Антон стоял у окна и, увидев меня, предложил:
  -Пойдём, выйдем, покурим на перроне.
  Оказалось, что это Пермь.
  Мы вышли на пустынный ночной перрон.
  -Мы что, уже за Уралом? - поинтересовался я.
  -Кажется, - кивнул головой Антон. - Жалко: прозевали Уральские горы, - говорят такая красотища.
  -А когда ж мы их проехали?
  -А вот, когда пили-сидели.
  К нам подошла Марина, направляясь со стороны вокзала. В руках у неё была трёхлитровая банка с огурцами и буханка хлеба:
  -Мальчики!.. Огурчики! - потрясла она банкой.
  Антон отпустил пошлую шутку по поводу огурцов, а затем, едва стих смех молодой женщины, тут же рассказал соответствующий анекдот: "Стоит очередь за огурцами. Одна женщина просит: "Мне потолще и покороче!" Другая: "А мне потоньше и подлиннее". Доходит очередь до мужика: "А мне любых давайте, я их всё равно есть буду" ....
  Марина снова засмеялась. Её глаза, сощурившиеся в лукавой усмешке, исполосовали меня вдоль и поперёк, и трудно было сказать, чего в них больше, укора или благодарности.
  -Короче, дяденьки, с вас бутылка к моим огурцам! - заключила она.
  Из вагона показалась сонная Света с помятым и опухшим лицом. Пытаясь открыть глаза, она затрясла головой, повиснув на поручнях по обе стороны от двери и дурашливо высунувшись наружу.
  К чувству отвращения к ней теперь примешалось безразличие, и я никак не отреагировал на её неуклюжий фокус. Антон же презрительно сморщился, глянув в её сторону, и отвернулся.
  Света, глядя куда-то мимо нашей кампании, посмотрела сначала направо, потом налево вдоль поезда, хотя по её безразличному лицу нельзя было заметить, что что-нибудь из окружающего могло бы её заинтересовать.
  Перрон оставался по-прежнему безлюдным. В воздухе витала уже заметная прохлада вступающей в самый разгар осени, и наше дыхание отдавало паром, напоминая, какое на дворе время года.
  Мы были разгорячены и не замечали ночной свежести.
  Антон с наслаждением тянул сигарету, прикрыв от удовольствия глаза, и тем заполнял образовавшийся в общении вакуум. Я стоял, не в силах больше курить, и переводил взгляд с него на Марину, вертевшуюся с банкой огурцов из стороны в сторону, а затем на Свету, всё ещё висящую на подножке вагона.
  Ночную тишину распорол голос диспетчера, объявившего отправление. Где-то в темноте, впереди, локомотив дал предупредительный свисток, и мы поспешили в вагон.
  -Сейчас я к Марине пойду, - шепнул мне на ухо Антон и, поймав её под локоть, увёл в полумрак полукупе, передав мне банку.
  Мы снова остались вдвоём со Светой, но теперь я чувствовал себя более раскованно, освобождённый от необходимости ломать голову, с какой стороны к ней подбираться и надо ли, вообще, это делать.
  Я поставил банку на стол и, поддев перочинным ножом, открыл крышку. В купе запахло маринадом.
  -Откуда огурчики? - лениво поинтересовалась полусонная, полупьяная Света.
  -Марина купила где-то, - ответил я ей, подумав вдруг про себя, что её сейчас можно было бы взять силой, подняв юбку и сняв трусы. Вряд ли она была бы против, потому как чувствовалась наигранность её инфантильности.
  Однако я и не собирался этого делать, опасаясь, тем более, что после только что произошедшего, вообще, не смогу избавиться от мужского бессилия, и опозорюсь вновь.
  -Закуска есть, а где бутылка? - вяло продолжила Света.
  -У тебя ж есть.
  -Не у меня, а у Марины.... Это её водка. Давай деньги, я достану....
  Вынул из кармана пачку купюр, я отсчитал на бутылку и передал ей.
  На столе появилась поллитровка, извлечённая из-под нижней полки, где стоял целый ящик.
  -Не боитесь, что вас прижучат? - кивнул я туда.
  -Аа, - отрицательно кивнула Света. В голосе её сквозило опротивевшее мне безразличие. - Не прижучат. За всё уже давно заплачено. На крайняк - себе взяли.
  Она откупорила бутылку, плеснула себе и мне в стаканы и тут же опрокинула свой, сморщилась и, выловив огурец, с хрустом откусила от него половину.
  Я последовал её примеру, а потом отправился в туалет.
  Здесь перед зеркалом, приспустив штаны, я отчаянно попытался возбудить свой член. Однако прежде чем это удалось, и он стал едва длиннее и чуть упруже, по стенам брызнула, разлетаясь тяжёлыми густыми ляпухами, сперма, но от этого мне не удалось испытать и толики блаженства: сигналы его не достигли головы по отравленной чрезмерной дозой алкоголя и сигарет нервной системе.
  Брезгливо сполоснув в рукомойнике испачканные руки, я натянул штаны обратно, подумав: "Половой акт из двух частей.... Ха, ха, ха!..".
  Антон уже сидел в купе и пил вместе со Светой водку.
  -Ты что, всё, что ли? - поинтересовался я, подсев рядом, говоря так тихо, чтобы слова не достигали ушей Светы.
  -А чего там.... Пихнул, кончил и высунул, - скривил губы Антон в пренебрежительном отвращении непонятно к чему: то ли к моему любопытству, то ли к описываемому действию.
  -Вы что, даже не раздевались?..
  -А зачем? - его брови высоко подпрыгнули на лбу от удивления.
  -А где Марина?..
  -В вагон-ресторан пошла. За сигаретами.... Спать охота.... Пошли спать.
  -Да, я ещё посижу....
  Мне хотелось теперь дождаться Марину и доказать ей, самому себе и Антону, что я нормальный мужчина. И, кроме того, он узнал бы о том, что я попал впросак, от меня самого. Я посчитал, что лучше самому поделиться с ним произошедшей неприятностью, чем он узнает это от той же самой Марины.... Но только после того, как всё получится.
  Время тянулось медленно, а Марины всё не было.
  Антон ушёл. Мы почти приговорили бутылку, и я всё настраивался на предстоящее свидание, рисуя перед глазами эротические образы и возбуждающие сцены....
  Было уже около четырёх часов утра, когда Марина зашла в наше купе снова.

Глава 24.


  Сильный поток воздуха сбил меня с ног, и я, ухватившись за какую-то корягу, торчащую из земли, почувствовал, что развиваюсь, как флаг на ветру, влекомый в эпицентр разрастающегося в ширину и ввысь смерча, огромная воронка которого скрылась на безумной высоте, за тучами пыли, поднятой с земли.
  Было ощущение, что меня подвесили на перекладине, прицепив к ногам слона, и пальцы вот-вот должны были разжаться от невыносимой боли. Долго держаться так было невозможно. Чувствуя, что больше не могу сопротивляться, я сдался на волю судьбы, и меня понесло в самую пучину бешено вращающегося смерча.
  Я приготовился к чему-то страшному, но в следующий миг шлёпнулся о землю и, подняв вверх глаза, увидел, что воронка вихря чёрной мглой поднялась, оторвавшись от земли, в небо и исчезла.
  Наступило затишье, пыль быстро осела, открыв ужасную картину.
  От прежнего монастырского сада не осталось ни дерева: одни были сломаны, вырваны с корнем, повалены и разбросаны по земле, другие же и вовсе унесло.
  На месте, где стоял монастырь, было теперь большое, ровное, пустое поле. По одну его сторону, на пологом берегу небольшой речки виднелась знакомая деревенька, по другую же стоял вековой лес.
  Очертания местности были знакомы, и не хватало только огромного болота. На его месте, посреди пустого поля сейчас находился я.
  Однако вдруг всё померкло, будто набежали тяжёлые тучи.
  Глянув вверх, я увидел, что смерч возвращается, приближаясь к земле стремительно вращающейся иссиня-чёрной иглой, удлиняющейся, быстро растущей вниз и в ширь, и бросился наутёк.
  Несколько шагов, что удалось мне сделать, не помогли мне спастись. Землю тряхнуло так, что меня подбросило словно мяч.
  Шлёпнувшись, я почувствовал, что почва уходит из-под моих ног и, обернувшись, увидел огромную яму, которая росла, делаясь всё обширнее и глубже.
  Позади меня разверзалась бездна, и край земли, продолжая обрушиваться, стремительно приближался ко мне.
  Через секунду я лежал уже на самом краю обрыва. Ещё миг, и ноги мои повисли над пропастью, а земля под животом дала трещину и стала оседать, увлекая меня за собой.
  Не помня себя, я сделал несколько отчаянных движений, зацепившись за траву впереди, вскочил и помчался прочь.
  Земля оседала, едва я убирал с неё ногу, оползень мчался наперегонки со мной. Из пропасти в небо рвался огонь, и в вечерних сумерках тень моя от этого пламени бежала впереди меня навстречу садящемуся за лес солнцу. Жар бил мне в спину, и волосы на затылке трещали от адского пекла.
  Лишь на краю деревни, вмиг перелетев по небольшому мосту через речку, я оглянулся.
  Огромная яма, в глубине которой рдели гигантские угли, возникла на месте, где недавно ещё стоял крепкой, надёжной постройки толстостенный замок монастыря, окружённый прекрасным вековым садом и высоким каменным забором. Со дна её, с невообразимой глубины, от рдеющих пунцом и золотом раскалённых камней поднимался смрадный дым, собирающийся в небе чёрной тучей, лениво плывущей на юг. Речка, лишённая своего русла, парящим от жара, вскипающим водопадом ниспадала с обрыва в эту бездну, и вверх шёл густой пар.
  Обалдевший от всего произошедшего, я вошёл в деревню.
  Она лишь отдалённо напоминала ту Васелиху, которую я покинул. Будто где-то в другом мире, не было ни проводов, ни столбов, ни телевизионных антенн, а крошечные окошки в избах затянуты были в радужных разводах слюдой.
  Поселение стояло точно вымершее, утратив всякие признаки жизни. Ни на улице, ни в домах не было ни души, и пустота эта действовала жутко и подавляюще. Обманчивая тишина давила на перепонки напряжённым ожиданием своего внезапного конца, который будто витал в воздухе. Не одиночество, а жуть испытывал я в пустынной деревне, ощущая присутствие затаившейся опасности, только и ждущей, когда я попаду в приготовленную западню. И, хотя вот-вот что-то должно было случиться, неизвестность томила меня, растягивая секунды в тысячи мгновений, а их - в сотни мигов, которые, в свою очередь, крошились на мельчайшие песчинки адской пытки ожидания.
  "День ада длится тысячи земных лет", - подумал я, слыша, как звуки моих шагов разносятся в пустой, бездонной тишине, и немые твари, что кровожадно следят за каждым моим движением в готовности напасть, улавливают любой мой шорох.
  Любой звук, даже скрежет песчинок под ногами больно отдавался в голове, холодил душу и останавливал кровь в жилах.
  Надо было хоть как-то отвлечься, чтобы оцепенение спало, и я попытался делать расчёты из когда-то слышанной теории построения миров и времён согласно учению буддизма: "День ада длится тысячи лет.... Значит, секунда ада длится... секунда ада длится... длится..."
  С расчётами ничего не выходило. Мысли путались и сбивались....
  Я сделал ещё шаг, потом другой, гулом отозвавшиеся в голове.
  Ощущение животного, просто животного, плоти, нанизанной на кости, вкусной, сочной, сочащейся плоти, по которой плачут в голодном лязге чьи-то зубы, плоти, получившей немного духа и мозгов, чтобы олицетворять природу и быть когда-нибудь съеденной для олицетворения закона, - это ощущение наполнило вдруг всё моё существо. И сразу же животный страх обуял меня, плотоядно пожирая остатки присутствия духа.
  Я почувствовал, что теряю контроль над своими движениями, своим телом, своими мыслями, да и саму способность логически мыслить и, вообще, производить саму эту субстанцию под названием мысль, которая отличает человека от животного, которая называется интеллектом, и понял, что это конец.
  Я стал просто животным, безмозглым существом, выпущенным в вольер для охоты и не видящим своим тупым сознанием источника опасности. Я перестал быть человеком, одурев от животного, жуткого страха за свою плоть, потому что животное только и существует этим страхом и перестаёт существовать с гибелью своей плоти, не зная понятия "душа".
  Жуть окружила меня со всех сторон, и я понял, как плохо быть животным и ежесекундно дрожать за свою шкуру.
  Едва оцепенение полностью сковало мои движения и способность сознания порождать мысли, как те, что ожидали этого, не замедлили появиться. Они словно бы почувствовали апогей этого беспредельного страха, опутавшего меня своей вязкой паутиной, и теперь решили действовать.
  Я стоял посреди улицы как вкопанный, точно кролик перед удавом, и они видели это.
  Сумерки сгущались, а изо всех углов, из-за каждого куста, где мало-мальски было больше тени, отделились тёмные силуэты и поползли в мою сторону, сужая кольцо.
  Загипнотизированный этой молчаливой расправой, я не мог пошевелить и пальцем, будто бы превратился в каменную скульптуру. Но в жилах моих всё же текла, хотя и ставшая вязкой от ледяного ужаса, кровь, в чреве моём металась испуганная душа, бешено стремящаяся воспарить, прорвав окаменевшую плоть. Ей не удавалось это, но попытки её спастись доставляли мне всё более нарастающую боль, грозившуюся вскоре затмить собой животный ужас перед беспощадными зубами хищников.
  Твари приближались. Казалось, уже прошла целая вечность, а они всё ещё не подползли ко мне. Но солнце тоже садилось медленно и, хотя его золотистого края уже не было видно за деревьями, свет его делал небо всё ещё голубым, и вместе с этими последними лучами заката теплилась надежда, что всё-таки избежать жуткого конца удастся.
  Я не мог рассмотреть, что приближается ко мне, глаза мои были будто бы застланы туманом, за которым скрывались тёмные существа. Но всем своим нутром в их немом наступлении чувствовал враждебность и беспощадность, за которыми была сила тьмы. Иногда мне мерещилось, что это огромные мохнатые пауки, потом же вдруг оскалившиеся шакалы и гиены, которые тут же превращались в чёрных богомолов и саранчу.
  Душа металась в теле всё быстрее, то отскакивая от рвущегося с жил сердца, то отзываясь в пятках. Боль от её терзаний сравнялась со страхом. И в следующую секунду, когда чёрное кольцо почти сомкнулось вокруг меня, она стала невыносимой, от чего сознание вдруг очнулось, соображая с лихорадочной быстротой, вернувшись к логике и решая задачу по спасению души и тела.
  -Это ведь сон! - осенило меня в это самое мгновение, когда было ещё не поздно спастись. - Это ведь сон! Надо скорее проснуться!
  Что скорость молнии по сравнению с той быстротой, с какой пронеслась в голове пронзительная догадка? Едва я подумал об этом, как тут же контуры окружающего потеряли чёткость и линейность форм, расплывшись в серые и чёрные пятна.
  Мне показалось, что я возношусь куда-то вверх, в поднебесье, и сомкнувшееся тёмное кольцо тварей успело только лишь напрасно лязгнуть своими жадными зубами.
  В глазах стало темно, так что нельзя было понять, взлетаю я всё-таки или падаю.
  Происходило нечто странное. Я почувствовал, что лежу на чём-то твёрдом и холодном, с зажмуренными глазами. Открыв их, я снова увидел только темноту вокруг, и первой моей мыслью было, что всё кончено: меня съели.
  Однако вдруг я увидел дома, в которых горели тусклые язычки керосинок, а ощупав свои члены, пошевелив пальцами, понял, что невредим.
  Теперь мне было видно, что надо мной яркими, колючими звёздами раскинулся небесный шатёр, прочерченный туманностью млечного пути по склону.
  Яркая луна заливала всё вокруг серебристым, призрачным светом, затмевая своим сиянием многие из светил вокруг.
  Улицы деревни были тихи, как природа, затаившая дыхание своей неугомонной жизни в предчувствии приближения скорой бури.
  До меня, наконец, дошло, что лежу я на крыльце дома Варвары.
  Теперь мне припомнилось и как я попал сюда, и с кем пришёл, а только что произошедшее: монастырский замок, смерч, пустырь, деревню, - всё не более, чем дурной сон, навеянный тревогой.
  Я сел на крыльцо, потряс головой, затем, чтобы вовсе прогнать сон, пошёл на задворки, к бане, окунуть голову с подмостка в речку, пытаясь понять, во сне или наяву входил я в дом Варвары....
  Встав на колени на краю мостка из скрипучих досок, нарушивших ночную тишину, я уже хотел было наклониться к спокойной глади воды, чёрным зеркалом отражавшей звёзды, и окунуть в неё голову, но представил себе, как сейчас что-то скользкое и мохнатое, спрятавшееся там, в омуте под мостком, уже поднялось к самой поверхности. Оно, невидимое в этой будто смолянистой, чёрной зеркальной жиже схватит меня и, легко опрокинув с твёрдой опоры, потащит в глубину.
  Это была странная, но жуткая мысль.
  Помедлив немного, я всё же решил опустить в воду руку, зачерпнул пригоршню воды и протёр мокрой пятернёй горячее, исходящее сухим жаром лицо.
  Процедура принесла облегчение.
  Я наклонился ниже и зачерпнул студёной воды из омута уже двумя ладонями.
  Умывшись, я осмелел, посмеявшись над детскими своими страхами, и опустил голову в чернильное зеркало воды, следующим делом подумывая уже сигануть с мостка голышом.
  Вода заполнила уши.
  Ночной подводный мир жил какими-то своими таинственными звуками и шумами, изредка достигающими моего слуха. Один из них привлёк моё внимание более других. Он повторялся ритмично и доносился сверху, как если бы кто бежал по мостку.
  Я едва успел поднять голову из воды и хотел оглянуться, как кто-то столкнул меня в воду.
  Я погрузился в черноту омута, слыша плеск потревоженной воды и клокотание поднимающихся к поверхности и лопающихся там крупных пузырей воздуха, увлечённого моим телом в толщу воды и вырывающегося теперь из-под моей парусом надувшейся рубашки и штанов.
  Отчаянно заработав руками и ногами, я устремился наверх.
  Где-то рядом звук падения раздался снова: шум всплесков воды и бульканья.
  Я вынырнул. Меня окатило брызгами и волной.
  На мостике никого не было.
  Ухватившись за доски настила, я подтянулся сначала до груди, а потом почти сразу, используя выталкивающую силу воды, выпрыгнул на живот, навалился на него, собираясь забросить ноги.
  В этот миг кто-то цепко схватил меня за щиколотки и потянул, а потом дёрнул вниз, отчего я скользнул в воду.
  Руки мои инстинктивно старались оттолкнуть кого-то, но никого не встретили. Ничего не было видно.
  Кто-то снова дёрнул меня за ноги, и я ушёл глубже, почувствовав, как вода вокруг стала ещё холоднее, а илистое дно омута находится где-то совсем рядом
  Теперь до поверхности воды, до воздуха, до спасения было далеко.
  Я не мог различить врага: это было выше моих сил. Он был ловкий и юркий, крутился где-то рядом и исподтишка тянул меня вниз.
  Мне было страшно, хотя ещё несколько минут назад казалось, что уже ничто не сможет меня напугать.
  Где-то далеко наверху, так высоко надо мной, что могло сравниться разве что с безмерностью космической бездны, снова раздался всплеск....
  Очнулся я, чувствуя, что спина моя опирается на холодный песок, и видя, как надо мной бесстрастно переливаются не способные снизойти до мизерности земного звёзды, а луна всё также неспешно катится через ночной небосклон, ныряя в тучи, бегущие ей навстречу.
  Весь мир был по-прежнему спокоен, и смерть моя для него значила бы не более чем смерть комара.
  Рядом со мной лежал кто-то ещё.
  Подавшись к нему, я признал в нём Ивана Лапшу. В нём не было признаков жизни, и я долго тряс и звал его, прежде чем из уст его раздался тихий, протяжный стон.
  Он медленно открыл глаза, повернув ко мне голову. В них отразились отсветы луны.
  -Что произошло? - спросил я.
  Он не ответил, лишь губы его немо шевельнулись.
  -Кто это был? Кто столкнул меня в воду?!.. Кто хотел утопить?!.. Ты знаешь?! Скажи.
  Губы Ивана снова зашевелились.
  Зачерпнув ладонями из реки, я дал ему воды и прилёг на песок рядом.
  -Это ты спас меня?
  Я тронул его грудь.
  Пальцы мои ощутили что-то липкое на его рубашке. Я поднёс их к носу, потом лизнул. Запах крови не обманул меня. Это была кровь.
  -Ты ранен?..
  Иван закивал головой.
  -Я отнесу тебя домой.
  Однако то ли так сильно ослаб я, то ли Иван Лапша оказался вдруг неожиданно тяжёлым, - поднять его с земли мне не удалось, и потому я потянул его по узкой полоске песчаного берега, двигаясь в сторону бани с мостком, тёмные силуэты которых маячили выше по течению. Но там, где началась трава, скрывающая неровную, ухабистую, заросшую тропинку вверх от речки, мне пришлось остановиться.
  Я положил Ивана так, чтобы голова его находилась выше ног.
  -Сейчас, сбегаю за помощью и бинтами, - сказал я ему и уже хотел было броситься за подмогой, как вдруг пальцы его охватили моё запястье.
  Я нагнулся к самому лицу пастуха, слегка опешив, но всё же догадавшись, что он хочет что-то сказать мне.
  -Не надо. Я умираю, - донеслась до меня его слабая, как дыхание речь.
  -Но я сейчас позову кого-нибудь....
  Пальцы сжались сильнее.
  -Не стоит терять времени, я обречён и всё равно умру. Когда ты вернёшься, меня уже не будет в живых. Лучше слушай.... Слушай и запоминай. ... А потом сделай! Надо непременно сделать. Иначе... Ты должен всё запомнить и сделать. Готов?..
  -Но я не знаю! - меня обуяла вдруг паническая, мальчишеская растерянность перед словами, требующими от меня слишком много ответственности.
  -Тебе придётся!..
  Тон голоса Ивана Лапши стал жёстким и суровым. Ему сейчас действительно было не до сантиментов: смерть уже застилала его глаза дымчатой поволокой, он боролся с ней из последних сил, отгоняя её прочь и ещё находя силы, чтобы говорить.
  -Хорошо, хорошо. Я слушаю..., запомню и сделаю всё....
  -Варваре конец. Но она не умрёт. Надо в притолоку двери вбить гвоздь или иглу. Спроси бабку: она подскажет. Завтра на кладбище найди заброшенную могилу в углу, на опушке леса. Там растёт дуб. Дуб сруби, сожги, чтобы пень обуглился. Возьми осиновый кол, Алёна даст серебряных пуль и пистолет. Не забудь про чеснок. Навяжи его связками и повесь на изголовье у каждой могилы, - Иван перевёл дыхание, тяжело сглотнул. - Крест возьми серебряный, он тебя защитит. Будет страшно, но ты не бойся. Кол не бросай, а, главное, крест покрепче держи. Нечисть креста боится, ставь его впереди себя, - он замолчал, набираясь сил и тяжело дыша. - На заброшенной могиле сруби виселицу осиновую, повесь чёрного кота.... Не поможет - бей колом, стреляй пулей серебряной. Бейся до конца.... Завтра день битвы.... Ты один. ... На помощь не зови... Никто не пойдёт.
  Иван закрыл глаза, и мне стало страшно, что он сейчас умрёт.
  -Но кто тебя так?! Скажи! - крикнул и затряс его я.
  Он с трудом приоткрыл веки. В глазах его уже не было жизни. Однако губы зашевелились:
  -Водяной человек. ... Ты свидетель. ... Ты был там. ... Ты видел битву. ... Это запрещено. ... Он должен убить свидетеля. ... Я спас тебя.... Но водяной жив. Будь осторожней....
  Слова его становились всё тише, и больше расслышать мне ничего уже не удалось. Дыхание его, и без того едва заметное, прекратилось, и я понял, что Иван Лапша умер, оставив меня наедине с враждебной ночью, полной скрытых опасностей.

Глава 25.


