Сперва подъём - это отклеить себя от холодной, заморозками прибитой барачной койки, а то и от деревянной скамейки либо разложенного сиденья в простывшем без топлива грузовике. Умыться и почиститься ледяной водой, а ведь май же, будь они прокляты, эти атомные бомбы - то жарища, а то и снег пойти может среди бела дня. Еда - одно название; спасают черемша и квашеная редька, приправляющие скудную порцию крупы или макарон. А вот потом можно и на стройку. Там тоже будет подъём - подъём новых секций.
Сначала секцию освобождают от заводской упаковки, потом раскладывают. По сути, каждая секция - просто плоский воздушный змей с крутящимся против ветра хвостом-стабилизатором. Змей состоит из сегментов-чешуек; прохудится или прорвётся одна чешуйка - не страшно, порвутся три или пять - надо будет лезть на верхотуру, менять и раскладывать новые. Поэтому с крылом осторожничают: ничего острого, ничего тяжёлого, что могло бы повредить змееву чешую. Ровную площадку, триста на двести пятьдесят метров, где расправляют новое крыло, каждый день выметают и вычищают до блеска, стригут ручными косилками траву.
Потом заводят стропы. Здесь без матерщины никак. Строп немного, сто двадцать штук всего, но каждая - армированный сталью кевларовый канат. За цену одной стропы можно было бы раньше купить в этих краях добротный двухэтажный коттедж. Но сейчас ни коттеджи, ни деньги те уже не в цене; ценен только труд, вложенный уральскими инженерами в эти толстые, в руку толщиной, канаты. Разумеется, здесь работают дроны. Людям не справиться. Дроны надо заряжать - вот и пыхтит в стороне маленькая угольная, а по правде сказать, дровяная электростанция. И дымит она страшно. Здесь всё страшно.
Но вот всё готово, и те же дроны приподнимают разом угол змея-секции встречь ветру, давая крылу наполниться. Пошёл взлёт, стропы дрожат и тянутся от земли, как обвисшие стрекала медузы. Гудящий рой дронов направляет крыло на траекторию - вниз, под стопку таких же крыльев, уже парящих на ветру. Самые верхние крылья дрожат, собирая ветер, уже на высоте полутора километров и больше - теряются в небесной синеве. До войны синева эта была по весне чаще кобальтовой, иногда ультрамариновой, а сейчас стала вдруг марганцевой - пыльной, тусклой, с фиолетово-серым отливом. Жутковато смотрятся в этой дымке небес едва различимые силуэты башенных профилей. Когда башня достигнет расчётной высоты в двенадцать километров семьсот метров, большая часть её скроется из виду навсегда. Огромное облако, пронизанное сетью молний, станет её одеждами. Это будет страшное зрелище, но на него и весь расчёт. Молнии превратятся в энергию, а вода и грязь из облака станут чистейшим, живительным сахаром. Так задумано людьми; так станет.
Пока что подъёмной силы у крыльев не всегда хватает. Верхние сегменты, начиная с высоты в два километра и более, обдуваются ветром почти всегда, а вот у земли ветра бывает мало, бывает и штиль - крыло повисает мёртвым грузом под тягой верхних секций, угрожая обрушить всю конструкцию грудой бессмысленного и рваного металла. Поэтому нижние крылья надёжно поддерживают на высоте семь больших аэростатов, предмет особой заботы Овчаренко и его людей - саботажники не раз пытались их обстрелять издалека, да только не летит пуля на такую высоту и на такое расстояние.
Вот поднимается крыло, плюс двести десять метров, на жаргоне строителей - "шесть эшелонов". Теперь на крыло нужно поднять и закрепить оборудование. Делать это заранее, на земле, нельзя - не все виды оборудования гнутся так легко, как стропы креплений, многое просто не взлетит, а кое-что испортит выверенный аэродинамический профиль крыла, главное влияние которого проявляется как раз на взлёте, в приземных слоях. Укрепившись карабинами на скользящих патерностерах, голодные худые монтажники в высотных костюмах идут на подъём.
А что такое "высотный костюм"? И близко не похож он на сверкающие технологическим шиком пилотские доспехи той, предыдущей, довоенной эпохи. Сшитый из старых спецовок, синтетической ваты, корда и бельевых верёвок, служит этот костюм лишь одной цели - чтобы не исхлестал, не иссушил тело раньше времени ледяной высотный ветер. Слои костюма пропитаны несохнущим маслом на основе парафина, смешанного с соевыми выжимками. Лицо защищает пародия на гермошлем, сделанная из старой пластиковой бутылки, разрезанной и натянутой на проволоку. Ещё километра два или три, и понадобятся уже кислородные фильтры-концентраторы, а ещё выше - баллоны и настоящие гермокостюмы. Но пока что воздуха ещё достаточно. И обходятся монтажники толстыми, ватными, неуклюжими скафандрами, получившими у строителей колонны меткое название "смешарики". Начальника монтажной бригады и ответственного за связь в группе называют "бараш" и "лосяш" - у них на головах антенны, только разной формы. Метрологи, держащие на груди мониторы с оборудованием, называются на жаргоне "телепузиками".
