Сказка написана для проекта «Заповедник сказок».
Выпуск № 205, тема «Новогодняя игра 25/26».

Свободный контракт

Начальник смены стоял за пультом, который давно нуждался в ремонте, но по какой-то странной прихоти никогда не ломался окончательно. Это злило. Такая техника у нас вызывала раздражение до зуда в руках. Однако пульт, видимо, слишком уважал начальника.

— Четверо в аэропорт Хитроу!

Вверх выстрелило сразу полтора десятка рук. Хитроу был хорошей возможностью выслужиться: тамошние служащие почти всю нашу работу выполняли сами, а нам оставалось только получать поощрения.

— Ты, ты, ты и вон ты, в зелёном свитере… Давайте свои карточки. Дальше. – Начальник щёлкнул кнопками, сверяясь со списком. – Ух ты, сегодня завал! Серверная службы социального обеспечения, двое. Аэропорт О'Хара, радар посадочной глиссады, шестеро. Больница святого Лазаря — у них там апгрейд программы, надо помочь, трое. Торговый центр Эдмонтона, система контроля лифтов, двое, и эскалаторы, один. Страховая «Феникс», кофемашина и копир, один. Разъезд «1611 километр», свободный контракт, один…

Я поднял руку.

— Опять ты?! Сколько смен уже ты там ошиваешься? А результат — мелочи…

— Не считал, – пожал плечами я. – Но надо же его когда-нибудь дожать.

— Ладно, будем считать это твоей персональной вендеттой. – Начальник взял мою изрядно измятую учётку и пробил на ней время заступления на смену. – Удачи, и не подведи!

*   *   *

Разъезд «1611 километр» знали только машинисты. Пассажиры проезжали его глубокой ночью и не успевали разглядеть крошечную сторожку с вечно горящей лампой над крыльцом.

Тем не менее, эта затерянная в высокогорных лесах точка была критически важна для безопасного движения поездов.

Сразу за разъездом начинался длинный одноколейный туннель. Вся остальная дорога была двух- или даже трёхпутной, и туннель служил бутылочным горлышком на крайне важной магистрали. Министерство транспорта регулярно предлагало проекты дополнительного туннеля, министерство финансов регулярно зарезало их на корню. График движения сквозь туннель был настолько плотным, что поезд иногда почти упирался в хвост идущего перед ним. Любая задержка, любая поломка грозила срывом графиков и огромными штрафами. Автоматика сходила с ума от нарушения всех возможных инструкций, и поэтому на разъезде присутствовал человек, — последнее средство предотвращения катастроф.

Алекс отдал железной дороге всю свою жизнь, устроившись туда сразу после школы. Большую часть своей карьеры он отдал сигнализационной системе, пережив несколько её поколений, от простых ключ-жезлов и телеграфа для синхронизации между станциями и до полностью автоматических систем управления с использованием GPS и передачей инструкций прямо в компьютер локомотива по радиосвязи. Нынешняя система обычно справлялась сама, без вмешательства человека, но в ещё более чрезвычайных ситуациях, чем стандартные условия работы, она поднимала апокалиптический вой, и тогда Алексу надо было принимать решение, — например, тормозить поезда с одного из направлений, или перекрывать движение, пока ремонтники не расчистят последствия обвала, или требовать от одного из локомотивов ускориться, чтобы поезда успели разъехаться. Именно поэтому на столь важный пост и поставили Алекса: после пятидесяти лет службы он интуитивно чувствовал, какое решение будет наилучшим.

Мне нравилось с ним работать. Невозмутимый Алекс не поддавался панике, даже когда система управления утверждала, что катастрофа неминуема, и всегда находил способ её избежать. Затаив дыхание, я следил за тем, как он колдует у старенького пульта управления движением, передавая диспетчерам и экипажам свои инструкции. В нём было что-то от скалы, на которую всегда можно опереться.

А ещё мне нравились его хобби. Алекс выписывал множество научных журналов, оставаясь в курсе самых последних открытий, и потрясающе вязал крючком. Меня восхищало искусство так запутать длинную нитку, чтобы получилось кружевное полотно. Вязание крючком — это ведь контролируемый хаос. Одна нитка, сотни петель, и если ошибёшься — всё распускается. Мне это нравилось. Я мог часами смотреть, как Алекс создаёт порядок из беспорядка, зная, что один мой неосторожный импульс — и петля соскочит.