  Едва увидев Марину, я взял её за руку и решительно повёл в полукупе. Она и не думала сопротивляться.
  -Раздевайся, - сказал я, когда мы оказались там, и сам стянул с неё спортивные штаны с дутыми, отвисшими коленками и рубашку, под которыми больше ничего не оказалось.
  Марина съёжилась, поджав руки к груди.
  -Мне холодно, - сказала она.
  -Сейчас согреемся, - ответил я, поспешно раздеваясь.
  -Возьми там, на верхней полке тёплое одеяло, - попросила проводница.
  Я достал одеяло, кинул его на постель и, нащупав в предрассветном сумраке её запястье, опустил её руку на свой крепко стоящий член, ощутив, как её приятно-холодные, замерзшие пальцы обхватили его горячий ствол.
  -Ну, что? - мне не терпелось услышать от неё слова одобрения, но вместо этого марина полезла в постель, под одеяло и позвала уже оттуда:
  -Лезь сюда....
  Я оказался рядом с ней, губы мои нащупали её уста, руки обхватили её талию, и....
  Мы долго и исступлённо занимались любовью, доведя себя до изнеможения, и после приятных мук и наслаждения, продолжавшихся всю ночь, когда пространство и время поменялись местами, и было уже неизвестно, где верх, а где низ, где начало, а где конец, рухнули на жаркие, пышущие огнём простыни.
  Лёжа рядом с Мариной, я с гордостью вспоминал теперь, не в силах шелохнуться, что в первый решительный момент, когда надо было сделать выбор, мне удалось осадить страсть и поинтересоваться, на всякий случай, можно ли спустить в неё. Хотя ответ был и без того ясен, я, лишь получив согласие, со стонами сладострастия и боли выпустил семя в её чрево....
  Неизвестно сколько прошло времени. За окном уже светало. А мы всё лежали, безмолвно и недвижно, чувствуя, что отдали огнедышащему зверю страсти все силы и энергию.
  Скоро должно было взойти солнце. Я чувствовал жуткую усталость и хотел спать. От мысли, что сейчас проснётся Антон и будет снова ломиться, беспардонно и нагло, сюда, в полукупе, мне делалось неуютно и мерзко.
  -Тебе, наверное, надо уже подниматься? - поинтересовался я у Марины. - Ведь уже утро, а ты, всё-таки, работать должна.
  -Лежи спокойно, - голос Марины был мягок и нежен, но строг от излишней заботы. - Света сейчас дежурит.
  -Она знает?
  -Знает!.. Лежи, - повысила тон Марина, потом немного помолчала и, видимо, у неё уже проснулось желание поболтать, спросила. - А ты женатый?..
  Я отрицательно покачал головой.
  Мне и раньше было заметно её обручальное кольцо. Теперь же мои пальцы бесцеремонно нащупали его.
  -А ты, видать по всему, замужем?
  -Да, - улыбнулась Марина, - была немного.... Но теперь уже нет.
  -Зачем же тогда кольцо носишь?..
  Марина пожала плечами:
  -Не знаю, привыкла, наверное....
  -Когда же ты успела привыкнуть?.. Сколько тебе лет-то?!
  -Мне?.. Девятнадцать....
  -А когда ж ты замуж вышла, что уже и развестись успела?
  -В восемнадцать.... Да я и не развелась. Просто Толя, мой муж, ушёл к малолетке жить.
  -Как так?.. К какой малолетке? - не понял я.
  -Да он где-то с малолеткой одной переспал. А потом пришла её мать и сказала, что девка её от него забеременела, и если он не женится на ней, то она, мать её, посадит его в тюрягу.
  -Ну, и что? Женился?
  -Да, расписался. Уже и дитё родилось.
  -Вот это да-а! А ты как же, Марина?..
  -А что я?.. Одна живу вот. В проводницы пошла, чтоб веселей было....
  Марина принялась рассказывать грустную историю своей жизни, такой молодой и уже довольно потасканной.
  Жила она когда-то в неизвестном маленьком городишке в Курганской области, вышла замуж за Толика, перебравшись с ним из общежития техникума, где училась в то время, в одолженную мужем у дружков халупку, где они прожили мирно с полгода.
  Толик, прежде чем стать супругом, был её дружком, каких у Марины, вырвавшейся из дома от не очень-то любящей и заботливой матери, было довольно много.
  Она не распространялась особо, но даже этот рассказ, лишь вскользь касавшийся серого быта провинциальной молодёжи, варившейся в собственном соку, и взаимоотношений между полами, давал понятие о тех запутанных, случайно образующихся и быстро распадающихся связях, развенчавших всякие понятия о чести, порядочности и нравственности, которые царили в этой, мутной водицы, среде.
  Я слушал и поражался её нехитрому повествованию, находя в нём те же симптомы всеобщего синдрома растления, которые бытовали и в городской атмосфере, более воспитанной и культурной, как мне казалось, более интеллигентной и высокой, чем эта несчастная рабочая молодёжь заброшенных провинций, которой никто никогда не занимался, да никогда и не будет заниматься впредь, и которая обречена была влачить своё ужасное существование, став старше, потом постарев, но от того не став и на йоту сдержаннее и мудрее, в этой клоаке, из которой редкому простолюдину удаётся выкарабкаться - не вверх по лестнице карьеры, - вряд ли она избавит его от привитых пороков, - а на берег чистоплотности и морали, где они, эти пороки, в чистой атмосфере добропорядочности, культуры и сдержанности инстинктов обсохнут и отпадут сами собой, очистив совесть для света лучшего, что уготован прозревшему.
  Мысли мои были печальны.
  Где-то в глубине сознания я понимал, что простолюдином являлся и сам. И пока точно также стремился подняться вверх, продвинувшись по службе, а не туда, в ту сторону, где должны были открыться чистые берега, совсем ничего не делая для этого, не в силах справиться со своими грязными пороками, облепившими меня так же, как и миллионы моих сверстников, делящих печальную участь быть гражданами этого бестолкового государства, лишившего их всех прав и надежд на что-нибудь светлое и радостное. Корни наши были опалены, и дерево мудрости нации уже близко было к полной гибели, не зная даже и единственного прикосновения почвы праведности, некогда питавшей его из глубины прошедших столетий и опыта истории. Мы были отсечены от них, мы были детьми коммунизма, и его новая культура и короткая история не наметили никаких ориентиров нашему поколению, так же, как и поколению наших родителей, как и поколению наших дедов, - всех тех, кто вошёл в жизнь после октября семнадцатого года.
  Система отсекала чужеродные ростки пережитков прошлого, и под алыми знамёнами плотными, тесными рядами шли мы долгой дорогой в никуда, проходя по жизни, озарённой свинцовыми звёздами, серыми, безликими тенями, не оставляющими и следа от своего непрощённого существования. "И в конце пути увидишь ты, как тщетны были твои потуги", - сказал кто-то из классиков....
  День был уже в разгаре и солнце светило в окно, когда я очнулся от тяжёлого забытья, даже не поняв сначала, почему я лежу совершенно голый в холодном полукупе, где моя одежда, и что это всё, вообще, означает.
  Но вот подробности прошедшей ночи вместе с хмелем выкарабкались наружу из недр моей памяти, и я ещё некоторое время лежал, стыдливо привыкая к новому опыту....
  В вагоне было холодно, гулял сквозняк.
  Пройдя по нему, я застал в одном из купе Антона в кампании каких-то мужиков.
  Здесь уже была открыта бутылка водки и расставлены стаканы.
  -Вот, познакомься, - сказал он мне. - Это Костя, это Валера, это Игорь. Они, вот, прапорщики, а Игорь - офицер.... Валера с Игорем когда-то вместе служили в Монголии, а сейчас оба в Забайкалье, только в разных местах. И вот случайно встретились здесь, в этом вагоне!.. Представляешь?.. Теперь сидим и квасим за эту встречу....
  Я подсел к ним. Мне налили водки, но я отодвинул стакан:
  -Не, мужики, я пить не буду.... Хватит..., вчера налакался.
  -Эй, мужчина, ты у нас кто? - обратился ко мне Игорь.
  -Как это - кто? - не понял я.
  -Ну..., кто?! - он положил руку мне на колено. - Прапорщик..., офицер.
  -Лейтенант, - выдохнул я, с трудом перенося его перегар.
  -Лейтенант?! - деланно удивился подвыпивший Игорь. - А я - капитан.... Так вот что..., лейтенант, я приказываю тебе: пей!.. Ты теперь в армии!
  -А если я не буду? Что тогда?
  -Слушай!.. Ты чего борзеешь, парень?! - вмешался верзила Валера.
  -Погодь, погодь, Валер, - осадил его Игорь. - Мы сейчас его так перевоспитаем, по-хорошему.... А уж это мы завсегда успеем применить!..
  Я был немало озадачен таким обращением и понял, что попал туда, где нельзя сплоховать. И нужно было либо подчиниться, либо приготовиться к жестокой схватке и защите собственного достоинства от таких наглых посягательств.
  -Итак, лейтенант..., ты не прав, - продолжил воспитывать меня Игорь. - Посмотри на своего приятеля.... Тоже лейтенант!.. Но ведёт себя совсем по-другому: по-компанейски.... С ним, вот, и общаться приятно. А ты?!.. Посмотри: против коллектива.... Против большинства в армии идти тебе не советую, - заруби это себе на носу! Иначе плохо тебе придётся, - это я тебе говорю, не как старший по званию, а как старший товарищ!.. Я таких, как ты, насквозь вижу. Смотри: рога быстро пообламывают!..
  Я молчал, потупив голову и недоумевая, как, вообще, вдруг попал в такую дурацкую ситуацию.
  -Ну..., и что, будешь по-хорошему себя вести... или как? - задал завершающий лекцию вопрос Игорь.
  Мне пришлось утвердительно кивнуть головой, поскольку Валера уже потянулся своей здоровенной ручищей к ручке двери, намереваясь, видимо, затворить её в случае отказа. А это не сулило ничего хорошего.
  Игорь подал мне стакан и, налив остальным, вздохнул:
  -Ну..., за знакомство....
  Обжигающий спирт хлынул в желудок и разлился по всему телу.
  Голова тут же захмелела, и всё показалось мне не так уж и плохо.
  Видимо, моё появление прервало какой-то разговор, и теперь его продолжили, как ни в чём не бывало:
  -Ну, вот, тогда ещё холостяком был, - заговорил Валера, - служил в этом... в отдельном танковом батальоне. Его потом убрали..., так ведь?
  -Убрали, - согласился Игорь, поддержав товарища.
  -Ну..., а тогда он ещё был там.... Мы с противотанковым дивизионом один парк занимали: они переднюю часть, а мы за ними, в тылу.... Ну и, сидим с другом, Колькой, у меня в дежурке, квасим! Я - холостяк, он - холостяк. Я - дежурный по парку, и он - дежурный по парку. Только он у противотанкистов, а я - у танкистов.... Но у меня безопасней сидеть.... Ага..., ха!.. Пьём мы, пьём!.. Бутылку, вторую..., десятую. ... Ну, там ещё мужики знакомые сидят.... Короче..., нормально всё! "Чамбур" - самогон, то бишь, - кончится - в барак съездим, возьмём ещё бутылку-другую... и дальше....
  Кампания, перебив его рассказ, снова приложилась к стаканам, но Валера продолжил:
  -...А у нас новый начальник штаба приехал..., майор.... Я его фамилию не помню.... Лузенков, что ли. И вот..., я уже пьянючий сижу.... Вдруг раз! В дверь лицо просунулось. Ну, я ему: "Пошёл на хуй!" ... Лицо спряталось! Потом, глядь, опять высовывается! ... Я ему снова: "Пошёл на хуй!" ... Оно опять исчезло, и уже когда в третий раз показалось, то до меня через хмель стало доходить, что это новый начальник штаба нашего батальона!.. Ну, я встал, мужикам говорю: "Давайте, давайте отсюда!" А сам строевую стойку принял и докладываю, - рука, как положено, к головному убору приложена, - ну, может быть, покачиваюсь чуть-чуть: "Товарищ майор!.." - и всё там такое.... А он как давай на меня орать. Орал-орал, орал-орал, пока, наконец, я не разозлился и говорю ему: "Ну, всё, товарищ майор, я вас сейчас застрелю!" ... Достаю пистолет из кобуры, затвор передёргиваю.... Начальник штаба этот испугался и говорит солдатам, - он как раз с караульным и разводящим посты приходил проверять: "Направьте на него автоматы!" ... Ну, они стволы на меня нацелили, а я - пьяный, мне море по колено! ... Беру их за дула, у солдатиков отнимаю и отшвыриваю на "колючку" ограждения! ... Майор видит, что дела плохи, и давай мне сразу: "Валера! Валера, всё нормально!" ... А я уже не на шутку разошёлся и говорю ему: "Ну!.. Всё, сволочь!.. Я тебя сейчас застрелю!" ... И вот не помню, из-за чего ж я так на него разозлился?.. А-а-а..., он с наряда решил меня снять....
  Валера перевёл дух, поднял свой, наполненный уже, стакан и, чокнувшись с Игорем и теми, кто успел за ним последовать, продолжил снова:
  -Ну, так вот, Лузенков этот видит, что защитить его некому: солдаты автоматы пошли искать.... И он так задом-задом..., и дёру!.. А я, - ей богу, - дурной, когда выпью! И чего тогда не пристрелил его, - не знаю!.. Несколько раз ему вдогонку стрельнул, не прицеливаясь. Прицелился бы - точно укокошил!.. А он бежит, виляет как заяц по полю, от пули, дурак, уворачивается!.. Я б захотел - от моей не увернулся бы!.. В общем, отпустил я его с миром....
  Валера почему-то посмотрел на меня, вглядываясь в моё лицо и что-то соображая, с минуту помолчал, собираясь, видимо, "переключиться" на меня, но потом "отошёл" и продолжил:
  -...На следующий день, самое интересное, просыпаюсь я!.. Мне эту историю рассказывают, а я не верю, - не помню ничего ровным счётом!.. Мой сосед по общаге дежурным стоял ... и рассказывает: "Ты уже без чувств лежишь! Я тебе говорю: "Валера, давай пушку!" ... А ты мне отвечаешь, грозя пальцем: "Не-е-е, неси книгу сдачи оружия!.. Я посмотрю, чтобы ты его с меня списал! А то я тебе пистолет сдам, а ты завтра будешь говорить, что я его тебе не сдавал". Представляешь?!.. Надо же!..
  Валера снова взялся за стакан, давая понять, чтобы наливали:
  -Я после того случая, вообще, полгода в наряды не ходил. Мужики меня спрашивают: "Валера, что такое?!" А я им отвечаю: "Не доверяют!" Потом уже... смотрю: меня в наряд поставили. Прихожу пистолет получать, а мне его не дают, говорят: начальник штаба запретил. Ну, я к нему, лысому: "В чём дело, товарищ майор?!.. Это почему?!.." А он мне: "Ты в наряд заступай, но без пистолета!.." А я ему пальцем: "Нет, товарищ майор, такие шутки со мной не пройдут.... Или пистолет выдавайте, или я в наряд не заступлю!.."
  Валера глянул в пустой стакан и замолчал, но теперь разговор подхватил Игорь:
  -У нас, помню, тоже!.. Старлей один увольнялся.... Вернее, его увольняли.... Ничего парнишка был! Только шабутной немного!.. Выпить любил, по бабам прошвырнуться..., - сколько он в Монголии был, столько жена его в Союзе оставалась, на Украине. Её из наших никто так и не видел ни разу. Как-то - Сэмэн - у него кличка такая была, по фамилии ... - Семёнов, - зашёл ночью в казарму слегка вмазанный, и что-то не понравилось ему в дневальном, тот по морде от него и схлопотал. А начальники только и ждали: на чём Семёнов попадётся.... А тут такой прокол! Ну, его под эту марку и уволили по служебному несоответствию. Хотели по дискредитации офицерского звания, - суд офицерской чести даже был, - да не получилось: в округе не утвердили формулировку причины увольнения. Может быть, потому, что фамилия его совпадала с фамилией командующего округом, - не знаю.
  А речь-то я веду к тому, что Сэмэн, уже, когда суд чести над ним произвели, начальнику штаба полка и командиру дивизиона говорит: "Я вас, товарищи подполковники ... - ну, конечно же, он не так выразился, а покрепче, - я вас застрелю!"
  Ну, те оба струхнули не на шутку. И потом его до самого дембеля только помощником дежурного по полку и ставили в наряд. И тоже пистолета не давали. Ни по парку, ни в караул - никуда больше.... Так он до самого увольнения полгода и ходил "в будку" и пистолета в глаза не видел.... Но ему-то что? - Никакого горя от него не было.
  Костя, всё время молчавший, разлил по новой водку в стаканы и стал их раздавать, предлагая, таким образом, выпить.
  -Ну, мужики, за что пьём? - хмыкнул Валера, и я заметил, как его усы встопорщились при виде спиртного.
  -За тех, наверное, кто в сапогах, - предложил Игорь. Он обвёл взглядом всю кампанию. - Мы здесь все в сапогах!.. Тяжело!.. Э-эх!..
  Он лихо опрокинул стакан, горько поморщился и с хрустом закусил солёным огурцом. За ним последовали все остальные.
  Я помедлил, но всё же снова выплеснул в рот обжигающую жидкость и, едва не подавившись, с трудом проглотил этот жидкий огонь.
  -Знал я мужика, - вступил в разговор Константин, - так он брал бутылку водки, её раскручивал с полминуты в руке, чтобы воронка образовалась, потом, - раз, - запрокидывал. И через восемь секунд ровно бутылка была пуста.... Он так себе на это дело зарабатывал: поспорит с кем-нибудь, что выпьет бутылку за десять секунд, - чуть-чуть запаса брал, - и тот сразу соглашается, а потом проигрывает....
  -А ты был, - отмахнулся от Константина Игорь, явно не заинтересованный его темой, - когда в танковом полку зампотыла застрелили?..
  -Я в тот день, перед этим прямо, уехал как раз..., заменился!.. Мне потом уже ребята рассказывали, - ответил Валера, шаря по столу рукой.
  -А я был, как раз.... Его командир роты материального обеспечения расстрелял, а потом себя застрелил.... Он ещё начальника штаба убить хотел, но промахнулся!..
  -Да-а, знал я зампотыла этого. Я долго при нём служил, потом его в Союз сослали, в Безречку, на Маньчжурку, но он и там не прижился. И через два года его обратно турнули....
  Вернулся он к нам в Монголию, но уже с повышением: заместителем по тылу командира танкового полка. О нём все говорили тогда, что аферистом был и пройдохой. Но я потом и сам в этом убеждался не раз! - Валера так ничего на столе и не нашёл. - Мы как-то с Миньковым идём, начальником склада ГСМ дивизии, а этот зампотыл - уже после возвращения - идёт нам навстречу и вдруг останавливает нас, будто бы давно уже знает, и спрашивает:
  -Ты, что ли, гэсээмщик?!..
  Ну, Миша Миньков отвечает:
  -Я. А что такое?
  -Да ничего..., ещё раз будете спирт на танковый полк не додавать, пеняйте на себя!.. Я пожалуюсь командиру дивизии!..
  Миша оскорбился его словами, естественно, и отвечает:
  -Хорошо, товарищ подполковник, я буду вашему полку спирт выдавать весь до грамма, но ни одна сволочь его не выпьет!..
  У нас же..., как принято: десять литров по накладной проходят - девять выдаёшь, литр - себе оставляешь. А иначе нельзя: комиссии приезжают - кто их поит? - начальник склада ГСМ дивизии! А запаса не будет - это же всё - хана!.. Они, вон, как понаедут, так выжирают всё подчистую.... Иначе, очевидно, - два балла за проверку! Потому что у нас же всё на спирту....
  Ну, вот, схлестнулись Миша с этим зампотылом и разошлись.
  А Миша потом взял у зампотыла дивизии добавку к спирту ядовитую, составил ведомость ознакомления, что спирт - отравленный, и пить его нельзя, на бутыли да на пузырьки красную черту наискосок намазал и выдаёт его.
  И вот..., прибегает к нему это самый зампотыл за спиртом с канистрой: давай, мол, выдавай!.. А Миша ему:
  -Распишитесь, товарищ подполковник, что вы знаете о том, что спирт отравлен, и пить его нельзя....
  Тот возмутился:
  -Да вы что, товарищ прапорщик!.. Я жаловаться буду!.. Наливай мне чистого спирта!..
  А Миша ему отвечает:
  -Жалуйтесь куда хотите. Я согласно приказа министра обороны о предотвращении употребления технического спирта в частях всё делаю....
  Налил он этому подполковнику отравленного спирта. И тот взял, - а куда денешься?.. Но после того случая как шёлковый стал, как увидит - чуть не пляшет перед Мишей. ... Да-а-а!.. А парнишку, командира РМО, жалко, конечно!.. Он его довёл, бедолагу!.. Достал, что называется!.. Всем полковым службам и тылу своему приказал, чтобы те его всячески прижимали, драли с него, как с липки, и за всю ерунду, на какую обычно глаза закрывают, высчитывали деньги! Чего он невзлюбил капитана - не знаю. Может быть, потому, что сам сволочью был порядочной.... И вот доставал он ротного, доставал, всю кровь ему выпил.... Мужики говорят, этот бедняга сидит в канцелярии, предсмертную записку пишет, рядом уже автомат стоит заряженный. А в это время зампотыл с начальником штаба со второго этажа спускаются. И этот, чтобы прихвастнуть, видно, начальнику штаба говорит:
  -Пойду-ка, я этому капитану ещё раз перцу задам!
  А ротный, как увидел его, не выдержал, сразу автомат схватил.... Начальник штаба, как выстрелы услышал, сразу дёру в караульное помещение дал.... Ротный выбежал и ему вдогонку очередь, другую дал, а потом себя: насмерть сразу, - не заметил, что в начальника штаба не попал, потому как тот упасть успел, и пули мимо прошли.... Говорят, когда зампотыла уносили, он ещё живой был.... Да-а-а, его никто и не жалел, а вот ротного многие поминали: зачем он себя-то?.. Ничего бы ему не было!.. Ну, дали бы лет пять за убийство в состоянии аффекта.... Свидетелей-то много было их отношений.
  Валера замолчал, зато продолжил Игорь:
  -Вообще, полк этот "залётный" какой-то был!.. Почти в то же самое время лейтенант на БМП перевернулся!.. Сверху, "на броне", ехал - в лепёшку.... Потом целых пять человек антифризом отравились.... Часовой застрелился.... У нас-то в артполку такого не случалось.... Было, но реже.
  -Зато у нас, в батальоне материального обеспечения клёво было, - вступил в разговор Константин. - Каждый день по двадцать машин на выходе. Раз в неделю колонна куда-нибудь уходит: или в Сайн-Шанду или в Чойр, или в Эрхэт. А как колонна уходит, можно спокойно два бензовоза топлива списывать. Раньше, когда я там служил, бензовоз две бутылки чамбура стоил, а потом, лет через пять уже, когда наших там совсем немного осталось, а у монгол, как раз, напряжёнка с бензином пошла, так за сорок тысяч тугриков бензовоз им сдавали. Мужики, кто поумнее был, там много шмотья всякого нагребли, - на всю жизнь. В те времена-то на сорок тысяч тугров в Монголии чёрта можно было купить!.. Теперь-то я не знаю, какие там цены.... Кстати, я когда там был, мне предлагали чемодан тугриков за десять тысяч рублей. Один вольнонаёмный уезжал, всё уже купил, что только мог, - ему-то контейнер не положено, как вольнонаёмному, - потому он и не знал, куда эти деньги девать: с собой же не повезёшь! Зачем они в Союзе?.. Ну, я что-то подумал, подумал, да отказался. А жалко, потому что сейчас был бы обеспеченным человеком и давно бы уже на армию плюнул с высокой горки.... Между прочим, я того кадра хорошо знал. У него зарплаты было шестьсот тугриков в месяц, а он на чамбуре делал за это же время по пять-шесть тысяч. Как-то, помню, мы вместе у монгола куртку кожаную покупали. Монгол за неё восемьсот просил. Я говорю: "Давай за шестьсот!" А этот посмотрел, в руках покрутил, пощупал и молча, так, достаёт деньги: "На, получи!" А я-то в два раза больше него получал, но чтоб с собой в кармане восемьсот тугров!.. Ты же помнишь, как у нас в бараках чамбур гнали?..
  -Помню-помню, - закивал головой Игорь.
  -Да-а, мальчики, у нас самогон такой гнали, - Костя посмотрел на нас Антоном, - что вспыхивал, как бензин!.. Наши винокуры монголам чамбур этот боялись продавать: те не могли его выпить так, чтобы желудок не сжечь и не подохнуть потом!.. Обезьянам такой крепкой вещи употреблять нельзя!.. Это только у русского Ваньки желудок способен такое переварить. У нас, представляете, ухари такие были, которые чтобы сэкономить дрожжи - это жуткий дефицит был, такой же, как сахар, даже ещё больше - добавляли в бражку карбида, а то и вовсе на одном карбиде ставили. Не знаю, как это у них получалось! Там такие спецы были - ого-го - все тонкости этого дела и технологии знали! Он днём на работе, а у него в бараке всё кипит, всё течёт! По сто литров за неделю нагоняли, если считать на каждого из занятых. Там и в одиночку крутились, и целыми кланами. У одних в подвале под комнатой даже бочка была зарыта на целую тонну, и они её каждую неделю по новой ставили! А ближе к выходным - день и ночь чамбур давили! Но что интересно: никто сам не продавал - кампаниями этим занимались. Цену никто не смел сделать выше, а тем более - ниже, чем она была принята: тридцать тугров за бутылку. Если кто осмеливался из накатанной колеи вылезти, тот недолго держался: быстро его в прокуратуру "сдавали". А там долго не церемонились: раз - и в тюрягу. Этим-то у нас занимались, в основном, вольнонаёмные - гражданские: водители, слесаря, повара. Я знал одного в кафе! Вот, кто давил чамбур-то. Военные - редко кто этим занимался, всё время на службе, с утра до вечера! Да и то - только для себя. Боже упаси - на продажу!.. А этим ничто не мешало. Ну и, бывало, сажали их за это.
  -Загнул ты, конечно, насчёт тридцати тугров, - отозвался Игорь, шаря в сумке под столом в поисках ещё одной бутылки водки, потом нашёл её и поставил на стол. - Он потом шестьдесят стал стоить, а позже - и все сто пятьдесят!..
  -Ну, меня-то в ту пору уже не было.... Я в Союз уехал, - возразил Валера. - Я говорю про своё время.
  -А я вот тоже чамбур гнал! И, представь себе, даже на продажу!.. Целый старший лейтенант тогда был!.. И ни одна собака не знала....
  -Кому ж ты так продавал, что никто не знал?!..
  -Монголам. Они у меня всё забирали. Спиртометр у меня был, активированным углем из противогаза чамбур чистил. Так он получался не хуже водки!..
  -Это, конечно, рискованное занятие - с монголами связываться в этом вопросе. Сколько они сдали народу, скольких из-за них повыгоняли в Союз, пересажали. Он приходит, у тебя чамбур покупает, а назавтра уже приводит представителей правопорядка....
  -Не знаю, со мной такого ни разу не случалось.... Видимо, нравилось им, как я гоню.... Качество у меня было хорошее, строго сорок градусов, никакого карбида, один сахар и дрожжи....
  -А я вот знаю очень много таких случаев, - не сдавался Валера.
  -Да у меня в бараке никто даже и не знал, что я самогон гоню. Помню, домой возвращаюсь как-то, а в общем коридоре толпа мужиков собралась, - на обед пришли, - и разговаривают. В нашем бараке, в основном-то, все военные жили. И вот Лёва Григорян, прапорщик, остальным рассказывает, что, мол, вчера кто-то в одиннадцать часов вечера к нему стучится. Он дверь открывает, а на пороге монгол пьяный стоит, шатается и молча протягивает ему тридцать тугров. Лёва его спрашивает: "Тебе чего?" А монгол стоит и держит деньги. Ну, он давай отсылать того, - у нас на второй линии стояли бараки, где жили контрактованные и гнали чамбур, - туда. А он Лёве отвечает: да я здесь сегодня покупал. И долго-долго спорили с монголом. Лёва ему доказывает, что здесь чамбур не гонят, а тот своё: "Я здесь покупал!" ... И вот, Григорян эту историю соседям рассказывает, те смеются, и я смеюсь, да пуще других. Мне-то смешно, что никто не знает и в толк не возьмёт, что пьяный монгол ко мне приходил, только он на один пролёт коридора ошибся: у Лёвы-то квартиры была так же, как у меня расположена, только пролётом дальше.... Так до самого конца никто и не знал, что я самогончиком собственным приторговывал. Случалось и своим же продавать, даже со своего полка, но я всегда говорил в таких случаях, что схожу сейчас к знакомому, у которого есть чамбур. Да и монголам так многим говорил.... В общем, всё у меня обошлось....
  -Ну, это тебе повезло просто, - заключил Валера. - Одного-то.... Ты в каком бараке жил?
  -В четырнадцатом....
  -А он в двенадцатом. И его забрили только так. На солдатах попался. Те у него чамбур брали, а за него рассчитывались, чем придётся, задолжали ему. И, когда в следующий раз пришли, он сказал им, чтобы сперва рассчитались деньгами или мясом. Ну, солдатики отправились на свинарники, дали там свинарю по морде, забрали поросёнка и вернулись. А командиры того свинаря заинтересовались, кто ему набил морду, и куда делся поросёнок, искать стали и вышли на этих двоих: их свинарь опознал. Стали их крутить и вышли на этого. Ну, и что? Пять лет ему, вроде, дали....
  -Я знаю этот случай.... Двенадцатый барак, вообще, отличался обилием самогонщиков. Помню, как командир дивизии объявил рейд по баракам - вылавливать самогонщиков, а там Максимыч такой жил. И вот, зампотыл дивизии, начальник политотдела, ещё там шобла шавок всяких, идёт по коридору, заходит из квартиры в квартиру..., к нему стучится.
  Максимыч выходит им навстречу:
  -Чего надо, начальники?..
  А у самого там аппарат работает, аж пар столбом стоит!
  Они ему:
  -Да вот, мы тут самогонщиков вылавливаем. Можно к вам в квартиру зайти?
  Максимыч стоит, пузо выпятил и спрашивает так пренебрежительно, лениво:
  -А санкция прокурора на обыск есть у вас?
  -Нету, - отвечают. - Мы только на минуту зайдём, посмотреть....
  -Ну, так вот, если у вас санкции нет, то и не фиг вам тогда сюда заходить.... Прощевайте!..
  И, - раз, - зашёл обратно....
  Так и не пустил целого зампотыла командира дивизии, заместителя начальника гарнизона!.. Вот тебе другой пример.
  -Так то ж совсем другой случай! - возмутился Валера. Но потом махнул рукой: видимо, ему надоело спорить. - Ай, да ладно! Давайте-ка, лучше выпьем ещё, а то чего-то совсем трезветь начал - не порядок!..

Глава 26.


  Деревенская ночь сильно отличается от городских. Даже в отдалённых пригородах нет той зеркальной тишины, ниспадающей на землю из космоса.
  Только в деревне нет того едва уловимого шума от беспокойного города, его предприятий, фабрик и заводов, коим наказаны даже и дальние дачные окрестности. И от того ночная тишина в деревне кажется непривычному городскому уху, пронзительной и пустой, как вакуум.
  Но это не так.
  Тысячи других звуков, недоступных ошалевшему от бесконечного шума, затоптанному урбанизированной цивилизацией слуху, звучат в этой девственной ночной тиши. Это звуки природы, такой, какой остаётся она кое-где уже не первое тысячелетие и какой останется, наверное, даже тогда, когда свершится день Страшного Суда. Наверное.... Природы этот факт не касается. Ей чужд человек с его венцом разрушителя, и, быть может, даже вздохнёт она спокойно, избавившись от его наседающего развития. Разве твари Божьи чем-то виноваты?..
  Быть может, впервые за всю свою жизнь слышал я эти нетронутые временем и человеком ночные звуки, глух к которым оставался ещё вчера.
  Пучеглазая Луна докатилась до горизонта. Над другим уже поднималась, разгораясь всё ярче и ярче заря. А я так и сидел, держа на руках голову Ивана Лапши, уже холодную, как тот песок, что был под нами.
  Чем реальнее становилось наступление следующего дня, тем страшнее был смысл слов пастуха. Он просто не умещался у меня в голове, и мне так и хотелось, чтобы ночь никогда не кончалась.
  Но она закончилась.
  Наступило утро, туманное и сырое, полное прохлады набирающей силу осени.
  Я поднялся, опустив голову Ивана на землю, и, сам не свой, направился в дом к Пелагее.
  Бабка спала, мирно захрапывая на всю избу.
  Услышав скрип половиц, она проснулась, приподнялась на локоть:
  -Тебя где это черти носят по ночам?!.. Чего молчишь?!..
  -Там пастух на берегу лежит.... Мёртвый, - я машинально поднял руки и будто с удивлением стал разглядывать ладони в запёкшейся крови.
  Бабка так и ахнула, подскочив мигом с кровати и всплеснув руками.
  -Да ты-т что, милый! Что ж ты-т наделал?!
  -Да это не я....
  -А кто?.. Смотри-ка-т, ручищи все-т в крови!..
  -Но... я говорю! - мне пришлось повысить голос, чтобы хоть немного осадить бабку. - Иван меня спас!.. Сегодня ночью!.. Водяной человек....
  -Бат-тюшки-т! - Пелагея снова всплеснула руками. - Это ещё что за лихоманка-т болотная?..
  -Не знаю..., он меня с мостка сбросил и в омут потянул.... А Иван спас....
  -Ой, ты!.. Так что ж ты-т на мостку-т ночью делал?!..
  -Умывался....
  -Тьфу, - сплюнула Пелагея Пантелеевна. - Ты что ж, дурень, в такую-т лихую ночь шастаешь?!..
  -Да мы с Иваном ходили....
  -Куда?..
  -В дом к Варваре.... Он просил подождать на крыльце.... А мне чего-то жарко стало.... Ну, я и пошёл к речке умыться.... Там всё и случилось....
  -А что Иван в доме у Варвары забыл?..
  Я вкратце передал лишь то, что просил от неё Иван, упустив не касающиеся её подробности про кладбище и всё остальное.
  Пелагея Пантелеевна только головой покачала, да перекрестилась, не найдя, что ответить, потом пошла в комнату к образам, где пробыла часа с полтора.
  Появившись оттуда, она сказала мне:
  -Да, парень, угораздило-т тебя. Не в своё ты дело ввязался, не в своё.... Тикать тебе-т отсюда надо.... Немедленно!..
  -Не могу, Пелагея Пантелеевна, - обратился я к ней в более отчуждённом, официальном тоне. - Обещал....
  -Кому обещал, что обещал-т? - изумилась бабка.
  -Ивану....
  Бабка ничего не ответила, махнула только рукой, повернулась и пошла прочь.
  -Ладно, если что с Варварой - я тебе помогу, а вот за остальное - сам квитайся, - донеслось до меня из другой комнаты.
  -А где Алёна сейчас?
  -Дома, наверно..., где ж ещё? - Пелагея вдруг спохватилась, прибежав. - А-яй-яй, это ж у неё батька помёр! Горе-т, горе-т какое, а-а-ах!..
  Она тяжело вздохнула, перекрестившись, засуетилась, засобиралась, взяла меня под руку:
  -Пошли, пошли к ней..., где лежит он-т, а?.. У бани, говоришь?..
  Через всю деревню, ещё не проснувшуюся, не очнувшуюся от беспокойной ночи, по туману прошли мы к дому пастуха, постучались.
  Алёна открыла не сразу. Лицо её было помятое и заспанное.
  Я потерял дар речи и даже не смог поздороваться, в один миг уместив в голове всё происшедшее минувшей ночью.
  Пелагея протиснулась вперёд, вошла в сени, затворив перед моим носом дверь.
  Минут через десять она вышла и обратилась ко мне:
  -Пойди мужиков собери, Ивана в дом отнести надо, приготовить.
  -Куда ж я пойду-то?.. Я ведь ничего не знаю.
  -Пойди, говорю!.. Чай, никто Ивана-пастуха-т не знает?!.. Когда у людей горе, никто не спрашивает, кто ты такой.... Да и как не знает?.. Вся деревня пила, кроме него, бедолаги. Иди говорю, ступай, - она сердито нахмурила брови, и я невольно послушался, пристыженный её словами.
  Я обстучал все дворы, собрал кое-как троих мужиков, среди которых оказался и друг усопшего Петра, Николай.
  Мы принесли начавшее коченеть и скрючиваться в членах тело в дом, где уже ждали Алёна, Пелагея и ещё несколько соседок.
  Девушка была бледна, бабы серьёзны и мрачны. Видно, им нечасто приходилось справлять скорбную церемонию. Но, быть может, присутствие злого рока, спустившегося своим тяжёлым бременем на их тихую, никому неведомую и неинтересную жизнь, которое они ощутили сегодня ещё более явственно, чем в прошлый раз, когда нелепая смерть настигла Петра, снизошло на их лица суровой маской покорности перед своей обречённостью.
  Я потянул Алёну за рукав из комнаты. Она не сопротивлялась. Мы вышли во двор.
  -Я тебе очень сочувствую, - сказал я Алёне, взяв её за руку. Она стояла, не поднимая глаз. - Пойми..., я не виноват.... Я бы и сам погиб сегодня ночью, если бы.... Если бы твой отец не спас меня.... Но он погиб не из-за меня.... Во всяком случае, было что-то другое.... Ты видела, как он изранен?
  Алёна слегка кивнула головой, но глаз не подняла.
  Я говорил ей что-то ещё, пытаясь доказать, что невиновен в гибели её отца, хотя и сам сомневался в действительности сказанного. Быть может, смертельные раны, от которых он умер, и были нанесены ему в схватке с водяным человеком, но мне-то было ясно, что это был лишь заключительный эпизод той драмы, которую наблюдал я то ли во сне, то ли в каком-то трансе, через пространство и время, то ли наяву....
  Я рассказал девушке о последних минутах жизни её отца и, щадя её нервы, упустил самые неприятные моменты и то, что Варвара, - знала ли она об этом или нет: её мать, - тоже обречена.
  На мою просьбу дать мне оружие и серебряные пули, о которых помянул Иван Лапша, она ответила не сразу и долго думала, всё так же, не поднимая глаз, о чём-то.
  -Зачем тебе это?.. Они память об отце.... И он хранил их, как некую ценность, не показывал никому, да и мне редко когда про них напоминал.
  -Теперь, Алёна, они понадобятся мне, - попытался я убедить девушку.
  Она подняла глаза:
  -Неужели?.. Как же они смогут тебе пригодиться?.. Тем, что пули серебряные?..
  -Да, именно этим. Отец твой просил отдать всё это мне.... Не для забавы - для дела.... Сегодня мне предстоит страшная ночь, и серебряные пули здорово меня выручат.
  Алёна прищурилась.
  -Уж не стрелять ли ты с него собрался?..
  -Именно....
  Девушка вырвала у меня руку и пошла в дом.
  Я попытался остановить её, но она ответила очень резко:
  -Послушай, у меня горе, а ты тут с какой-то дрянью лезешь!..
  Я не ожидал от неё, всегда кроткой и скромной, подобных слов и таких эмоций, и на некоторое время буквально опешил. Однако затем, встряхнув головой, собрался с мыслями и заспешил на поиски пилы, топора и других инструментов, ведь солнце, будто бы торопя события, спешило на запад, уже подбираясь к зениту....
  День обещал пройти быстро, в лихорадочных приготовлениях и беспокойстве.
  Иван говорил, что мне нужно срубить себе осиновый кол и соорудить осиновую виселицу на заброшенной могиле в углу кладбища на опушке леса, где рос старый дуб, но к своему стыду и несчастью, я не знал даже, как выглядит эта самая осина. А кроме того нужно было ещё и разыскать чёрного кота и вздёрнуть его. Но, сколько ни ходил я по деревне, ни разу не видел чёрного кота, ни одного....
  Прибегнув к постыдным уловкам, я всё же, больше всего опасаясь, как бы меня не разоблачили вдруг, что мне не знакомы такие простые вещи, выспросил у местных детей, что представляет из себя осина, и где она растёт, а затем, вооружившись топором, отправился рубить её.
  Идти от деревни оказалось довольно далеко, краем болота, где подло переходящим из твёрдой почвы сразу в сочащуюся влагой жижу, а шагом дальше - чуть ли не в топь, а где обозначившимся открытыми, с прозрачной, но какой-то рыже-ржавой водой заводями, дно которых просматривалось довольно глубоко, но вовсе не обещало, тем самым, что будет держать ногу и не провалится дальше, если ступить на него.
  Болото было огромное, сильно поросшее кустарником и утыканное берёзовым сухостоем. То и дело слышались бульканья от всплывающих на поверхность газов, иногда такие сильные, что могло показаться, будто где-то, посреди его безбрежья резвится и плещется дивный зверь, которому нипочём трясина.
  Наконец-то, я набрёл на нечто, схожее с осиной, и, поколебавшись немного, срубил несколько деревьев, обтесал их стволы и, взяв на плечо, направился обратно в деревню.
  Когда я вышел на опушку леса, примыкавшую своим углом к мосту через речку со стороны болотца, дело близилось к вечеру, и это обстоятельство подстегнуло меня, как жеребца хорошие вожжи. Я бросился в деревню, свалив в траву у околицы осиновые брёвнышки, чтобы не привлекать к себе внимания.
  В доме Алёны и её почившего отца по-прежнему суетились, прибирая тело.
  Кто-то уже подрезал сухожилия и распрямил члены тела пастуха, и Иван Лапша лежал теперь в пустой комнате на столе, стоящем посередине, одетый во всё исподнее, чистое, со свечкой в руках. Черты лица его заострились, нос вытянулся, а волосы и ногти на пальцах сильно выросли. Здесь было меньше всего народа. Остальные женщины возились в других комнатах избы.
  Алёна сидела на стуле напротив изголовья и молча глядела сквозь окружающее её в далёкий мир своих мыслей и грёз. Однако, судя по выражению её лица, там, в том далёком мире, не было ничего, кроме отрешённости.
  Я сел рядом на пустой стул.
  -Алёнушка, - вырвалось у меня случайно, потому что девушка будто бы не замечала меня, - приближается вечер, у меня впереди трудная ночь.... Твой отец, - я невольно перевёл взгляд на лежащий перед нами труп, прибранный в исподнее, с воткнутой в руки свечкой, - ... он просил тебя отдать мне его пистолет и серебряные пули. Это очень важно!..
  Девушка не отвечала сперва, потом открыла рот, но второе удивило меня не меньше, чем первое. Сначала мне показалось, что Алёна оглохла, потом, что она тронулась рассудком.
  -Хорошо, что здесь можно хоронить по всем правилам, - произнесла девушка. - В Большой Василихе не допустили бы, чтобы вот так, со свечкой в руках, покойник лежал.... Сразу бы сельсовет прибежал и милиция.... А здесь хорошо: глухомань, - и похоронить можно как следует....
  -От чего же Петра тогда так не хоронили?..
  -Не захотели....
  -А отца твоего захотели?..
  -Захотели.... Я захотела.... У него в завещании написано было, чтобы его схоронили по всем христианским православным обычаям и обрядам.... Я сегодня завещание прочитала, а у нас так не водится, чтобы последней воле покойного перечить.
  -А что, отец твой даже завещание написал?.. Он что..., знал, что умрёт?..
  -Все когда-нибудь умирают.... А умные люди пишут завещание заранее....
  -Но как же соседи?.. Они ведь считают его безумным. Как они приняли его завещание?
  -Мало ли что считали.... Оно есть, и всё.... И, вообще, оставь меня в покое.... Я тебя прошу....
  -Хорошо, дай мне только пистолет и пули..., и я уйду.
  Алёна округлила глаза, точно слышала впервые подобную просьбу.
  -Это семейная реликвия.... С какой стати я должна тебе отдавать?!..
  -Но ... мне необходимо....
  -И слышать ничего не хочу!.. Для чего может понадобиться такое старинное оружие?.. Знаешь, сколько оно стоит?!..
  -Я тебе его верну.... Завтра утром ты его получишь, - мне было не по себе: отношение Алёны ко мне резко изменилось, и если раньше она была добра и приветлива, да и не отказала бы мне в такой просьбе, то сейчас от речи её веяло холодом, бездушием и отрешённостью. Недобрая догадка, что это, видимо, влияние Варвары, которое явно усилилось теперь, когда, со смертью Ивана Лапши, перестал существовать противовес ему, промелькнула в моей голове, и, словно бы уловив мои мысли, девушка сказала:
  -Ты, наверное, из этого пистолета хочешь убить Варвару, мою мать?! - глаза Алёны блеснули злобной искрой, какой раньше мне не доводилось видеть у неё, но зато однажды такой же блеск я наблюдал у ведьмы, в её тёмных, как ночь, зрачках.
  -Ты что, Алёна?! - я хотел было добавить: "Бог с тобой", - но осёкся....
  -Я чувствую.... Я знаю.... Ну-ка, говори, зачем тебе он....
  -Ладно, дай мне тогда хотя бы крест серебряный, - я и забыл про него вовсе.
  -Кре-ест?!.. Ишь, чего захоте-ел, да ты меня прямо ограбить, сироту, хочешь, а?..
  С ней происходило нечто невообразимое, и было ясно, что ни креста, ни пистолета мне не видать. Я решил сделать последнюю попытку вразумить её:
  -Алёна, послушай.... Ещё сегодня утром я бы мог навсегда покинуть вашу деревню и больше никогда сюда не возвращаться, но.... Я обещал твоему отцу довести до конца его дело, и потому остался.... Остался, чтобы встретиться с тем, против чего он боролся....
  -А разве он боролся с чем-то?! - Алёна дурашливо улыбнулась, чем возбудила в моей душе неприятным ощущениям. - Ха!.. Вот уж не знала!.. Его дело. ... Да у него одно было дело - скот пасти.... Если хочешь, то завтра можешь отправляться на пастбище вместо него.... Только я не знаю, зачем это нужно тебе.... Ха!..
  Продолжать разговор дальше было бесполезно.
  Я вышел из дома и медленно побрёл по кривой деревенской улочке, ныряющей по пригоркам.
  Уже у дома Варвары услышал я чьи-то быстрые шаги и, обернувшись, увидел, что меня догоняет Алёна.
  Она как-то загадочно улыбалась.
  В руках у девушки был большой потускневший от времени серебряный крест, испещрённый надписями и узорами, на котором виднелось скульптурное изображение распятия Христа, и такой же старинный пистолет, похожий на мушкет прошлых времён, с кремниевым запалом, литым тяжёлым стволом, украшенным узорами, и большой деревянной ручкой, неуклюжей и лишь слегка прогнутой.
  В надежде на то, что с Алёной вновь случилась перемена, я остановился, подождал её у входа во двор Варвары и, когда она подошла ближе, уже протянул было руку ей навстречу, но.... Девушка вдруг резко свернула к дому ведьмячки. И невольным движением мне пришлось отворить калитку.
  -Пойду это матери отнесу, - бросила, проходя мимо, Алёна. - Здесь это надёжнее сохраниться, а то ... вечером отца будут отпевать, народу соберётся много.... Ещё украдут, гляди....
  Я только рот открыл от удивления.
  Алёна скрылась в доме Варвары.
  Время шло к вечеру, и я почти физически ощущал, как рушатся планы подготовки к схватке. Мало того, что было неизвестно, что предстоит впереди, так и то, что необходимо было сделать, не получалось.
  Пелагеи не было. Мысли в голове крутились беспорядочным хороводом. Меня раздирало надвое. Всё моё существо чувствовало страшную опасность, нависшую над моей жизнью. Душа моя рвалась прочь из этой деревни, но долг, обещание, данное пастуху, заставляли меня остаться и пойти на кладбище. Что бы ни случилось, я решил сделать хоть что-то из того, что обещал Ивану Лапше. По крайней мере, у меня был осиновый кол, да и виселица была почти готова. Оставалось лишь отыскать чёрного кота, да срубить и сжечь дуб у могилы в углу сада.
  Быстро вечерело.
  Я выбрался из дома на улицу, почти бегом припустил на другой конец деревни, где у околицы оставил осиновые колья.
  К дому Ивана Лапши тянулись сельчане, по одному, парами, по трое, хмурые, задумчивые.
  Из леса, по другую сторону заболоченной равнины, вынырнула машина, джип "УАЗ" -ик, пронеслась по дуге-насыпи, прыгнула по мостку, выскочила на пригорок у въезда в село и, скрипнув тормозами, застыла у калитки на двор пастуха.
  Из машины в чёрных рясах вылезли поп с длинной седой бородой и дьякон с незажжённым кадилом, которое болталось у него в руке.
  "Где бы найти чёрного кота? - мучительно размышлял я, машинально наблюдая, как поп прошёл через двор в дом Ивана Лапши, дьякон просеменил за ним, стараясь не наступить в лужи и поднимая над грязью полы чёрного кафтана попа, а старушки, расступившись, пропуская батюшку к дому, кланялись ему, быстро крестясь. - Где бы взять чёрного кота?"
  Уже выходя из Васелихи к лесу, за которым было кладбище, увидел я пострелёнка лет пяти-шести, возившегося в одиночестве в придорожной канаве и что-то делавшего в жиже, взболтанной из лужи.
  -Слушай, ты что тут делаешь? - я подошёл к нему, положив связку прутьев на землю, и погладил мальчонку по белобрысой, грязной голове, волосы на которой висели прямыми сосульками.
  -Играюсь, дяденька, - ответил хлопец, шмыгнув носом и вытерев рукавом рубашки скопившиеся над верхней губой зелёные сопли.
  -А мамка твоя где?
  -Мамка на похороны пошла.
  -А тебя не взяла с собой?
  -Не-а.
  -А давай с тобой поиграемся.
  -Давай, дяденька, а как?..
  -Ты мне чёрного кота сыщешь, а я тебе конфетку дам или кусочек сахара.... Давай?..
  -Давай.... Лучше конфетку.
  -Хорошо!.. Только ты мне кота чёрного-чёрного найди, чтоб без единого белого пятнышка был, чтоб весь чёрный - и на пузе, и на лапах....
  -Ладно, сейчас принесу....
  -А ты знаешь, где его взять?
  -Найду, дяденька, только конфетку принеси обязательно....
  Мальчик вылез из канавы и побежал в деревню, забавно подпрыгивая при каждом шаге, а я последовал за ним, чтобы порыскать в запасниках у Пелагеи, которая, как всякая наученная нелёгкой жизнью старуха, прятала на чёрный день массу всевозможных продуктов и вещей, быть может, даже не очень-то нужных и полезных, среди которых могли бы оказаться и какие-нибудь конфеты.
  Поднимаясь на крыльцо, я краем глаза заметил, что малец рыщет по двору дома Варвары, хотел его окликнуть, но передумал.
  В доме было пусто.
  Я прошёл в горницу, оттуда на кухню, залез в тумбу комода и принялся рыться среди холщовых мешочков с крупой, мукой, рисом и пшёнкой в поисках конфет или сахара, которые, в конце концов, нашёл и, сунув пригоршню в карман, заспешил обратно.
  Малец уже тащил оравшего дурным голосом чернющего кота. Было просто удивительно, где так быстро удалось ему отыскать требуемое, то, на что без пользы у меня ушёл целый день.
  Кот выпустил когти и стал отмахиваться лапами, одурело вытаращив глаза, едва я предпринял попытку забрать его у мальчонки, державшего его под мышки со спины.
  Пришлось идти за мешком.
  В конце концов, мы совершили сделку.
  Кот, трепыхающийся в холщовом куле, оказался в моих руках, а конфеты, высохшие до твёрдости сухарей, в маленьких пальчиках у парнишки.
  Через десять минут быстрой ходьбы я был уже на кладбище. Однако на сердце лежала тревога от того, что время упущено, а довольно короткий осенний день обещал вот-вот уступить место сумеркам, быстро перейдущим в ночь.
  Дуб был виден издали. Он ярко выделялся на фоне низкорослых соседей своей мощной, кучерявой кроной.
  Пробираясь между покосившихся, заржавевших оград, заброшенных могильных ям и неогороженных холмов, я заспешил к нему с осиновыми жердями и топором на плече и мешком с притихшим котом в руке.
  Я чувствовал, как секунды обгоняют меня, несмотря на то, что движения мои были, как мне казалось, весьма поспешны. Кое-где мешок сильно мешал мне, цепляясь за ограды, памятники, кресты и кустарник. В бессильной злобе я рвал и тянул его, чувствуя, как силы уходят из меня, будто вода из пруда через прорвавшуюся дамбу.
  У дуба был едва приметный холмик, когда-то, по всей видимости, представлявший собой могилу. Я сбросил на него осиновые прутья, мешок, проверив, хорошо ли он завязан, и некоторое время метался в растерянности, не зная, за что браться в первую очередь, рубить ли дуб или сооружать виселицу на могиле, весьма туманно представляя, зачем нужно и то, и другое, и потому теряясь из-за своего неведения.
  В конце концов, рассудив, что при свете костра от срубленного дерева, можно будет построить виселицу и повесить кота, я взялся за топор.
  Мне и раньше приходилось рубить лес. Но это дерево было уж очень толстым. Здесь хорошо было бы сейчас напарника с двуручной пилой, а одному с топором работа эта выходила слишком непосильной. А время поджимало уже, и от того казалось, что топор вязнет в воздухе.
  Руки болели и ныли. Ладони покрылись вздувшимися волдырями мозолей. А плечи не чувствовались от усталости. Когда, наконец, сточив не слишком острым инструментом толстый ствол как карандаш, только под очень тупой угол, я услышал, как дерево затрещало, покачнулось уже больше, чем от порывов ветра, гнавшего по небу низкие, серые тучи, и повалилось в сторону кладбища, мощным своим весом придавив мои осиновые жерди.
  Крона его легла так неудобно, что закрыла мне самый короткий и лучший путь через кладбище к дороге в Васелиху.
  Удача не желала сопутствовать моему делу. Солнце уже упало за горизонт, и только алая закатная заря рдела ещё на западе, предвещая завтра ветреный день и совсем скорое наступление ночи, а я ещё был далёк от завершения странного ритуала.