Страшно работать, поднявшись на высоту. Страшно и неудобно. Смертельных случаев не было ещё, но будут. Этого не избежать, и знают это все. А вот аварии уже были. Валились люди в неуклюжих, неудобных костюмах с монтажных площадок; рвались патерностеры, стропы запутывались и перекручивались. Если бы не страховочные ремни, были бы и случаи гибели. Каждый знает это, когда, одевшись в промасленную робу высотника, идёт на подъём.
Зато какой вид открывается с высоты, когда стоишь на крыле, держась за леер, и смотришь соколом несколько мгновений в распахнувшуюся под ногами солнечную даль!
Смена сейчас - шесть часов, а больше нельзя: кислородное голодание начнёт разрушать истощённое, с трудом пережившее зиму тело. Скоро высота увеличится, и тогда смена будет четыре, а потом три часа. После смены - трудный спуск, а там и обед, или ужин, если смена вторая. На обед и ужин дают вонючий протеиновый коктейль, свежие весенние овощи, кусочек сыра или творога, яйцо. Жить уже можно. До зимы - можно. До зимы ещё сто двадцать пять дней. До общей гибели, обещанной учёными старого мира - сто семьдесят девять суток.
Работа кипит и на земле. Инженеры ежечасно пересчитывают, проверяют, регулируют напряжения, появляющиеся в конструкции колонны. Освободившиеся от смены монтажники орудуют паяльниками - строят обещанный датацентр. Часть его мощностей уже запущена, регулирует строительные дроны, обсчитывает параметры конструкции. Три энтузиаста разрабатывают собственную операционную систему, переносят на неё необходимые программы. Подъём такой системы на каждом новом компьютере - тоже победа. Освобождённые от груза рекламных и шпионских программ, получившие ясное и экономное в отношении ресурсов обеспечение, вычислительные машины в прикладных задачах становятся в пять-семь раз эффективнее, чем до этого. На очереди - запуск собственных искусственных интеллектов, но для этого потребуются уже энергетические мощности всего проекта. Но программисты знают, что однажды эти мощности будут в их руках. Ведь именно для того они и взлетают в небеса, в две смены монтируя кабели силовых линий на высотном сухом морозе! Это теперь - их дело, их право. Индустрия будущего - в их руках.
Токмаков уже почти превратился из организатора в снабженца. Если бы не его Магия, он бы просто сгорел под грузом невыполнимых заявок. Но добрый клоун всегда стоит на подхвате за спиной у Токмакова. Если строителям вдруг нужен нихром, или рельсы, или ружейное полусало, или цемент марки четыреста, Магия всегда знает, как это добыть. Только вот хлеб Давид Шалвович добывать не умеет. Нет в мире больше хлеба. И не будет, если не заработают повсеместно над Землёй такие вот колонны, если не хлынет благодаря им с небес в закрома человеческие сахарный неостановимый поток.
Поэтому Магия, услышав очередное токмаковское "надо", идёт в сарай с осликами и там командует ухаживающим за теми осликами женщинам:
- Подъём! Поехали за ресурсами...
Порою и чуткий, сторожкий Овчаренко тоже кричит своим дозорным:
- Подъём, подъём! Боевая тревога!
Уезжает автомобиль, фыркнув дрянными газами, а вскоре проносятся там и сям по-над лесочками дробные автоматные очереди. А то и пулемёт раз-два стукнет.
- Мародёров накрыли,- докладывает Овчаренко Токмакову по вечерам.
- Та-ак,-- цедит на это Токмаков. - И что?
- Ну, а что... - Овчаренко в ответ неопределённо пожимает плечами. - Просто...
Это и в самом деле просто. Даже слишком просто.
Цена человеческой жизни постепенно девальвируется, вплотную приближаясь к цене пулевого патрона двенадцатого калибра в пластмассовом фирменном картридже.
- Плохо дело,- говорит Давид Шалвович Токмакову. - Неужто мы с вами не увидим больше, как род человеческий идёт на подъём из этой кровавой трясины?
- Шутите? - возражает на это Токмаков. - Да вы же сами видите, что мы ещё даже не достигли дна.
Двое суток упорной работы - и новая секция башни выходит на стартовую площадку. Жужжат натужно двигатели дронов, свежий ветер наполняет пузырями воздуха дрожащие аэродинамические ячейки. Подъём, подъём!