Вдобавок, Алекс играл в шахматы с Нортоном, коллегой, наблюдающим за похожим перегоном в сотне километров к югу. Чтобы не загружать основную систему связи, они использовали резервную телеграфную систему, отстукивая друг другу сообщения со скоростью играющих кастаньет. За годы работы с Алексом я научился худо-бедно понимать азбуку Морзе, но меня всё равно завораживало, как старый смотритель садится на стул рядом с шахматной доской, стучит ключом в, казалось бы, случайном ритме, а потом принтер на столе оживает и выдаёт узкую полоску бумаги со словами ответа.

Вот и сейчас старик поставил чайник, оторвал полоску бумаги от принтера, переставил белого коня на свободное поле, опёрся руками о стол и задумался.

Я прицелился в чайник пальцем. Он перестал шуметь.

— Опять?! – Смотритель вернулся к чайнику и пощёлкал выключателем. – Ну совсем новый же был! Что за качество у нынешней электроники?!

Вопрос был явно риторическим, и ответа никто не ждал. Мне пришлось вжаться в стену, пока Алекс возился на крошечной кухоньке, сливая воду из почившего электрического чайника в обычный эмалированный. Затем старый, закопчённый чайник был поставлен на газ, а новый электрический, сияющий свеженькими пластиковыми боками, отправился в мусорку.

— Шестой чайник за два месяца! – Алекс никогда не раздражался, но не упускал возможности побурчать. – Из чего они их делают? Из галлия-67, с периодом полураспада три дня?

Я присел на свободный стул, пока пожилой смотритель заваривал себе чай. Мне он его никогда не предлагал, но я был не в обиде. Алекс, я знал, любит обжигающе-горячий чёрный чай такой крепости, что в нём может раствориться ложка, и пьёт его без сахара, — наверное, экономит ложки. А ещё он любит пить чай не глотками, а втягивать верхний, чуть остывший слой. Звуки при этом получаются не самые эстетичные, но это простительно, когда рядом нет ни одного человека.

Смотритель вернулся к шахматной доске, взял белого слона своей ладьёй и отстучал ответный ход, после чего включил старенький кинескопный телевизор.

Я прицелился пальцем в потолок, туда, где на крыше стояла антенна.

— Да что ж за ерунда такая! – Алекс привычно влез в куртку, взял в прихожей стремянку и полез на крышу. Я дождался, пока он выйдет, и подошёл к диспетчерскому пульту, — меня всегда завораживала столь сложная техника. На секунду я испытал искушение прицелиться пальцем в него, но пожалел пассажиров.

Старый диспетчерский железнодорожный пульт крупного узла

Принтер на столе затрещал и выдал текст «0−0−0». Длинная рокировка. Тактически ход был оправдан, убирая короля белых от опасно приблизившихся на королевском фланге чёрных фигур, но с уходом ладьи на ферзевом фланге образовалась лакуна, которую Алекс непременно использует. Два размена лёгких фигур, затем белые теряют ладью и получают мат в три хода. Даже если бы я испортил телеграф, — чего я делать в любом случае не собирался, — это лишь отложило бы неизбежный финал.

Алекс вернулся, шумно встряхнул куртку, сбрасывая с неё капли стучавшего в окно дождя, и потянулся к чашке обжигающего чая. Ламповый телевизор наконец прогрелся, и на нём появились фигуры хоккеистов, гоняющихся за шайбой в свободное время от попыток превратить игроков противника в размазанное по бортикам арены желе. Хоккеисты врезались друг в друга с такой силой, что трещали бортики. Казалось, скамейки запасных не хватит до конца матча. Но игроки каждый раз поднимались и принимались искать следующую жертву.

Алекс вполглаза смотрел матч, в другие полглаза поставил своему коллеге мат, а вторым глазом читал новости науки в свежем выпуске журнала, — он, как и большинство людей его возраста, предпочитал бумажную прессу электронным службам новостей, несмотря на то, что бумажные новости устаревали быстрее. Я молчал. Мне нравились такие тихие вечера.

Когда матч закончился, смотритель подошёл к диспетчерскому пульту и проверил состояние системы. Для меня перемигивание лампочек пульта было китайской грамотой, но Алекс читал сообщения сигнальной системы, как открытую книгу, даже быстрее, чем азбуку Морзе. Я так и не понял, что он там увидел, но он довольно крякнул, сходил почистить зубы и принялся укладываться спать.

Двадцать минут спустя я остался бодрствовать в одиночестве. Алекс всегда засыпал очень быстро. Поговорка гласит, что легко засыпают те, у кого совесть чиста, а значит, совесть Алекса была белее снега, покрывающего вершины окружающих разъезд гор.