Глава 27.


  Мы ещё долго сидели и слушали рассказы Валеры и Игоря о том, как они служили в Монголии, всё более и более удивляясь тем вещам, о которых они говорили. Была даже такая минута, когда мне показалось, что в этих историях больше вымысла, чем реальных событий. Однако едва один из них упоминал что-нибудь, как другой тут же подхватывал его слова и развивал тему дальше. Вряд ли могло случиться такое единодушие, будь эти истории выдуманы.
  Пустые бутылки, числом с полдюжины, катались по полу под столом, а ещё две стояли початые, полупустые среди гор костей и обгрызенных остатков походной закуски.
  Все уже здорово поднакачались и не обращали никакого внимания, если кто-нибудь заглядывал в купе.
  Антон ушёл, едва лишь заспанная Марина зашла в купе с парящими стаканами в алюминиевых подстаканниках и предложила чаю. Я же всё сидел и через силу уже слушал истории, в душе ощущая беспокойство ревности. Мне не терпелось узнать, что задумал мой спутник. Но, кажется, я уже догадывался что. И соваться туда было, несомненно, поздно.... О Свете не стоило и вспоминать....
  Однако сидел я как на иголках, и потому долго так продолжаться не могло.
  В конце концов я вышел в коридор. Но и здесь мучения мои не прекратились. И терзаемый разыгравшимся воображением, я долго стоял в одиночестве у окна и смотрел куда-то мимо сплошной стены леса, нескончаемо несущейся мимо.
  На подвижной ткани веток деревьев и кустарников моё сознание рисовало картины, бередившие душу своей неумолимостью и призрачностью, ставшей реальностью в том самом полукупе, где прошли безумные вечер, ночь и утро. Мне было больно думать, что Антон сейчас вместе с Мариной, такой чужой и несимпатичной, но всё же и моей, спавшей со мной так же, как и с ним.
  Ещё ночью мне это казалось чем-то отвлечённым и забавным, не побуждало к тяжёлым размышлениям, не трогало ума, не беспокоило и даже, напротив, веселило душу. Всё в мире казалось как-то просто и ясно. Но теперь же, наоборот, тяжёлая хандра сменила притворную весёлость, и я не мог обрести душевного равновесия и покоя.
  Мне бросало из крайности в крайность, но это внутренне смятение никак не выдавало себя внешне, и я всё так же стоял у окна, мучительно бредя картинами их совокупления.
  Казалось, что прошёл час или больше, хотя на самом деле не миновало и пятнадцати минут.
  По коридору мимо меня иногда проходили люди. Почти все следовали транзитом через вагон. Иногда выходили из купе, направляясь в тамбур покурить. Кто-то с заспанным, вялым видом, какой обычно свойственен пассажирам поездов дальнего следования, где тепло, но тесно, и можно только стоять, сидеть или лежать, и некуда идти кроме вагона-ресторана, - а туда часто не походишь, - чтобы размять свои мышцы, протаскивался из туалета. Но ничто из этого не касалось меня, не доходило до моего сознания, занятого совершенно другим.
  Несмотря на то, что выпил, я не был пьян. И мне хотелось напиться ещё, напиться до степени, когда всё станет либо нипочём, либо вовсе забудется. Однако возвращаться в только что оставленную кампанию что-то не хотелось.
  Их разговоры и воспоминания, несколько озадачивавшие, тревожили мои представления об армии, которые хотя и были не радужными, но всё-таки не до такой степени грязными и извращёнными, какие могли сформироваться у любого под влиянием этих рассказов.
  "Это было всё же так давно, - рассуждал я, стараясь этим утихомирить свою душу поскольку мозг мой продолжал рисовать мне невыносимые, болезненные фантазии на тему постельных сцен с участием Антона и Марины, - что многое должно было измениться.... Надеюсь, что там, куда попаду служить я, всё будет по другому..."
  Силясь выгнать из головы Марину, совокупляющуюся в моём воображении с Антоном, я постарался переключиться на что-то более "серьёзное" и представил себе плац, на котором стоит строй солдат. Командир с большими звёздами на погонах представил меня им, а потом ушёл, предоставив мне командовать ими. Вот солдаты послушно выполняют мои команды: делают повороты, перестраиваются из колонны в шеренгу, рассыпаются и снова образуют строй. А я стою перед ними в красивой форме и командую. А потом, вечером, часов в шесть, иду домой.... Наверное, мне дадут квартиру..., а соседом по площадке будет Антон.... И вечерами мы будем устраивать там пирушки, приглашать гостей, веселиться. Всё будет замечательно....
  "Нет, лучше не Антон. Пусть кто-то другой!" - подумал я, и "служебные" мои грёзы тут же развеялись, а мучавшие постельные сцены - вернулись....
  "Солдаты..., солдаты..., какие солдаты?! - попытался я снова думать о чём-то другом. - ...Какие ещё солдаты!.. Совсем недавно моей главной заботой была проблема, как незаметно улизнуть из училища в самоволку?!..."
  Мне удалось, наконец, выбросить любовников из головы, но зато стало жутковато. На память пришли рассказы о службе в Монголии....
  -...А ты застал то время, когда "айзеров" на службу к нам в дивизию пригнали?! - спрашивал у Валеры Игорь.
  -Ну, конечно.... Это было зимой восемьдесят девятого, а я уехал только через полтора года, летом....
  -У нас на дивизию две тысячи их пришло, - пояснял всем Игорь, - в каждой батарее, в каждой роте - половина "айзеров" !.. У нас в батарее двадцать пять человек было, и из них этих - двенадцать!.. И так везде, во всех полках и батальонах! Помню, их в декабре прислали. Говорят, на всё Забайкалье пять тысяч их было! А из них больше половины - к нам, как в сортир, напихали!.. Правильно, из Монголии, через границу, не убежишь! А из Забайкалья они быстро бы все домой посмывались.... Тогда Сумгаитские события только утихли, вот их в армию пачками и стали призывать, даже тех, кто возраста призывного не достиг. ... И вот..., пригнали орлов этих к нам в дивизию, согнали в одну казарму, и они там целый месяц в собственном соку варились, - это у них сборы так проходили!.. Там ни начальник сборов, ни ротные, ни взводные первые недели две, вообще, не показывались, а потом уже и сунуться не могли: опасались, потому что за это время там такая мафия сформировалась, что о-го-го!.. Айзера ведь, когда их много, когда толпой на одного - они ведь смелые, жестокие и беспощадные!.. Санинструктора, старшину-сверхсрочника, помню, чуть не убили, когда он в карантин к ним зашёл и попытался кого-то из них воспитывать. ... Потом их по частям раздали, и тут началось!.. У нас командир дивизиона накануне их прихода построил всех и говорит: "Товарищи солдаты, в понедельник мы получаем молодое пополнение: все - азербайджанцы.... Они народ такой, что любят, когда к ним относятся справедливо.... Поэтому прошу вас с ними обращаться вежливо, руки не распускать, делать с ними всё наравне и не смотреть, что ты - "дембель", там, или "черпак". Если про кого узнаю, что он ерундой по отношению к ним страдает, - берегитесь, пеняйте на себя!.. Шкуру спущу!"
  Мужик-то он суровый был, здоровенный, с пол-оборота заводился, если что вдруг на него найдёт, - не предсказуемый, в общем-то.... И солдаты его как огня боялись.
  А нам, офицерам и прапорщикам, он уже потом и говорит: "Ну, мужики, теперь держись!.. Айзера - это не службы два года, а мучений!.. Они не будут ни полы мыть, ни посуду за собой убирать, и в нарядах работать не будут!.."
  Как в воду глядел! Я-то ещё молодой тогда был лейтенантик.... Вот, вроде вас, - он кивнул на меня с Антоном. - Думал, что он страху нагоняет. А оно всё так и получилось!.. Ему-то прежде пришлось с ними служить, и потому мнение его было категорично: из всех "нерусских" эти, "айзера", самые твердолобые и упрямые. Он, помнится, для примера рассказал, как на гауптвахте их гноил, пытался заставить полы к казарме убирать: в камеру хлорку сыпал так, что дышать невозможно, - из глаз реки слёз хлещут, - на мороз босиком выгонял.... А они всё одно: "Нэ буду мыть!" - и всё!.. Хоть ты тресни. Только через неделю издевательств сломались!.. А через полмесяца - снова отказываются: полы мыть - "нэ" буду, - это "жэнский" работа!.. И что с ними он опять только не делал: и тюрьмой пугай, и на гауптвахту сажал, и по морде бил уже, - всё бесполезно, пока неделю в камере с хлоркой не отсидят!.. И так вот всю службу, до дембеля.... Но и то, помогает это, когда их немного: по одному, по два в батарее! Тогда их, хоть так, ещё можно заставить что-то делать по службе.... А когда пол-батареи - "айзера" ..., здесь уже что-то другое надо придумывать, - никуда не денешься!.. Ну и, решили светилы из командования новую тактику работы с ними попробовать: обращаться "как с людьми" .... А они только учуяли это, сразу, чуть их сержант прижмёт, стали ходить прямо к командиру дивизиона и жаловаться, что с ними "несправедливо" обращаются!.. Причём, так искусно, сволочи, пользовались тихим произношением и незнанием русских слов, что, пока ему что-нибудь объяснят, проблеют как овцы, он уже рассвирепеет и, даже не поняв, в чём дело, на того командира отделения или замкомвзвода бросается как разъярённый лев! Тут и взводному сразу же достаётся, и комбату!.. А "этим" стоит только фамилию сержанта с грехом пополам выговорить и ещё что-нибудь бессвязное, бессмысленное с жалобным видом пробормотать, как всё, - машина "возмездия" заработала....
  -Да-а, у нас тоже было такое в батальоне, - согласился Валера. - Только по-другому немного.... Командир тоже сначала вольницу им дал, а потом смотрит - с ними и сладить-то невозможно: полы мыть не хотят, в наряде убирать не хотят, работать отказываются, в столовой по углам расползаются, шушукаются по-своему, когда их ставят туда дежурить! В караул ставить их - боязно, потому что вдруг с оружием что-нибудь учудят или, вовсе, офицера, начальника караула, застрелят!.. Ну, и решил он посадить из них нескольких для порядка и примера другим, чтобы они хоть как-то слушались.... Стали всё по закону делать: отказался работать или полы мыть - пиши объяснительную записку - почему?.. Несколько объяснительных накопилось - рапорт по команде: прошу возбудить уголовное дело, - и всё.... И вот! Доходит такой рапорт до командира дивизии. Он к нам в батальон приходит: "Товарищ подполковник, вы не умеете с людьми работать!.. Я вам сейчас покажу, как это делается!" - и давай этим айзерам показывать, как моются полы!.. Сам тряпку в руки взял, ведро с водой, моет и рассказывает: что да как.... А "эти" стоят и смотрят, как целый полковник, командир дивизии, у них в казарме убирается....
  -Он потом генерала получил, в девяностом, - заметил Игорь.
  -Правда, что ли?! - удивился Валера.
  -Серьёзно!..
  -Ну, это не важно, - после некоторой паузы удивления махнул рукой Валера. - Так вот!.. Моет он полы, моет, а потом и говорит айзерам: "Видели, как я мыл? - Давайте теперь и вы так!" ... А они ему: "Нэ будэм!" ... Ну, комдив в ярости две кровати перевернул, шуму наделал и говорит командиру батальона: "Воспитывайте сами ваших солдат!" ...
  -Это ещё цветочки, - перебил его Игорь. - Потом что началось!.. Все думали, что ближе к "дембелю" успокоятся "айзера". Да не тут-то было! Они, наоборот, буреть стали! Всё больше и больше! А чего им, в самом деле, было бояться? Сколько всего они натворили - ни одного из них так ведь и не посадили!.. Взять хотя бы случай в пехоте, когда двоек "айзеров" табуретками избили взводного до такой степени, что лицо его превратилось в кровавое месиво!.. Его-то и узнать было трудно!.. Это в восемьдесят девятом было.... Ты должен об этом знать, Валера....
  -Да-да, припоминаю....
  -Так что думаете?! Посадили их?.. Фига с два!.. Отправили служить в Кяхту.
  -Я в Кяхте служу, - вставил Константин.
  -Во-о, может быть, и ты про эту историю знаешь!.. Отправили их служить в Кяхту.... Они там забили до полусмерти цепями офицера! Но их и после этого не посадили!.. Вернули обратно к нам, в Баганур: забирайте, мол, своих солдат и воспитывайте.... В "пехоте" после этого и вовсе руки опустили, и они творили там, что вздумается.... Но это ещё ничего!
  В августе девяностого "айзера", вообще, отказались выполнять какие бы то ни было приказания командиров!.. И даже миролюбивые увещевания в свой адрес не воспринимали, а требовали, чтобы их к середине сентября всех уволили, посадили в самолёт и отправили прямо в Азербайджан! Требование они выдвинули прямо командиру дивизии, который к тому времени уже генерала успел получить. Он пообещал им это сделать, но они и тут не успокоились, а, - чтобы дать понять начальству, что не шутят, - организовали поход на Улан-Батор, где находился штаб армии!.. Правда, от нас дотуда далековато - сто двадцать километров!.. Да плюс ещё два горных перевала: на машине-то едва переберёшься!.. Никогда бы не дошли!.. Но, - знаешь, - сработало ведь!.. Мы, помню, как раз на полевых учениях со стрельбой были... где-то в начале сентября. А "айзера", - что в нашем артполку, что в танковом, что в зенитно-ракетном, - правда, их там поменьше было, - "пехотные" оба уже к тому времени вывели в Союз, - отказывались, вообще, что на занятия ходить, что, тем более, на полигон выезжать: целыми днями сидели в казарме.
  И вот.... Вечером возвращаемся со стрельбы, к казарме подходим, - и я понять ничего не могу: время-то уже часов около девяти вечера, а у казармы, на плацу, в штабе - везде - офицеров полно!.. Штабистов, начальников!.. У нашего подъезда с каким-то потерянным видом стоит сам командир полка!.. Все взволнованные какие-то, взбудораженные! Солдаты на полигоне вымотались за день, устали так, что только в постель, не раздеваясь, осталось свалиться, а их на плац гонят, на вечернюю поверку, будто бы они целый день в казарме прохлаждались. ... Ну, оружие, приборы поставили, и я к командиру дивизиона обращаюсь, мол, домой-то можно идти: устал, спать хочу, с ног валюсь, - тогда как раз мне пришлось за комбата рулить. А он как зарычит: "Товарищ лейтенант!.. Вы что?!.. Совсем с ума сошли?!.. Командир полка здесь! А вы, командир взвода, домой собрались?!..."
  И вот, стою я, как оплёванный, думаю про себя с обидой: "Ну, и что, что командир полка здесь?!.. Он-то на полигоне не был, а я устал, как собака!" А самого оторопь какая-то берёт: всё, что вокруг творится, - суета, штабистов дивизии беготня бестолковая, паника, - тревожно, непонятно, выходит за рамки привычного. Никто ничего не объясняет. Только потом узнал: по слухам, азербайджанцы со всех частей часов в восемь вечера собрались у нашей казармы, погудели, словно рой пчелиный, и прямиком в степь чухнули, - в Улан-Батор пошли, - то бишь.... Командир дивизии, как узнал об этом, разведбат, - наш "домашний" спецназ, - поднял по тревоге, сам на "УАЗ" -ик прыгнул, разведроту на "Урал" -ы посадил и давай догонять этих придурков черножопых. А они уже километров на двадцать от места дислокации отошли, когда он их настиг.
  И вот!.. Разведрота дорогу перегородила с автоматами наперевес. Но "айзера" -то, - знают, что стрелять никто не будет, - как вода сквозь пальцы через цепь эту просочились и дальше пошли.
  Разведчики, они, хоть, и были ребята рослые, - под метр девяносто, - да "русские" все, как на подбор, но оробели чего-то, сплоховали!.. А что им, в самом деле, делать было?!.. Стрелять, что ли?!.. Команды не было! Да и..., их бы там эти две тысячи обезьян голыми руками задушили: они бы и сотню положить не успели!.. Да и..., кто бы стрелять приказ отдал?!..
  Ну..., тогда комдив, - видит такое дело, - сам выбежал перед ними, обогнав на машине эту толпу, на колени встал и давай их упрашивать всеми правдами и неправдами, чтобы те вернулись!.. Вот тогда-то он и пообещал им, - во второй раз и уже твёрдо, - что их на самолёте в середине сентября в Азербайджан отправит!.. А как же!.. Он ведь только-только генерала получил!.. Надо же было как-то спасать свои погоны!.. Тут уж на всяческие уловки ему идти пришлось!.. В том числе, и на такие!
  И вот, уговорил он всю эту свору вернуться в казарму, даже (ты представляешь!) заставил разведчиков, которые с ним приехали, пешком обратно в дивизию возвращаться, а этих обезьян на машины посадил и до полночи, - туда-сюда, - перевозил в казармы, лишь бы те не передумали....
  А на следующий день, буквально, в танковом полку офицеры забастовку объявили.... Самую натуральную!.. И начал её перед штабом дивизии замкомандира танкового полка. Условие было простое: пока командир дивизии "айзеров" не приструнит и не заставит их, - не то, что в боевой подготовке участвовать, - а хотя бы подчиняться распорядку дня, офицеры на службу выходить не будут.
  Такой реакции, конечно, командир дивизии не ожидал, но, всё-таки, сам в ответ среагировал быстро и оперативно: сразу во все части передали, чтобы все занятия, все работы в парках, на машинах проводились, и чтобы командир части, каждый лично, стоял на контрольно-техническом пункте, на выходе из парка, и следил, чтобы ни один офицер, особенно младший, из расположения парка никуда не вышел, - изолировать, таким образом, хотел! Но информация всё равно по "тряпочному телефону" всюду просочилась. И к одиннадцати часам офицеры дивизии, почти все, от комбатов до командиров взводов, уже сидели в гарнизонном Доме офицеров....
  Командир дивизии тоже вскоре туда приехал.
  Стали офицеры ему вопросы задавать, требования, чуть ли не обвинения выдвигать. А он, хитрый лис, в ответ с три короба наобещал: и зачинщиков, - главарей азербайджанцев, - посадить, и со складов вещевых и продовольственных убрать всех кладовщиков из солдат-азербайджанцев, - достаточно того, что все начальники этих богаделен - прапорщики- "айзера", и командирам частей разрешение дать по самостоятельному возбуждению уголовных дел, и рук не покладать, пока всё не будет сделано!.. А сам через два дня в отпуск умотал и все дела переложил на своих заместителей....
  Так дело и затихло!.. Правда, танковый полк ещё долго бурлил. Замкомандира полка был там толковый мужик! Дело, между прочим, говорил!.. Он ещё на собрании в ГДО комдиву сказал, что давно уже собирает информацию! И по его сведениям у азербайджанцев в дивизии сложилась крепкая подпольная организация, разбитая на тройки и имеющая даже свой совет, лидеры которого, хорошо замаскированные, находятся в батальоне материального обеспечения. Совет этот управляет всей организацией, имея в своём составе что-то около пяти членов, среди которых главным был сын муллы, который также был хорошо замаскирован. К нему стекалась вся информация, и каждый азербайджанец из "тройки", внизу, очень боялся, что двое остальных уличат его в слабости и подчинении офицерам и сержантам, потому что тогда ему было бы несдобровать. Совет "айзерский" занимался поборами, и каждый "айзерот" должен был ежемесячно делать взнос в одну-две тысячи тугров, - а это десять норм солдатского довольствия в месяц!.. Где их те будут добывать, совет этот как-то мало интересовало!.. А откуда могут взяться такие деньги?!.. С поборов с "русских" и воровства!
  На собранные таким путём средства "айзерская" верхушка выкупала у монгол, как такси, грузовую машину, и избранные советом ездили на совещания в Улан-Батор, где у них в "придворном" "пехотном" полку "армейская" элита осела.
  Кстати, и бунтарство всё "айзеротское" сначала там, в Улан-Баторе, началось! к нам, на "периферию", в Баганур, потом уже перекинулось. И оказалось даже, что в поход на Улан-Батор "айзера" отправились для поддержки голодавших там земляков....
  У меня, когда замкомполка танкового всё это выкладывал, волосы на голове шевелились. А комдив выслушал, как-то очень уж спокойно согласился, пообещал что-то и тут же в отпуск умотал!.. А мы с айзерами остались - вариться в собственном соку....
  Помню, сентябрь уж к концу подходит, а обещание "комдивское" не выполнено!
  "Айзерота" снова загоношилась, стала даже угрожать уже похищением жён и детей офицеров дивизии, как заложников, до отправки на родину.... Сами понимаете, чем такие фокусы грозят....
  И вот!.. Почти две недели вся эта катавасия в дивизии творилась.
  Офицеры на "айзеров" плюнули: пусть делают, что хотят.
  Солдаты: русские, якуты, узбеки, - за себя и за этих "обезьян" в наряды, в караулы, на работы без продыху лётают. А эти встанут около восьми, перед самым завтраком, в кучу соберутся, толпой, без строя, в столовую сходят, потом сядут где-нибудь на солнышке, где потеплее, и "бу-бу-бу" да "гыр-гыр-гыр" до самого обеда.
  И так целыми днями!..
  Помню картину: командир полка нашего у столовой стоит, а "айзера" мимо него кучей идут!.. Руки в карманах, в его сторону даже не смотрят, будто там пустое место!.. А сзади командир батареи приближается. Ну, и полковник кричит ему:
  -Товарищ капитан, приведите в порядок этих солдат!
  А тот в ответ:
  -Приводите сами, товарищ полковник! Они меня не слушаются!..
  Командир полка разъярился:
  -Заставьте, чтобы они вас слушались, товарищ капитан!
  -А как я их заставлю?! - спрашивает тот.
  И, действительно, что он может сделать?!.. Морду бить - по закону нельзя! Да и, не дадут "айзера" теперь уже морду бить!.. На гауптвахту посадить?!.. Смешно!.. Во-первых, это им до фени! А, во-вторых, ещё перед походом на Улан-Батор в том же злополучном танковом полку несколько азербайджанцев посадили на гауптвахту! Так остальные, как узнали, пришли к караулке и стали у начальника караула требовать, чтобы тот освободил арестованных и даже, - чтобы убедительнее звучало, - ломать ограждение вокруг караульного помещения.
  Солдатики, кто караульными стояли, - а там "русские" почти все, которым "айзера" каждый божий день в казарме морду били, притесняя и издеваясь, как хотели, - чтобы неприятностей новых не нажить, попрятались в караулку.
  Хорошо, что начальник караула не робкого десятка парнем оказался, автомат схватил, выскочил во дворик караулки, дал очередь вверх и предупредил: "Следующая будет по вам, если не прекратите!.."
  Те перестали, но потом ещё часа два у караулки толклись, пока начальник политотдела дивизии не пришёл и не "освободил" арестованных! Добились-таки своего....
  Кстати, начальник караула этот потом недели две с пистолетом не расставался, ходил на службу и со службы с оружием до самого конца всей этой истории. Потому что "айзера" к смерти его приговорили, а надежды ни на кого, - кроме самого себя да "пушки", - у "старлея" не осталось.
  Ему несколько раз приказывали сдать оружие. Но он и слышать ничего не хотел: кто ж ещё может гарантировать ему сохранность жизни?!.. Примеров того, что офицера никто не защитит, а солдат- "айзеров", какое бы зверство те не совершили, оправдают, много уже было к тому времени! Тем более, если их - две тысячи на четырёхтысячных гарнизон! И каждый из этих двух тысяч знает, что этому офицеру надо отомстить, и только караулит удобный случай, когда тебя можно будет пристукнуть!..
  Короче! Вся эта вакханалия и абракадабра творились до тех пор, пока "айзеров", всё-таки, не решили демобилизовать раньше обычного срока, потому что с каждым днём обстановка становилась всё хуже и напряжённее! Помню, утром и не знаешь уже, то ли на службу идти, то ли дома сидеть: жену да ребёнка сторожить, чтобы дверь не высадили и не украли....
  И вот! Как-то утром прихожу я на службу и узнаю, что вечером всех азербайджанцев посадили в машины и отправили в Налайх, под Улан-Батором, где военный аэродром размещался. Смотрю, а солдатики все чересчур уж какие-то возбуждённые. Понятно, конечно, что облегчение для них наступило, но уж слишком они взбудоражены и оживлены.
  И тут из разговоров узнаю, что ночью, оказывается, при этом творилось! Уму непостижимо!..
  Вся дивизия собралась и давай "айзеров" гонять!.. Били их, мочили часа два, пока те не ломанулись в штаб дивизии....
  Главное, рассказывают, комдив-то, - уже из отпуска к тому времени вернулся, - из дома выбегает, а мимо толпа солдат за "айзерами" гонится. Он ей наперерез:
  -Стойте, стойте! Я вам приказываю! Стойте! Я генерал! Я командир дивизии!..
  А солдаты мимо него несутся с палками, с кирпичами, и никто на него внимания не обращает. Один, правда, солдатик притормозил и говорит:
  -Ну, и что из того, что ты генерал?!.. Хер я на тебя клал! - и дальше пошпарил догонять толпу мстителей....
  И вот! Забежали "айзера" в штаб дивизии. Дежурный по штабу выскочил с пистолетом. Толпа перед входом в штаб остановилась, курит, не расходится. "Айзера" только из штаба высунутся, осмелеют, значит, - их тут же камнями да палками обратно в здание загонят.
  Потом "КамАЗ" -ы подогнали, "айзеров" посажали в кузова, и только машины тронулись, как под тенты полетели тучи кирпичей, камней да палок: "провожающие" по обе стороны от дороги выстроились и давай их на прощание потчевать, что под руку подвернулось....
  Но этим-то, кто уехал, ещё повезло. А вот человек сорок "айзеров" замешкались, отсечённые толпой, и на них всю ночь "русские": якуты, узбеки, да и русские сами, - отрывались. Как только их не линчевали: и полы ими в казарме мыли, и унитазы головой вниз опускали, и на лысо их стригли.... Говорят, если б офицеров в казарме не было, их бы там, вообще, поубивали!.. Офицеры-то их защищали..., не рьяно, конечно, а так, для блезира, потом, когда толпа натешилась, заперли остатки "айзеров" в оружейную комнату, чтобы их не растерзали вконец....
  Вот такие были дела! - заключил рассказчик. - "Айзера" потом, оказывается, ещё недели две в палатках на военном аэродроме жили!.. В парадной форме, без еды.... А потом их на десантно-транспортные "Ил-76" посадили и домой повезли.
  Рассказывали, что они как Каспий увидели, так сразу с ума давай сходить: прыгают, кричат, по отсеку бегают табуном....
  Ну, лётчики, ребята такие: к подобному бардаку не привыкли! Тут же осерчали и, чтобы утихомирить "обезьян", десантные люки на всех "Илах" и пооткрывали, - "айзерота" сразу стихла, - да так до самого Баку и летели.
  Говорят, что когда из самолётов выходили, были синие все, что куры в наших магазинах!..
  В общем, проводили их со службы, как они того и заслуживали!.. И не офицеры это сделали, а сами солдаты, народ, что называется, армейский!..
  Кто-то тронул меня за плечо.
  Я обернулся и увидел девушку.
  -Вы не могли бы мне помочь? - поинтересовалась она.

Глава 28.