Только подъём - это не всегда хорошо и правильно. Фельдшера Ирину, например, заботит и огорчает сезонный подъём заболеваемости кишечными инфекциями. Ослабленные, с трудом пережившие зиму, побитые излучением люди нелегко переносят даже самое обычное расстройство желудка. Что уж говорить о норовирусе или ротавирусе, способных и в мирное время унести не одну жизнь? А там, ближе к летней жаре и осеннему относительному изобилию плодов, маячат на горизонтах и дизентерия, и сальмонеллёзный брюшной тиф с братцами-паратифами, и даже грозный признак особо опасной, карантинной инфекции - холеры. Эпидотряд городской санитарной службы насчитал в бассейне местной речушке три штамма вибрионов - потенциальных возбудителей холероподобных заболеваний. Эффективных вакцин от них нет. Лекарств нет. Единственное спасение - внутривенные вливания дистиллированной воды с раствором нужных организму солей: натрий, магний, калий, хлор, органические кислоты в разных комбинациях, глюкоза. С этими растворами пока больших проблем, кажется, нет. Но это если заболеют десять человек, двадцать, а если сто или двести?
"Мойте руки перед едой!" - сейчас это не просто предупреждение о возможном лёгком дискомфорте. Это охранный знак, такой же важный, как предупреждение о закопанных в землю минах или о радиоактивном заражении местности. За простой строчкой на транспаранте - смертоносная новая реальность. Крохотный, в половину спичечного коробка, кусочек самодельного мыла с гнусной эфирной отдушкой становится оружием против грозной армии, пришедшей пожрать людей на стройке и в посёлке.
Мыла не хватает. Ирина и вездесущий Магия организуют сбор золы, варят зольный щёлок, а из него уже делается новое, злое и резкое мыло, от которого сползает кожа на надорванных руках. Разумеется, это мыло уходит прежде всего на хозяйственные нужды. Жир для мыла - синтетический, его делают местные химики-любители из продуктов перегонки отработанного машинного масла. Они же получают и другой важный продукт индустрии будущего - берёзовый дёготь. Из хорошо очищенного дёгтя выходит отличная мазь против гнойников и опрелостей, этих неминуемых спутников тяжёлого физического труда на свежем воздухе. Дёгтем же пропитывают и обувь, готовят к новой скорой - май уже на дворе! - зиме. Ирина дёгтем не брезгует; фармацевтические фабрики не работают и заработают непонятно когда, в ход идёт проверенная учёными народная фармакопея: травы, дёготь, живичный скипидар.
Но ни скипидару, ни калийному мылу не остановить эпидемию кишечных заболеваний. А эпидемия - уже на пороге; каждый день прибавляются новые случаи. Традиционный ответ на все вопросы - белая глина, залежи которой, к счастью, отыскали под одним из окрестных ручейков добрые соседи строителей, немецкие колонисты. Отмытую тщательно глину разводят водой и дают пить больным, прибавляя к этому питью немного толчёного древесного угля. Помогает пока неплохо, но Ирина помнит: это средство не панацея, от его избытка может случиться закупорка просвета кишечника. Пока ещё у Ирининых пациентов закупорка не случалась. Тьфу, тьфу.
Забота о санитарном состоянии отхожих мест тоже на Ирине. Цивилизация, как известно, начинается с отхожего места. Но пользоваться этими местами умеют все, а вот охотников их убирать - неожиданно мало. От этой работы отказываются по очереди все, кроме электрика-ламы, которому на всё, похоже, уже плевать хотелось в этой жизни. Но он прежде всего электрик, и будь в сутках даже семьдесят девять часов, никак не успевал бы он ежесуточно вычищать семьдесят девять узловых точек, в которых концентрируются и накапливаются продукты высокой энтропии. В поле битвы с энтропией превращаются постепенно все окрестные лесочки, кустики, заросли травы и даже укромные места на стройплощадке. По утрам, разворачивая очередное крыло, строители издают поневоле трёхэтажный мат-перемат:
- Ну вот какая же сволочь тут опять это сделала? А?!
Токмаков, которому на свежем воздухе сильно полегчало с сердцем, носится туда и сюда по пустошам, грозясь ввести расстрел за антисанитарию. Он здорово похудел, спали с лица и с ног синюшные отёки. В руках у него - отобранный у Лантанова стек, которым он тычет в места наибольшего скопления энтропии.
- Это что такое, я вас спрашиваю?! Это как называется?!
Но спрашивать можно сколько угодно: как это называется, знают все, и ответ безрадостен. Ни Магия, ни сам Токмаков не могут здесь помочь ничем, кроме организации санитарной службы. Принуждением здесь не возьмёшь - слишком уж сильно посеянное руководством "Кузни горящих сердец" в обитателях бывшей коммуны предубеждение к подобному труду. И Токмаков решается на прямой подкуп. Ассенизационной бригаде полагается теперь дополнительный продуктовый набор. Кроме того, из города пригоняют спецмашину, оборудование для очистки, шикарные костюмы, точь-в-точь как у космонавтов прошлых веков. При виде этих костюмов кто-то вспоминает, как в прошлом веке ассенизаторов, ездивших тогда на гужевых повозках, со смесью уважения и насмешки называли в этих краях "ночными истребителями".