Коротая время долгой ночной смены, я перечитал оставленный Алексом журнал, а затем шутки ради налил на скатерть воды из чайника и положил журнал в лужицу, чтобы тонкая низкокачественная бумага превратилась в месиво. Затем я отдал честь постоянно горящей лампе над крыльцом сторожки и вернулся на дебрифинг после окончания смены.

*   *   *

— Шесть-два-восемь, результаты?

— Три транзисторных приёмника, два компьютера, распределитель зажигания двигателя и пара световых табло!

— И всё это в одиночку?! Молодец, хвалю! – Начальник смены пробил учётку и вернул её сияющему, как новенькая монета, гремлину. – Шесть-четыре-три?

— По радару посадочной глиссады — неудача, – развёл руками Шестьсот сорок третий. Пятеро его коллег, только что вернувшихся из аэропорта О'Хара, с понурым видом стояли рядом. – У нас взяло почти семь часов, чтобы накопить критическую массу ошибок в системе, но, когда она отказала, включилась резервная, и диспетчеры даже ничего не заметили, а ремонтники вернули основную систему в строй ещё до того, как у нас кончилась смена. Эти людишки теперь делают критические системы с тройным, а иногда с четверным резервированием! Меньше, чем силами команды из двух отделений спецназа О'Хару не положить, это я гарантирую.

— Но хоть что-то вы сделали? – голос начальника звенел металлом.

— Мелочи, – развёл руками Шестьсот сорок третий. – Кофеварка. Микроволновка. Два банкомата теперь считают себя аппаратами для конфетти. Две перегоревших лампочки. Семьсот восемнадцатый прогрыз трубу в туалете для персонала, но ремонтники перекрыли воду и заменили трубу ещё до того, как в луже кто-нибудь поскользнулся.

Начсмены покачал головой и поджал губы.

— Неудовлетворительно. В высшей степени неудовлетворительно. – Он пробил учётные карточки и вернул их понурым гремлинам. – Идите, пишите докладную начальнику сектора… Восемь-три-ноль?

— Чайник, уже шестой за два месяца. Антенна телевизора. Средство массовой информации. Ну и всякие мелочи, – отчитался я, сделав шаг вперёд.

— А что с диспетчерским пультом?

— Он аналоговый, шеф! Я работаю, но это ж не полупроводники, которым можно просто p-n-переходы пробить. Там внутри радиолампы!

— Триста первый говорил, что радиолампы легко сжечь.

— Он прав, легко. Но если я их просто сожгу, смотритель их точно так же просто заменит. Вам нужна нормальная диверсия или пятиминутный перерыв в работе? Пятиминутный перерыв я могу устроить за пять минут, но потом ведь, со свеженькими деталями, ещё не накопившими ошибок, пульт будет ещё более устойчивым, и его даже спецназ сжечь не сможет! Я работаю, правда. Но я не смогу уронить систему, если мне будут мешать советами, даже если это советы столь признанного специалиста, как Триста первый!

Начальник смены пробил мою учётную карточку:

— Ладно-ладно, не заводись. Свободен. Семь-шесть-два?

Я стиснул учётку в потной лапе и принялся протискиваться прочь из толпы. Мне было муторно. Моей основной задачей было уничтожить диспетчерский пульт Алекса и таким образом спровоцировать остановку составов на всей ветке, пока проблему не исправят, — а найти детали к такому музейному пульту будет непросто, и движение застопорится надолго.

Проблема в том, что я совершенно не хотел этого делать.

Мы гремлины. Наша задача — портить вещи, вносить хаос и ломать механизмы. Мы — гаранты прогресса, тот самый эволюционный фактор, который требует от людей напрягать мозги и создавать отказоустойчивые системы. Да, наша деятельность приводит к потерям техники, а иногда и жизней, но такова цена. Каждая катастрофа становилась причиной новых правил, новых расчётов, новых страховок, и в конечном итоге служила безопасности человечества. Мы ломали — люди учились. Мы уничтожали — люди восстанавливали и делали шаг дальше, за пределы достигнутого.

Над столом шефа красуется плакат с опалённым Солнцем Икаром и фразой «Нельзя научиться летать, не умея падать». Мы учим людей падать, чтобы они умели летать.

Я понимаю необходимость нашей работы. Я понимаю, что мы нужны человечеству, что мы обеспечиваем его развитие и защиту. Я всё понимаю. И я понимаю, что, сломав пульт, я покажу диспетчерам железной дороги необходимость нормального дублирования сигнализации на критическом участке ветки.