  Дуб не хотел загораться.
  Пока я бегал в деревню за бензином, прошёл ещё час.
  Бензин удалось найти не сразу, и лишь случайно узнал я про хозяина мотоцикла, что давно уже не ездит. Он-то мне и помог: на счастье, припомнил старик, что где-то в сарае завалялось у него полканистры.
  -А зачем тебе? - удивился он.
  -Да!.. Там попа машина привезла, а обратно горючки не хватает, - соврал я....
  Стемнело и, приближаясь к кладбищу, я ощущал нестерпимую дрожь во всех членах. Было ощущение, что кто-то там меня уже поджидает.
  В густых, как чернила, сумерках разлилась напряжённая тишина, и чем дальше углублялся я в чащобу, тем сильнее делалось чувство страха от встречи с неизвестным.
  Подкрадываясь к месту, где на безымянной могиле лежал срубленный мною дуб, услышал я сквозь черноту ночи душераздирающие вопли кота, завязанного в мешке, и, странно, от этого вдруг стало легче и спокойнее.
  Мне вдруг стало невыносимо жаль это бедное животное, намеченное мною в жертву нелепого ритуала, но я переборол своё чувство и, оттащив осиновые жерди и мешок с котом в сторону, облил ствол дуба, от корней до самой верхушки, бензином из канистры.
  Запалив его, я едва успел отскочить в сторону, когда огромный огненный столб, чадящий густым, чёрным дымом, взметнулся вверх, озарив всё кладбище.
  Дерево затрещало, застонало, пожираемое пламенем, крона вспыхнула тысячами сухих, сгорающих как порох, листьев, но тут же почти погасла. Вблизи этого громадного костра невыносимо было стоять от жара. И я отнёс мешок и осиновые хлысты дальше в лес, заметив, что кошак в нескольких местах когтями уже прорвал мешок, но вылезти ещё не смог и теперь зыркал через эти дырки на бушующее пламя.
  Чтобы котяра не удрал, я завязал мешок так, что теперь он не мог там и шевельнуться.
  Лес, росший с этой стороны кладбища, был каким-то странным, редким и низкорослым. Ещё засветло, когда, в общем-то, примечать что-либо времени не было, я мельком обратил внимание на то, что деревья вокруг были какие-то раскидистые, с приземистыми, круглыми кронами и кривыми стволами. Теперь же, подойдя к ним ближе и не веря своим глазам, я обнаружил, что они - фруктовые: одичавшие груши и яблони. Несомненно, это был сад, давно заброшенный и заросший диким кустарником и высокой травой....
  Тогда же, днём, мне показалось, что в глубине этого низкорослого "леса" виднеются, вроде как, острые крыши каких-то зданий, - их хорошо было заметно с центра кладбища, правда, с дороги они сливались с окружающей зелёной массой, скрадывались на фоне полого поднимающегося склона едва приметного холма, в лощине которого и находилось кладбище. Но я прогнал нелепую догадку, внушив себе, что это верхушки деревьев повыше, растущих дальше, в глубине чащи.
  Теперь же, когда от яркого пламени "лес" сделался как бы кружевным и прозрачным, мне стали видны руины дома, кроваво-красными изломами поблескивающие в достигающих его замшелых стен всполохах огня, и заросший лишайником и кустами остов здания.
  Будто заворожённый, забыв обо всём, двинулся я, продираясь через сплётшиеся между собой ветви деревьев, через высокую траву и кустарник, к этому возникшему из ниоткуда видению.
  Странные догадки стали приходить мне в голову. Припомнились прочитанные на чердаке у Пелагеи старинные письма, отрывки из церковной книги о событиях, взбудораживших эту местность и её население несколько веков назад. Показалось даже, что я знаю, но не могу вспомнить, о ком те письма, кто хозяин этой земли, где он жил, где был его дом, его усадьба, где жили его крепостные....
  Мысли мои, ослеплённые внезапным открытием, вдруг сбились в кучу, потом враз разбежались, и вот, неожиданно, собрались в некоторую форму, севшую на известные мне факты.
  Вокруг уже было светло, почти как днём. Однако причудливые тени сучковатых ветвей, прыгающие в всполохах пламени по замшелым стенам, делали всё это ещё более призрачным, чем, если бы лишь луна изливала на них с небес свой серебристый, загадочный свет. Казалось, что сами камни дышат и шевелятся, как чешуя огромного чудовища. Жутко было даже решиться хотя бы дотронуться до стен полуразвалившегося здания, остатки которого свидетельствовали о приверженности его давно канувшего в небытие хозяина готическому стилю. Однако я всё же заставил себя сделать это....
  Пальцы легли на холодные, шершавые камни, влажные от первой росы.
  Теперь уже чудилось, что из зияющих чёрных провалов окон вот-вот выскочит кто-то или что-то, и это для него устраивал я всё это жуткое действо. Но ожидание моё и окружающую тишину нарушали лишь мои шаги по камням в траве под ногами.
  Было страшно, но меня так и тянуло залезть внутрь здания, куда, несмотря на то, что позади в сотне метров ярко полыхал огромный костёр, через проломы, провалы и слепые ниши чёрных окон в стенах не проникал ни один луч света.
  Не в силах преодолеть страх и любопытство, я обогнул дом кругом.
  По ту сторону стояла кромешная темень, но, тем не менее, было заметно, что огромное пространство позади замка напрочь лишено растительности, а дальше, у стены уже настоящего леса, на которой танцевали тени от шпилей и крыш, виднеется продолговатое, приземистое строение, так же полуразрушенное, но переливающееся синими огоньками, будто бы светлячки, роем скопившиеся там, перемещаются по его останкам.
  Влекомый любопытством я пошёл туда и увидел нечто напоминавшее стойло или конюшню.
  "Быть может отсюда огромный волк, как ягнят, таскал лошадей", - подумал я, припоминая отрывки из дневника неизвестного врача.
  Меня передёрнуло всего от нахлынувшей на меня холодной дрожью жути, и я, ощущая прилив страха, поспешил обратно, туда, где горел ещё, правда, уже не так ярко и мощно словно огромное полено большой дуб.
  Но и здесь теперь было страшно и неуютно. Спиной я ощущал холодное дыхание мёртвой усадьбы, наполненной жуткими тенями прошлого, словно зацепившегося за её останки и не желающего убираться....
  Дуб догорал, рассыпавшись на несколько ярко-красных глыб, осыпающихся раскалёнными искрами на землю.
  Одна из них лежала на могиле, где мне надо было поставить виселицу для несчастного кота. Но туда невозможно было ещё подойти от пышущего жаром огромного угля.
  Я, что было сил, боролся со страхом, напавшим на меня ещё в руинах. К тому же теперь меня буквально пробирало холодом от одной лишь мысли, что при мне нет главного оружия и защиты: серебряного креста, мушкета и серебряных пуль.
  В голову вдруг пришла нелепая мысль, что если бы я хорошенько попросил Варвару отдать мне крест и пули, сославшись на Ивана Лапшу, она бы отдала мне их, поскольку что-то человеческое должно же было в ней ещё остаться. И чем дольше, я так думал, подпираемый безвыходностью положения, тем всё более реальной и правдоподобной казалась она мне. И вскоре даже мне удивительно стало, как это раньше я не догадался поступить именно так!
  "Не съест же меня, в конце концов, Варвара!" - рассуждал я, обалдев от непрерывного состояния страха, в котором пребывал ещё с того времени, как только вступил на кладбищенскую землю, но не отдавал себе в этом отчёта.
  Чувство опасности вдруг притупилось настолько, что я просто присел на землю, прислонившись спиной к тонкому стволу кривого дерева, ощущая, как греют кожу лица рдеющие остатки догорающего дуба, объятые синими огоньками, вырывающимися из раскаленных недр держащих ещё форму углей, и принялся вяло, неспешно размышлять: идти ли мне к Варваре или сначала дождаться, когда можно будет поставить виселицу и вздёрнуть на ней чёрного как смоль кота. Всё остальное, доселе ещё беспокоившее меня, отступило куда-то во мрак окружающего мира и, - не спряталось там, чтобы вернуться затем со всей своей беспощадной неизбежностью,- а ушло навсегда, словно бы оставило гнусные свои попытки и домогательства моей судьбы....
  Сидел я так долго, пока вдруг истошные вопли кота, снова вдруг начавшего орать и трепыхаться в мешке, не вернули меня к реальности.
  Я понял, что едва не заснул за тихими раздумьями, согретый теплом догорающего дуба, и, поёжившись от сознания всей жути того, что могло бы потом случиться, тряхнул головой и поднялся с земли, твёрдо решив действовать.
  Угли, рассыпавшиеся по земле, едва горели теперь, и тьма подступила почти вплотную, заставив меня обеспокоиться и заторопиться. С трудом нашёлся в высокой траве топор. В сгустившемся мраке, почти наугад оттёсывая, связывая и скрепляя жерди между собой, я то и дело оглядывался во тьму по сторонам, оборачивался то вправо, то влево, опасаясь со всей серьёзностью и осознанием опасности, как бы кто-нибудь неведомый не приблизился из этой темноты и не напал на меня исподтишка. И то, что ничто не предвещало плохого, что ночь была довольно тёплой для этой поры, такой же осязаемой, невозмутимой, спокойной, как и всегда, что мир вокруг не издавал звуков жути и бегства, не был объят ужасом надвигающегося кошмара, - будило во мне всё более растущее беспокойство.
  Казалось, что сама Природа заодно с теми, против кого мне предстояло бороться. Она сговорилась с ними, вступила в зловещий альянс, и теперь пытается обмануть меня, усыпить мою бдительность своим спокойствием и невозмутимостью. И самым страшным было то, что ей это неплохо удавалось. Ведь она была вокруг меня, она владела и той землёй, на которой я стоял, и той темнотой, что спустилась с небес, и теми деревьями и травой, которые окружали меня, цеплялись за меня своими ветками, лезли в глаза, царапали, мешали переставлять ноги....
  Угли перестали давать свет.
  Они были ещё видны в темноте багрово-красным Млечным путём, простёршимся перед ногами, вспыхивали ярко, стоило на них наступить и раздавить, но всё же выдохлись и вот-вот должны были угаснуть вовсе. Однако, виселица, как бы плоха и непрочна она ни была, всё же лежала передо мной, и оставалось только вкопать её в невысокий могильный холм, ещё дымящийся под остатками кострища.
  Я разбросал топором угольки, освободив пятачок посреди холмика, и принялся рубить тёплую, горячую даже землю. Вскоре образовалась ямка, но её было ещё недостаточно для того, чтобы надёжно и прочно поставить орудие казни.
  Кот меж тем бесился в мешке всё сильнее. Его истошные вопли, разносившиеся на всё кладбище, становились всё более жуткими, и я уже не на шутку опасался, как бы не вышло всё наоборот, и мне самому не пришлось бы разделить участь, приготовленную этому животному. Казалось, что кот зовёт кого-то, предчувствуя свою смерть, и ему должны прийти на помощь! И тогда мне не поздоровиться!..
  Я гнал от себя эти жуткие, бредовые фантазии, но они не хотели покидать мой ум....
  Конечно же, я пришёл сюда не на прогулку. Но где-то в глубине души теплилась ещё надежда, что всё обойдётся сегодня уже теми страхами, которых я натерпелся, что их будет достаточно. И, повесив на кладбище в эту ночь полнолуния чёрного кота, я с осознанием выполненного долга, уставший и переживший всё, отправлюсь спать к бабке Пантелеихе....
  Наконец-то, утрамбовав ногой землю вокруг вертикальной стойки, я закончил приготовления и, прихватив кота через мешок одной рукой, другой попытался достать его, но озверевшее от ужаса животное тут же в кровь расцарапало мою ладонь.
  Словно обожжённую отдёрнул я от него свою руку.
  В голове уже промелькнула мысль: "А не повесить ли его прямо так, в мешке?!" - тем более, что я вовсе не собирался наблюдать предсмертные конвульсии жертвы, как вдруг, совершив неимоверное по силе и ловкости движение, котяра вырвался, выпрыгнув вдруг из образовавшегося в мешковине отверстия, и выскользнул из моих рук.
  Его чёрная лоснящаяся пепельно-серебристым отсветом яркого лунного света спина мелькнула перед моими глазами, и я лишь и успел ухватить его в падении за заднюю лапу.
  Кошачье тело прогнулось дугой, и зубы его и когти безжалостно и остервенело впились в мою, и без того израненную, руку. Однако я-таки постарался ухватить кота покрепче и не разжал пальцы, даже несмотря на дикую боль.
  Наконец, животное сдалось, словно вдруг умерев, и повисло вниз головой.
  В лунном свете мне хорошо была видна его необычайно длинная тушка, безвольно крутившаяся несколько секунд на своей лапке, зажатой в моей руке, вправо и влево. Но вскоре, не успел я ещё сообразить, что надо перехватить кота понадёжней, он вдруг "ожил", снова изогнулся и, собрав силы, с остервенением вцепился в мои, ухватившие его за конечность, пальцы.
  Будто ошалелый, испытывая дикую боль, наблюдал я за его попытками освободиться, и происходящее казалось мне чем-то отвлечённым, в голове моей крутились какие-то посторонние мысли.
  Мне вдруг подумалось, что я голоден, и тут же будто молнией секануло: вспомнил, что забыл про чеснок, - совсем это из виду. И в это самое мгновение, когда эта догадка испугала меня, мир вокруг вдруг перевернулся и, звонко хрустнув, разлетелся на куски, как хрупкое хрустальное зеркало. В его рассыпающихся осколках немота и недвижимость ночи показались лишь коварной маской, за которой спряталось, изготовившись наверняка изловить добычу, нечто ужасное и сильное в своей беспощадной откровенности плотоядного презрения к жизни: моей и всего прочего сущего....
  Где-то рядом, испугав тишину, закауркал, запел, загорлопанил сыч, тут же вторил ему другой, потом подал голос третий, затем - четвёртый, будто собравшиеся вокруг кладбища в засаде и теперь дружно собирающиеся загнать дичь, и словно по сигналу, после этого многоголосого клича, земля под ногами заходила ходуном.
  Мне вдруг показалось, что я стою на огромном блине, который собираются перевернуть другой стороной, и тут же повалился навзничь, не удержав равновесия.
  Так бывает с подвыпившим мужиком, который не может понять, то ли земля не держит его и брыкается под ногами, то ли он сам не может сохранить вертикальное положение. Только тот первым делом думает: "Неужели землетрясение?", а в моей голове пронеслось: "Неужели я пьян?" ...
  Кот грёб тремя свободными лапами землю, стараясь удрать и бросая её комья мне в лицо, но я всё не отпускал его, как вдруг под моим животом земля вспучилась, точно вскипая, и на поверхность поднялся, надувшись и собираясь лопнуть, огромный пузырь пара.
  От неожиданности и дикого испуга я дернул рукой к себе так, что в пальцах моих слабая косточка кошачьей лапки хрустнула.
  Кот дико взвыл и вонзился зубами и когтями в мою кисть с такой бешеной яростью, что рука моя невольно разжалась.
  Животное стремглав скрылось во мраке, но мне уже было не до погони.
  То, что творилось вокруг, оставило в освободившейся сразу от всех мыслей голове лишь одну, пульсирующую с быстротой взбесившегося сердца: "Началось!" ....
  Что-то упало на меня сверху, и я увидел, что это вывороченная из земли осиновая виселица.
  Сомнений, что это не чудится мне, а происходит на самом деле, больше не осталось.
  Кругом стоял стон, исходивший непонятно откуда.
  Я вскочил на ноги, и тут же жуткая картина заставившая застыть кровь в жилах, предстала передо мной в лунном свете. Кладбищенская земля точно кипела и пучилась, но вместо пара из недр её наружу показывались странные существа, ярко отсвечивающие белым, точно фосфоресцирующие в лунном свете, напоминающие людей. Их становилось всё больше, и это зрелище заворожило меня своей леденящей неправдоподобностью, вдруг проникшей в наш мир.
  Я не поверил глазам и даже протёр их, но ничто не исчезло, и тогда, найдя в себе силы сбросить тяжёлые оковы оцепенения, обернулся, лихорадочно ища единственное имевшееся из всего, что теперь было так необходимо, оружия: осиновый кол, - хоть один из разбросанных где-то рядом....
  Могила, на которой ещё с минуту назад стояла виселица, теперь разверзлась, и, - мне показалось, - из неё поднимался всё выше огромный призрак, алчно тянувшийся ко мне своими конечностями. Но это был человек, вернее, труп человека, хорошо сохранившийся и выглядевший как живой. Однако от этого не стало менее жутко. И в душе уже не было ничего, кроме ужаса да едва теплившейся мысли о том, что спастись можно, лишь преодолев страх и хоть как-то защищаясь.
  Инстинктивно отползая и пятясь, я нащупал поверхность отёсанного мною осинового кола и, поняв, что вооружён и могу противостоять им, встал, держа его наперевес и ища теперь лишь присутствия духа, чтобы защищаться.
  Фосфоресцирующие тени вампиров потянулись ко мне со всех концов кладбища.
  Казалось, что явь смешалась со сном! Но сновидение это было также кошмарно, как и реально, и от него невозможно было отделаться.
  Что было силы, ударил я затёсанным концом осинового кола ближайшего из упырей, почувствовав, как мягко, едва встретив сопротивление, вошёл он в его тело.
  Раздался хлопающий звук, но его заглушил другой, похожий на вой, идущий со всех сторон. Это вампир издал протяжный стон и провалился куда-то вниз. Но другие были уже совсем близко.
  Ударив ещё двух или трёх, не помня себя, бросился я сломя голову, то и дело падая и растягиваясь на пляшущей под ногами, ходуном ходящей земле, поднимаясь и снова пускаясь наутёк.
  Казалось, что меня вот-вот настигнут и схватят, но, будучи уже на дороге к Васелихе, я обернулся и увидел, что вурдалаки сильно отстали. Их фосфоресцирующая толпа была ещё далеко, но они всё же преследовали меня и не собирались останавливаться.
  Уже на околице деревни до меня дошло, какую беду навлекаю я на её жителей.
  Однако изменить что-либо было уже не в моих силах: едва я подумал об этом, остановившись на секунду, как вурдалаки показались из леса. Дальше бежать было некуда....
  В доме у Варвары горел зеленоватый свет. Окна в избе Пелагеи Пантелеевны и в соседних, по другую сторону улицы, были темны и безжизненны.
  Я остановился в нерешительности у калитки во двор ведьмы, то и дело оглядываясь на приближающихся вампиров.
  Мне некогда было размышлять, я ли повинен в этом нашествии, или оно всё равно произошло бы. Нужно было что-то делать, как-то спасаться самому и, если возможно, спасать других.
  Внезапно я поймал себя на мысли, что мне ни до кого нет дела, и я пытаюсь обмануть самого себя в том, что испытываю потребность защищать кого-то кроме себя самого, пытаюсь навязать себе теперь роль защитника, коим на самом деле не являюсь....
  Я понял, что....
  Эта маленькая, богом оставленная, затерявшаяся в бескрайнем мире деревушка не интересует никого!.. И меня, в том числе!.. Что будет с ней, с её жителями, что было тут вчера, происходит сегодня, что будет твориться здесь завтра..., есть ли она, вообще, на белом свете и сколько ещё просуществует, - никогда не интересовало меня!.. Так же, как и судьба тысяч ей подобных поселений. И ужасы, в которые я, словно в зловонную, грязную лужу, вляпался сегодня, - всего лишь частность, происходящая только здесь и нигде больше!..
  Быть может, где-то в мире происходят события и более жуткие! Но и они - лишь частность того мирка, в котором протекают! Как грязное, жирное пятно на одежде, которая в других местах чиста и суха! И живущие в иных местах люди никогда и не заинтересуются, не примут близко к сердцу то, что совершается, не касаясь их, где-то в незнакомом далеке, которое никогда по-настоящему для них не существовало, да и не будет существовать, и которое для них однозначно понятию "нигде" ....
  Быть может, сейчас вампиры уничтожат этот населённый людьми маленький, уединённый, обособленный мирок, сотрут его с лица земли, оставив за собой лишь мёртвые, никому не нужные дома, скот и живность без хозяев.... Ну, и что?.. Кого это интересует?.. Кто будет дознаваться, докапываться, отчего, почему и как случилась эта катастрофа, ... что тут, вообще, произошло?! Кто?!.. Кому это нужно?!.. И я, если не успею сейчас убежать, скрыться, спастись от этого кошмара, в причинах которого не разбираюсь и не имею к ним никакого отношения, буду унесён вместе с ним в бездну небытия, в никуда!..
  Животное чувство страха, просыпающееся в момент смертельной опасности, знакомое мне и раньше, овладело мной, потому что, пока я мешкал, остановившись у калитки во двор Варвары, вурдалаки приблизились уже на расстояние нескольких шагов, и в следующую минуту уже настигли бы меня....
  Я обернулся к калитке.
  В окнах дома ведьмы всё так же тлели зелёные всполохи.
  "Из огня да в полымя!" - подумал я про себя, чувствуя, как в смертельной тоске и безысходности сжимается моё сердце, превращаясь в упругий комок боли и страдания размером с грецкий орех....
  Распахнув калитку, я бросился было к дому, но кто-то уже ухватил меня сзади за одежду. Однако ткань рубашки затрещала, и мне удалось вырваться.
  "Интересно, что чувствует муха, попадая в липкие сети паука?" - пронеслось в моей голове в ту самую секунду, когда тело моё с грохотом наткнулось на крепкую, дубовую дверь, слетевшую от сильного удара с петель и грохнувшуюся вместе со мной в тёмном коридоре.
  Гул этого падения разнёсся так, будто бы я ворвался не в деревянные сени избы, а в каменные своды пещеры или грота подземелья.
  Острая боль от удара пронеслась по всему телу. В глазах померкло, хотя вокруг и без того, как показалось, было темно.
  "Ну, вот и попался", - подумал я как-то неожиданно равнодушно и провалился в небытие....

Глава 29.


  Девушка смотрела на меня внимательным, немигающим взглядом, и я долго не мог сообразить, где нахожусь, и чего от меня хотят.
  -Там с бабушкой плохо, - произнесла она.
  -С какой бабушкой? - я не мог ничего понять.
  -С соседкой моей. Её что-то трясёт всю....
  -Где это?..
  -Там, - девушка потянула меня за собой, то и дело оборачиваясь на ходу. - Она нормальная была вроде бы..., а потом вдруг как упадёт, как задёргается! Глаза закатились, одни белки видны, руки скрючило, дыхание какое-то прерывистое, временами кажется, что его совсем нет. А потом.... Я так перепугалась.
  Мы оказались в купе, где на нижней полке предо мной открылась неприглядная картина.
  Старуха, старая, сморщенная, смуглая, почти темнокожая, похожая на печёное яблоко, с прядями серебристо-седых волос, выбившимися из-под цветастой косынки, лежала, запрокинувшись на спину. И не лежала даже, а подпрыгивала на ней. Признаков сознания не наблюдалось. Глаза, в самом деле, зашли в подлобье. Её било крупной дрожью, изо рта шла жёлтая пена, и когда она вдруг глубоко вздыхала, что случалось не чаще, чем раза два в минуту, то эту пенящуюся массу втягивало внутрь.
  Зрелище вызвало у меня брезгливое отвращение, родившееся от одной только мысли, что к ней надо будет приблизиться. Но, не без труда переборов его, я наклонился к старой женщине, навстречу зловонию и летящим от неё во все стороны брызгам пены и слюны, схватил её за костлявые руки и повернул на бок, отчего пена тягучими, крупными ошлёпинами сразу же стала падать на пол.
  -Что с ней такое? - девушка присела со мной рядом, не обращая внимания на омерзительность всего происходящего.
  -Не знаю, я ж не медик, - ответил я растерянно. - Возможно, это приступ эпилепсии ... или ещё какой-нибудь дряни в этом роде!
  Челюсти старухи вдруг с лязгом захлопнулись, и я стал припоминать, что слышал о подобном, и как надо действовать.
  -Дай какую-нибудь палку, зонтик или что-нибудь ещё, - крикнул я девчонке. - Ей надо разжать рот и вложить туда твёрдое что-нибудь, что она не сможет перекусить!.. Иначе она задохнётся!..
  Девушка засуетилась, бросившись к своим вещам, но время было упущено, и старая женщина могла вот-вот задохнуться. Нужно было срочно что-то предпринять.
  Я вспомнил, что в таком состоянии язык западает в носоглотку, закрывая пути воздуху в лёгкие, и быстро повернул старушку на себя, лицом вниз, глядя, как тяжёлая пена льётся на пол. Но этого было явно недостаточно.
  Девушка, наконец, что-то отыскала и сунула мне в руку. Не знаю уж, как, но мне удалось разжать рот бабули и сунуть ей меж зубов полученный предмет....
  Когда приступ отпустил старую женщину, и борьба с её недугом благополучно завершилась, я положил её, бледную, но уже живую, открывшую глаза и уставившуюся на меня, как на пришельца из другого мира, на постель, перевернув на спину.
  -Это со мной случается, - слабый, надтреснутый голос её прозвучал виновато: она словно бы просила извинения за происшедшее с ней.
  -Да ничего, - попытался я тоном своего голоса дать ей понять, что нисколько не затруднён подобным и, уж тем более, не собираюсь обвинять её в чём-либо.
  -А вы вместе с нами едете? - поинтересовалась старушка.
  -Конечно, а как же я здесь оказался?
  Бабушка замолчала, а потом вдруг ни с того, ни с сего сказала:
  -Дай мне свою руку.... Я по твоим глазам вижу, что у тебя интересная судьба.
  Такой переход несколько смутил меня, но я всё-таки протянул ей раскрытую ладонь.
  Лицо старушки стало меняться. Тени удивления, испуга, любопытства стали проноситься по нему, сменяя друг друга то быстро, то несколько медленнее.
  В конце концов, видимо, ужас всё-таки победил все остальные проявления её души, и я услышал:
  -Паренёк, страшная у тебя рука, - она заводила пальцем по ладони. - Слава тебя скоро ждёт.... Большая слава.... Но слава та будет чёрная.... А вот эта звезда означает, что помогать тебе будут для славы силы большие. Это будут даже не люди.... Хм, странно! Я такой руки ни у кого не видела. ... Ага..., а вот это знак самого Сатаны.... И от него дорога на Марс лежит.... Он тебе будет помогать. Наследство ты уже получил или получишь в самое ближайшее время, но тут же потеряешь его.... И богатство обретёшь, и весь мир будет перед тобой, но затем пропасть.... Ой, парень, сколько живу - такой руки не видела!.. Горя будет много ... и тебе..., и от тебя многим людям! И смерти захочешь - не получишь: чёрное помешает и поведёт к себе, и женит на своей.... Вот звезда, вот четыре креста на Юпитере, вот линия в палец, на Луну и к знаку Сатаны. И сердце твоё разбито будет, и многие люди от тебя погибнут.... Нет, парень, не могу больше говорить: страшно на твою руку смотреть. Иди, иди-ка отсюда....
  -Зачем же ты взялась гадать, бабушка?! - изумился я, обиженный её вздором.
  Но старая женщина больше ничего не отвечала и отвернулась к стене, и я вышел из купе в коридор, даже не найдя сил попрощаться.
  В одиночестве оставаться пришлось недолго.
  Девушка вышла следом за мной и встала рядом у окна, пытаясь заглянуть мне в лицо.
  -Не обижайся на неё, - сказала она. - Разве можно обижаться на старого человека?.. Спасибо, вообще-то, что помог ей! Я не знаю даже, чтобы делала, если бы не ты....
  -Что бы ты делала?! - я уловил в своём голосе нотки сарказма. - Да ничего!.. Просто присутствовала бы при кончине соседки по купе!..
  -Зачем ты так говоришь?! - девушка явно обиделась.
  -А что?..
  Меня всегда прельщали взволнованные женщины, я начинал любоваться ими, как разъярёнными кошками.
  Скрытые прелести черт лица, мимики, грациозности в осанке и в движениях проступали вдруг на поверхность из-под напускной, придуманной маски, некого стереотипа ежедневно удобного, серенького образа поведения. И тогда незаурядность женской натуры выглядывала наружу, проявлялась во всём этом, мимолётно и очаровывающее, так, что в эту самую призрачную сущность можно было безоглядно влюбиться в считанные мгновения, а потом всю жизнь недоумевать и удивляться, как это получилось, и было ли всё это на самом деле, либо же только показалось и родилось, как плод собственного воображения в минуту необычайного возбуждения.
  Едва я увидел, что девушка не просто мила, но прелестна и очаровательна, как вдруг за нашими спинами раздался густой бас:
  -Молодые люди. Не желаете ли составить кампанию?
  Я обернулся.
  Говоривший оказался рослым, широкой кости мужчиной, возвышавшимся надо мной на две головы.
  Он с непонятной, блуждающей ухмылкой взирал на нас свысока своего роста и переводил взгляд с меня на девушку и обратно.
  -Какую кампанию? Выпить что ли? - не понял я.
  -Конечно, дорогой, выпить! - фамильярно похлопал меня по плечу здоровенный мужичина. - Выпить, посидеть, поговорить!.. Это ведь так приятно! Особенно в дороге, когда скучно и нечего делать....
  Девушка, гневу которой не предоставили возможность выплеснуться наружу, тут же демонстративно удалилась, поджав губки.
  -О..., а куда это твоя подруга чесанула? - удивился мужичина, когда дверь в купе захлопнулась перед его носом.
  -Да-а..., это не подруга вовсе, - оправдался я. - Так, болтали просто....
  -А-а! Ты смотри какая! - покачал головой мой новый собеседник, продолжая смотреть на дверь, будто пронзая её насквозь своим взглядом, и так же загадочно и неопределённо улыбаться.
  -Ладно.... Пойдём, я тебя угощу.
  Он коснулся ладонью моего плеча, предлагая проследовать с ним, но возмущённый таким обращением, я попытался сопротивляться, натужившись изо всех сил, в результате чего только опозорился, издав звук, которого так стыдятся и избегают в любом обществе, и который люди любого возраста и воспитания встречают неприязнью, недоумением и презрением.
  -О!.. Это ты пукаешь? - удивился верзила, без всякого напряжения и усилия двигая меня в нужном ему направлении. - Не напрягайся, мальчик, со мной не надо спорить!.. Я ведь намного старше и сильнее тебя! К тому же, я ведь не сделаю тебе ничего плохого....
  Осознав, что сопротивление бесполезно и даже комично при взгляде со стороны, я перестал брыкаться и зашагал, направляемый сильной, большой и уверенной рукой моего нового знакомого.
  Мы дошли до последнего купе, зашли в него и оказались в кампании девочки-подростка. Может быть, она была и постарше, чем выглядела, но короткая стрижка "под мальчика" придавала ей лёгкости, сбрасывала в возрасте и добавляла легкомысленности всему её облику.
  Она курила длинную сигарету, и в купе пахло ментолом.
  На столе стояла закуска, откупоренная пузатая бутылка "Наполеона" с яркой, привораживающей голодный взгляд этикеткой, и четыре стакана.
  Огромная плитка шоколада, наломанная небрежными кусками, раскиданными по обёртке из фольги, невольно заставляла обратить на себя внимание.
  "Здесь едет не простой человек, - промелькнуло у меня в голове при виде всего этого изобилия. И от ощущения приятно сладкого запаха дорогих сигарет, которые стриженой девчонке были явно не по карману и наверняка служили угощением от хозяина всего этого гастрономического богатства, от которого просто глаза разбегались, я испытал странное чувство, сродни головокружению. - В самом деле, а почему бы и не посидеть и не выпить хорошего коньяка, закусив его дорогим шоколадом?!.. Тем более, кампания, в самом деле, не грозит буйством и непредвиденными осложнениями!"
  -Присаживайся! - скомандовал мне здоровяк и обратился к девушке-подростку. - Вот, нашёл нам кавалера.... А дамочка с ним была..., так уж больно гонористая! ... Ушла.
  -Да не со мной она была!.. Сама по себе! - снова стал оправдываться я, опасаясь теперь уже, как бы меня не попросили вон: кажется, эта хрупкая, тщедушная девчонка имела на здоровяка большое влияние, раз он перед ней так оправдывался. Теперь вдруг мне очень захотелось и коньяка, и шоколада, а заодно и дорогих ментоловых сигарет. Я вдруг ощутил себя на положении проститутки, продавшейся за обед, но попытался прогнать от себя нехорошие, неприятные мысли.
  -Ну, ладно, ладно, - не оправдывайся, - будто бы войдя в моё положение, произнёс здоровяк, сам тем временем разливая в фужеры коньяк. - Всё нормально, всё понятно. Главное, что есть три человека, потому что это - уже кампания, в которой можно хорошо посидеть. Правда, Анюта?..
  Анюта, эта девочка-подросток с короткой стрижкой, кивнула в знак согласия головой и улыбнулась так же загадочно и сдержанно, как делал это верзила, отчего мне подумалось вдруг, что это отец и дочка: на висках у рослого дядьки пробивалась густая седина, и разница возраста позволяла сделать такое предположение.
  -Ну, что?.. За знакомство? - спросил здоровяк, а потом сам же ответил, - Анюта всё также загадочно-сдержанно улыбалась, неотрывно глядя на своего "папу", точно прилипнув к нему глазами и не замечая меня, как будто бы здесь никого кроме них двоих и не было. - За знакомство!
  Мы чокнулись, пропустили по первой порции чудесного напитка, и я, несмотря на похмелье, ощутил, как приятно отличается дорогой "Наполеон" от копеечной водки. Это был не какой-нибудь там "клоповник" из тех, что встречались в наших магазинах. Это был, в самом деле, чудесный напиток....
  Шоколад, также "из-за бугра", жирный, но ломкий и хрустящий, с приятным потрескиванием орехов на зубах, дополнил моё впечатление изысканности происходящего.
  Я вдруг подумал, что всю жизнь, если бы это было возможно, только и пил бы "Наполеон", да закусывал его вот таким вот, прекрасным шоколадом.
  Мужичина налил всем по второй рюмке, затем по третьей....
  -Ну, что, Анюта, как тебе гость?
  -Ничего, - согласилась девица, даже не глянув в мою сторону.
  -И мне тоже - ничего, - согласился мужичина, а потом поинтересовался, тронув меня за плечо. - А ты куда направляешься, молодой человек? В гости к кому, аль забыл чего в Сибири?
  -Да не, я не в Сибирь еду.... Я дальше, в Забайкалье, - поспешил я ответить.
  -У-у-у, а чего так?..
  -Служить еду.
  -После училища, что ли? - догадался мужичина.
  -Ага! - радостно согласился я: мне нравилась его кампания.
  Мужик покачал головой:
  -Ну, что же ты?!.. Не мог куда получше поехать?..
  -Не знаю, - равнодушно пожал я плечами. - Так получилось.... Да и.... Кто я такой, чтобы выбирать?..
  -Как - кто?.. Человек.... Человек!.. Как говорил классик, человек - это звучит гордо!..
  -Ну, уж не знаю.... У меня как-то не получилось поехать туда, куда хотелось....
  -А куда тебе хотелось бы поехать?
  -Не знаю, - мне стало неловко и неуютно от всех этих расспросов. - Наверное..., в никуда!
  -Ну-у, так, брат, и пропасть недолго.
  -А я итак уже пропал....
  Мне захотелось вдруг плакать, и было бы не стыдно разрыдаться прямо сейчас, здесь, но слёзы сами не хотели идти из глаз и, подкатившись к горлу, застряли в нём свербящим, раздирающим стенки комком.
  -Ну, что ж ты так?.. Не надо.... Пока человек жив, он ещё не пропал. Всё можно исправить, - мужик похлопал меня по плечу. - Было время, я в твоём возрасте был тогда, тоже казалось, что весь мир из-под ног уходит. Но теперь-то я стою на ногах твёрдо, аж по колено в землю ушёл, ничем меня не сдвинешь!.. Правда, Анюта?..
  Девчонка закивала головой в знак согласия.
  Она по-прежнему не смотрела в мою сторону, будто бы в купе их было только двое.
  Мы допили коньяк, шоколад был уже съеден, и в ход пошёл балык, нарезанный тонкими ломтиками, потом сухая колбаса и голландский сыр.
  -Ты думаешь, откуда всё это? - спросил меня мужичина. - С собой везу, да?.. Э-э, ха-ха, как бы не так!..
  Он достал из кармана маленькую книжечку в красном твёрдом переплёте, похожую на членский билет или пропуск и, показывая её мне, назидательно произнёс:
  -Вот!.. Вот эта корочка и делает чудеса. Всё, что ты здесь видишь, из нашего захолустного вагона-ресторана, где кроме заплесневевшего кефира, кислого яблочного сока, чёрствых булочек да протухшей курицы на прилавке ничего нет. И стоит это всё так дёшево, что за эти деньги ты себе и тарелки супа там не купишь, - он обратился к своей спутнице. - Анюта, пойди, возьми нам ещё чего-нибудь.
  Он передал ей "корочки", и девчонка нехотя, вздохнув, продвинулась по полке от стола, встала и вышла.
  -Ну, вот, - будто с облегчением произнёс мужичина. - Хоть поговорить можно теперь по душам....
  Мне показалось, что он навалился на меня, приблизившись больше, чем следовало бы сделать для беседы.
  -Парень, как ты меня находишь? - шепнул он мне на ухо.
  Я просто опешил, первые секунды, вообще, не соображая, что происходит.
  -Ну, что ты молчишь?.. Я ж тебя спрашиваю, как я тебе?
  -Ничего, - происходящее мало походило на привычную реальность.
  -Ты мне тоже нравишься, парень! - он придвинулся ещё ближе и обнял меня своими огромными ручищами, отчего я показался вдруг самому себе ягнёнком, попавшим в лапы к волку.
  -Постойте, постойте!.. Что вы хотите? - не понял я, но тут до меня дошло вдруг без лишних объяснений, с кем я имею дело.
  Моя душа испытала те же переживания, которые, видимо, испытывает девственница при первой попытке овладеть ею.
  Неприятный холодок в нижней части живота, отвращение к происходящему, ужас перед свершаемым вроде бы и не насилием, но, тем не менее, действием, противоречащим моей воле, желание сопротивляться, бить наглеца по морде, вырваться и убежать, но вместе с тем и неловкость, непонятная скованность движений и побуждений, спутанных точно липкой, тягучей паутиной, а также осознанность превосходства в силе и весе нападающего, - всё это смешалось в один неприятный комок, заполнивший всю мою душу холодящей слизью, будто бы в неё поместили огромную медузу, только что вынутую из моря.
  Мужичина ничего не отвечал и только тяжело сопел, пытаясь целовать меня в лицо и в шею.
  Я, как мог, уворачивался, однако его крепкие объятия мешали и стесняли мои движения.
  Он повалил меня на полку, закрыл дверь и той же рукой полез вниз. Я ощутил, как с меня сползают спортивные штаны, и уже в следующую минуту они упали в проход между полок.
  Мне было противно, омерзительно и гадко.
  Ещё никогда в жизни мне не приходилось выступать в роли сексуальной жертвы, и вот теперь, вдруг, нежданно-негаданно, я ею оказался, перемахнув уже за второй десяток лет. Можно было предвидеть в своей жизни что угодно, но только не это!..
  Холодные толстые пальцы мяли мои половые органы, желая, видимо, привести их в возбуждение, но от этого не было никакого результата.
  Я уже не мог сопротивляться поцелуям в шею и в щёки, придавленный, как цыплёнок, но когда верзила попытался поцеловать меня в губы, меня прошибло точно холодной стрелой, тело моё изогнулось, как сжатая пружина, и мне едва не удалось сбросить с себя наседавшего мужика.
  -Это же изнасилование! - вскрикнул я, едва стало немного свободнее и удалось вздохнуть хотя бы вполсилы.
  Мужичина тем временем скинул и свои штаны и прикоснулся своим пахом к моему, отчего чувство омерзения только усилилось.
  Едва я почувствовал прикосновение чего-то чужого и мягкого, обволакивающего, быть может такого же, как у меня, но, тем не менее, неприятного и отвратительного, как всего меня затрясло от дрожи омерзения. Однако я ощутил, что орган его также просто болтается и даже не возбуждён....
  -Что вы делаете?!.. Прекратите! - снова произнёс я, как только мне удалось это сделать.
  Навалившийся на меня мужичина отстранился, от чего могло показаться, что он одумался. Но едва я приподнялся на локтях, как увидел перед собой его огромный зад, под которым болталось мужское хозяйство, поросшее кустисто торчащими чёрными, вьющимися волосами.
  -Вдуй мне в зад, пожалуйста, - попросил он, глядя на меня через плечо.
  Я невольно поморщился от его слов. Отвращение так и не покинуло меня, но благоразумие не позволило мне взорваться:
  -Не могу, - ответил я как можно спокойнее. - Посмотри....
  Он глянул на мой безжизненный орган и переменился в лице. Страсть сошла с него, сменившись болезненной гримасой.
  -Я никогда таким не занимался!.. Не надо лезть к кому попало, можно и обломаться..., как сейчас!
  Теперь уже преимущество было на моей стороне. Это чувствовалось по всему, но хуже было бы, если бы он был активным мужланом.
  Поняв, что ждать нечего, мужик стал одеваться.
  Мне было неловко от всего случившегося. Он молчал, и я, одеваясь, старался не смотреть на него, опустив глаза и сделав вид, что полностью сосредоточился на этом занятии.
  -Ладно..., ты извини меня, парень.... Ты мне понравился, и я думал....
  Мужик замолчал и махнул рукой, смахнув пьяную слезу.
  -Я ж говорю, что с таким никогда не сталкивался! Да и не хочу сталкиваться, - мне хотелось оградить себя от возможного повторения домогательств и одновременно оправдаться, извиниться перед ним за свою неспособность доставить ему удовольствие, словно бы я обязан был и не смог этого сделать.
  "Как же, однако, странно устроен человек, - подумал я. - Его только что силой пытались принудить к сближению, а он в душе всё ещё пытается оправдать самого себя, почему этого не произошло!.."
  -Ладно, будем считать, что ничего не было, - заключил мужичина, полез в карман, достал пачку дорогих импортных сигарет, которые редко у кого можно было увидеть, и предложил мне закурить.
  От таких сигарет трудно было отказаться, и я с удовольствием задымил вместе с "насильником", втягивая терпкий, со сладковато-приторным привкусом, острый, но вместе с тем не жгучий, приятно-мягкий, лишь слегка покалывающий дым.
  -Сигаретки, между прочим, тоже из вагона-ресторана....
  Я не удержался, чтобы не поднять в изумлении брови.
  -Ты хоть знаешь, где я работаю, и кто такой? - не без бахвальства поинтересовался он у меня.
  Я отрицательно замотал головой.
  -То-то же. А про "чёрных аистов" слышал?..
  -Нет....
  -А про спецназ?..
  -Нет.... Вообще-то, что-то такое слышать доводилось....
  -Вообще-то..., что-то такое! - передразнил меня мужик. - Запомни, спецназ - это сила! Спецназ - это подразделения специального назначения. Я уже двадцать лет в спецназе. Я брал дворец в Кабуле в семьдесят девятом, я в Афганистане от звонка до звонка просвистел. Я "духов" столько передушил, перестрелял, перерезал своими руками, что тебе и не снилось: целый полк из этих мертвецов можно было бы набрать. Нас "чёрными аистами" называли в Афгане. Мы и караваны брали, и в рейды ходили, бывало, до самой границы с Пакистаном на брюхе доползали. Я лично сотнях в восьми спецопераций участвовал, в самое логово к духам забирались, в их гнездовья. ... Нас с вертушек на базы бросали, и мы там не оставляли камня на камне, стирали всё в порошок, сжигали всё дотла. ... Эх, да что там говорить!.. Это тебе всё как филькину грамоту объяснять.... Да и после Афгана дел хватало. Наши части вместе с "альфой" такой кордебалет устроили всем этим ублюдкам, демократам там всяким вонючим, другим выродкам, что и чертям в аду тошно стало. ... И сейчас я вот на задание еду. Правда, это, конечно, секрет, но я тебе ничего такого и не выдаю. Так что, парень, спецназ - это сила. Знаешь, как человеку шею легко свернуть? ... Не знаешь. А ведь это просто! ... Она у него как у цыплёнка! Хрупкая.... Я одной рукой беру и любому шею сворачиваю, когда прикажут, или если надо будет, - он изобразил движение, которым собирался сворачивать шеи, и лицо у него перекосило от злобы. Мне вновь сделалось жутко, потому что я почувствовал себя беззащитным кроликом, помещённым в клетку к удаву....
  В двери кто-то попытался войти.
  -Открой замок! - попросил мужик.
  Это была Анюта.
  -Ну, ты ту всё или ещё нет? - спросила она у мужика.
  Он промолчал, скривив губы, потом протянул руку:
  -Корочку.
  -Ах, да!.. Сейчас, сейчас! - в руках у Анюты была пластмассовая корзина, ломившаяся от содержимого. Она полезла в неё рукой. - Я её на дно положила....
  На столе появились бутылки: коньяк, вино, водка. Затем последовала закуска: консервированные крабы, пластмассовая коробка с финиками, сыр, несколько плиток шоколада, яркие упаковки с закордонными конфетами.
  Когда корзина была уже пуста, девчонка извлекла из неё красную корочку и передала её своему спутнику, который на этот раз не стал ею хвастаться, а сразу спрятал в карман.
  -Ладно, продолжим, - предложил мне мужичина.
  -Вы открывайте тут всё, а я сейчас приду, - сказала Анюта.
  Теперь, выходя из купе, она бросила на меня непонятного значения взгляд, при этом ухмыльнувшись. Не знаю почему, но это задело меня до глубины души.
  -Вы что, сожительствуете с ней, что ли? - мне захотелось излить свою обиду, и потому я спросил без обиняков.
  -Это моя жена, - спокойно ответил мужичина, устраиваясь у стола поудобнее, задрав ноги и сев по-турецки.
  -Ваша жена?!.. Она ведь подросток ещё....
  -Да нет, почему же? Она просто так выглядит. На самом деле, возраст её близиться к двадцати, - мужичина раскупорил бутылку коньяка, потом, немного помешкав, поставил её обратно на стол и потянулся за водкой. Давай-ка, по-нашенски, по-русски, чёрт побери!..
  Рука его, слегка дрожащая, плеснула водки в стаканы, затем открыла одним движением, потянув за кольцо, банку импортной ветчины.
  -Ну, за что пьём? - спросил он и, не дождавшись ответа, сам предложил. - За молчание....
  -Это вы про что? - не понял я, но он уже, чокнувшись, пригубил стакан и опрокинул его содержимое себе в рот, затем сморщился, прикрыв его ладонью, потом вилкой быстро выкромсал себе кусок ветчины.
  Держать стакан в руке показалось нелепо, и я выпил тоже.
  -У каждого своё хобби, - сказал мужик. - Моё заключается в том, что я коллекционирую жён.... Эта у меня десятая по счёту. Я держу их до тех пор, пока они не становятся взрослыми, вывожу, так сказать, их в люди, а потом ищу себе новую жену. Это, в общем-то, не составляет особого труда, тем более что у меня положение позволяет.
  -И когда же они становятся взрослыми? - поинтересовался я.
  -Ну, это уж моё личное дело. Секрет....
  -О чём это вы тут болтаете? - поинтересовалась, войдя в купе, Анюта.
  Она сняла с вешалки полотенце и стала вытираться.
  -Да так.... Можно сказать, ни о чём.... Присаживайся, коньяку попей, шоколадку скушай, - я уловил, что после наших откровений тон его обращения к Анюте стал несколько раскованнее и теплее: теперь-то можно было почувствовать, что это не простые попутчики и соседи по купе.
  -Спасибо, мне что-то не хочется, - Анюта присела у стола напротив здоровяка, и я невольно принялся оценивать, заслуживает эта, в общем-то, несимпатичная, похожая на подростка, девушка соседства со столь изысканным столом.
  Рассуждения мои склонили чашу весов не в её пользу. Слишком уж недоразвита, некрасива была она. Однако некоторые странности её мужа позволяли предположить, что он питает симпатию именно к таким плоскогрудым женщинам, всем своим обликом напоминающим скорее мальчиков лет четырнадцати, и, может быть, именно потому она оказалась здесь....
  Ещё несколько порций коньяка, уже не казавшегося мне таким уж божественным напитком, и стакан белого азербайджанского портвейна вконец распалили моё воображение. И я стал представлять себе Анюту в объятиях её мужа, но, так как поведение их в постели вообразить было довольно сложно, то поместил на его место себя, отчего почувствовал сильный прилив возбуждения, обволокший меня сладострастной пеленой фантазий.
  Неожиданно для себя я почувствовал необычайно сильное влечение к этой девушке-подростку, чего ни за что не предположил бы и двадцати минут назад.
  В ней теперь мне виделось нечто такое, распаляющее страсть, возмущающее мужскую плоть. Быть может, это была нехватка, недоразвитость её женской сущности, сделавшаяся вдруг столь притягательной и зовущая к себе, а может быть, сказывалось действие гремучей смеси из коньяка, водки и портвейна.
  У меня вдруг промелькнула случайная, но, видимо, единственно трезвая мысль-догадка, что так вот и становятся насильниками, педофилами и соблазнителями подростков, мальчиков, едва простившихся с младенчеством....
  Однако Анюта не обращала на меня внимания, по-прежнему глядя только на своего мужа. Это мало по малу приглушило мою располыхавшуюся страсть, и я даже позавидовал невольно счастливому брачному союзу, где жена, в два раза младше своего супруга, так предана и верна узам Гименея.
  Потом мы уже непринуждённо болтали, в основном с мужичиной, которого, как наконец-то выяснилось, звали Сергеем, - он отказался представиться по отчеству, сказав, что не считает себя настолько уж старым, - обо всяких пустяках, пьяно смеялись всему, что ни попадя.
  Обстановка разрядилась, и я уже чувствовал себя никому и ничем не обязанным, и от этого было легко и свободно.
  День близился к завершению, за окном появились первые признаки вечерних сумерек, а мы всё пили и ели, не замечая, как бежит время, и сколько пустых бутылок и мусора собралось в пластмассовой корзине под столом.
  Я уже испытывал простую человеческую симпатию к этим людям, не смотря на всё то, что произошло, и на то, что Анюта всё также не обращает на меня внимания и даже не смотрит в мою сторону.
  Вскоре на столе не осталось ничего, кроме остатков некогда красивых и ярких банок и упаковок с едой.
  -Ну, ладно, - Сергей поднялся со своего места. - Теперь моя очередь идти в ресторан.
  Он проверил при себе ли у него заветная красная корочка и покинул купе.
  -Ну, что ты смотришь?! - вдруг обратилась ко мне попутчица, когда мы остались с ней одни в купе.
  Она потянулась к ручке двери, закрыла замок, подняла вверх планку-сторожок, чтобы та не дала в случае чего открыться двери сразу, и снова обратилась ко мне:
  -Дай прикурить, солдатик!..
  -Не солдатик я, - офицер, - возмутился я, припоминая, есть ли у меня с собой сигареты.
  -Но у тебя солдатик-то есть? - не унималась Анюта.
  -Какой солдатик? - не понял я.
  -А вот этот! - она потянулась ко мне и положила ладонь на мои брюки, опустив её точно туда, где, едва приподнимая эластик костюма, находились мужские прелести.
  Даже через ткань одежды можно было ощутить, как была горяча она, её рука, и я почувствовал, что страсть шевельнулась во мне просыпающимся зверьком.
  Анюта слегка привстала, поддёрнув юбку и забросив вверх её полог, оголив живот, и мне вдруг открылось, что ноги её совершенно голые, бёдра ничем не прикрыты, нет ничего: ни трусов, ни панталон.
  От столь неожиданного поворота событий мне стало не по себе, всё внутри перевернулось, что-то опустилось, что-то поднялось, и я почувствовал, что всё сильнее загораюсь нечаянной, но от того лишь более жгучей страстью, располосовавшей меня на ремни, дерущей, рвущей на куски, царапающей изнутри своими острыми звериными когтями....
  "Странно, как похожи муж и жена, - подумал я, уже овладевав Анютой. - Какая, впрочем, всё это гадость!.. Однако, Марина сейчас ведь где-то с Антоном!.. Ох, сейчас я отыграюсь!.."
  Страсть опутала, обволокла меня, овладела моей душой, подчинив её своим низким желаниям, и весь окружающий мир, падая со мною во грех, превратился в наваждение.