Ассенизаторов, кроме того, зачисляют в гражданский дозор. Так как они имеют дело с материями повышенной опасности, им выдают пистолеты.
- Расчёт! Руководствуясь прямыми интересами общества, приказываю выступить дозором на охрану общественной безопасности...
Подъём, подъём! В три часа ночи фигуры в скафандрах обходят сортиры. Слышен свист пара и лязг металлических сочленений, точно уэллсовские марсиане очищают местность от своего ядовитого газа.
В восемь, сняв скафандры и помывшись, ассенизаторы гордо шествуют к общему котлу. Общественные туалеты на стройплощадке теперь буквально сияют чистотой. Проблема частично решена. Но зато возникла новая: нет хлора, не хватает озона - необходимых средств для дезинфекции опасных отходов.
- Вот пойдут грозы вокруг башни, будет вам тогда озон,- успокаивает главный технолог строительства, высокий и аккуратный человек по имени Александр Дмитриевич Горностаев. Он полон света и спокойствия, и в его присутствии стройка идёт как бы сама собой, не спотыкаясь о трудности. Жаль только, что Александр Дмитриевич и его приятель Рей Джинджер, создатель волшебного крыла-опоры, всё время заняты где-то в городе, на доброй сотне разных заводов. Но один час работы Горностаева стоит по результату, пожалуй, ста часов административной деятельности Токмакова. Одно-два движения стилом над электронным планшетом, содержащим подробные карты проекта, и мелкие инженерные неурядицы рассеиваются сами собой, точно ночь под лучами восходящего солнца. Вот и проблема Ирины решена заранее, в зародыше. Грозная молния поразит заразу, гнездящуюся в отходах, и подарит миру живительный озон.
Ругательски ругая всё на свете, монтажники из первого и четвёртого блоков наперегонки тянут силовые кабели на верхотуру. Подъём, подъём!
- А можете дать... антибиотики?! - уверенная во всемогуществе Горностаева, смиренно просит его Ирина.
Главный технолог светло улыбается в пушистые выгоревшие усы.
- Я же не Андрей Клименко! Из воздуха и солнечного света я вам не материализую антибиотики, это противоречит объективным законам истории. Нельзя дать то, чего нет. А впрочем, будут вам хинолоны. И сульфаниламиды будут. Ими давно никого не лечили, возможно, бактерии отвыкли от них. Решено: Тюмень даст синтетику!
Горностаев сказал своё слово. Тюмень даёт лекарства.
Городские тоже не дремлют. У дозорной службы - обновление арсеналов; лёгкие патрульные машины с электрическими моторами выкатываются из ангаров авиазавода, поднимаются в воздух. У них усовершенствованные планёры, мощные морозостойкие батареи, ячеистые крылья из переработанного пластика. Под крыльями - скорострельные пулемёты и противодронные ружья. Дозорные, прошедшие за зиму курс обучения, захлопывают пластиковые колпаки. Подъём! Взлёт, перестроение в формацию, набор допустимой высоты под куполом ревущих ветров. Патруль часами барражирует над пустошами, не охваченными организованной коллективной работой. Беженцы? Связаться, оказать помощь. Куркули, организаторы рабских плантаций? Из города выступает дружина, снабжённая серьёзным оружием - военные, не успевшие проникнуться идеей развала страны и организации собственных феодальных поместий, всё чаще переходят на сторону рабочего комитета. Обычно обходится без стрельбы - вчерашние защитники "кровно нажитого", включая пойманных рабов из числа беглых горожан, уже поняли за два года, что пощады им ждать не приходится, поэтому быстро забывают про свои амбиции и предпочитают решить дело полюбовно. С бывшими военными, решившими переквалифицироваться в сеньоры, приходится разбираться покруче: у них тоже есть оружие, боезапас, мотивы, а главное - некоторый опыт военных действий. Дозорные и добровольцы-дружинники гибнут, даже не успев понять, что их убивает. Ответ яростен: на позиции новоявленных феодалов летят издалека бомбы, ракеты, стаи дронов, несущие смерть и ярость. Вместо упорядоченных военных поселений, где неплохо устроились новые хозяева жизни, на карте региона появляются неаккуратные, выжженные проплешины.
- Не имеете права! - взывают недобитые феодалы. - Мы, а не вы, должны управлять остатками страны, чтобы построить на её руинах здоровую экономику!
"Здоровая экономика" в их глазах - это когда горстка владык наслаждается всеми благами жизни, а миллионы простых работяг служат для них расходным материалом. Горожане с ними не согласны, особенно те, которые уже побывали в числе этих миллионов и не по разу почувствовали на своих спинах бичи надсмотрщиков. Поэтому рабочий комитет в разговоры о правах не вступает. Химические заводы в двух пригородах превращают идущее из Кузбасса сырьё во взрывчатку, шестьсот шестьдесят тысяч тонн взрывчатки в месяц. Треть этой взрывчатки обращается в оружие, а оружие - в огонь и гнев людской.