Но я не хочу подставлять Алекса. Он всю свою жизнь потратил на то, чтобы поезда ходили по расписанию и безопасно. А я должен устроить диверсию, чтобы сорвать расписание и подвергнуть людей опасности. Стоит мне преуспеть, как старого смотрителя уволят. А у него, кроме железной дороги, ничего нет. И когда его уволят, что он будет делать? Вязать носки в пустой квартире и слушать, как мимо него проносятся поезда?

И это противоречие между смыслом моего существования и желанием моей души — а есть ли она у меня вообще, душа? — сводило меня с ума.

Не желая снова погружаться в экзистенциальные вопросы, я поступил так, как с некоторых пор поступал в конце каждой смены: разбавить тяжёлые мысли энтропией. И отправился в бар.

— О, Восемьсот тридцатый, привет! – от барной стойки приветливо замахали сразу несколько знакомых.

Я протиснулся сквозь толпу, хлопнул несколько плеч и пожал протянутые руки:

— Что-то вас тут многовато сегодня. В чью честь пьём?

Сто третий, мой бывший сокурсник, в свою очередь шлёпнул меня по плечу и протянул стакан с чем-то опалесцирующим:

— Ты же знаком с Восемьдесят пятым? Его представили к «Битому сектору»!

— Серьёзно?! – «Битый сектор» — это не какая-нибудь медалька вроде «Синего дыма», которую дают за уничтожение бытовой техники в особо крупных масштабах, или «Ордена мокрого карбюратора», полагающегося за создание транспортной пробки длиной больше трёх километров в час пик. «Битый сектор» дают за вывод из строя очень серьёзных, критически важных компьютерных систем. Скажем, если бы шестёрка, отправившаяся в аэропорт О'Хара, сумела бы вырубить аэропорт целиком, включая аварийное освещение, они могли бы надеяться на «Битый сектор».

— Что он такое сделал? Обвалил систему противоракетной обороны Америки?

— Не говорит, кристалл эдакий[1]. Но сияет, как лужа новенького масла под двигателем.

Я протиснулся к Восемьдесят пятому, с лица которого не сходила широкая улыбка, пожал ему руку и наговорил много пожеланий, сводящихся к тому, что этот «Битый сектор» не должен быть последним и не должен быть самой высокой полученной наградой.

Пока я всё это говорил, стакан в моей руке дважды опустошался и наполнялся снова, поэтому конец вечера я помню плохо.

Но избавиться от тяжёлых мыслей об Алексе, о том, что с ним будет, если я выполню свою задачу, так и не получилось.

*   *   *

На утренний брифинг я шёл с чудовищным похмельем, страдая от отвратительно ясной головы. Мои мысли не сплетались в запутанное полотно, как полагается мыслям персонификации энтропии, а тянулись последовательно, как у бухгалтера или даже инженера-проектировщика. Лампочки, мимо которых я проходил, не моргали, а приятная расхлябанность в конечностях уступила место… Упорядоченности. Я чувствовал себя стерильным, как операционная, и прозрачным, как стёклышко; и это вызывало у меня тошноту, которую люди называют экзистенциальным кризисом.

Нельзя было вчера так налегать на выпивку. Задним умом все крепки.

Я вошёл в комнату совещаний и сел на стул, скрывшись за чужими спинами, чтобы не попасться в таком состоянии на глаза шефу, если он вдруг решит присоединиться к планёрке. Соседи, не сговариваясь, отодвинулись в стороны: видимо, от меня порядком несло порядком. Слова раздававшего задания начальника смены слышались чётко и понятно, вызывая головную боль. И в этом жутком, отвратительном состоянии я с кристальной ясностью внезапно осознал: сегодня случится что-то непоправимо правильное.

— Аэропорт О'Хара, четверо, – начсмены вёл пальцем по экрану. Почему он не пользовался курсором, это ведь было бы логичнее? Ах да, это ведь было бы логичнее. Проклятое похмелье!

— Почему не шестеро?

Вопрос из задних рядов был встречен смешками. Я завертел головой, пытаясь разглядеть шутника.

— Вы, разгильдяи, вчера с радаром посадочной глиссады не справились, свалив её на спецназ, так что сегодня нам спустили задачу проще, – объяснил начсмены. – Устроить бардак в системе доставки багажа. Программа-минимум — чтобы багаж с рейса в Австрию улетел в Австралию.

— Но из О'Хары нет прямых рейсов в Австра…

— Если бы это было просто, люди бы справились сами! Для чего, по-вашему, нужны им мы?!

Начальник смены пробил время на учётках добровольцев и вложил их в ящик на стене.