Глава 30.


  Очнулся я сразу, но мне показалось, что прошла целая вечность.
  Никто не преследовал меня. Однако и на дворе был день. В проём входной двери, которую я вышиб, били косые лучи солнца.
  "Это сон", - успокоил себя я, поднимаясь и идя по тёмному, гулкому коридору, но, свернув через несколько шагов за поворот, оказался вдруг в кромешной тьме.
  Ни один звук, кроме гулкого эха моих шагов, теперь не достигал моих ушей.
  Впереди снова возникла закрытая дверь, на которую я наткнулся с полного хода.
  За ней был какой-то странный мир, будто бы залитый зелёным светом, который шёл непонятно откуда.
  Неба над головой не было. Его заменяло сплошное зелёное марево, сливавшееся с такой же малахитовой твердью под ногами.
  Не было пространства, перспективы, хотя в то же время присутствовала какая-то протяжённость, однако, берущаяся, словно из ниоткуда, и, словно в никуда, пропадающая, будто скрывающаяся в тумане.
  Под ногами тёрся песчинками друг о друга крупный, зелёный, полупрозрачный песок, не имеющий толщины, потому что, провалившись в него, стопа тут же зависала над какой-то упругой пустотой, однако скрежетание его не достигало моего уха, будто бы уши мои были заложены ватой.
  Справа и слева росли странные деревья, ветви которых, точно покрытые инеем, такие же полупрозрачные и зелёные, напоминали кораллы. Они, эти растения, были обособлены, отделены от окружающего меня зелёного тумана беспространственности, но всё-таки также не имели объёма, хотя в то же время я замечал, проходя мимо них, что кроны их меняют очертания подобно тому, как они делали бы это в пространстве.
  Странные деревья обозначали некоторое подобие дороги, не имеющей ни метра протяжённости. Однако я продвигался по ней к высящемуся впереди меня, сверкающему зелёными отблесками замку или дворцу, сложенному будто бы из изумрудов. Он тоже казался точно нарисованным на некотором неопределённом удалении от меня, но по мере приближения к нему рос, хотя и оставался плоским.
  Зелёный песок кончился, и я ступил на малахитовую лестницу, ведущую ко входу во дворец.
  Каждая следующая ступенька будто бы возникала из нарисованной впереди плоскости здания и также пропадала позади меня, сливаясь в бестелесности со всем остальным, исчезающим в изумрудном мареве, окружением.
  Каждая из ступеней, перила лестницы, были точно хрустальными, - если бывает зелёный хрусталь, - или изумрудными, пронизанные отсветами всё вокруг окружающего света, берущегося непонятно откуда. Тот же эффект сопровождал меня и в самом замке, в его переливающихся где-то в глубине полупрозрачных и не имеющих толщины стен коридорах. Однако я не мог дотронуться до чего бы то ни было из окружающего меня. Что-то мешало мне сделать это, то ли чья-то воля, то ли моё собственное опасение, что едва я коснусь изумрудных перил или таких же, будто бы сочащихся светом стен, как они исчезнут. Даже двери, когда надо было открыть их, делали это сами.
  Так бывает во сне, и я с облегчением вновь согласился, что это всё-таки странное, но, тем не менее, сновидение.
  Коридоры привели меня в зелёную большую залу, высокие двери в которую отворились сами собой. У задней изумрудной стены был нарисован трон, на котором восседал некто, а слева и справа такие же плоские, как и всё остальное, стояли вассалы и подданные.
  Подойдя ближе к трону, я увидел огромное существо, занимавшее царственное место. Оно было похоже на дракона с непомерно большими, острыми, как иглы, рогами, проткнувшими высокий чёрный цилиндр и устремившимися под изумрудные своды залы. Зелёные, сверлящие, колючие глаза дракона пригвоздили меня на месте, и я ощутил, как сам превратился в плоскую безвольную картинку, не имеющую возможности двинуться ни в сторону, ни вперёд, ни назад.
  Среди стоящих по обе стороны от трона, похожих на изумрудные тени вассалов виднелись Варвара и Алёна. Они молча, как и все прочие, взирали на меня из зелёной безразмерности, и их неподвижность придавала им ещё большее сходство с рисунками, выполненными талантливой и старательной рукой.
  -Ты снова пришёл ко мне, - раздался голос, и я понял, что это говорит существо на троне.
  Оно разинуло огнедышащую пасть, единственную красную во всём этом изумрудном мире, и оглушительный хохот, похожий на гром, сотряс всё вокруг. Дракон наклонился ко мне, видимо, желая рассмотреть получше.
  -Зачем пришёл? - спросил он и ответил сам себе. - Наверное, за этим.
  Из рук Алёны взял он шкатулку и когтистыми лапами извлёк оттуда пистолет и крест.
  -Зачем тебе это? А-а-а, видимо, чтобы стрелять и ограждаться.
  Я молчал и не мог ничего ответить.
  -Ну, что ж, попробуй!..
  Внезапно он схватил крест, как шпагу и стал тыкать, раскатисто хохоча при этом, своих вассалов, лопающихся, как мыльные пузыри.
  -Видишь, мне не жалко. Мне никого не жалко, хотя это мои слуги. У меня миллионы слуг..., миллионы!
  Действительно, на месте пропавших тут же появлялись новые тени вассалов.
  Вскоре ему надоело это занятие, и он, уложив обратно крест и пистолет, вернул шкатулку в руки Алёне.
  -Отдай ему, - приказал он девушке.
  Алена, всё такая же плоская, такая же, как и все остальные, равнодушно-беспристрастная, приблизилась ко мне и протянула шкатулку.
  Я принял её, пытаясь вглядеться в её глаза и понять, что же там, внутри неё, под скорлупой бесчувственности и безжизненности, происходит, но взгляд ее шёл куда-то мимо, сквозь меня, и мне не удавалось проникнуть сквозь него вглубь.
  -Взял - уходи, - произнесло существо на троне. - Поиграйся, но не заигрывайся. Я буду смотреть, как у тебя это получается....
  Ледяной хохот, ещё более ужасный, чем прежде, расколол замок, как зеркало на тысячи изумрудных искрящихся осколков, взорвал его, и яркая зелёная вспышка ослепила меня, скрыв всё остальное. Потом она потухла, сменившись жутким мраком...
  Я очнулся в ледяном поту, ощущая, что лежу на двери в тёмном коридоре, а под правой рукой у меня шкатулка.
  Уже ничего не понимая, я обернулся.
  Чёрный провал двери мерцал далёкими звёздами.
  Внезапно в нём возник фосфоресцирующий силуэт.
  Невольно попятившись, я открыл шкатулку, нащупал там тяжёлый пистолет, взвёл собачку и, едва успев прицелиться, нажал на спусковой крючок.
  В темноте сверкнули и разлетелись искорки, высеченные из кремния бойка, что-то зашипело, потом бахнуло, полыхнув клубящимся пламенем.
  Меня окутало облаком едкого порохового дыма, а когда он развеялся, я увидел, что выход свободен.
  На улице стояла подозрительная тишина.
  С помощью маленькой воронки насыпал я из холщового кисета в ствол пороха на глаз, засунул пыж, забил его шомполом, потом пихнул в отверстие дула круглую, слегка продолговатую серебряную пулю, которых в мешочке из шкатулки на вес было с добрый килограмм, затем сунул серебряное распятие за пазуху и выскочил на улицу, стремительно пробежав через всю деревню, погружённую во мрак, до крайнего дома Ивана Лапши, в котором единственном тускло горел свет.
  Здесь предо мной предстала жуткая картина.
  Дом был буквально обложен фосфоресцирующими силуэтами упырей, заглядывавших в его окна, карауливших под дверьми дома. Их было так много, что я не только растерялся, не только оторопел, но и оробел, чувствуя, что просто смешно выступать против такого полчища с древним, допотопным пистолетом, на перезаряжание которого требовалась бы каждый раз не одна минута.
  "Удирай, пока не поздно! - зашептал мне голос внутри. - Пистолет у тебя есть.... Вряд ли кто из них погонится за тобой. Завтра ты будешь уже в безопасности. Не вздумай стрелять!.. Ты погубишь себя!.. И не только себя!.. А так ты спасёшься, а остальные пусть..."
  Однако пистолет был заряжен и, вопреки всем страхам и опасениям, так и просился выстрелить. И назло противному, подлому голосу я шагнул к дому Ивана Лапши, подняв оружие и взяв одного из вампиров на мушку. У меня просто не было права сделать промах, и потому пришлось опасно приблизиться к вурдалакам, которые на счастье не заметили этого прежде, чем прогремел выстрел, показавшийся оглушительным, как гром, в мёртвой тишине, окутавшей деревню.
  Один из вампиров повалился на землю, издавая жуткие, скрипучие стоны, остальные же в ту же секунду бросились ко мне так, что пришлось удирать, не успев засунуть даже щепоть пороха в дуло мушкета.
  Я побежал к мостку через речку, нащупывая на ходу в оттянутом до земли кармане кисет с порохом.
  Часть вампиров устремилась за мной, но другие остались стеречь дом, из которого на звуки выстрела кто-то показался на крыльцо, скрипнув дверью.
  За моей спиной раздались какие-то вопли, крики, затеялась возня, заглушаемая топотом преследующих меня вурдалаков.
  Остановившись за мостком, трясущимися от ледяного страха руками насыпал я в ствол пороха, кое-как забил пыж и пихнул пулю, думая, что таким образом мне ни за что не удастся справиться с бесчисленным полчищем упырей.
  Они между тем были уже совсем близко, когда, наконец, прозвучал мой следующий выстрел.
  Один или двое из них ещё повалились, но остальные продолжали погоню, тесня меня всё дальше к лесу на той стороне заболоченной долины.
  Убегая, мне удалось сделать ещё пару выстрелов, но в спешке они оказались напрасными и не поразили ни одного из преследователей.
  Предо мной была развилка. Одна из дорог вела через леса и поля в Большую Василиху, другая, более узкая и заросшая, к конюшне. Я остановился здесь в раздумье.
  Передо мной был выбор, но предчувствие ловушки, в какую бы из сторон не было продолжено моё бегство, не покидало меня.
  К этому времени небо заволокло тучами, поднялся холодный ветер, всё более усиливающийся, срывающий с деревьев жёлтые листья и метущий точно метлой их куда-то с одному ему известной целью. Он напоминал о вступившей в свои права осени, к тому же вскоре заморосил противный мелкий дождь.
  "Не хватало ещё, чтобы они появились в Большой Василихе", - подумал я и свернул к конюшне.
  В действительности же душа моя просто не лежала к тому пути и надеялась выкрутиться из этой жуткой заварушки как-нибудь в пределах местного ландшафта. Самым главным было не потерять пистолет, пока не кончились пули.
  Было много странного во всей этой свалившейся на мою голову жути и небылице. Мой ум требовал связать случившиеся за эти недели события в логическую цепочку, обнаружить причины последующего, но она, не успев сложиться, тут же распадалась на отдельные куски и фрагменты, никак не состыковывающиеся между собой и противные всякой логике. Явь и сновидения, произошедшее неделю назад и случившееся вчера, призраки, реальные люди и то, что нельзя было назвать ни плодом воображения, ни частью реальности, нечто аморфно проистекающее, переплывающее из одного в другое, - всё это смешалось в одну кучу-малу, превратившись в моей голове, в моём сознании в кашу-болтушку, в которой, с какого конца не подступись, было одно и то же. Душа противилась этой липкой мешанине, в которой погряз мой ум от быстрого, разухабистого бега, но не могла от неё освободиться.
  Не так ли вся наша жизнь состоит из отдельных островов, кусочков твёрдо закрепившихся в памяти событий, хрупкие, тонкие перемычки логической связи между которыми в один прекрасный миг стираются, ломаются, рушатся, и эти глыбы пускаются в свободное плавание, соприкасаясь друг с другом порой самым неожиданными гранями, самым непонятным образом и рождая, производя на свет, воспоминания о том, чего никогда и не было....
  Впереди показалась конюшня. В окнах её, похожих на амбразуры, виднелся неяркий, приглушённый свет.
  Я устремился к ней, понимая и, в то же время, не желая понимать, что её стены вряд ли спасут меня от вурдалаков.
  Дрожь пробежала по всему телу липкими, холодными мурашками. Но ничего другого не оставалось: кругом был непролазный лес, чащобы, заросшие кустарником и подлеском, в котором они настигли бы меня без сомнения гораздо раньше, чем удалось бы им это в конюшне.
  Я заперся за дверью, задвинув крепкий засов и подперев её бревном, в предбаннике, из которого хорошо видны были лошадиные стойла и проход между ними, засыпанный сеном и освещённый несколькими тусклыми электрическими лампочками под потолком.
  Лошади смирно стояли в своих загонах, и лишь некоторые из них подняли головы и смотрели теперь на меня сквозь пряди холок своими чёрными глазами, в которых читалась сама безмятежность их простой жизни.
  Пальцы слушались плохо, будто намёрзлись, но мне всё-таки удалось зарядить пистолет прежде, чем раздались первые удары в дверь. Она, однако, выдюжила, лишь затрещала от бешеного напора, но я содрогнулся внутренне от этого и почувствовал, что теряю присутствие духа. Мне было хорошо видно, как она подскочила на петлях, прогнувшись дугой, как подпрыгнуло подпирающее её бревно.
  Последовал второй толчок, ещё более сильный, чем прежний.
  Дверь, как показалось, выгнулась чуть ли не колесом, затрещала, заскрипела на все лады. Лязгнул засов, угрожая вот-вот сломаться. Бревно отлетело к дальней стене предбанника и зарылось в сено.
  Прикладывая неимоверное усилие воли, я заставил себя двигаться, подтащил бревно к двери, подпёр её снова и только успел налечь не неё, как последовал новый, третий удар.
  Меня больно стукнуло бревно. Оно подпрыгнуло, смело моё тело со своего пути, как пушинку, и вновь отлетело в дальний угол предбанника. Я опрокинулся навзничь на глинистый пол, но, подняв голову, увидел, что дверь всё ещё держится.
  Силы покинули меня, и мне не удалось бы теперь даже не только вновь подтащить бревно, но и подняться с земли.
  Плечо засаднило, заболело точно вывихнутое и вся левая половина тела, которой я опирался на бревно, была теперь словно не моя.
  Следующего натиска не последовало, и возникло странное затишье, не предвещавшее ничего хорошего. Стало ясно, что вампиры оставили попытки проникнуть в конюшню через дверь, - и это было хорошо, потому что очередной атаки она не выдержала бы, - но теперь искали обходные пути.
  Лошади проснулись, взволновано храпели, задирали головы и скалили верхнюю губу. Кое-какие из них стали беспокойно ржать, чувствуя недоброе.
  Ещё некоторое время я оставался в неподвижности, пока, наконец, не почувствовал, что могу хоть как-то шевелить рукой, затем переполз ближе к шкатулке, взял пистолет, сунул другую руку, здоровую руку за пазуху, перевалившись на спину, и, нащупав крест, вздохнул почему-то с облегчением.
  Беспокойное дружное ржание лошадей заставило меня встрепенуться.
  Я поднял голову и увидел, что по проходу, мимо загонов ко мне несётся огромный волк, тот самый, которого однажды мы видели здесь с Алёной в обществе Варвары. Пасть его, кровожадно алая, алчно разинутая во всю ширь, сочилась голодной, кровавой слюной, стекающей по языку пенистой струйкой и слетающей с высунутого его конца в разные стороны. Стремительными, длинными прыжками в бешеном галопе он летел ко мне со скоростью пущенной стрелы, и в его сверкающих беспощадностью и злобой глазах блестела сама решимость и предрешённость исхода этого броска.
  Пистолет уже был в моей руке, но я даже не успел бы поднять его, потому что волк приближался всё быстрее. Краем глаза я увидел чёрный провал в задней стене и догадался, что они открыли выездные ворота, которые там, вероятно были.
  Волк был уже рядом. Он сделал последний прыжок, зависнув надо мной. Я инстинктивно закрылся рукой от его страшной пасти, и так получилось, что пистолет дулом угодил прямо в неё. Мой палец сам собой нажал на курок, и, хотя уже не было никакой надежды, что прозвучит выстрел, он раздался, как чудо, но не громко, а точно булькнул в горле у хищника. На моих глазах волчья шея раздулась и лопнула, словно мыльный пузырь. Голова зверя, закусив зубами дуло, отлетела к стене, а обезглавленное тело его, фонтанируя кровью, рухнуло на меня сверху.
  Вампиры были уже близко. Плохо понимая, что происходит, я достал слабеющей рукой распятье из-за пазухи и, выставив вперёд, отгородился от надвигающегося полчища. Внезапно они словно замерли в нескольких шагах от меня, точно не в силах преодолеть это расстояние.
  Я видел их руки, они тянулись ко мне своими синими пальцами. Кожа на них была мертвенно-бледна и синюшна, и только на щеках горел нездоровый пунцовый румянец. Глаза их мутные, поволоченные туманной дымкой, мертвенно-отрешённые, будто бы не принадлежащие им, где-то в глубине светились огнём жажды. Алчная лихорадка трясла их члены, и это было омерзительное зрелище, вызывающее острую тошноту и брезгливость.
  Удивляясь такой силе креста, я чувствовал, как неведомая тяжесть навалилась на мою руку, его держащую, и настойчиво отталкивает её назад. Несомненно, это было действие вурдалаков, стремящихся прорваться ко мне сквозь неведомую защиту, и оно ощущалось довольно сильно, потому что очень скоро мне показалось, что держать распятие не так просто, что пальцы, кисть, плечо и сама рука устали так, словно бы держали на весу полутора пудовую гирю.
  Не в силах вынести больше такое напряжение, не имея возможности перехватить крест другой рукой, так как тело моё ещё не было до конца послушно мне от удара бревном, я опустил крест на землю, воткнув заточенный под конус конец его основания в глинистый, слегка влажный, пол конюшни.
  Вампиры только и ждали этого. Дистанция между нами сократилась сразу же на несколько шагов, почти в половину, и теперь их мёртвые руки едва ли не доставали до моей головы, шевеля синюшными пальцами, словно щупальцами в трёх-пяти сантиметрах от моего тела.
  Противодействие защищающей меня силе серебряного распятия не ослабело. Напротив, оно, кажется, сделалось ещё сильнее. Вампиры словно почувствовали, что силы мои иссякают с каждой минутой. Мне приходилось прикладывать ещё большее усилие, чем прежде, и я не знал, что же ещё заставляет мою ноющую от непомерной усталости кисть держать крест. Теперь его буквально вырывало из моих пальцев, словно влекомый невидимой магнитной силой железный гвоздь. И только свирепое отчаяние, возникшее от сознания того, что это последний предел, последняя надежда на спасение, да ещё к тому же удивление, что кто-то с помощью этого нехитрого, символического инструмента дарит мне свою защиту от нечисти, придавало мне сил держаться.
  "Адские бестии! - думал я с немым гневом. - Вы хотите взять меня! Хотите напиться моей крови! Но у вас ничего не выйдет! Напрасно вы тяните свои синюшные ручонки с крючковатыми бледно-голубыми пальцами и чёрными ногтями! Вам не напиться моей крови! Вам не достать меня! Назло вам, мерзкие твари, я буду держать этот крест, я буду защищаться, пусть даже все силы покинут меня! Вы не доберётесь до меня, до моего горла, пока бьётся моё сердце!.."
  Неизвестно было, сколько уже продолжается и сколько ещё продолжалось бы это немое противостояние, как вдруг толпившиеся в коридоре между загонов с лошадьми вурдалаки немного расступились, и вперёд протиснулась, сдирая с них лохмотья истлевшей, превратившейся в прах неизвестно сколько веков и сколько лет назад одежды, Варвара.
  Увидев меня, бессильно лежащего на полу, она оскалилась в злорадной улыбке, и голос её, надтреснутый и раздающийся будто бы из другого мира, поразил мой слух после долгого отсутствия звуков человеческой речи:
  -А-а-а, ха-ха, вот мы и встретились, дружок!.. Я долго добиралась до тебя, но ты ловко избегал моих ловушек. Однако теперь-то нам никто не помешает. Даже этот глупый пастух, Иван Лапша!.. Он мёртв. Его убил тот, кто заставил меня вернуть тебе эти безделушки! - она указала своим длинным пальцем с заострённым ногтем, похожим на коготь, на серебряный крест. - Он же предупреждал тебя: не заигрывайся! Впрочем, он знал всё, что произойдет дальше....
  Она шагнула ко мне, и я с ужасом обнаружил, что сила креста, остановившая вампиров, не действует на неё совершенно.
  -Иван Лапша мёртв, и тот, кто убил его, уже забрал его душонку в Ад, и скоро она будет жариться на медленном огне. Теперь настал и твой черёд, - она приблизилась ещё на один шаг, и у самого распятия, которое я продолжал держать, воткнув в землю, обернулась к толпе вурдалаков. - Я сама напьюсь его крови! - она воздела вверх руки. - Я сейчас очень голодна, и пусть никто не смеет подходить к нему, пока я буду наслаждаться его красным молоком. Потом я оставлю его вам....
  Среди вампиров раздалось недовольное гырканье.
  Развернувшись, она с перекошенным от ярости лицом пнула своим башмаком серебряный крест. Он вылетел из моего кулака, ударившись о стену, с чистым звоном отскочил обратно и неожиданно настиг ведьму, вонзившись заострённым под конус основанием в гнилую её грудь, поразив в область сердца. Из раны брызнуло нечто коричнево-чёрное, тухлое. Варвара схватилась обеими руками за распятие, тщетно пытаясь вырвать его из груди, и медленно с гырканьем и хрипом осела на землю, опустившись на колени. Та же жижа, что сочилась из раны, пошла у неё горлом, и она замертво рухнула на бок.
  Вампиры бросились ко мне через труп.
  На глаза мне попался вдруг пучок головок чеснока, каким-то образом оказавшийся среди соломы и сена.
  Чувствуя, как пальцы вампиров цепляются уже за мою одежду, на четвереньках, почти ползком, бросился я в его сторону, вспомнив, что вурдалаков останавливает чесночный запах, ухватил эту связку и, оказавшись в тесном кругу упырей, которые тянулись к моему горлу и не могли поделить меня между собой, с отчаянной, невесть откуда взявшейся, яростной силой, принялся давить чесночные головки, и пихать их кому в разинутую пасть, кому под нос, в морду.
  Вампиры бросили меня и отбежали на полшага.
  Где-то далеко будто бы прокричал петух.
  За окнами стало быстро светать, и, радуясь, что наступило утро, я потерял сознание.

Глава 31.