Представители паразитических классов - рабовладельцы, феодалы, капиталисты - пребывают в глубоком недоумении.
- Предатели! Мерзавцы! Как они смеют... побеждать? Кто их научил?!
Капитан Эк - уже не капитан, а командир сводной оперативной бригады - лишних объяснений не даёт. Какой смысл тратить время на объяснения для будущих трупов? Объясняй не объясняй, а через несколько дней от вопрошающих останутся одни только битые, обгорелые, переломанные ошмётки.
Поэтому Эк не тратит слов на объяснения. Слова его адресованы только своим.
Летит над лесостепью громовое эхо выстрелов и разрывов, летит оно и на востоке региона, над сосновой тайгою, кроющейся в низких, приземистых горах.
Трах! Трах!
И над строящейся башней тоже закружили патрульные самолёты дозорной службы. Это очень своевременно: какая-то сволочь взяла моду запускать по башне дроны - дальние, реактивные, начинённые злою осколочною начинкой. Один дрон сбили на подлёте дозорные, другой промазал, пролетев между крыльями, а вернуться не смог - потерял связь, пролетев через башню насквозь. Теперь в воздухе дежурят истребители дозора, а в кустах - две замаскированных, часто меняющих позиции зенитки. На крыльях башни развёрнуты антенны радарного массива. Теперь чужие снаряды не останутся незамеченными. Разве что баллистическая ракета может преодолеть эту защиту, но таких ракет у врагов строительства, похоже, нет. А все более низколетящие цели с высокой вероятностью будут уничтожены.
- Ничего, коммуняки проклятые, - вещают в эфире недобитые организаторы "трудовых хозяйств". - Скоро до вас центральная власть доберётся, и тогда...
Теперь за "коммуняк проклятых" на врагов серьёзно обижаются все, включая Бенедиктова и трудовую аристократию из первого блока. Теперь вместо "Столица, водка, советский медведь наш..." поют на ту же мелодию совсем уже другие слова: "Вставай, пролетарий, рви рабскую плеть, и гимн победный будет весь мир петь...". Керн бы наверняка порадовался, услышав такое. А пока остаётся радоваться за самого Керна: судя по вестям из города, кризис у него миновал, здоровье пошло на поправку, и скоро он приедет обратно на строительство, к своим друзьям, к Ирине.
Токмаков очень рад будущему возвращению Керна. С Овчаренко он так и не сработался. И вместе с тем, простая справедливость заставляет его признать, что со своими обязанностями военинструктора матёрый Овчаренко справляется несколько лучше демократа Керна. Теперь никакие "гостиоры" с ходу не страшны коллективу строительства - всеобщая воля вооружённого, хорошо обученного держать винтовку народа способна отразить любое антисоциальное поведение. Более того, Токмаков хорошо осознаёт, что и самолюбие первого блока, и нетерпимость Бенедиктова к любым нарушениям человеческих прав работают в условиях этой всеобщей воли как защита от звериного, дикого коллективизма, от желания уравнять всех по самой нижней планке, отстригая любые слишком непослушные и буйные ростки. Бенедиктов доказал своим примером, что способен сохранить свои убеждения даже в ореоле мученичества. А то, что убеждения эти местами довольно глупые, мешает им сделаться общепризнанными. Достаточно того, что они есть у кого-то, и этот кто-то - свой, наш.
Под выстрелы озверевших бандитов, под неумолчный шум и свист машин, под завывание радиоактивного ветра в истерзанных небесах вечерами в посёлке строителей начинаются споры, политические дискуссии, разговоры о будущем.
Мир не изменится сам собой. Мир надо строить.
А построенное - охранять силой оружия.
Подъём, дружина! Подъём, дозор! Бей без пощады бандита, диверсанта и мародёра!
И выживальщика, который хочет, чтобы все остальные умерли сегодня, а он - завтра.
И паникёра, который хватает и портит всё, что плохо лежит, уверяя, что миру конец.
И куркуля, который рассчитывает на чужом горбу въехать в свой персональный рай.
Закон революции страшен: хочешь увидеть будущее - не щади тех, кто тянет в прошлое.
Трах! Трах! Трах!
А башня, между тем, всё поднимается и поднимается. Каждые восемь дней - четыре секции, километр. Вот уже июнь, скоро солнцестояние, и третий километр преодолён. Вокруг крыльев собираются первые облачка, и первые молнии летних гроз бьют бешено в молниеотводы инженера Горностаева, наполняя озоном гигиенические ёмкости для Ирины. На поле, в стороне от строительства, аккуратно посеяна картошка - сеяли машинами, поливают насосом, всё по уму, по-городскому, и только прополка самая обычная, тяпками. Посевной материал - дрянь, всю хорошую картошку испортили руководители прошлой коммуны, и всё же картофель всходит, ростки начинают уверенный подъём от земли. Если удастся взять четыре мешка с каждой сотки - зимнему голоду на строительстве не бывать! В стороне посеяны горох и фасоль, подле них делянками растут генетически модифицированная китайская соя и такая же горчица - два источника пищевого масла. У делянок приходится выставить ещё один дозор - гонять местных крестьян, соратников активиста Серемянко и бывших сторонников разгромленного Ахтырова. Крестьяне решили, что на поле к строителям они могут шастать как к себе домой.
- Всё равно ж не ваше это дело - овощ разный растить. Землица-матушка, она ведь нас кормить должна, а не вас!
- А мы как же?
- А вы нас должны за это снабжать бесплатно разным городским товаром. Мы ведь соль земли, плоть от её плоти! У нас культура, у нас обычаи, а вы что такое?! Голь перекатная...
Токмаков мигом узнаёт в этих разговорах интонации Серемянко.
- Позвать пулемётчика! - командует он.
И на этот раз пулемётчик на самом деле является. С ним - помощник, несущий тяжеленные ящики с патронами.
- Вот этого вы от нас получите! - с яростью сипит Токмаков очередной пойманной с поличным крестьянской делегации. - С доставкой на полтора километра. Вам всё ясно?!
- Посмотрим, посмотрим...
Крестьяне удаляются, а на поле - воровать еду - отправляют детей. Они справедливо рассчитывают, что по детям пулемёты не применят, и они правы. Детей хватает облава, устроенная Овчаренко, и собирается отправить их в город - как беспризорных сирот.
Крестьяне являются поутру.
- Какие они вам сироты? Какие беспризорные?
- А чьи они тогда? Ваши, что ли?
- А вот и наши! Этот - мой, а та - моя! И вообще, все чьи-то!
Овчаренко оскаливает крепкие зубы.
- Ага! То есть, это вы их послали на поле воровать! Ну что ж, вас предупредили заранее, чем это кончится. Своевременно, значит, мы ваших детей сиротами оформили. Эй, пулемётная команда! Расстрелять всех этих, и в ров... нахрен, без суда и следствия!
- Да ты что, совсем озверел?!
- А вы? Воровать еду у голодных, имея собственное крепкое хозяйство! А?!
- Да вас всех вообще зря земля носит! Какие вы коммунисты?! Не хотите отдать всё, что у вас есть, простому человеку, а потом работать на него всю жизнь, пока не сдохнете! Да разве же с такими рай на земле построишь?! Мы вот так и знали: не хотите вы, чтобы простой человек жил хорошо! Не даёте нам, настоящим людям, никак на вас подзаработать!
- А вот такие мы... гнусные и мерзкие коммуняки. Пулемётчик! Всех пересчитать, и в ров! Потом пересчитать ещё раз, для надёжности, чтоб не убежал никто. Вы-пол-нять!
Здесь всё-таки вмешивается общественное мнение. Несмотря на протесты Овчаренко и Токмакова, куркулей отпускают восвояси, от души наложив нескольким самым наглым по шее. Давид Шалвович Магия изображает им, как они будут выглядеть, когда несолоно хлебавши придут по домам.
- А самое-то смешное,- добавляет он,- что они такие же крестьяне, как и мы с вами. Обычные городские жлобы. Просто эти сволочи ещё до войны деньжат поднакопили, чтобы из города удрать на собственную земельку. Заборчик там повыше поставить, яблоньки свои посадить, ну, и так далее. А руками на земле некоторые из них и дня не работали, разве что так, листву сгрести, розочку там высадить на альпийскую горку. Зато до войны рабочая сила была дешёвая, делали за них всё что хозяева хотели. Ну, а когда в войну цены на труд поменялись, тут-то народ начал себя жалеть, а кто не жалел, тех они и уморили в первую же зиму, не дожидаясь расчёта. И сидят теперь, и думают, что им и дальше так в жизни будет. Пусть подавятся! Не надо им просто давать ничего, ни прав, ни еды, а только и патроны на эту пакость тратить незачем. Сами вымрут!
Так и вышло, что теперь ещё один расчёт гражданского дозора дежурит с пулемётом и дронами у границы полей, а второй расчёт обходит посадки. Дозорным вера есть: не объедят, не объегорят, не прикарманят. Свои!
Да и не такая уж нужда страшная стоит летом в посёлке строителей. Чай, не двадцатый век на дворе, совсем с голоду никто не пухнет. А скоро будут у людей сахар, чистая вода и азотные удобрения. Башня даст пусть не всё, но многое, очень многое. Вот она, матушка-кормилица, поднимается, растёт, четвёртый километр ей уже скоро стукнет.