  В дверь кто-то постучался, потом дёрнул ручку, потом рванул её сильнее.
  Анюта оттолкнула меня испуганно и одёрнула вниз юбку, но я уже испытал оргазм, и, разлетаясь, крупные капли сизо-белёсой семенной жидкости упали на чёрную ткань, шлёпнулись на пол.
  Я стал лихорадочно одеваться, чувствуя, как меня бьёт нервная дрожь. Анюта стала брезгливо и торопливо отряхиваться и развозить ногами по полу уличающие нас в прегрешении густые капли-кляксы.
  Едва я открыл дверь, как нос к носу столкнулся с разъярённым Сергеем. Он весь пылал злобой, и его перекошенное лицо выражало страдание, боль и обиду. В руках его нелепо болталась корзинка с продуктами и новая порция коньяка и вина. Скулы Сергея были бледны, глаза светились всё сметающей яростью, крупные, чётко выделяющиеся желваки медленно, с затаённой, сдерживаемой энергией предстоящей бури гнева ходили вверх-вниз.
  Легко отстранив меня со своего пути, Сергей вошёл в купе, также молча перевернул корзину над головой у обомлевшей Анюты и высыпал её содержимое на свою жену, потом той же пластмассовой корзиной с размаха ударил её по лицу, закатив ей пощёчину, отчего она упала, ударившись о стенку рядом с окном.
  Сергей повернулся ко мне. Я решил, что следующий удар придётся по мне, но он только произнёс:
  -Не бойся, я тебя не ударю. Сучка не захочет - кабель не вскочит, разве не знаешь такую поговорку?.. Не знаешь - когда-нибудь узнаешь. Да-а-а, - он снова повернулся к Анюте, - не думал я, что моя десятая жена вот так быстро повзрослеет.
  Сергей снова обратился ко мне:
  -Вот!.. Вот когда это случается. Вот когда женщина взрослеет и выходит в жизнь.... Ладно, иди.... Иди.
  Он вытолкнул меня в коридор вагона, и я в растерянности встал у окна, за которым сгустились сумерки, и ничего уже не было видно. Мне хотелось уйти на своё место, но было неудобно, потому что роль труса, оставившего на растерзание виноватую женщину, меня не прельщала нисколько, но и обратно в купе, где были Сергей и Анюта, я не решался вернуться и мялся в тяжёлых сомнениях у окна, делая вид, что мне что-то интересно в той темноте, которая простиралась по другую сторону стекла.
  Минут через пять дверной замок за моей спиной вновь щёлкнул, и Сергей, выйдя из купе, встал рядом со мной.
  -Ты её бил? - с трудом прервал я напряжённое молчание.
  -Нет, шлёпнул два раза по попке. По-отечески. Сказал, чтобы вещи собирала.
  -Не знаю, как всё это получилось, - мне было неловко перед ним. - Я не хотел, вообще-то. Оно само....
  -Скажи лучше: она сама, - Сергей глянул на меня тяжело и пристально. Во взгляде его не было уже гнева и злобы, однако я невольно опустил глаза. - Ладно, пойдём в ресторан, посидим.
  -А с ней что? - я кивнул на купе.
  -А что с ней? - брови Сергея удивлённо подпрыгнули. - Ничего с ней не будет. Сейчас шмотки соберёт и вперёд.
  -Куда вперёд? - не понял я.
  -А куда хочет. Я не собираюсь её держать. Сейчас вот будет какая-нибудь станция, и ссажу её. А, может быть, и завтра утром. Ладно, пошли в ресторан.
  -Сейчас, я догоню, ты иди, Сергей, - сказал я ему и направился в своё купе. Мне вдруг захотелось проверить, на месте ли мои деньги, те, что у меня ещё остались после всех моих злоключений.
  В нашем купе всё продолжалась бесконечная, до победного конца, пьянка и разговоры. Дым стоял коромыслом, и в кампании присутствовали какие-то новые лица, которых раньше не было. Видимо, в круговерть попойки вовлекло новых пассажиров. Однако были и старые знакомые, известные мне Николай Михайлович и Николай Дмитриевич.
  Антона здесь не было.
  Я нырнул в купе и пощупал карман своей одежды, висевшей на крючке в самом углу, справа от входа в купе.
  -Эй, ты где пропадаешь? - подковырнул меня Николай Дмитриевич.
  -Да так! - я попытался отшутиться, с облегчением нащупав пачку купюр и хрустящие бумажки аккредитивов.
  -А что ты там по карманам роешься? - не унимался подвыпивший хозяин кампании.
  -Да я деньги беру. Свои деньги, - для убедительности я достал из кармана деньги ещё в банковской упаковке и сунул под нос приставшему ко мне трепачу. - Во, видел?!
  -Видел, - согласился многоженец. - А-а-а, так ты в ресторан идёшь?!.. А-а-а! Ты смотри!.. А наша кампания, значит, тебе не нравится?!.. Ну-ка, стой!..
  Я решил, что теперь деньги в карман обратно лучше не класть, иначе они "уйдут", и, сжав пачку купюр в кулаке, вышел в коридор, не дожидаясь, когда разгорится пьяная ссора, и успокаивая себя тем, что вовсе не струсил, а просто мне с этими людьми делать нечего - не интересно!
  Кто-то попытался схватить меня за рукав, но я, уверенный, что эта наглая выходка Николая Дмитриевича, с силой и злостью отдёрнул руку, почувствовав, как трещит на мне эластик спортивной куртки.
  -Постой, постой же! - раздалось мне вдогонку.
  Голос был другой. И, обернувшись, я увидел какого-то полураздетого майора в расстёгнутой до пупа зелёной рубашке с оборванным погоном и болтающимся галстуком, пристёгнутом на пупе зажимом к пологу рубашки. - Ты что, земляк, не узнаёшь?!..
  Майор пьяным шагом, падая от стенки к стенке коридора, пошёл ко мне, пытаясь шире открыть заплывающие глаза. Мне показалось, что офицер всё-таки ошибся, но дал ему возможность догнать меня.
  -Земляк, ты куда? - майор попытался навалиться мне на плечи в пьяном объятии, но я вовремя отстранил его, подумав, что ещё чего доброго он "обделает" меня. - Ты не узнаёшь меня?.. Это же я, Кудлов!
  -Мне эта фамилия ни о чём не говорит, - попытался я отстранить его дальше.
  -Ну, как же так, земляк?.. Я помню, а ты - нет.... Большая Василиха.... Дискотека.... Бабы ... две. Ты..., я. Самогона бутылка.
  -А! - наконец-то я понял, о чём он говорит, и теперь вспомнил и его, и тот не очень "удачный" вечер. - Припоминаю....
  -Во-во, ты думал, что я ошибся? Кудлов Семён никогда не ошибается! Всё помнит! Даже в таком виде, - майор расплылся в пьяной, радостной улыбке, замахав передо мной указательным пальцем.
  -Ладно, ладно, Семён, - похлопал я его по плечу, оглядываясь и прикидывая, что Сергей давно уже сидит в вагоне-ресторане, - я приду, и мы с тобой поговорим.
  -Земляк, подожди!.. Куда ты?!.. Земляк! - раздалось за моей спиной, когда я быстрым шагом припустил по коридору.
  В руке у меня хрустели деньги, и, кладя их в задний карман спортивных штанов, я вдруг осознал ясный и пронзительный в своей страшной, нагой простоте вопрос, подсознательно сверливший в моей голове уже несколько минут большую дырку: "Слушай, а ты отдал бы все свои деньги, те, что у тебя остались за то, чтобы твоя мать не умерла?"
  Он вдруг выскочил на поверхность сознания, этот мучительный вопрос, и чтобы покончить с ним немедленно и надолго, если не навсегда, я ответил самому себе, как отрезал ножом, безжалостно и стремительно саданув им по жилам боли: "Нет!"
  "Нет! Нет!! Нет!!!" - Мне некогда было об этом больше думать, некогда было спорить со своей совестью, быть может, и задавшей этот каверзный вопрос, мне не хотелось ворошить свои чувства, похожие на кучу грязного белья, мимо которой лучше было бы пройти, не дотрагиваясь. Я мчался в ресторан, где меня ждал какой-то пустячный верзила Сергей, бывший и нынешний садист и убийца, с женой которого я только что переспал. Я спешил, убегая от своей совести, и вместе с жутким ужасом, преследовавшим меня по пятам, ощущал приятную прохладу на том месте, где должна помещаться человеческая душа. Мне нравилось, что она молчит. Молчит, потому что отсутствует....
  Когда я распахнул дверь в вагон-ресторан, тело моё испытывало уже такую жуткую усталость, будто бы я оббежал вокруг земного шара без остановки, и мне хотелось только упасть теперь бездыханно и замереть. На этом сумасшедшем сквозняке я, кажется, смертельно простудил свою душу, распахнув её лишь на несколько мгновений навстречу чёрному ветру, незримо уносящему время....
  Время было уже позднее. Салон ресторана был почти пуст. И я сразу увидел крупного Сергея, сидящего за отдельным столиком. Во рту у меня всё пересохло, но странная жажда овладела мной. Мне хотелось водки. Водки! Я ничем больше не мог сейчас напиться.
  -Пришёл, наконец! - громко, нарушив тишину вагона-ресторана, пребывающего в полумраке, произнёс Сергей.
  Перед ним на столе уже стояла бутылка водки и немного хорошей закуски. Два стакана, наполненных до половины, ждали, когда их возьмут, и я жадно потянулся к одному из них, с удивлением обратив внимание на то, что рука моя мелко дрожит, словно у алкоголика. Однако это не испугало меня. Жажда пересилила всё, даже рассудок и внимание.
  -За что пить будем? - с кривой ухмылкой поинтересовался Сергей в тот самый момент, когда я алчно опрокинул свой стакан, и водка застряла у меня в глотке, пойдя обратно через нос и выжигая слизистую.
  Я посмотрел исподлобья на Сергея, держась рукой за горящую носоглотку, в надежде увидеть если не извинение, то хотя бы сострадание в его глазах, но понял, что не дождусь этого.
  Сергей молча проглотил свою порцию жгучей, сделав это совсем по-русски, точно выпил глоток воды, и даже не поморщившись, и не спеша потянулся за закуской.
  -Ну, что, парень, зачем же ты с моей женой спал?..
  Я вдруг с пронзительной ясностью понял, что спектакль, которого уже и не ждал, только начинается. Оскорблённый муж должен был как-то излить на соблазнителя свою обиду, и лучше бы он мне сразу дал зуботычину, чем теперь неизвестно, сколько времени пытал ожиданием и нравоучениями....
  -А, ладно, - словно бы угадав мои мысли, махнул рукой здоровяк. - Надо было бы тебе сразу в морду треснуть!.. Что уж теперь. Ты вот коммунист?
  -Нет ещё, - мне был не понятен поворот его мыслей.
  -Оно и видно.
  -Почему? Я собираюсь....
  -Прохиндей ты, как я вижу. Впрочем, многое поменялось теперь в жизни. Я вот тебе скажу по душам. Раньше я Ленина любил, с тех пор, как пионером стал. А потом стал ненавидеть, ненавидеть так же, как раньше любил его. Почему? Из страны бедной его коммунизм сделал страну нищую. Сам я коммунист, был коммунистом даже тогда, когда партия не существовала, был, когда она вернулась к власти, и теперь остаюсь им. Иначе у нас, в спецназе, нельзя. Даже тогда, когда я оказался не у дел некоторое время, то и в эти трудные годы ни разу не выказал нелояльности к партии, хотя уже кое в чём и был не согласен с самим коммунизмом. Но, понимаешь, идеология - это идеология, а жизнь - это жизнь. В нашей стране нельзя не быть коммунистом, если хочешь чего-нибудь достичь на службе у государства. Понимаешь, партия у нас одна, и это не кучка педерастов, а государственная структура, часть государственной пирамиды. Поэтому, если ты не коммунист, то в этой стране это означает только одно: ты никудышный человек второго сорта. Партийный билет - это главный козырь в карьере, иначе можешь поставить на ней крест. Пока ты взводный, с этим ещё будут мириться, но ротным тебе никогда не стать без партбилета в кармане. Партия вынесла хорошие уроки из всех своих поражений в прошедшем десятилетии. Хватит, руль корабля нельзя передавать никому, даже если этот корабль идёт прямо на рифы!..
  Сергей разошёлся, и на нас стали оглядываться последние несколько посетителей заведения. К нашему столику подошёл официант и обратился к Сергею:
  -Извините, пожалуйста, ресторан закрывается....
  -Во! Видел? - Сергей сунул под нос официанту красную корочку и, не дав ему даже разглядеть, что она из себя представляет, убрал обратно в карман. - Ваш директор в курсе, парень. Мы будем здесь сидеть столько, сколько мне захочется. Если что не ясно, пусть директор сам подходит. Иначе я ваш курятник в щепки разнесу, ничего не останется. Ясно?!
  Он страшно заводил яблоками выпученных из орбит глаз, и я ощутил, как он, словно губка, пропитывается злостью, превращаясь в живую машину разрушения, способную снести всё на своем пути.
  Официант поспешил удалиться. Сергей перевёл свой бешеный взгляд на меня:
  -Послушай, этот щенок не знает, против кого он только что выпендривался. Ублюдок! Я участвовал в перевороте и возвращении власти законным представителям! Это на моих плечах, на моей шее коммунисты снова вернулись наверх! Я лично стрелял в Президента! Я изрешетил его, как тухлую воблу, я видел, как из его дырявого пуза, вспоротого очередью разрывных пуль из моего автомата, разлетаются кишки и ошмётки говна, доказывая лишний раз, кому непонятно, что он такой же человек, как все прочие, такой же бурдюк, набитый дерьмом, и ничего больше! Когда я делал это, то чувствовал, как своими руками, вот этими вот руками, останавливаю колесо истории и поворачиваю его в другую, нужную нам, партии, сторону! - Сергей стиснул огромные кулаки, отчего косточки пальцев выступили белыми буграми, сверкнул страшными глазищами, скрежетнул зубами и дал по столу так, что раздался треск, и бутылка водки упала, расплескивая по столу содержимое.
  Мне стало страшно: вдруг этот человек, выдав мне спьяну такие тайны, позже, протрезвев, испугается и свернёт мне шею точно так, как днём изобразил это руками.
  -Ладно, пошли отсюда! - поднялся из-за стола Сергей.
  Следуя за ним по коридору, я невольно уловил в своей голове странные, тихие строчки:
  А что коммунисты? Кормили народ?
  Да уж, кормили кровавою пеной.
  Его обезглавив, заставив сирот
  Себя называть "вашей сменой" ....
  Видимо, душа вернулась ко мне и оттаивала теперь потихоньку, хотя и раненная моим желанием избавиться от совести и её домоганий.
  Поезд стал притормаживать. Сергей пошёл к проводницам и стал стучаться в запертую дверь, откуда вскоре показалась заспанная Света.
  -Какая сейчас станция?! - громко спросил он, испугав проводницу.
  Она закопошилась в справочнике:
  -Так, Сальские степи мы проехали.... Ага, Новосибирск.
  -Новосибирск?!.. Очень хорошо! - Сергей решительно направился к своему купе, распахнул дверь и затормошил заснувшую Анюту. - Вставай!.. Вставай, давай!.. Тебе пора!
  Спросонья Анюта, ничего не понимая и, наверное, всё забыв, попробовала возмущаться, а потом заныла. Но, видимо, характер Сергея был твёрд, и решение его было непреклонно. Словно котёнка за шкирку выставил он в холодный коридор полураздетую жену, выбросил вещи, чемоданы и скомандовал:
  -Одевайся, говорю, сейчас на выход!..
  В коридор высунулось несколько любопытных голов, но вскоре пропали снова, хлопнув дверями.
  Поезд остановился, и Сергей потащил Анюту к выходу.
  На перроне было несколько пассажиров, вышедших к поезду. Сергей отвёл Анюту подальше от вагонов.
  Я не стал выходить и смотрел на них через стекло окна, чувствуя, как с улицы в коридор через открытую дверь потянуло осенней прохладой.
  Лужи на асфальте перрона подёрнулись корочками льда. Земля поблёскивала искорками выступившего инея. Люди спешили забраться в вагон, толкаясь и пихая в тамбур свои вещи, рюкзаки, мешки, чемоданы.
  Мне было видно, как Сергей погладил свою жену-подростка по голове, позволив ей даже уткнуться лицом в своё плечо, потом вдруг, совершенно неожиданно отстранил её и, дав ей под зад, как уличному оборванцу, пошёл прочь к вагону.
  Анюта так и осталась стоять на перроне, когда поезд тронулся, провожая его растерянным взглядом. Сергей подошёл и остановился рядом со мной, сильно и часто дыша.
  -Всё, сука! - процедил он сквозь зубы и замолчал, уставившись в окно.
  Поезд набирал скорость, удаляясь прочь от вокзала. За окном плыли улицы незнакомого, огромного города, мосты. В голове у меня снова кружился стихотворный, грустный и медленный, снегопад:
  Я хотел бы умереть чистым,
  Я хотел бы умереть здоровым,
  Я хотел бы умереть быстрым
  Давним способом, увы, не новым....
  "Сучка не захочет - кобель не вскочит", - попробовал я оправдаться перед своей совестью, но легче не стало, а в голове продолжалась рифмованная кутерьма:
  Я хотел бы умереть старым,
  Я хотел бы умереть мудрым,
  Но при этом мальчиком поджарым
  Быть в душе ещё....
  Во всём случившемся был виноват, конечно же, я. Во всяком случае, мне так казалось. Впрочем, вспоминая происшествие с самого начала, я всё-таки не нашёл в своём поведении чего-то такого вызывающего, чем можно было спровоцировать подобный инцидент. Об этой грязи не хотелось и думать, но она прилипла своими тяжёлыми, жирными комьями и не собиралась отставать.
  Мне казалось, что прошла уже целая вечность с того момента, как поезд отошёл от вокзала, как вдруг, что-то сбоку от меня метнулось в сторону тенью, и я, обернувшись, увидел, как Сергей схватился за стоп-кран и дёрнул рычаг вниз.
  "Сейчас полечу!" - едва промелькнуло в голове, как резкий рывок увлёк моё тело по коридору.
  Где-то под вагоном заскрипели тормоза, и, когда поезд остановился, Сергея и след простыл....
  В коридор выскочила, натягивая на ходу на голые бёдра и задницу трикотажные штаны и поправляя подпрыгивающую до пупа мастерку, Марина. Она подскочила ко мне, растянувшемуся беспомощно на ковровой дорожке, затоптанной и пыльной.
  -Ты что, рехнулся, что ли?! - её сорвавшийся на высокой, натянутой ноте голос прозвучал над моим ухом.
  -Марина....
  -Что, Марина?!.. Напьются, как псы, а потом по ночам стоп-краны срывают!.. Штраф кто платить будет?!..
  Из купе стали высовываться пассажиры. Оттуда, откуда только что выбежала проводница, высунулась голова Антона.
  -Чего спать мешаете?!.. Какой придурок тут балуется?!.. Кому делать нечего?! - раздалось со всех сторон.
  -Марина, не кричи, пожалуйста!..
  Дверь в купе напротив меня тоже распахнулась....
  Марина стояла надо мной, и сквозь прореху между штанинами её трико, прямо на промежности, словно издеваясь, на меня смотрела её пизда....
  -Я заплачу.... Заплачу штраф, сколько там нужно....
  Я поднялся, стряхивая с себя пыль, но перед моим мысленным взором, прислонившись прямо к моему лицу, всё ещё стояло то, что я увидел в прореху....
  -Ладно, пойдём, - успокоилась немного проводница и направилась в своё купе.
  Я вошёл следом за ней.
  В купе при свете ночников взору моему предстала раздетая, тучная Света, бессовестно развалившаяся на полке и равнодушно взирающая на меня затуманенными глазами. Рядом с ней сидел, смоля сигаретку, в джинсах на голое тело, с не застёгнутой ширинкой, из которой выбивался смолянистый пучок кучерявых волос, Антон.
  -Чего ты там буянишь? - спросил он, щурясь в облаке табачного дыма.
  -Да так, это не я!..
  -А кто же? - изумилась, обернувшись в поисках поддержки к присутствующим, Марина. - Пушкин, что ли?!.. Совесть-то надо иметь хоть чуть-чуть!..
  Она скинула трико и мастерку, обнажившись и повернувшись к Антону задницей, и стала озабоченно шарить руками по полке, разыскивая что-то в полумраке.
  Антон уткнулся носом между её ягодиц:
  -Сейчас не выдержу, - послышался его горячий шёпот.
  -Отстань! - Марина отвела его голову от своей задницы рукой, продолжая поиски.
  -Сейчас не выдержу! - Антон украдкой стянул джинсы.
  В призрачном свете ночников замаячил его возбуждённый член, и я машинально стал сравнивать его со своим.
  Антон встал, пристроился сзади к Марине и попытался овладеть ею, обхватив руками:
  -Я же предупреждал, что не выдержу!..
  -Отстань, тебе говорю! - Марина стала отбиваться и, отпихнув, наконец, его от себя, произнесла, задыхаясь. - Мне к бригадирше сейчас скакать!.. Не до шуток: надо отчитаться, кто стоп-кран рванул!.. Давай деньги!..
  Она включила верхний свет, присела за стол и, достав из папки бланк квитанции и авторучку, застрочила крупным, размашистым почерком.
  Я полез за деньгами.
  -На..., держи! - Марина, рванув от корешка, сунула мне квитанцию, взяла из моей руки несколько крупных купюр. - Сдачи не надо, - я так понимаю?!.. - и стала облачаться в форму.
  -Жалко, жалко, что ты уходишь! - лениво, с пьяным сожалением, произнёс Антон. - Я сейчас как раз в форме....
  -Вон, Светик есть, - ответила Марина. - Её трахни....
  -А-а-а, что Светик? - Антон глянул на развалившуюся обнажённую тучную девицу и спросил меня. - Хочешь ей вдуть?!..
  Не найдя, что ответить, я вышел из купе. За мной его покинула и Марина, и мы разошлись в разные с ней стороны.
  Я остановился, раздумывая, в какое купе зайти: в своё или Сергея, но потом, решив, что нужно, на всякий случай, присмотреть за вещами, направился в его.
  Здесь кто-то уже сидел.
  Это был старый мужчина с длинной, седоватой бородой. Мне показалось, что на нём чёрный, длинный, до щиколоток плащ, но, увидев на столе поповский кивер, а на груди - большой, поблескивающий золотисто в проплывающих за окном огнях, крест на длинной жёлтой цепочке, я догадался, что это священник. За свой век мне ни разу не приходилось сталкиваться в поезде или самолёте с представителем духовенства.
  -Доброй ночи! - обратился он ко мне, перебирая пальцами рук, положенных на столик. - В этом купе, мне показалось, есть свободное место?..
  -Здравствуйте, - ответил я. - Вы совершенно правы.
  -Вот и хорошо. А то, я смотрю, вещи здесь кем-то разбросаны. Думал, придётся и отсюда уходить. Все остальные купе закрыты, а проводниц что-то не видно....
  Мне вдруг захотелось сделать что-то приятное этому мягкому, доброжелательному старику, говорящему вроде бы просто, так же, как и прочие люди, но слова которого, звучащие вежливо и тепло, согрели душу.
  -Хотите, я вам сейчас бельё постельное принесу?
  -О, молодой человек, будьте добры, окажите мне такую услугу.
  На душе у меня действительно потеплело, и я с лёгким сердцем отправился в купе к проводницам....
  Антон умирал над Светой, поставив её в замысловатую позу.
  -Чего ты расходился? - возмутился он. - Делать не фиг?..
  -Дайте мне комплект белья! - попросил я Свету.
  -Ты что, очумел, что ли?! - возмутился Антон.
  -Да, там ко мне подсели....
  -Чувиха, что ли?.. Где бельё? - спросил он у Светы. - Дай ему....
  -Там возьми, на верхней полке мешок, - показала та рукой, не разгибаясь....
  Я принес священнику бельё, и он сердечно поблагодарил меня.
  -На какой мне полочке можно расположиться? - спросил он.
  -Ложитесь внизу, - сказал я, закинув наверх белье с постели Анюты.
  -А здесь ещё кто-нибудь едет, кроме вас?
  -Да, но они вышли: небольшая семейная ссора.... Но, я думаю, что к Улан-Удэ, а, может, к Чите, догонят....
  Святой отец тяжело вздохнул, внимательно, будто затаившись, выслушав меня.
  -А сами вы куда едете, молодой человек?
  -Я?.. До Читы. А вы?..
  -О-о, я далеко, во Владивосток.
  -Ничего себе. И зачем же в такую даль, если не секрет?
  -По делам конфессии.
  -А-а, - я сделал вид, что что-то понимаю.
  Мы уже собрались спать: в присутствии священнослужителя я вдруг почувствовал себя скромным и добропорядочным человеком, ощутил желание быть таковым, и это даже понравилось мне, - как вдруг неожиданно в купе ворвался Антон.
  -А-а-а! - не своим голосом заорал он, видимо, предвкушая застать здесь пикантную сцену. - Где твоя чума?!..
  Поп приподнял с подушки голову, и его седая борода попала в луч света, упавший из коридора в проём двери.
  Лицо Антона изменилось:
  -Ой, извиняюсь. Я, кажется, не туда попал.... Нет..., туда....
  Он, видимо, рассмотрел меня в полумраке и, подойдя ближе, - я лежал на верхней полке, - зашептал мне на ухо какую-то ерунду. В лицо пахнуло перегаром из его пасти.
  -Ага, - согласился я, сделав вид, что понял его. - Ложись спать....
  Поздним утром, когда после трудной ночи мне удалось продрать глаза, святой отец уже сидел при полном своём параде, в рясе и в чёрном кивере с золотистым крестом, с которого на плечи ниспадала такая же черная фата. Священник был занят чтением какой-то книги, толстой, но не очень большого формата, такой, что можно было бы положить в карман среднего размера.
  -Доброе утро, - поздоровался я.
  -Добрый день, молодой человек.... Поздновато встаете. Всегда так?..
  -Да нет, вчера трудный день был.
  -Ваш приятель, кажется, тоже никак проснуться не может.
  Я глянул вниз, на полку под собой, куда взглядом указал поп.
  Антон спал, запрокинув голову и широко разинув рот. Ночью, видимо, он храпел.
  Когда, умывшись, я вернулся, Антон уже сидел на полке и протирал кулаками заспанные глаза.
  -Привет, - сказал он, устало улыбнувшись. Улыбка на помятом лице получилась весьма кислой и бледной. - Как делишки?..
  -Нормально....
  Мы уселись напротив священнослужителя, как два примерных мальчика, положив руки на колени.
  Я чувствовал себя неловко в таком молчаливо-напряженном сидении.
  Ряса, кивер с фатой, большой золотой крест на толстой цепочке чуть ниже груди, седая длинная борода, - всё это действовало на нас завораживающе и сковывало действия и даже мысли из-за опаски совершить вдруг что-нибудь предосудительное и вызовущее возмущение и негодование со стороны святого отца. Хотя, казалось бы, религия и церковь не пользовались уважением ни у нашего государства, ни в этой стране, вообще, неизвестно уже сколько десятилетий, и от неё остались лишь жалкие клочки, полуразорённые церкви, куда приходили на службу одни лишь старушки, дожившие до своих седин и неизвестно каким образом обретшие веру в этой безверной земле.
  Святой отец заметил, видимо, нашу неловкость и оторвался от книги, прикрыв её и переложив страницу пальцем.
  -Что не кушаете, молодые люди?
  -Не хочется что-то. Я вчера так налопался, - в один голос произнесли мы, даже переглянувшись от удивления.
  -Спящего не буди. Проснувшегося накорми, - продекларировал священник, подняв вверх указательный палец. - Давайте, я вас накормлю. Мне тут кое-что в дорогу собрали....
  Он наклонился и достал из-под полки чёрный кожаный портфель.
  На столе появилась нехитрая снедь: яйца, лук, варёная картошка в мундире, небольшой кусочек масла.
  -Кушайте, присоединяйтесь к трапезе, - пригласил священник.
  Отказываться было неудобно, да и вдруг чувство голода подступило, напомнило о себе.
  За завтраком разговорились.
  Узнав, что мы офицеры, священник стал более разговорчивым и добродушно настроенным, отложил Библию, которой оказалась книжка в его руках, на подушку.
  -Я раньше, в войну-то, тоже артиллеристом был. Взводом гаубиц крупного калибра командовал, - сказал он, и, заметив наше крайнее удивление, пояснил. - Да-да, не удивляйтесь!.. Пути Господни неисповедимы. Война закончилась, ушёл из армии, крестился, - я-то с детства некрещёный был, - так уж получилось, - потом в духовную семинарию поступил, закончил её успешно. А как всё получилось - и сам не знаю до сих пор. Сердце меня позвало к вере и служению Богу, - вот ведь как. И странно это, потому что и тогда гонения были на тех, кто истинно уверовал. Много насмотрелся и натерпелся я за эти годы, но не жалею нисколько, поскольку радостны мне эти страдания....
  Антон недобро, нехорошо как-то, усмехнулся, но святой отец ничего не сказал, хотя и заметил это, и лишь посмотрел на него пристально и молча, будто вглядываясь в его душу, а потом продолжил:
  -Меня сейчас зовут отец Серафим, а в миру моё имя было Игнат Андреевич. А что меня на служение позвало?.. Может быть, война, то, что на ней перенёс, увидел, но цел остался, а может быть, и семейные воспоминания, с детства ещё в душу запавшие.... Говорил мой дед Николай, когда красноармейцы приезжали нас обирать с так называемой продразвёрсткой, - голос у него такой сиплый был, вечно простуженный: "За кого умирать будете, сынки: за Бога аль за что другое? В Бога-то вы, чай, не веруете?" ... А они ему: "За Ленина, дед, коль случится, и за пролетарскую революцию!" ... А вечером дед брал обрез в сарае да с такими же мужиками, как он сам, наперерез обозу, через леса, короткой дорогой, и там, в засаде, бил этих "сынков" ... Бандит был мой дед - не бандит, - как судить его?.. У него отнимали, и он отнимал. Он убивал, и его потом расстреляли. Все квиты, если так посмотреть. Ан не, есть над всеми Бог. Он видит всё и всё знает. Людей всех, каждого человека, любит он одинаково, но и судит строго тех, кто от него отступается, кто не слушается его заповедей. Вот и неведомо теперь, что с душой моего деда, где она сейчас, в раю ли, а может, в аду. Хороший он был человек, семью любил, детей, внуков, а вот из-за этой любви убийцей и стал, род свой от голода, разорения и смерти защищал.... Да только ли за душу деда своего больно мне? ... Сколько таких людей, пусть даже умных, пропало, предавшись чему угодно, наукам ли, карьере ли, самолюбованию ли и возвеличению, а то и вовсе - праздности и развлечениям, но отвернувшись от Бога, который мешал им идти по жизни широко, не задумываясь, сметая всё на своём пути, лез со своей любовью к людям. ... А что в конце пути? ... Никто из них так и не различил даруемого Богом света и спасения, а потому никто из них не спасся от мук вечных. ... Нет в мире такой науки и философии, которая могла бы заменить религию, которая дала бы пищу духу и чем-нибудь себя не скомпрометировала. Даже идеалистические, близкие к религиозным, философии - и те терпят крах. Коммунизм, так он, вообще, только на штыках и насилии и держится. А вот религия, будь то наша или иноверная, живёт, одерживая победы над мраком и злом. И без неё человек в мире пропащ, потому что только она указывает путь и наставляет на истинную дорогу. Науки ведь все идут от ума, большого ли, малого ли, мистического или атеистического, но вера идёт от сердца, а потому живёт более других, и одна вечна и нетленна. ... У религии есть своя история и свой путь, и хотя кажется, что религий много, - она одна, только в разных периодах своего развития застигнутая взглядом ума. Как растёт и развивается младенец, превращаясь в отрока, юношу, а затем и мужчину, так и религия. Возмужавшая - это христианство, - последний период её развития. Чуть младше - она в иудействе, исламе, буддизме. Но только Христос предлагает людям открыться ему и спастись. Остальные же не обещают избавления от ада....
  -Так, спасибо за бесплатную лекцию! - Антон встал и порывисто вышел из купе.
  Ему, видимо, стало скучно, и он отправился к Марине и Свете, где его, наверное, уже заждались.
  Отец Серафим замолчал.
  Я снова почувствовал себя неловко и сказал:
  -Я сейчас за вещами пойду, схожу. Они у меня в другом купе....
  Николай Михайлович возился со своими чемоданами. Николай Дмитриевич с опухшим от сна и беспробудного пьянства лицом взирал на него с верхней полки, оперевшись на локоть.
  Увидев меня, он будто бы обрадовался:
  -О, земляк, а ты куда пропал-то?
  Я хотел что-то объяснить, но, поняв, что это не нужно, только махнул рукой.
  -Ты в снах не разбираешься, а?.. А то мне сон чудной приснился.... Война будто бы идёт.... Город прифронтовой.... Завод.... Карлик у станка стоит.... Ему подставляют ящики, но он из цирка, и не знает, как точить детали, и его за это бьют.... Не знаешь, к чему бы это?..
  Я отрицательно покачал головой и обратился к Николаю Михайловичу:
  -Вы что, уже собираетесь?
  -Да, - согласился тот. - Скоро Иркутск. Надо вещи в порядок привести.
  На полке, напротив, лежал кто-то, накрывшись простынёй с головой. Вдруг он откинул её, и я увидел незнакомого человека, хотя думал до того, что там расположился Кудлов, мой знакомый майор из Большой Василихи.
  -Здоровэньки булы, - услышал я украинскую речь. Мужчина протянул руку мне навстречу и произнёс. - Меня Богданом зовут....
  Я пожал ему руку, здоровую, крепкую, с широкой ладонью.
  -Самогону с салом украинским хочешь? - поинтересовался Богдан. - Мне тут говорили, что ты на Украине учился.
  Я утвердительно кивнул головой, но мужик понял меня неправильно и стал, кряхтя, подниматься с полки.
  Пить мне совершенно не хотелось. Голова была ясна, и мысли свежим роем крутились в ней. Не хотелось снова заливать свой разум зелёным змием.
  Однако обижать украинца отказом я не решился.

Глава 32.