Как же страшно карабкаться на эту верхотуру на подвесных тросах патерностеров! Страшно - и при этом почему-то очень весело. Так ведь ещё никто не делал, правда? Главное тут - не зевать, не останавливаться, не чесать попусту в затылке, любуясь собственными свершениями. Скоро на подъём и на спуск может начать уходить столько же, сколько на всю рабочую смену. Так что беги бегом, строитель будущего мира, цепляй карабинчики к тросу, взлетай над крестьянской скукой и рутиной в пронизанную невидимыми лучами колыбель нового быта. Нельзя, некогда и незачем тебе стоять на месте! Подъём, подъём!
Сразу после солнцеворота погода портится, начинаются грозы да дожди, а к Токмакову приезжает жена. Её зовут Снежана, и она работает учётчицей на палетах в одном агрокомплексе далеко на западе, аж за Обью. У неё много необходимостей и разных просьб к мужу, который не только пережил против ожидания две зимы, но и стал в городе большим человеком. С собой она привозит гостинец - банку маринованных магазинных огурцов, которые оказываются просроченными. Снежана плохо видит и всё время чихает. У неё жестокая аллергия на здешние картофельные посадки.
Токмаков жалеет Снежану, кормит, расспрашивает о сыне. Сына он давно не видел, а телефоны не работают. К счастью, с сыном вроде бы всё в порядке, дальние родственники забрали его по осени в Казахстан. Там довольно много мяса и почти нет радиоактивной пыли. Правда, там тоже стреляют, но стреляют сейчас везде, даже на островах Тонга и Кирибати. Сыну в Казахстане будет сытнее и спокойнее. Снежане тоже легче жить без него.
Токмаков сперва удивляется, потом привыкает. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы не почувствовать даже, а понять: Снежана сейчас - чужой человек, и все её отписки, что ей в агрохозяйстве спокойно, а с сыном всё в порядке, суть не более чем попытки утихомирить буйный нрав Токмакова, чтобы не отправился, паче чаяния, следом за женой - проверять, как устроились. Снежане Токмаков там не нужен. Зато он нужен ей здесь и сейчас; у него связи, власть, возможность достать редкие товары, без которых и женщина - не женщина, и жизнь - не жизнь. Где-то на этом месте Токмаков жалеть Снежану перестаёт, хоть и не гонит её сразу. Всё-таки родная кровь, девять лет жили друг подле друга, сына прижили, нельзя просто взять и порвать все связи. Снежана - не плохая женщина, она просто не хочет знать никаких сложностей. Ей надо, чтобы у неё было всё, что ей нужно, и немножко сверх того - на развлечения или для обмена. Не более, но и не менее.
К себе Токмакова Снежана не подпускает: он старый и больной, не в его положении интересоваться женским полом. Но от интрижек с обитательницами стройплощадки, а также с разными распутными барышнями из рабочего комитета, Снежана мужа предупреждает строго-настрого. Моральный облик строителя будущего должен быть суров и чист, как византийская икона. Двусмысленности здесь недопустимы. Касается ли это самой Снежаны, неясно; она молода, здорова и вполне может ещё сыскать своё женское счастье, а может быть, и сыскала его в своём агрокомплексе. На всякий случай жена напоминает Токмакову, что на ревность у него нет права, да и чести, чтобы удостоиться такой жены, как Снежана, он тоже пока что не сыскал.
На этом месте Токмакова всё же разбирает неприязнь.
- Получила здесь что хотела? Езжай обратно, к себе за речку. Я тут занят... делом.
Но тут и Снежана внезапно точно с цепи срывается. Доселе она общалась с Токмаковым как с добрым соседом, способным оказать покровительство и помощь в трудную минуту, при нужде. Теперь же в ней прорывается наружу собака на сене: и сам - не ам, и другой не дам! Снежана общается с женщинами из женского блока, распуская про мужа безобидные на первый взгляд сплетни, что у того совсем плохи дела - и по мужской части, и по служебной. Расчёт оправдан: над Токмаковым начинают насмехаться и подтрунивать:
- То-то он такой злой ходит! Сам, значит, не могёт, да и другим не даёт...
Результат, однако, выходит неожиданный. Перед Снежаной, точно ангел гнева в день последнего суда, предстаёт разъяренный Овчаренко и предлагает ей убираться восвояси, за реку. Снежана отказывается, гневается, угрожает, что её муж раздавит Овчаренко как клопа. Но военинструктор непреклонен: если жена Токмакова вместо помощи мужу пакостит ему - на строительстве ей делать нечего.
- Да чихать я хотела... Буду жить как хочу!
Поругавшись с Овчаренко, Снежана ухолит в лес, гуляет целый день, рвёт на прогалинах поздние огоньки, пинает ногой таблички с предупреждениями о минах - наследие ахтыровской кампании. Вечером, вернувшись, диктует Токмакову новый список дефицитных продуктов, которые ей необходимы. Токмаков только кряхтит, разглядывая поглупевшую жену; у него снова побаливает сердце.
- Эх, Снежка, Снежка! Ты ведь нормальная была. Какая же муха тебя укусила?
Но не муха укусила Снежану, а клещ. Маленький представитель отряда паукообразных, оставшись незамеченным для людей, напился Снежаниной крови и ушёл восвояси, но оставил жене Токмакова кое-что взамен. Июльским жарким утром Снежана просыпается, вся горя от внутреннего жара. Ноги не слушаются её, голова кружится и болит как при мигрени. Прибежавшая Ирина диагностирует грипп, но уже на следующий день понятно, что это не грипп никакой, а клещевой энцефалит, в самой тяжёлой своей, энцефалитической форме, вызывающей стойкие параличи.
Токмаков, Ирина и две санитарки молча борются за жизнь и здоровье Снежаны. За спиной у Токмакова вырастает элегантный Горностаев, сжимающий в руке коробку с пятью ампулами дефицитного гамма-глобулина. Четвёртый и пятый дни болезни - существенное улучшение, температура тела нормальная, исчезают вялость в мышцах и головная боль. Ирина рада, что худшего удалось избежать. Но худшее ещё впереди: к полудню шестого июля температура тела - сорок один и три, ноги и левая рука висят как у тряпичной куклы, и, что хуже всего, начинаются перебои с дыханием. Токмаков отпрашивается с работы и сутки сидит, не смыкая глаз, у постели жены, глядя, как умирает Снежана.
- Не смей жениться, когда овдовеешь- шепчет она. - Я - та единственная радость, на которую ты имел право в жизни. Останься же верен мне... навсегда.
- Почему тебя это так волнует? - спрашивает Токмаков.
- Потому что я... была тебе неверна. Мне было намного лучше в чужих объятиях. Я знаю, каково это - быть супругой одного и любить при этом других. И я совершенно не хочу, чтобы ты тоже испытал это чувство. Гнусно даже думать о том, что ты мог бы испытать такое же. Представлять, что ты мог бы обнимать другую женщину, вместо того чтобы... чтобы думать... только обо мне... Это выглядело бы местью! Низостью! Не смей!
- Ну и ну! - качает головой пожилая санитарка, слышавшая этот разговор.
Токмаков ничего не говорит, только потирает грудь, в которой ноет всё сильнее. Снежана уже лежит почти без сознания, в неё вставлены капельница и катетер, и никакие уколы не снижают лихорадку. Потом вдруг - проливной пот, смертельная бледность, перебои с дыханием, фибрилляция сердца. Ирина делает сердцу Снежаны непрямой массаж, и оно вдруг снова вздрагивает, начинает биться. Снежана опять дышит - медленно, глубоко, но ровно. Потом она засыпает, сон её спокоен и тих, как у наигравшегося вдосталь ребёнка. Засыпает и Токмаков - здесь же, на раскладной парусиновой койке, прямо в одежде.
Утром Ирина осматривает Снежану.
- Остаточные явления сохранятся, не знаю, как надолго. Возможно, что и на всю жизнь. Гимнастика, кислород и лечебные грязи. В остальном - редкий случай, она выздоравливает.
- Работать сможет? - интересуется Токмаков.
- Сможет. Не монтажницей, конечно, но по своей нынешней специальности учётчицы она может выйти на работу уже через месяц или два. Учётом можно заниматься, пожалуй, даже в инвалидном кресле, а она может ходить. Я, разумеется, напишу ей справку, да и за лёгкими придётся следить, но в принципе, она достаточно самостоятельна, чтобы жить и дальше своей жизнью.
- Это хорошо,- отвечает Токмаков.
Ещё две недели он усердно ухаживает за Снежаной, пока та не начинает гулять, опираясь на разборную трость для инвалидов. Как только Снежана встаёт и идёт, ковыляя, рассказывать очередные сплетни у женского барака - Токмаков пишет в город официальную бумагу, подаёт на развод.
Возмущению Снежаны нет пределов.
- Бросаешь больную жену-инвалидку, заболевшую только оттого, что приехала сюда, в эту глухомань, навестить мужа?! У тебя совершенно нет чести!
- А много ли мне было чести быть рогоносцем?
- Это твой крест. На роду тебе написано страдать, вот и страдай молча. Будь мужиком!
- Я попробовал, не понравилось. Убирайся из моей жизни. И я ещё проверю при первой возможности, мой ли сын Коля...
- Ты не посмеешь ломать жизнь мальчику!
- Ему не стану, а тебе - запросто! Машина скоро приедет. Поедешь в город, а оттуда в своё агрохозяйство. Здесь ты уже всё сделала, от меня больше ничего не получишь. Нечего тебе тут больше засиживаться: подъём, подъём!