  Очнувшись, я увидел над собой низко склонившуюся Алёну и в следующую минуту понял, что лежу на топчане у окна в доме Пантелеихи.
  Пелагея стояла тут же, за спиной девушки.
  -У тебя всю ночь был сильный жар! - произнесла Алёна, дотрагиваясь приятно прохладной ладонью до моего лба.
  -Неужели?! - я удивился, стараясь сообразить, что же на самом деле произошло ночью, и было ли то, что я помнил, сном или же произошло наяву.
  -Да, ты всю ночь бился в бреду, - продолжила девушка, не отнимая ладони от моей головы, тяжёлой, казавшейся мне чугунным котелком, набитым свинцовыми чурками.
  Пелагея Пантелеевна закивала головой, подтверждая её слова.
  -И что, всю ночь я лежал здесь?..
  -Да....
  -А вы?..
  -Мы по очереди присматривали за тобой. Надо было присутствовать на отпевании моего тятеньки, вот мы с Пелагеей и ходили туда по очереди.
  -Вы врёте, - я хотел крикнуть, но лишь слабо произнёс это, медленно, тяжело поднимаясь с застеленного матрацем сундука и чувствуя болезненную слабость во всём разбитом недугом теле. - Вы врёте. Я хорошо помню то, что произошло прошлой ночью.
  -И что же произошло? - с любопытством в голосе, близким к издёвке, поинтересовалась Алёна, будто бы снисходительно в то же время покачивая головой.
  Я начал было рассказывать, но уже через минуту запнулся, видя, что на меня смотрят, как на идиота....
  -Я же говорю, что ты бредил! - заключила Алёна.
  Я взялся за голову обеими руками, пытаясь утихомирить раздававшийся в ней гул.
  -Я сегодня же уезжаю! - неожиданно для самого себя произнёс я, обращаясь к женщинам. - Хватит отдыхать....
  Последние слова у самого меня вызвали невольную усмешку: "Отдыхать.... Ничего себе отдых!"
  До меня вдруг дошло, что отпуск, хорошо ли это или плохо, подошёл к концу, и мне осталась пара-другая деньков, чтобы добраться до дома из этой глухомани, в которую чёрт знает зачем занесло меня на свою голову, сложить вещички и отбыть к месту службы. Мне вдруг показалось, что любая служба, любые испытания будут легче тех дней, что я провёл в этой никому неведомой Васелихе.
  -Пошёл я собираться.... Пелагея, помоги мне сложить вещи, да дай чего-нибудь пожрать на дорожку....
  Бабка засуетилась, но Алёна взяла меня своими прохладными пальцами за запястье.
  -Ты не можешь сейчас уехать, - тихо сказала она.
  -Отчего же?!.. Вот прямо сейчас соберусь и уеду! - возразил я, чувствуя, как вместе с принятым решением ко мне возвращаются силы, и тело моё здоровеет прямо на глазах.
  -Ты не можешь сейчас уехать, - настойчиво повторила девушка. - Отец хотел, чтобы ты присутствовал на его похоронах. И ещё....
  -Отец?!.. Откуда ты знаешь? - теперь, кажется, настала моя очередь издеваться. - Ты что, была в загробном мире, чтобы испросить его посмертную волю?..
  -Я знаю, - Алёна приблизилась ко мне, дыхнув в самое лицо и заглянув в мои глаза.
  Только теперь мне открылась бездонная, чёрная пустота, прятавшаяся за её зрачками. Она точно вакуум потянула из меня душу, и я едва оторвался, сделав над собой усилие, от её чарующих очей.
  "Вот тебе и ведьмина дочка!" - подумал я про себя, почувствовав новый прилив жути, от которой казалось бы теперь уже должен был избавиться окончательно и непременно, решившись сбросить с себя бремя чуждых, навязанных мне непонятно кем обстоятельств.
  -Отец желал, чтобы ты присутствовал на его похоронах, - медленно, с расстановкой, произнесла Алёна, и голос её показался заговорщическим и страшным.
  Невольно я глянул через плечо девушки на Пелагею, но та продолжала суетливо ходить по комнате, что-то перенося, переставляя, делая вид, что целиком погружена вниманием в мои приготовления к дороге и не слышит жутких слов моей малолетней попечительницы.
  "Да они тут все сговорились! - возмущение и догадка слились в одной мысли, пронёсшейся молнией в моём сознании. - Где уж тут найти защиту от этого всеобщего зла?!"
  -Хорошо, - согласился я, пытаясь спросить у самого себя, за что же мне послана такая беспросветная напасть, из которой, как из трясины, не выбраться, хотя и твёрдая земля, кажется, вот, - близко, и рукой до неё дотянуться можно, да болото всё равно не отпускает.
  -Есть ещё одно дело, которое тебе предстоит сделать, но об этом я скажу позже....
  -Только давай договоримся, - перебил я Алёну, недоумевая про себя до высшей степени, как это так получилось, что девушка, почти ещё девчонка, диктует теперь мне условия и навязывает свою волю, а я не могу обороть это и выпутаться, вырваться, наконец-таки, на свободу. - Как только похороны твоего отца закончатся, и я сделаю то, что ты там ещё от меня хочешь, мне больше не будут чиниться препятствия....
  -Ты уедешь завтра, - всё тем же твёрдым, без капли сочувствия ко мне, голосом сказала, как отрезала, Алёна.
  -Но почему?! - вырвался у меня невольный вопль изумления. - Что произошло?.. Что случилось с тобой, Алёна?
  Девушка молчала, беспристрастно глядя на меня немигающим взглядом, и я понял, что вопрошать что-либо ещё не имеет никакого смысла. Это сильнее меня....
  Похороны Ивана Лапши начались в полдень.
  Привезли на тракторе с прицепом оббитый кумачом с чёрными траурными лентами гроб. Приехал на "УАЗ" -ике поп, который вчера отпевал покойника, и с ним вчерашний дьякон.
  Из деревни процессия вышла молча, сопровождаемая лишь всхлипами старушек, готовых, кажется, плакать по любому поводу. Не было привычного по такому случаю в городе оркестра, медные трубы которого и тяжёлый гулкий барабан, извергая похоронный марш, всегда наводили на меня смертную тоску. Не было и венков: "Дорогому мужу...", "Любимому отцу...", "Будем помнить вечно..."
  Лишь войдя в лес, поп с дьяконом вышли вперёд с медным кадилом и образом в тяжёлой серебряной раме и запели молитву.
  Впервые я присутствовал на похоронах, где были соблюдены православные обычаи, где не было пошлого, полупьяного, рвущего своими звуками на куски душу оркестра, где гроб до самого кладбища несли на плечах, а не везли на машине.
  Кладбище представляло собой удивительное зрелище. Будто перепаханное глубоким плугом, вывернутое наизнанку, разворошённое, раскуроченное, стояло оно теперь. Могил нельзя было различить среди всего этого месива. За дальним его краем теперь отчётливо выступали неприметные раньше, точно почерневшие, очертания здания со шпилеобразными крышами....
  Случившееся прошедшей ночью живо всплыло перед моими глазами, но в это не хотелось верить и сейчас.
  Однако вид кладбища служил неопровержимым доказательством того, что не всё, что привиделось мне в бреду, было игрой моего воображения, галлюцинациями и плодом фантазии.
  От потрясения, случившегося вдруг со мной, я невольно остановился, но другие словно бы не замечали этих ужасных перемен и шли дальше....
  Яма для могилы была уже готова. Её выкопал ещё с утра кто-то из деревенских мужиков на краю превратившегося в будто перепаханное гигантским плугом поле кладбища, у самой дороги....
  Через час всё было кончено.
  Поп прочитал над могилой со свежесрубленным крестом последнюю молитву, закончив её словом "Аминь", до самого конца продолжая махать кадилом. Старухи, женщины, немногочисленные мужики, стоявшие кто так просто, кто крестясь, побрели прочь с кладбища, оставив далеко позади священников, будто за всех них, - так и не вникнувших до конца в случившееся, - несущих медленно и тяжело горечь и скорбь утраты.
  Только теперь я обратил внимание, что ни Варвары, ни Алёны на похоронах не было, и удивился, зачем же мне, - человеку постороннему, пришлому и вот-вот покинущему этот маленький, замкнутый в своей убогой и простой жизни, мирок, радости, печали и слёзы которого должны были интересовать меня, казалось бы, меньше всех прочих, меньше, чем обитателей его, родившихся здесь и здесь же уйдущих из этого мира, - надо было присутствовать на этой неприятной церемонии.
  Всё происходящее со мной было странно и походило скорее на сон, затянувшийся, дурной, беспорядочный сон в душной, жаркой комнате, проснуться от которого, видимо, ещё не пришло время.
  Я уже не удивлялся ничему. Я устал удивляться чему бы то ни было в этом сновидении и теперь лишь наблюдал безвольно за его развитием, за частой и непонятной сменой декораций и персонажей, таких непохожих друг на друга. И казалось, что теперь уже никакой, самый головокружительный, поворот событий не сможет удивить меня и вывести из этого состояния сонного безразличия.
  Алёна сидела в доме у Пелагеи Пантелеевны, глядя через окно на дом Варвары в задумчивой неподвижности, замерев и даже не моргая.
  В её позе не угадывалось ни напряжённости ожидания, ни расслабленной отрешённости. Это было какое-то промежуточное состояние, подобное тому, в котором находится человек, когда спит. Услышав скрип половиц под моими ногами, она словно бы очнулась, посмотрела на меня, спросила немного погодя:
  -Ну, как, схоронили?..
  -Да.... А ты чего не ходила?..
  Вместо ответа девушка снова отвернулась к окну, также отрешённо снова уставившись в него.
  -Интересное дело! - меня как прорвало. - Я, значит, должен присутствовать, хотя не имею к покойничку никакого отношения, а родная дочка сидит дома, как так и надо, и усом не ведёт, что батьку хоронят!.. Нормально!..
  Возмущение моё словно бы не достигло слуха Алёны, и ни один мускул, ни одна жилка под кожей на её лице не дёрнулась, не дрогнула мне в ответ.
  Однако я не мог успокоиться и ещё долго возмущался, прежде чем она повернулась, вмиг прекратив, словно отрезав, поток брани, лившийся из моих уст, и сказав спокойно и просто:
  -Ты там был за меня.... Ясно?!
  Я прямо опешил от такого ответа, и долго стоял молча, с раскрытым ртом, не находя в ответ ни единого слова.
  В окно мне было видно крыльцо Варвариного дома.
  Дверь на его крыльцо вдруг открылась, и изнутри повалили женщины, утирая носы и щёки платками. Среди них мелькнула и Пелагея.
  Вскоре она вошла в дом.
  -Варвара-т совсем плоха, - обратилась она к Алёне.
  -Я знаю, - ответила девушка, подложив под подбородок ладонь и облокотившись на колено, всё продолжая смотреть через плечо в окно.
  Безразличие, с которым она произнесла это, ошарашило меня. Моё сознание отказывалось воспринимать то, что видели глаза и слышали уши, а мозг дошёл до грани коллапса безумия от неспособности усваивать поступающую информацию.
  Я пронзительно ощутил вдруг, что сейчас настал такой момент, когда мне сильнее всего захотелось просто бежать отсюда. Бежать.... Всё равно куда, лишь бы не слышать, не видеть, не поглощать эту неприятную моей душе, доставлявшую ей боль реальность, похожую на морского ежа, без спроса лезущего ко мне в глотку.
  Когда Пелагея отошла, Алёна неожиданно оживилась, поднялась с сундука, на котором сидела, взяла меня за руку и, даже не поглядев мне в лицо, повела в сени.
  Мы вышли на улицу.
  Алёна завела меня в сарай, где у Пелагеи было навалено множество всякой рухляди, сама встала на пороге и произнесла:
  -Ищи молоток и гвоздь.
  Я подчинился ей, к удивлению не испытывая даже внутреннего сопротивления её команде.
  Вскоре было найдено и то, и другое.
  -Пошли....
  Девушка завела меня во двор к Варваре. Мы поднялись на крыльцо. Она отворила двери.
  Изнутри дома пахнуло затхлым, болотным воздухом, нагретым однако до такой степени, будто бы он шёл прямо из печи.
  Я невольно содрогнулся при скрипе заржавевших дверных петель. Мне захотелось набрать побольше свежего воздуха, вдохнуть поглубже прежде, чем войти внутрь, но Алёна не дала мне и секунды задержаться на крыльце и тут же втащила за руку, как ягнёнка за верёвку, в тёмные, сырые и душные сени.
  Было такое впечатление, что мы оказались в предбаннике.
  Где-то впереди раздавались приглушённые стоны.
  Я решил, что сейчас опять, сон это или явь, мы пойдём по подземельям и окажемся в совершенно невообразимом месте, в каком-нибудь другом мире. Но самым неожиданным оказалось то, что ничего этого не произошло.
  Мы прошли в комнату, неуютную, грязную, заваленную беспорядочно всяким хламом и от того кажущуюся ещё меньше, чем на самом деле, - совсем крохотную и убогую, - из неё проследовали в другую, такую же неухоженную и отличающуюся лишь тем, что у одной из стен её стояла железная плохо выкрашенная, успевшая во многих местах поржаветь кровать, страшно скрипевшая, точно вывшая, как собака, потерявшая хозяина, на луну, на все лады от каждого движения лежавшей на ней.
  Зрелище было ужасным.
  Лишь спустя несколько минут молчания до меня с трудом дошло, что этот высохший, обтянутый кожей, шевелящийся скелет с глубоко ввалившимися в глазницы яблоками глаз, кажущихся теперь широко, безумно открытыми, вращающимися в безуспешных, слепых и скорее бесцельных поисках чего-то, что это подобие человека, лишь отдалённо напоминающее женщину длинными грязно-седыми, косматыми волосами, и есть Варвара.
  Инстинктивно я отпрянул от кровати, но Алёна тут же поймала меня за локоть, видимо, неотрывно следя за моими малейшими побуждениями.
  -Что это? - недоумевая, спросил я у неё, чувствуя, как холодная волна схлынула с головы и прокатилась до самых кончиков пальцев ног, а волосы на голове зашевелились.
  -Это моя мать.... Она умирает, - голос девушки доносился точно из другого мира.
  -Зачем ты привела меня сюда?..
  -Ей надо помочь....
  -Как?! - невольная смутная догадка промелькнула в моей голове.
  Мне показалось, что девушка хочет, видимо, чтобы я проломил Варваре череп этим ржавым молотком: зачем-то ведь она заставила меня взять молоток и огромный гвоздь, - а на оборудование для оказания первой медицинской помощи эти предметы никак не походили.
  "Видимо, она ошиблась с моим выбором, приняв меня не за того, за кого ей хотелось бы, - мелькнула у меня мысль. - К тому же она только что похоронила отца..."
  -Вбей гвоздь в приколотку двери, - скомандовала Алёна.
  -В приколотку двери?..
  -Да, в приколотку двери!..
  -Но зачем?!..
  -Делай, что говорю, и не спрашивай....
  Я хотел было возмутиться, но в это время Варвара издала такой страшный, истошный вопль, что сердце моё зашлось от холодной жути в болезненном спазме.
  Будто ужаленный, словно пришпоренный и подстёгнутый горячим кнутом по боку жеребец, бросился я к дверному косяку и в мгновение ока, сам не зная, как это получилось, всадил двухсотмиллиметровый ржавый стержень в звонкое дерево почти наполовину.
  С Варварой стало происходить нечто невообразимое. Всё её тело затряслось точно в лихорадке, стоны превратились в один сплошной вой или рёв. Глаза её сделались большими, мутно-матовыми, изо рта пошла белая пена. Потом глаза провалились и вовсе, и на лице возникли три горящих зелёным провала, три дыры, похожие на глазки в печных дверках, за которыми гудело небывалое зелёное пламя.
  Гвоздь обжёг мне ладонь.
  Я отдёрнул руку и увидел, что он раскалился докрасна, и дерево вокруг него обуглилось и задымилось.
  Яркая вспышка вдруг ослепила меня, и когда способность видеть вернулась ко мне, на кровати, на грязных простынях, словно насыпанный лежал лишь серый прах.
  -Всё, - тихо, но бесчувственно произнесла Алёна, зачем-то потрогав расплавившийся, наклонившийся к земле гвоздь.
  Приколотка ещё дымилась.
  Мы вышли и направились на другой край села.
  Я решил, что Алёна идёт домой, но она свернула к мостку.
  -Что всё это значит? - поинтересовался я, слегка отойдя от охватившей меня оторопи.
  -Не спрашивай....
  Девушка шла немного впереди, и можно было уже не идти за ней. Тем более что она ничего не говорила. Но я почему-то следовал за ней, всё ещё неся в руках ненужный уже молоток.
  -Вот так умирают ведьмы, - будто бы самой себе сказала Алёна, не обернувшись даже ко мне.
  Вскоре мы оказались у той самой конюшни в лесу. Здесь по-прежнему стояли лошади.
  Переживания недавней ночи нахлынули на меня, и я с опаской зашёл в полутёмное, сумрачное строение, будто бы ощущая здесь ещё присутствие теней и призраков участников ночной схватки.
  Алёна вдруг остановилась посередине прохода между стойлами и резко повернулась ко мне, спросив:
  -Ведь это ты убил здесь мою мать?
  Вопрос был неожиданным и резким, но я нашёлся и ответил:
  -Нет, я не убивал её. Она просто пнула распятие. И оно, отскочив, поразило её в грудь, в область сердца....
  -Ты совершил недозволенное, - продолжила девушка, немного помолчав. - Развитие истории вовсе не предполагало твоего вмешательства, понимаешь?..
  -Понимаю, - согласился я и кивнул головой.
  Мне было не понятно, куда она клонит.
  -Ничего ты не понимаешь. Ты должен был просто пройти мимо всего этого, ни во что не впутываясь. Но, скажи спасибо моему папочке: ты влип в это дерьмо по уши!.. Это он постарался.... Теперь ты должен остаться здесь сам или оставить здесь своё семя, иначе тебе отсюда не уйти....
  Я лишь подумать успел, что должен возмутиться, как за её спиной, в той стороне, где были ворота, словно земля разверзлась, и из неё показалась, будто вышла наверх Варвара.
  За моей спиной послышалось какое-то шуршание, и я, обернувшись, увидел Ивана Лапшу.
  "Всё семейство в сборе!" - подумалось мне, и вдруг почему-то стало смешно, однако я сдержал свой смех.
  -Так вы что же?.. Меня не выпустите? - поинтересовался я.
  Алёна замотала головой в знак подтверждения моей правоты.
  -Что же вам нужно?..
  -Теперь - ты....
  -Но почему?!
  -Ты вмешался в историю и теперь не можешь уйти просто так. Выбирай: ты останешься сам или оставишь здесь своё семя.... В любом случае баланс сил добра и зла требует восстановления равновесия. Слишком много добра - это тоже плохо, - ответила Алёна.
  -Так что же я должен делать? - удивился я, оглядываясь то на Варвару, то на Ивана, неподвижно стерёгших выходы из конюшни.
  -Согласиться.... Ты должен остаться... либо оставить своё семя.... Выбирай.
  -А как это - остаться? - я поймал себя на мысли, что пытаюсь тянуть время и заговариваю ей зубы.
  -Это значит - умереть..., но перейти в другую сущность.... Она будет моим мужем, а я стану тем, чем была Варвара....
  -А что значит - оставить семя?
  -Это значит взять меня....
  В моей голове едва промелькнула мысль, что второе мне подходит больше, как Алёна тут же сбросила одежду со своего юного тела.
  -Это и мне подходит больше, - сказала она, подходя ближе, - в этом случае я буду лишь передаточным звеном, и добро будет соседствовать во мне рядом со злом. Я не хочу без остатка принадлежать чему-нибудь одному из них.
  Она обратилась к призракам своих родителей:
  -Уйдите, не смущайте нас.
  Призраки вдруг исчезли.
  Я приободрился и спросил:
  -А если я откажусь, это снова вернётся?..
  -Да, но в этом случае ты умрёшь, - спокойно ответила Алёна.
  Теперь я ожидал, что она подойдёт ко мне, но вместо этого девушка свернула в стойло к жеребцу, ловко подлезла под него, взявшись за его половые органы. Её пальцы возбудили коня, и член его, чёрный, блестящий и мерзкий, тут же вырос, свесившись едва ли не до наваленного на пол сена.
  -Сбей, милый, сбей, - донёсся до меня её сладостный шепот.
  Картина происходящего не могла оставить меня равнодушным. Я почувствовал, как откуда-то из глубины моей души, такой неведомой и незнакомой мне, как и любому постороннему, такой же необузданной и дикой, как всякая стихия, поднимаются, распускаясь злачными цветами вожделения, самые низменные, животные инстинкты, видимо сродни тем, что побудили восстать плоть жеребца.
  Алёна поманила меня, и я, возбуждённый до предела страсти, бросился к ней, чувствуя, что сам стал жеребцом и уже не владею собой.
  Всё остальное было похоже на сон или забытьё. Мне вдруг в самом деле, показалось, что я превратился в животное....
  -У меня будет мальчик, - поведала мне Алёна после всего этого безумия, которое продолжалось до самого вечера.
  Мы вышли из конюшни и направились по дороге в деревню.
  Солнце уже садилось, сделавшись необыкновенно багровым.
  -Откуда ты знаешь? - спросил я, подумав про себя, что завтра будет ветреная, неприятная погода.
  -Так требует история.
  -А чего ещё она требует?
  -Он будет моим мужем....
  -Твоим мужем?!.. Но разве это возможно?!..
  Вместо ответа девушка засмеялась.
  -Разве возможно, чтобы сын был мужем своей матери?!.. И потом, как я понимаю, ты тогда займёшь место Варвары и будешь воплощением зла?
  Девушка рассмеялась ещё громче, и мне стало жутко....
  В половине первого ночи мы расстались с ней у мостка на околице Васелихи.
  Луна, зависшая над нами, казалось, сошла с ума и бешено, как никогда ярко, светила сверху, напоминая огромный, один на всю Землю, уличный фонарь.
  -Спеши, беги быстро..., как только можешь, - сказала она мне на прощанье.
  -Но разве теперь я не могу уйти спокойно? - изумился я.
  -Нет.... Тебя будут преследовать. В этой деревне сегодня будет страшная ночь. И это просто твоё счастье, что ты уходишь отсюда живым и ещё человеком.... Беги - нелюди будут гнаться за тобой....
  С этими словами она толкнула меня, будто бы предала мне решимости и начального, стартового ускорения.
  С этой её подачи, не помня себя, я ломанулся прочь, как лось, не смея оглянуться от страха, и, не помня себя, к рассвету добрался до Большой Василихи, сев там на проходящий автобус....
  Дверь в квартиру никто не открывал.
  Своего ключа у меня не было.
  На площадку вышла соседка, тётя Маша, протягивая мне ключи.
  Я оторопело посмотрел на неё, пытаясь сообразить, что означают её слова:
  -Не стучись, милый! Матка-то твоя три дня, как помёрла. А мы не знали, куда ты уехал, куда телеграмму давать.... Сами и схоронили. Так что, опоздал ты!.. Мы-то не знали, когда ты приедешь. Может, через месяц, может, - через год: матка-то твоя по этому поводу не распространялась.... Вот если бы вчера, так успел бы ещё. Да-а....
  Я смотрел на болтающиеся в её протянутой ко мне руке ключи, поблескивающие гранями насечки, и они всё сильнее расплывались перед моим взором, растворяясь, расплываясь в слезах, заполняющих мои глаза. Когда же дошло до меня, что всё-таки случилось, из груди моей вырвался единственный, как вопль, взрыд бессильного отчаяния и тоски: "Мама!!!..."

Глава 33.


  На запах самогона, - как на мёд слетаются мухи, - со всех сторон к столу стали собираться.
  Сверху сползли Кудлов и Николай Дмитриевич, даже Николай Михайлович отложил свои вещи в сторону.
  -Э-э-э, друзья! - возмутился Богдан. - Я, вообще-то, на вас не рассчитывал....
  Но на его слова никто не прореагировал, и все остались сидеть в ожидании своей чарки спиртного.
  -Ох, же вы и кацапы, ох, и москали. Усю жизнь вас ненавидив, - Богдан говорил вроде бы с шуткой, но в то же время и серьёзно, так что было непонятно, как отнестись к его речи: возмутиться или принять с юмором. - Скильки вас знаю, скильки в этой России верчусь, от це усё врэмя вам дывлюсь!..
  -А чего это?! - возмутился Николай Дмитриевич.
  -У вас, у кацапив, три качества развиты: ленивые, брехливые и наглые, - вот и усё, що про вашу нацию можно казать.
  -Но-но-но!.. Ты полегче - навалять можем! - встрял Кудлов.
  -А я нэ боюсь! - ответил Богдан. - Вы, по всему, що и трусы....
  На этот довод, видимо, возражений ни у кого не нашлось, и Богдан продолжил:
  -Я вот тильки землячка хотел угостить, а вы и налэтели.... Ишь яки буры!..
  -Да он не земляк тебе! - возразил Николай Дмитриевич. - Он тоже кацап, самый натуральный, или, ещё хуже, еврей....
  Я не успел, да и не нашёлся, что ответить алчному наглецу, но Богдан тут же парировал его высказывание:
  -А мне и тот земляк, хто хоть трошки, чуть-чуть, на Украйне пожив.... Это вы, кацапы, точно, что Иваны, не помнящи родства!.. А мы, украинцы, так считаем: хто на Украйне побував, тот вже на осьмушку хохол, а хто пожив там, так и на усю половину.
  -В таком случае, я тоже хохол наполовину! - отозвался Николай Михайлович. - Я пять лет в Днепропетровске прожил.
  -А чого ты там робыв? - удивился Богдан.
  -Чого робыв, чого робыв, - перешёл на украинский акцент Николай Михайлович. - Ховався там, - ось чого.
  -Ну..., тогда сидай рядом, - согласился Богдан.
  -И я на Украине бувал, - с возмущением, на коверканном украинском, обратился, тронув того за плечо, к Богдану Николай Дмитриевич.
  -А-а, ладно!.. Сидайте уси! - махнул рукой Богдан. - Що потом казать будэтэ, яки ж хохлы жадобы....
  Кудлов, оживлённо потерев руки, пододвинулся ближе к столу.
  Богдан обнял меня за шею и притянул к себе:
  -Вот цей хлопчик у Сумах учывся, на моей ридной зэмле, у моём ридном мисти. Так що он коренной зэмляк до мэнэ. Хай, ближе усих и сидае.
  -У тебя сколько бутылок? - деловито поинтересовался Николай Дмитриевич.
  -Дви.
  -Мало, - покачал головой Дмитриевич. - Ладно, за дружбу хохлов и русских. ... Раз пошла такая пьянка, надо ещё на пару бутылок сброситься, поддержать хохла.
  Он полез во внутренний карман своего помятого пиджака, достал деньги:
  -Ну, тёзка, давай складываться, - он поднёс руку к Николаю Михайловичу, и тот отстегнул ему долю от себя. Потом Дмитриевич обратился к Кудлову. - Семён, давай и ты....
  Я тоже отдал с меня причитающееся, и Дмитриевич ушёл в поисках спиртного.
  Кудлов и Михайлыч подались в тамбур покурить, и мы с Богданом остались в купе вдвоём.
  -Ладно, нэ будим часу терять! - он взялся за бутылку, откупорив её, и собрался уже было разливать по стаканам.
  -Подожди, Богдан, - попросил я. - Я-то пить и не хочу, да и мужики обидятся....
  -Я уже казав: мини на кацапов чхать, - однако рука его остановилась на полпути. - Хотя ты тоже кацап.... Но усё равно! И тоби що раз кажу: вас кацапов я не люблю. ... У нас як на Украйне: муж домой возвернувся, - усё!.. Жинка ёго тут же харч на стол подае. И не дай божэ, нэ готово!.. А у вас, у кацапов, як?!.. Чоловик до дому возворотывся: "Жена, жрать чё есть?" ... А жинка у постэли лэжить, письку чешет: "Пойди, сготовь..., и меня покормишь". ... Слово даю, на Украйне за таки рэчи жинку бы тут вже шмякнулы, а у вас усё с рук сходит. Так уж як воспыталы. Моя мати у пять годын з ранку уставала, осемьдэсят коров доила, аписля нас харчовала, тяпку брала и в огород, - вот це я розумию: хозяйка..., жинка. И никто ныколы це её робыть нэ заставляв. ... А у вас, кацап ка москальска, що?.. Тьфу, - усих бы перевешав. ... Дома сыдять, дэлать несёго нэ хочут, друг про дружку сплетни собирають, да що шлюха на шлюхе. И хай менэ хто балакать станэ, що цэ нэ так, - я цёму чоловику у глотку уцеплюсь.... Вот ты мени цьёго нэ скажеж?
  Я отрицательно покачал головой:
  -Не скажу....
  -Правыльно, нэ скажеж. Як вже!.. Правду говорю. Нэ выдумав, - нэ думай. Я у молоди у Сыбирэ служив срочну, затим прапором став.... У том военном городку усякого дыва и насмотрився. ... Хохлов-то там мало було, - уси на Украйну у те роки подавалысь. Ох, уж, ци кацапы!.. Ох, и насмотревся я. Ох, уж, ци кацапы.... И моя жинка, я вже женат був, бачит цю справу и кажэт мини: "У других чоловики як чоловики, жинкам кофэ у постиль подають, готовять, убирають.... А ты?.." "А я, - кажу ей, - хохол, и до колы ты со мной жывэ, будэ як у нас, у украинцив, повэдэно, як у симьи трэба жыты. А нэ хотиш так жыты - ступай, шукай другого чоловика.... Чемоданы собраны!" ....
  Вернулись Кудлов, Николай Михайлович и Николай Дмитриевич с двумя бутылками водки.
  -Во! - показал последний. - Посольская!..
  -Ну, сидайтэ, хлопци, сидайтэ, - пригласил всех Богдан, нарезая ломтями розоватое, аппетитное сало....
  Вечером, когда всё было выпито, мы провожали Николая Михайловича.
  Богдан провожать не пошёл.
  Николай Дмитриевич и Кудлов вынесли его чемоданы и вернулись в купе, пообещав выйти на перрон, когда будет Иркутск.
  Мы с Николаем остались в тамбуре. Некоторое время он смотрел на меня, потом сказал:
  -Я вот совсем недавно был таким же, как ты пацаном, когда мне пришлось удирать из Иркутска.
  -Удирать?..
  -Да, удирать. И занесло меня на Украину: я ведь не соврал, что в Днепропетровске жил. А чего занесло-то? Потому что времена тогда были такие, что коммунисты вожжи, которыми народ держали, из рук выпустили, и понесло Россию по кочкам. Может быть, и правильно понесло, может быть, и принесло даже куда-нибудь, если бы коммунисты не спохватились....
  Я в те времена в университете учился Иркутском. Ну и, у меня столько шальных мыслей в голове было, что покоя от них не было ни днём, ни ночью. Во-первых, самым возмутительным для меня было то, что коммунисты не понесли никакой уголовной ответственности за тот геноцид, который устроили над своим народом с семнадцатого года. Их судить надо было жёстче, чем судили немецких военных преступников времён Второй Мировой войны. После краха коммунизма должен был состояться процесс похлеще Нюрнбергского, а всё прошло тихо, как по маслу. Никто и оглянуться не успел, как коммунистические волки перерядились в демократических овечек, заняли вновь все посты в государстве и правительстве, во всех структурах политической пирамиды, стали биржевиками и капиталистами. А народ русский, как был оболваненный и нищий, таким и остался. Его положение ещё хуже стало. Во-вторых, коммунисты ещё и черномазым руки развязали. Они на рынках такие бешеные цены ломить стали, что не подступись. А в магазинах пусто, хоть шаром покати....
  Вот я и решил создать "Железный легион", чтобы вешать бывших коммунистов и громить черномазых на рынке. Да, я пришёл к выводу, что с коммунизмом, корни которого в России укрепились хорошо и обещали дать новые побеги, не смотря на то, что верхушки, казалось бы, посрубали, можно бороться только фашизмом. Не тем, конечно, что был у Гитлера: за его спиной стояли крупные промышленники и финансисты, делавшие ставку на страх немецких лавочников и владельцев маленьких магазинов и предприятий перед массовым разорением и поманившие их конфеткой порабощения других народов и, в первую очередь, выживания и уничтожения евреев в Германии. За моей же спиной не стояло столь сильных покровителей, да и задачи у меня были намного скромнее, хотя принципы и методы остались те же, что и у немецких наци: создание легиона из штурмовых отрядов.
  Я нащупал связи с иркутскими фашистами. Это были самые обыкновенные хулиганы, кичащиеся кожаными куртками и свастикой. Больше у них не было ничего, в голове дул ветер. Но мне повезло, я поместил в их головы идею против кого надо направить свою энергию мщения и встал во главе образовавшегося военизированного подразделения, в рядах которого вскоре насчитывалось уже несколько тысяч человек. Это была уже сила, способная заявить о себе на всю страну.
  Так как официальные судебные органы до нас не воздали должное ни одному из бывших коммунистов, то было сомнительно, что они смогли бы сделать это и с нашей подачи. Поэтому мы сделали ставку на собственные силы и ответственность. Мы успели произвести несколько казней коммунистов, причём, некоторые из них удалось совершить даже публично. Механизм был прост и хорошо отработан. Сначала приговорённый от имени русского народа нашим судом похищался боевыми группами, а затем приговор приводился в исполнение.
  До сих пор помню одну из последних казней. Наши ребята захватили грузовик, заставили водителя следовать в условленное место. Там в течение двух часов на кузове был оборудован эшафот с виселицей, которую, чтобы не привлекать внимания, поднимал гидравлический подъёмник уже на месте казни.
  Тем же способом штурмовики завладели "Икарусом", посадили в него коммуняку и повезли на базарную площадь....
  Было, помню, воскресенье, и народу там было пруд пруди. Задача была собрать благодарную публику, тем паче, что за полчаса до оговорённого времени наши агенты пустили слушок среди толпы, и она поджидала уже нашего приезда с любопытством и нетерпением.
  Операция была проведена четко и прошла почти безукоризненно. В десять часов наша колонна из машины с эшафотом и "Икаруса" подошла к площади. Заждавшийся зрелища народ сразу же окружил наш эскорт. Боевики высыпали, быстро образовав вооруженное автоматами каре. Виселица поднялась. Я взобрался на эшафот и огласил приговор от имени русского народа бывшему высокопоставленному коммунисту за геноцид. Толпа одобрительно возликовала и засвистела. Коммуняку вывели из автобуса, скинули мешок с головы, и через пару минут он уже был вздёрнут с табличкой "Мучитель русского народа".
  Милиция подоспела минут через десять, но мы уже успели произнести речь.
  Органы были уже наслышаны о наших "штучках" и сразу же открыли огонь.
  Народ бросился врассыпную, а мы - наутёк.
  Пару человек в спешке, правда, задавили, но зато потом часа два по городу разъезжали с виселицей, пока нас в оборот на одной из улиц не взяли. Там наших много полегло. Позже мне пришлось покинуть Иркутск....
  Николай Михайлович замолчал.
  -А потом что? - поинтересовался я.
  -Потом?.. Потом Украина. ... Ведь это лучше, чем гнить где-нибудь на рудниках!.. Теперь, вот, возвращаюсь....
  -Зачем?..
  -Ещё не со всеми поквитались. Думаю начать всё сначала....
  Поезд остановился у Иркутского вокзала.
  -Ну!.. Где провожающие? - возмутился Николай Михайлович, но никого не дождавшись, открыл дверь и лестницу и стал спускаться вниз.
  -Давай, помогу тебе....
  -Да, ладно....
  Я подал ему чемоданы.
  В тамбур вышла, позёвывая, Света с жёлтым флажком.
  -Ну, наконец-то, девушка, - обратился к ней с перрона Николай Михайлович, - а мы уж думали, что не дождёмся....
  -А чего это вы, товарищи пассажиры, открываете самостоятельно входные двери вагона? - отозвалась она.
  -Не товарищи, а господа, - это, во-первых. А, во-вторых, задницей надо быстрее шевелить, ты же не на прогулке, а на работе, пацанка! А, в-третьих, закрой свой рот, пока я не сказал что-нибудь похлеще....
  -Ох-ох-ох! - только и смогла произнести Света, но смолкла.
  -Так-то лучше, - одобрительно закивал головой Николай Михайлович и обратился ко мне. - Ладно, передавай привет всем этим хмырям, особенно, корешу своему, - хохлу Богдану....
  Поезд тронулся, Света закрыла дверь и, уходя, столкнулась в дверях с Костей и Игорем, в руках у которых тоже были вещи.
  -А вы куда собрались? - удивилась она. - Иркутск уже проехали.
  -А нам чуть дальше, в Гончарово....
  -В Гончарово поезд не останавливается.
  -А в Большом Луге?!..
  -Не помню.
  -Ну, ладно, где остановится, там и выберемся.
  -Только сами двери не открывайте! - сердито предупредила Света.
  -Конечно, только вы нам билеты верните....
  -А постель сдали?
  -Да, там, в вашей будке лежит.
  Света удалилась.
  Костя с Игорем закурили.
  -А где вы третьего потеряли? - поинтересовался я.
  -Валеру?.. А ему дальше ехать, - отозвался Игорь. - Вот, смотрю я на тебя: и чего ты такой молодой в армию подался?.. Красивый, здоровый парняга! Что ты в армии забыл?..
  Я пожал плечами, не зная, что ответить.
  -Армия, брат, она ведь немногим от тюрьмы отличается. Самое существенное, пожалуй, отличие в том, что в тюрьме надсмотрщики отделены от заключённых дверьми с решёткой, а в армии они посажены вместе с ними, да ещё вместо колючки всё честным словом огорожено. Конечно, наказания всякие есть, вроде гауптвахты, но там всегда нет мест, да и кто её боится?.. А в дисбат, тем более, на зону, - редко кого отправляют....
  -Да уж, - вступил в беседу Костя. - И офицеров с прапорщиками, случается, ни за что убивают.... Я вот, помню, в девяносто втором служил в Кяхте. Солдат один ушёл с поста прямо с автоматом. Навстречу ему офицер попался, проверяющий, спрашивает: "Ты куда идёшь, солдат?" - всё это среди бела дня происходит, - а солдат его тут же на месте положил из автомата, потом начальника караула, который выбежал из караулки, и ещё восемь человек караульных расстрелял и ушёл. Его ловить стали, он-то сам с Иркутска был, затем решили, что он через границу, в Монголию, подался, и только через три месяца нашли его в лесу, недалеко от части: застрелился.... Вот такие дела бывают в армии.
  -Ну, я-то и похлеще случаи видывал, - сказал Игорь.
  -Ладно, пойду я, - мне надоело их слушать. - Извините! Пока!..
  -До свидания, счастливо....
  В купе стоял дружный храп.
  Кудлов, Николай Дмитриевич, Богдан - все уже крепко спали. Я сел на пустую, Николая Михайловича, полку и, почувствовав, как смертельно устал и хочу спать, повалился на боковую....
  На следующую ночь мы с Антоном выбрались из вагона в Чите.
  Несмотря на прохладу ночи, на лавочках сидели и лежали оборванные люди.
  В одноэтажном здании вокзала, нелепом, тусклом и мрачном, было битком набито народа.
  Люди стояли в очередях за стаканом чая "по-забайкальски", - как тот назывался, - представлявшим из себя чай с молоком без сахара, и чёрствыми булочками.
  Целые тучи мух роились на столах, подоконниках, стенах, нагло лезли в глаза, ползали по варёной курице и рыбе на прилавках киосков. Люди не обращали на них совершенно никакого внимания и не ругали продавцов за то, что те портят продукты.
  -Слушай, откуда тут столько мух? - изумился Антон, то и дело, так же, как и я, смахивая этих тварей с кожи шеи, лица и рук, которую они раздражали касанием своих липких, неприятно щекочущих лапок.
  -Не знаю....
  -Мне отец рассказывал, - он когда-то тоже служил в Забайкалье, - что здесь везде, начиная с Улан-Удэ и заканчивая Маньчжуркой, очень много мух. Но чтобы их было столько!.. Я никогда бы и не подумал! Как будто тут не вокзал, а помойка какая-то! Разводят их тут, что ли?!..
  Мы встали в очередь за чаем, и когда подошли к окошку киоска, меня чуть не стошнило: продавщица набирала чай в стаканы, всякий раз разводя, прежде чем зачерпнуть, большим черпаком толстый слой обварившихся мух, плавающий сверху, как чёрная пена.
  -Ты курицу хочешь? - спросил я у Антона, покосившись на потемневшие тушки на витрине киоска, по которым разгуливали, тыкая хоботками, крылатые насекомые: перед нами какой-то старичок попросил себе курицу, равнодушно наблюдая, как, вспугнув рой мух, продавщица подала ему одну из тарелок с витрины.
  -Не-а, - Антон брезгливо поморщился и замотал головой из стороны в сторону.
  Мы купили тарелку варёных яиц, две чёрствые булочки, по стакану забайкальского чая и отошли к углу, в котором стояли грязные, залитые лужицами и засыпанные крошками столы, которые, видимо, здесь никогда не убирали.
  -Слушай, тут с голоду сдохнуть можно! - возмутился Антон, сделав круглые глаза. - Такие бешеные цены, а от жратвы копыта можно отбросить!.. Как тут люди живут?..
  -Живут, как видишь. Ты видел, как она чай набирает?..
  -Видел, - кивнул головой Антон.
  -Мне кажется, я не смогу его пить: меня вырвет....
  -Но ведь другие-то пьют, - Антон оглянулся по сторонам.
  -Пусть пьют. А я не смогу, - я отодвинул свой стакан в сторону.
  -Мне кажется, ты тут так не выдержишь.... Ведь этот кошмар, - он согнал со своей булочки муху, но вторая шлёпнулась прямо в его стакан. - Тьфу! Весь этот кошмар, - Антон занялся вылавливанием сварившегося трупика насекомого, - не на один день....
  -Не знаю, но я не смогу пить вот такое.
  К нашему столику подошла маленькая старушка с подростком. Одетые в серые, засаленные лохмотья, они молча, в ожидании, встали напротив нас.
  -Чего это они? - шёпотом, наклонившись ко мне, спросил Антон.
  -Не знаю, - ответил я, но, догадавшись, протянул им свой стакан чая.
  Старушка молча приняла его и стала жадно отхлёбывать, потом отдала стакан подростку.
  Я протянул ей и булочку, потому что всё равно не смог бы съесть её, чёрствую, всухомятку. Оборванцы, чуть ли не вырывая её из рук друг у друга, разломили булку на два куска, отнимая друг у друга крошки.
  -Ужа-ас! - произнёс, наблюдая всё это, Антон, глаза его так и не пришли в нормальное состояние, оставаясь ненормально большими и круглыми....
  Остаток ночи мы провели на вокзале, опасаясь выходить в незнакомый и не очень-то доброжелательный и беспечный город. В одном из залов ожидания мы нашли в разных местах два освободившихся кресла. Антон сразу же уснул. Я же сидел, тараща глаза и силой пытаясь заставить их сомкнуться.
  Мимо меня протекала грязная, нищая жизнь, какой никогда прежде не доводилось мне встречать. Нищих, голодранцев, шпаны и беспризорных детей здесь было столько, что московские вокзалы после увиденного могли показаться землёй обетованной. Пожалуй, этой когорты было здесь больше, чем самих пассажиров, выделявшихся из неё не качеством одежды в большинстве своём, а лишь наличием сумок, узлов, ридикюлей, портфелей и другого скарба.
  Напротив меня на деревянную спинку скамеек присела девушка в пёстром, выделяющемся из серого окружения своей яркостью одеянии: сочно-розовой, точно светящейся юбке, из-под которой был виден кусочек беленьких трусиков, изумрудной блузке-безрукавке с глубоким вырезом на спине. Волосы на голове девушки были уложены в красивую, оригинальную причёску, щёки горели молодым румянцем, глаза блестели, и весь вид её был такой, будто бы она явилась сюда из какого-то другого, яркого и весёлого, мира, перепутав двери и попав сюда случайно. С ней была такая же яркая подружка. Та кружилась у изголовья очереди в киоск. Эта же ждала, повернув ко мне свой красивый профиль.
  Её ожидание можно было расценить по всякому, но мне захотелось подойти к ней и заговорить. Я вдруг испугался, что сейчас она вспорхнёт мотыльком и больше уже никогда не появится в этом сером, скучном здании. Казалось, стоит заговорить с ней, и в моей жизни произойдёт какая-нибудь светлая, радостная перемена, случится что-нибудь необыкновенное, отчего вдруг исчезнут, пропадут все мои печали, сомнения и тревоги. Но это были только иллюзии, и, справившись с ними, я остался сидеть на месте.
  Ещё некоторое время девушка позволила мне полюбоваться своими манящими, длинными ногами, своим прекрасным профилем, потом вспорхнула и улетела куда-то, оставив меня в сомнении и раздумии.
  Было непонятно, зачем, вообще, она появилась здесь, в этом грязном, неуютном вокзале, полном мрачных, голодных, серых и уставших людей, которые навряд ли даже обратили на неё внимание. Даже если девушка желала продать своё тело, то это было не самое подходящее место, где можно было бы торговать таким товаром. Слишком ярка и красива была она и слишком озабочена и бедна окружающая толпа, чтобы к ней мог кто-то подойти. Видимо, она и её подруга были ещё неопытными в этом деле и, возможно, сегодня впервые попробовали выйти на панель....
  Утром мы отправились на поиски штаба Забайкальского округа, потом нашли управление кадров и сдали туда свои предписания.
  Время до вечера было свободно, и мы пошли бродить по странному городу - Чите, на каждом углу находя всё новые подтверждения тому удручающему впечатлению, которое он произвёл первоначально. Казалось, что он создан специально для того, чтобы непрестанно напоминать: это не Европа и даже не Сибирь, это - Забайкалье.
  "Чита - столица Забайкалья!" - можно было увидеть то на крыше одного, то на стене другого здания плакат с такой надписью, от которого хотелось истерически смеяться и плакать от бессильной злобы: если у него была такая столица, то можно было представить себе, что представляло собой само Забайкалье. Но я всё-таки опасался, что моей фантазии всё же не хватит, и мои представления окажутся фантастически радужными по сравнению с действительностью....
  Полки магазинов были девственно чисты, и было непонятно, чем вообще торгуют здесь продавцы. От запустения магазинов на душу нашло беспросветное уныние. Мы не могли купить даже хлеба, и лишь часам к четырём нам удалось это сделать, выстояв полтора часа в огромной очереди.
  Обзаведясь буханкой чёрного хлеба, мы решили пообедать и для этого найти что-нибудь попить. В магазинах не было ничего, ни сока, ни минеральной воды. Мы не могли даже допроситься, чтобы нам дали воды из-под крана, потому что продавцы отказывались продавать нам пустую посуду. Их логику невозможно было понять.
  Наконец, нас случайно занесло в какое-то захолустное кафе, где не было ни души.
  Буфетчица перекладывала из конфетницы в конфетницу сухари. Дать нам воды она также отказалась, но предложила купить сомнительного вида жёлто-белёсого напитка, в котором мух не было, но зато плавали крупные белые хлопья непонятного происхождения.
  Напиток назывался "Апельсиновый", но не имел даже и близко признаков апельсина или хотя бы сока в своём составе.
  Делать, однако, ничего другого не оставалось, и, отчаявшись найти что-нибудь более пригодное для питья, мы взяли по стакану этого отвратительного и к тому же далеко не дешёвого пойла.
  Никогда ещё в жизни у меня не было такого скверного обеда. Несмотря на то, что почти сутки я не брал уже и крошки в рот, аппетита на такую пищу у меня не появилось....
  Возвращаясь в управление кадров, мы обратили внимание на неожиданно большое скопление людей прямо посреди одной из больших улиц и направились туда, а, подойдя ближе, застали необычное зрелище: словно из-под земли на лавочках и зелёной полосе газона, отделявшей мостовую от пешеходной дорожки, возник рынок, какие в народе имеют многочисленные названия типа "толкучки", "тучи", "толчка", "барахолки".
  Десятка с полтора китайцев бойко торговали всевозможными вещами и побрякушками, выменивая их на отрезы материала, часы, военную форму, шинели и прочее совдеповское барахло, которое со всех сторон волокли люди. Судя по тому, как бойко шёл обмен и торговля, как яростно спорили, пользуясь в основном жестами на пальцах, означающими цены, и матерными словами русские, в наглую пытаясь надуть братьев-китайцев, как те всё больше уступали их натиску, всё это началось несколько минут назад. Здесь знали каждый своё дело, и никто не терял ни минуты, вырывая друг у друга свою выгоду. Здесь царил задорный дух озлобленности, и душа нищего русского народа, не согласная со своей участью и жалким существованием, раскрывалась во всей своей красе в попытках урвать от пирога подачек чужой цивилизации побольше и подешевле, но без того ненавистничества, которое часто проявляется у бедного покупателя к состоятельному продавцу.
  Я невольно залюбовался одной из молоденьких девочек-подростков, бойко добивавшейся у не понимавшего ни единого слова из её объяснений китайца поменять понравившуюся ей вещицу на старые женские механические часики, которые тот, ожесточённо отмахиваясь, ни за что не хотел брать.
  -Ну, давай? - её брови трогательно взлетали, как бы помогая своим движением китайцу дать согласие. - Давай, а?..
  Китаец снова энергично махал перед лицом ладонью.
  -Ну, давай! - девушка попыталась сунуть часы в руку китайцу, и тот отпрыгнул от неё, как ужаленный, а потом опять замахал своей желтокожей кистью с корявыми пальцами.
  В другой стороне вдруг раздался истошный, пронзительный крик.
  Я обернулся и увидел тучную китаянку, неуклюже припустившую вдоль по улице, прямо по мостовой, теряющую на ходу спортивные костюмы, тут же попадающие под колёса автомобилей. Далеко впереди, уже на другой стороне улицы был виден ещё некоторое время быстро удаляющийся мальчуган, прихвативший с собой что-то из её товара.
  -Молодец, пацан! - раздалось рядом одобрительное восклицание. - Так их и надо, кровососов желторотых, грабить!..
  Вскоре к тротуару причалил большой, комфортабельный автобус.
  Торговля тут же свернулась, и китайцы, запихивая не проданные и вновь приобретённые вещи в его дверь впереди себя, полезли в уютный салон машины.
  Мы опомнились и заспешили в управление кадров, рискуя уже опоздать.
  Подполковник, принявший утром наши предписания, пригласил нас в кабинет на собеседование, задал несколько дежурных вопросов и, сделав какие-то пометки у себя в бумагах, вручил нам сопроводительные документы:
  -Тебе, Яковлев, пункт назначения пока не меняется, - он сделал ударение на "пока". - А ты, Криворучко, получаешь новое назначение!.. Сейчас выпишу тебе талон в паспортный стол. Получишь служебный паспорт. Служить будешь в зоне "три ноля". Там оклады тройные, льготы всякие, но и... ответственности побольше. Я думаю, что служба там тебе понравится. Возможно, и Яковлев туда же скоро направится..., месяца, так, через три-четыре. Там, думаю, и встретитесь.... А пока, Яковлев, получай проездные и вперёд, в дорогу, а Криворучко поедет у нас завтра....
  -Но проводить-то я его могу, - Антон был явно расстроен, хотя и меня всё сказанное повергло в уныние.
  Где-то под ложечкой засвербело в предчувствии близких, очень близких уже, перемен в жизни, которые всегда переживаются нелегко, а для меня, как мне казалось, станут мучительными и трудными.
  Со всей пронзительной ясностью в моей голове пронеслась трезвая мысль, что я так и не смог полюбить армию, больше того, я просто боялся её, потому что за шесть лет, что я провёл в учебных заведениях Вооружённых Сил, напрямую с ней сталкивался лишь во время двух месячных стажировок, которые прошли как два месячных отпуска с военным уклоном, к службе же, к управлению солдатами меня ещё никогда и никто по серьёзному не привлекал. А теперь мне предстояло погрузиться в эту неведомую пучину.
  Помощи ждать было не от кого и не от куда, и, ощутив себя вдруг впервые по-настоящему взрослым человеком, я испугался и почувствовал, как лоб мой покрылся противным липким потом. Это был почти животный страх перед будущим.
  Видимо, Антон испытывал нечто подобное моим чувствам, потому что лицо его сделалось сначала пурпурным, потом вдруг сразу бледным, и он не смог ничего произнести, как и я, в ответ.
  Мы вышли в коридор.
  Антон глубоко вздохнул, округлив глаза, и снова ничего не смог сказать.
  Через два часа мы были с ним на вокзале. Я уже купил билет, и мой поезд должен был вот-вот тронуться.
  -Пиши мне... или заезжай, если действительно попадёшь в эту трёхочковую зону, - сказал Антон, пожимая мне руку. Он прочитал мне номер своей полевой почты из предписания. - Ну, а остальное ты знаешь: Антон Криворучко. Ищи меня, где холостяки жить будут!.. Ну, ладно....
  Поезд тронулся, я запрыгнул на подножку, помахал ему рукой и поднялся, протиснувшись мимо проводницы с жёлтым флажком в тамбур.
  -Раньше надо садиться! - буркнула она недовольно.
  Я прошёл в своё купе, которое было пусто, и обнаружил там пассажира, тихо сидевшего в сгущавшихся сумерках раннего вечера.
  -Заходите, заходите, молодой человек, - голос говорившего показался мне сильно знакомым, и я уже обрадовался, было, подумав, что со мной будет ехать кто-то из моих недавних попутчиков.
  -А вы куда едете? - поинтересовался я, досадуя, что не могу рассмотреть его лица.
  -Туда же, куда и вы, молодой человек! - произнёс пассажир и щёлкнул выключателем под плафоном ночника рядом с собой.
  Все четыре бра зажглись одновременно, и при этой иллюминации предо мной предстал тот самый господин в шляпе-котелке с рыжими усами. Из-под полы его шляпы горящими зелёными угольками, вспыхнув вместе со светом ночников, смотрели два его пронзительных, до самой души пробирающих, глаза.
  Я обомлел и почувствовал, что теряю присутствие духа и сейчас упаду в обморок.
  Ноги мои сделались ватными, сами собой непослушно подогнулись, и я не сел, а буквально упал на голую, не застеленную полку, на холодный дерматин её покрытия.
  Грань между реальностью и небытиём, между этим миром и потусторонним вновь стала зыбкой, почти растворившейся в этом сверлящем двумя острыми лучами-бурами взгляде. Мне даже показалось, что душа моя воспарила, выпорхнув со страху из тела и оставив его, как ненужный грязный мешок, и, таким образом, я просто-напросто испустил, как говорится, дух....
  -Ну, что, юноша, мы снова встретились! Поговорим по душам? - спросил господин в шляпе.
  Мне показалось, что это конец....

Эпилог.


  Два месяца спустя, перед самым Новым годом я снова садился в поезд.
  Наступал тысяча девятьсот девяносто девятый год. До него оставалось всего несколько дней.
  На улице стоял трескучий забайкальский мороз, и, поджидая поезд, раз в сутки притормаживавший здесь, у платформы богом забытого разъезда, я пританцовывал, чувствуя, как ноги совсем уже окоченели. Пальцы же ног нельзя уже было и почувствовать: живы ли они ещё или отмёрзли напрочь. Кожа хромовых сапог и пара шерстяных носок, напяленных поверх хлопчатобумажных, не спасали от злой стужи.
  Поезд опаздывал, и я матерился на обжигающем открытое лицо и руки в перчатках ветру, ругал свою несчастную судьбину, заведшую меня в эти студёные, суровые земли.
  Два месяца не прошли бесследно, и теперь я мог считать себя уже вкусившим от несладкого офицерского хлеба, хотя вроде бы ничего особенного со мной и не произошло. Да и что могло бы произойти в этом богом забытом захолустье, затерянном в бескрайних малолюдных пространствах Бурятии, словно навсегда заговорённых от человеческого присутствия.
  Я увидел жизнь офицеров в здешних местах во всей её неприглядности и прочувствовал её сполна на собственной шкуре. Жизнь, вообще, в этих местах едва теплилась на грани угасания, текла медленно, будто увязая в сонливой безбрежности дикой земли, не способной даже дать свою силу чахлым растениям, мёрзлой девять из двенадцати месяцев в году.
  Местное население существовало здесь по привычке. Да и куда ему было деваться со своей непутёвой родины. Офицеры же, хотя мало кто из них об этом говорил, чувствовали себя здесь на положении ссыльных, не знающих, за какие прегрешения оказавшихся здесь.
  Обещание подполковника из управления кадров округа оказалось не пустыми словами, хотя я уже и забыл про него думать. Через полтора месяца мне пришла бумага с предписанием снова прибыть в Читу.
  Две недели я сдавал должность и древние каракатицы-тягачи с допотопными орудиями, которые, как мне до того казалось, остались лишь в военных музеях и в книжках по истории оружия, но вот теперь, рассчитавшись с частью и отправив багаж со своим нехитрым холостяцким скарбом, стоял и мёрз на платформе в ожидании опаздывающего поезда.
  Через сутки таким же студёным днём я выходил из вагона на вокзале в Чите.
  Пар от дыхания людей густыми облаками поднимался вверх, образуя дымку тумана. Каждый спешил спрятаться от мороза, который шкалил за сорок, куда-нибудь в магазин или в другое тёплое место, и редкие прохожие торопливо семенили по вымерзшим улицам.
  На прилавках магазинов было по-прежнему пусто, но, уже притёршийся к диким условиям существования в Забайкалье, я взял с собой недельный запас консервов и хлеба, стараясь растягивать и экономить и его....
  Китайцы снова трясли своим заграничным барахлом. Многие из них, не смотря на убийственный холод, были без головных уборов, другие же натянули несуразные кожаные кепки-ушанки на коротком меху по самые глаза, смешно подвязав тесёмки под подбородком.
  Вокруг них, не смотря на трескучий мороз, по-прежнему вился народ, предлагающий к обмену на спортивные костюмы и другие заграничные тряпки электроутюги и самовары, часы и мясорубки, - товары, давно уже исчезнувшие из местной торговли.
  Обмен был неравноценный, но китайцы ещё и торговались, недовольно морщась и стараясь скупить всё по дешёвке. Что-то неуловимо подсказывало, что им выгодны подобные торги, да и разве приехали бы они за столько сотен километров, если бы это было не так.
  Послонявшись бесцельно по Чите, словно в кипяток, окунувшейся в выжигающий жизнь мороз, я всё же отправился в управление кадров, где получил служебный паспорт, новое предписание с номером полевой почты войсковой части и другие необходимые для проезда бумаги.
  -Так что, я за границей буду служить? - поинтересовался я у знакомого уже мне подполковника.
  -Что-то вроде того, - как-то неясно отшутился он. - Главное, что там оклад тройной, и месяц службы идёт за два!
  Подполковник многозначительно поднял вверх палец.
  -Там что, воюют? - осенило меня.
  Подполковник замялся, кашлянул, но ничего не ответил.
  -Так, сейчас поднимаешься на собеседование к начальнику управления кадров округа, - сказал он, наконец. - Запомни, я тебе ничего не говорил, но, если хочешь, на собеседовании ты можешь отказаться....
  Однако там со мной даже не стали разговаривать.
  -Всё-всё, вопрос решён, идите, получайте всё, что нужно и езжайте.... Не до вас сейчас, товарищ лейтенант. Тут такие дела! - замахал руками начальник управления, тучный полковник, даже не поднявшийся из кресла. - Да, и не забудьте заехать на инструктаж в штаб округа. В приёмной у начальника штаба адъютанту скажете, что направлены в зону три ноля и назовёте номер полевой почты. Всё, до свидания!..
  Штаб Забайкальского округа находился в другом районе. Это было огромное здание, занимавшее собой целый квартал, растянувшееся от края до края огромной площади в десяти минутах ходьбы от вокзала.
  Холёный капитан, сидевший в приёмной начальника штаба округа, куда не сразу, а лишь после многих препон и условностей, связанных с пропускным режимом на входе в каждый коридор и на каждый этаж здания, мне удалось, наконец-то, добраться, окинул мою полевую форму насмешливо-сдержанным взглядом, задевшим мою душу за самое живое.
  -Вы что, товарищ лейтенант, в казарму к солдатам пришли или на приём к генералу? - ухмыльнулся он. - Как вы одеты?!.. Вы посмотрите на себя!.. Как вы одеты?!
  -А что такое?! - не понял я.
  -Что такое?! - возмущённый офицер даже поднялся со своего стула. - Вы что, обалдели?!.. Как вы разговариваете?!.. Что вы себе позволяете?!..
  -Видите ли, товарищ капитан, меня вызвали сюда прямо из войск, из части. Я с поезда и прямо сюда....
  С каждым словом моего объяснения капитан всё более багровел. Он уже готов был взорваться и вот-вот выпустил бы пар, как вдруг на столе перед ним призывно и громко затрезвонил телефон.
  Капитан переменился в лице, вмиг побледнел. Рука его стремительным, натренированным движением метнулась к трубке.
  -Да, товарищ генерал.... Слушаюсь, товарищ генерал!.. Сию минуту....
  Капитан поспешно выскочил из приёмной, погрозив мне на ходу пальцем:
  -Ну, лейтенант, я сейчас вернусь, и ты сядешь у меня на недельку-другую на гауптвахту....
  Я остался один.
  Дверь в кабинет генерала была приоткрыта, и теперь стало слышно, что там громко ругаются.
  Я подошёл ближе.
  -Вы дайте мне квартиру, товарищ генерал-майор, а уже потом о службе спрашивайте! - донеслось до меня в приоткрытую дверь.
  В щель был виден кусочек длинного полированного стола, плотно обставленного стульями, огромная карта на всю стену. Пол был устлан ярким, сочным ковром. Однако говорящих видно не было.
  -Сколько у вас выслуги, товарищ полковник?!..
  -Да уж побольше, чем у вас, товарищ генерал-майор.
  -Ладно, садитесь....
  В кабинете ещё о чём-то говорили, однако тон беседы стал ниже, и уже ничего не было слышно.
  Наконец я услышал шаги у самой двери и в два прыжка отскочил прочь.
  В дверь, энергично распахнув её, вышел здоровяк-полковник. За ним с перекошенным лицом следовал генерал. Он на секунду остановился, ошалело окинув меня снизу доверху, и в недоумении произнёс, рявкнув точно собака:
  -Это что здесь такое?! - и поспешил за полковником....
  Через два часа я уже садился в поезд до Краснокаменска.
  Проснувшись утром, я не мог понять, где оказался. За окном, насколько хватало взгляда, простиралась степь. Деревьев совершенно не было, и лишь редкий кустарник, да выбивающаяся из красно-рыжего песка, кое-где прикрытого пятнышками снега, и камней бурая трава представляли всю нищую растительность здешних мест.
  Такого я просто не ожидал увидеть.
  Если какие-то строения и попадались по пути, то их было видно ещё издалека. Небольшие, редкие поселения, пристанционные постройки, проплывающие за окном, лишь обостряли чувство пустынности этих земель.
  Ещё в Бурятии мне казалось, что там был край света, но лишь теперь стало ясно, что это значит. Было такое ощущение, что рельсы идут прямо в никуда, и вагоны вот-вот начнут сыпаться один за другим в бездну.
  Чувства одиночества и покинутости, гнусной заброшенности и мрачной предрешённости участи овладевали мною всё сильнее. Мне казалось, что поезд везёт меня прямо в Преисподнюю, и я тщетно пытался отделаться каким-то образом от тяготивших меня мыслей. Однако для этого потребовалось бы закрыть все окна или глаза и не открывать их до самого конца.
  Закрыть глаза было легче, и я так и поступил....
  Мне вспомнился вдруг тот вечер. Тот странный вечер.
  -Так вы будете входить, молодой человек, или нет?.. Не пугайтесь, не пугайтесь! Я смотрю - вы оробели! У меня к вам разговор по душам. Душевный, можно сказать, разговор. Подсаживайтесь ближе к столу. Я заметил, что в дороге вы любите и выпить. Я вас угощу. Да вы не бойтесь, это самая обыкновенная водка. Да-да, давайте-ка, я с вами выпью....
  -Мне что-то не хочется!
  Однако я всё же подошёл ближе.
  -Как хотите, - господин в шляпе налил себе и опрокинул стопку. - Ах, хороша, зараза!
  Он посмотрел за окно, где уже почти ничего не было видно.
  -Да, надо же, в какую глухомань вас занесло! - посочувствовал он мне. - Это прямо несправедливость какая-то, не находите?..
  -Да, - невольно согласился я.
  Мне вдруг стало жалко себя, жалко до слёз, потому что жизнь пошла колесом, поставив всё с ног на голову, перевернув, как лоханку, мою судьбу, опустошив её и лишив меня всего, к чему если и не была привязана, то привыкла, притерпелась моя душа.
  Захотелось говорить..., говорить о том, как нравилась мне моя бедная курсантская жизнь, как хотел бы я вновь вернуться в неё и, пожалуй, никогда не становиться взрослым. Однако, памятуя, с кем имею дело, я не раскрыл и рта.
  -Не надо столько усилий. Можете говорить, молодой человек. Все ваши мысли известны мне, что бы вы только не подумали....
  Мне стало не по себе. Я почувствовал себя вывернутым наизнанку. Жизнь моя перемешалась со сном столь плотно, что невозможно уже было и разобрать, где явь, а где - сновидение.
  -Нет-нет, вы не спите, - подтвердил господин в шляпе, просверлив насквозь своими зелёными глазами. - Будьте мужчиной.... Хотя бы сейчас.... Я только что прочёл ваши самые сокровенные мысли. Итак, вы хотите вернуться обратно, в прошлое, когда были курсантом, не так ли?.. Не молчите!
  -Быть может, - робко согласился я.
  -Я могу вам помочь в этом! - господин в шляпе плеснул мне в стакан водки.
  -И как это будет выглядеть?
  -Ну, допустим, вы будете доживать до самого последнего дня, когда вы перестали быть курсантом, до выпускного вечера. А дальше снова переноситься на начало, с момента поступления в училище. И так будет повторяться до бесконечности.
  -И что же, каждый раз будет одно и то же?..
  -Конечно! А как же вы хотели?..
  -Но почему нельзя сделать так, чтобы каждый раз всё было по-другому?
  -Ну, это уж слишком!.. Всякий раз вы бы тогда были другим человеком, а это очень тяжело осуществить. Выходная точка судьбы каждый раз была бы в другом месте событийных координат. А это уже какая-то новая форма жизни, знаете ли! Я могу зациклить для вас на бесконечность только две точки координат: входа в события и выхода из них. За остальным обращайтесь выше, если найдёте туда дорогу, если там что-то есть, и если вас там, вообще, захотят слушать!..
  -Но ведь мне может надоесть бесконечно вращаться по замкнутому кругу! И что тогда?
  -Это ваши проблемы. Впрочем, мы можем договориться, и когда вам действительно надоест такое вращение, то мы его прекратим. Но я не думаю. Во всяком случае, я могу оставить вам тот месяц, что вы уже прожили после училища, чтобы он пугал вас всякий раз, как эта круговерть будет подходить к финалу.
  -Но, а если всё-таки, мне надоест это, и я захочу выйти из этого замкнутого круга, что тогда?
  -Тогда? - господин в шляпе пожал плечами. - Я итак слишком много позволяю вам. Здесь надо ответить: согласны вы или нет.
  Он протянул мне стакан с водкой. И я зачем-то выпил, решив про себя держаться и стараться изо всех сил не захмелеть.
  -Смотрите..., смотрите сами. Ваше прошлое известно вам, как свои пять пальцев. Всякий раз будете проходить вы по одному и тому же пути, и притом не будете даже помнить, что уже проходили по нему миллионы раз, и знать, что после того ещё пройдёте столько же и ещё столько же раз по столько. Ну, быть может, когда-нибудь вам покажется, что то или иное уже случалось с вами, но это будет лишь мимолётная догадка безо всяких последствий. Знаете, такое лёгкое де жавю. Так живут тысячи, сотни тысяч, миллионы. Разве этот пример не может избавить вас от страха и дать возможность согласиться?!..
  Я пребывал в глубоком раздумье и едва смог отвертеться от второй стопки, чувствуя, что начинаю хмелеть.
  Страшнее всего сейчас было бы принять неверное решение.
  -Мне кажется, что я уже слышал однажды о подобной сделке.... Один очень увлечённый музыкой человек.... Вы помогли ему! - "Если это можно назвать помощью", - подумал я про себя, хотя это было совершенно напрасно. - Мне об этом рассказывала Вероника.
  -Да, что-то припоминаю. Но это не самая крупная сделка. Бывали и посильнее. А Вероника?.. Ах, Вероника! Милая девочка. Вам она нравилась, не правда ли? Представьте, вы будете встречаться с ней всякий раз и влюбляться в неё. Впрочем, я знаю, что у вас было много женщин, но, кажется, Вероника вам подходит. И потому она не безразлична вам. Да и те, другие женщины, все они будут миллионы раз....
  -Но ведь и все те неприятности и несчастья, которые преследовали меня, будут повторяться миллионы раз, да?..
  -Ну, уж, - господин в шляпе развёл руками. - От них никуда не денешься. Но ведь, если так разобраться, они пустяк по сравнению с этим, и, может быть, служат некоторым украшением жизни. Как перец или горчица обостряют вкус пищи, так и они делают более острым ощущение счастья. В конце концов, разве это несчастье, если ни к чему серьёзному не привело. А серьёзное, это что? Это, например, если бы вы лишились удобного физического состояния, или умерли бы, или потеряли бы руку-ногу, а то и просто сели бы в тюрьму.... Но ведь этого ничего не случилось, поэтому можно смело соглашаться. Предлагаемый мною товар имеет, так сказать, стопроцентную гарантию. Соглашайтесь, и вы немедленно приобретёте свою покупку.
  -А что взамен?
  -Ну, как что?! Если вы слышали ту историю от Вероники, то должны знать, что я прошу взамен. Я ведь сказал вначале, что у меня к вам душевная беседа. Душевная, понимаете?..
  Слова его заставили съёжиться моё сердце. Что-то нехорошее, недоброе сквозило в них.
  -Нет, я не могу, - выдавил я через силу из своего горла.
  -Послушайте, подумайте!.. Вы же уже вкусили этой жизни! Не надейтесь, что впереди вас ждёт что-то более светлое! Я уж позабочусь об этом! Я вернусь, но тогда уже мой договор будет намного скромнее и хуже для вас! Подумайте! Соглашайтесь, пока не поздно!
  -Нет.
  -Соглашайтесь.
  -Нет!
  -Соглашайтесь же!
  -Нет! Нет!! Нет!!!..
  Господин в шляпе поднялся с полки и направился к двери:
  -Я так и думал. Но ничего. Запомните, я от вас не отстану, коль уже появился на вашей дороге. Если бы вы сейчас согласились, я бы был расстроен. В самом деле. Мне трудно верить, но можете не сомневаться в этом, - он открыл дверь и уже из коридора сказал. - Между прочим, водка отравлена. Я-то думал, что мы найдём с вами общий язык и договоримся, а потому заранее всё подготовил. Но, видимо, не судьба. Ладно, всего хорошего. До встречи!..
  Он захлопнул дверь, и я вдруг почувствовал, как руки и ноги становятся ватными. Горло пересохло, в глазах потемнело. Собственный хриплый выдох послышался как из другого мира, и я угасающим сознанием успел лишь подумать, что падаю в проход между полками....
  Поезд остановился у какого-то ветхого деревянного вокзала.
  Я выглянул.
  На фасаде здания большими буквами значилось "Борзя".
  Люди полезли из вагонов. Несколько офицеров в грязных бушлатах, с чемоданами, и с ними человек десять солдат неровным строем встали на перроне, а затем заспешили на вокзал.
  Бабки, мужики, женщины волокли какие-то мешки, тюки, тяжёлые чемоданы.
  -Сколько будем стоять? - поинтересовался я у проводницы.
  -Пятнадцать минут, - ответила она.
  -А что это за пугало такое, Борзя?
  -Это не пугало, - лицо женщины сделалось осуждающе-серьёзным, - а город....
  Я вышел из вагона, прошёл на вокзал, затем на привокзальную площадь.
  Справа стояли две пятиэтажки, за ними угадывалось ещё несколько таких же домов. Прямо за сквером виднелся квартал из деревянных домов, обнесённых заборами, слева, за несколькими ближними строениями виднелась чистая, бескрайняя степь.
  "Ну, и город! - неприятно удивившись, подумал я. - Как здесь люди-то живут?"
  Мороз давал себя знать, и вскоре я заспешил обратно в вагон.
  -Что, не нравится?! - улыбнулась проводница.
  -Не-а, - честно признался я.
  -Впервой, наверное, здесь?
  -Впервой....
  -Служить или в командировку?..
  -Да я и сам толком не знаю. Вроде бы служить, а документы, как на командировку оформлены.
  -Ты у меня куда едешь-то? - проводница закопошилась в своей папке, нашла мой билет. - У-уй, да там, куда ты едешь, и такого нет, - она кивнула в сторону выхода из вагона. - Там Борзя - это цивилизация, столица....
  -Да я ещё дальше, - успокоил я женщину.
  -Ещё дальше?.. Куда ж дальше-то?.. Дальше.... Дальше там уже граница. Китай и Монголия.
  -А я в сторону. Знаете, соревнование такое есть по прыжкам в сторону?
  -А-а-а, - многозначительно закивала головой проводница.
  Пассажиров в вагоне стало заметно меньше. Почти все купе были пустыми.
  Путешествие моё близилось к концу, и от этого с каждым часом на душе становилось всё беспокойнее, потому что его окончание не предвещало даже иллюзии покоя, которого теперь хотелось больше всего.
  Неизвестность предстоящего навевала всё более гнетущие предчувствия. Я уже разучился быть романтиком, едва хлебнув армейской жизни, и теперь уже не ждал ничего хорошего. Мне хотелось тепла, хотелось дома, в который можно вернуться и где тебя будут ждать. Но меня никто не ждал ни там, откуда я приехал, ни там, тем более, куда я направлялся....
  Конец путешествия ещё не означает конец дороги.
  Ночью, разволновавшись, я долго не мог уснуть, и проснулся на следующий день от того, что проводница трясла меня за плечо.
  -Вставай, тебе пора выходить.
  Я подскочил, как ужаленный.
  Картина, которую я застал по выходу из вагона, повергла меня в уныние.
  Несколько покосившихся, серых домиков недалеко от жёлтой станционной постройки и в другой стороне, чуть поодаль, словно бы принесённые сюда ветром, вырванные откуда-то из другого, не из этого, а более цивилизованного и благополучного мира, - блочная пятиэтажка, а рядом с ней трёхэтажная казарма, штаб, несколько других административных построек и прячущийся за всем этим парк с боевой техникой.
  Ничего кроме этого, да ниточки рельс от горизонта до горизонта бескрайней маньчжурской степи-полупустыни, не было видно вокруг, насколько хватало глаза.
  Было ощущение, что оказался на Луне....
  Неземной по стуже мороз усиливался беспощадным ветром, и я заспешил к строениям части.
  Поезд, на котором я приехал, уже исчезал на горизонте, не задержавшись на этом полустанке и двух минут.
  "Неужели эта дыра и есть зона три ноля? - удивился я, чувствуя, как конечности стынут на ветру, и даже меховые рукавицы не спасают от его ледяного дыхания. - Неужели здесь я буду служить?.."
  -Нет, не здесь, - обрадовал меня усталый подполковник, начальник штаба полка, перелистывая мои бумаги. Всё это, видимо, было привычным и порядком надоевшим ему занятием. - Здесь только пересыльный пункт. Для маскировки от империалистической разведки, так сказать....
  Он швырнул мне через стол бумаги и сказал:
  -Зайдёшь в строевую, отметишься, что прибыл. Это обязательно, иначе будешь считаться дезертиром. Нигде, кроме как в этом маленьком штабе не останется конца ниточки твоей судьбы. И потом, через много лет, когда встанет вопрос, где ты был эти предстоящие два-три года, ответ на это можно будет найти только, если ты сегодня не забудешь отметиться в строевой части нашего полка. ... Завтра отправка в зону. Всё, вперёд!..
  Капитан, начальник строевой части, взяв мои документы, буднично, но потому, видимо, страшно произнёс:
  -О, ещё один смертничек. Так-так, давай своё командировочное. Оно тебе больше не пригодится. Спецпаспорт оставь себе, будет, что маме отослать. Женат?..
  -Нет.
  -О-о, правильно, а то здесь почти половина придурков женатых. Они в говно, и жёны за ними туда же скоро полетят. А зачем? Ещё и детей за собой волокут....
  -А что это за зона, три ноля?
  Капитан поднял на меня насмешливые глаза, потом снова занялся бумагами:
  -Скоро узнаешь. Пока не положено. Скажу только одно: туда я отправляю таких, как ты, пачками, а оттуда только бумажки пачками же отправляю. Счастливчики, которые возвращаются, идут через другую часть, но всё-таки бумажек возвращается больше, чем людей. Но ты не бойся. У тебя на роже написано, что долго жить будешь.
  -Хотелось бы верить, - согласился я, забирая документы.
  В казарме, которая была отведена для пересыльных, было холодно, стояли железные солдатские кровати и тумбочки, умывальник работал плохо, а туалет был забит и плавал в месиве из бумаги и разлагающейся жижи фекалий. Солдаты, оставленные для присмотра за порядком, закрылись в каптёрке и по одному выходили оттуда только умываться или в туалет - в другое крыло здания, где жили штатные роты. Им было лень одеваться и на сорокаградусный мороз они выскакивали в одном полушерстяном обмундировании.
  Пересыльные офицеры, ожидавшие отправки, закутавшись в робы и пыльные одеяла, сидели на табуретках перед чёрно-белым, полуразобранным телевизором. Задней панели у аппарата не было. Он то и дело отключался, и тогда какой-нибудь "спец" начинал тыкать гвоздём или отвёрткой в его внутренности.
  У телевизора собралась в основном "молодёжь", "зелёные" лейтенанты.
  Несколько бывалых, майоры и капитаны, собрались в дальнем углу казармы, на кроватях, разложив на табуретках закуску и выпивку. "Старлеи" метались между телевизором и кампанией. Первое было им неинтересно, второе же - недоступно без вступительной квоты, - бутылки "горючего".
  День и вечер тянулись медленно.
  До одури насмотревшись телевизор, я рухнул замертво на кровать без белья. Сил хватило только на то, чтобы закутаться, не раздеваясь, в пыльное одеяло и набросить ещё поверх него пыльный бушлат, натянув его до самого носа.
  Утром нашу группу посадили в единственный вагон с надписью "Путеремонтный" и подцепили к маневровому тепловозу. Через пять часов мы вылезли в тупике.
  Вокруг не было ничего, кроме уходящих за горизонт рельсов.
  Сопровождающий группу майор, закутанный в ватные доспехи, как матрёшка, отвёл нас метров на двести от стоящего в тупике состава, собрал в круг, посмотрел на часы и сказал:
  -Терпим, терпим, товарищи офицеры. Минут через десять на наш "Байконур" за вами пожалует ракета. Полетите в космос. Погода сегодня хорошая. Всего лишь минус двадцать пять, и ветра нет. Вы все забайкальцы, поэтому терпим, терпим, терпим.... Вам не привыкать....
  Через полчаса послышался гул вертолётных турбин, и из низких облаков вынырнула, снижаясь, сама винтокрылая машина.
  Мысли в стылой голове двигались медленно. Я вспомнил лето, далёкий украинский город, казавшийся мне теперь самым родным на свете, Веронику....
  -Ты можешь совершить ради спасения другого человека что-нибудь безумное? - спрашивала она серьёзно.
  -Сердце человеческое - яблоко, изъеденное червем зла и порока, - отвечал ей священник из поезда.
  "Если бы ты мог сейчас попросить что-нибудь у Бога, чего бы ты пожелал?" - спросил я сам у себя, и, подумав, не нашёл ответа.
  Не было ничего достойного моей просьбы....
  Вертолёт спускался всё ниже.

1993-1994 , 2015

Конец.

Продолжение следует....


  398

397


 
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"