— Мэрия Финикса, Аризона. Необъяснимым образом должны перестать работать все принтеры. Двое. Ты и ты… Сиэтл, Вашингтон. Доставьте партию самолётных крыльев вместо завода «Боинг» в штаб-квартиру «Амазон», чтобы они наконец узнали, сколько стоит крыло от самолёта, и перестали использовать эту метафору для цены товара до скидки. Четверо. Ты, ты, вон ты… Так, и ты тоже. Давайте учётки… Двое на систему правительственной связи, сегодня она должна замыкаться на центр новостей CNN. Ты и ты. Разъезд «1611 километр», свободный контракт…

Я поднял руку.

— В таком состоянии? – скептически окинул меня взглядом начальник.

Я развёл руками, опасаясь открыть рот, чтобы не сказать что-нибудь слишком разумное.

— Ладно. Будем считать, что нестандартная проблема требует нестандартного решения. Давай сюда учётку. Ноль-восемь-пять, ты сегодня возглавляешь группу спецназа...

Бедный, бедный аэропорт О'Хара!

*   *   *

Ночная смена, как обычно, началась с чая и партии в шахматы. Я завороженно наблюдал, как Алекс перемещает фигуры. Человек абсолютно естественно делал то, что для гремлина звучит кощунственно: мы в основном предназначены превращать систему в хаос, а он из хаоса всех возможных позиций аккуратно выбирал наилучшую, строя систему с учётом будущих ходов противника. Меня всегда поражала способность людей с лёгкостью строить системы из хаоса и с такой же лёгкостью превращать их обратно в хаос, причём иногда даже без перерыва между этими шагами. В приснопамятном аэропорту Хитроу люди создали настолько эффективную систему контроля багажа, что она стала хаотичной, и сейчас они боролись за контроль над ней, а мы им по мере возможности мешали.

Закопчённый чайник засвистел, Алекс встал, потёр занывшую поясницу и протянул руку к заварочному чайнику.

Пульт взвизгнул, и одновременно зазвонил телефон. Я нацелился пальцем в бормочущий последние новости телевизор, и он с лёгким шипением отключился. Алекс, поднимая телефонную трубку, не обратил внимания на мою проказу.

— Да?

Оказалось, мне не нужно было выключать телевизор чтобы подслушать разговор. Собеседник орал так, что его, наверное, можно было услышать и снаружи сторожки:

— Алекс, у нас ЧП. Вся автоматическая сигнализация ветки упала. Мы переводим товарняки на запасные пути, но пассажирские должны проехать туннель; если пассажиры застрянут, компания не вылезет из судов. Синхронизация движения в туннеле на тебе: твой пульт аналоговый.

— А дублирующая система?

— Вырубились все три! Такого масштабного сбоя ещё не было. Техники носятся, как угорелые. Обещают поднять хотя бы одну систему к утру.

Алекс сделал шаг в сторону и поднял с пульта планшетку с расписанием поездов:

— Пассажирских, как я вижу, всего десять?

— Да, первый в 22:30…

— Понял. Если вы задержите товарняки на станциях и примете их на боковые, а мне дадите чистое окно, то проблем быть не должно, перерывы достаточные. Вы только освободите основной путь.

— Мы предупреждаем сейчас все станции. Товарняки остановим, а ты уж пассажирские разведи. На тебя вся надежда!

Алекс положил трубку, проверил чайник и снова поставил его на газ. Голубоватое пламя успокаивающе подрагивало. Пока вода закипала, он опустошил заварочный чайник, сполоснул его дважды тёплой водой, засыпал в ситечко целых три чайных ложки крупнолистового цейлонского чая, добавил одну звёздочку корицы, взял солонку и со вздохом поставил её на место. Это я понимал: он готовил сейчас не просто напиток, а ударную дозу кофеина, потому что ему предстояло не спать всю ночь, а для долгих дежурств пить крепкий чай разумнее, чем кофе[2]. В моём похмельном состоянии я даже одобрил этот шаг, хотя обычно начинал плеваться при одной мысли о правильном подходе к выбору напитка для ночного дежурства, потому что правильно выбранный напиток означал, что напакостить всерьёз мне не удастся.

Алекс подождал, пока вода перестанет бурлить, заварил чай и перелил в потёртый термос. Зная привычки старого смотрителя, я догадывался, что он не будет смотреть телевизор или монотонно вязать, а попробует удержаться от сна при помощи шахматной доски, со своим постоянным партнёром Нортоном из соседней сторожки. И действительно, Алекс сел за шахматную доску, положил руку на телеграфный ключ и отстучал:

— CQ?

Почти сразу пришёл ответ:

— K.

— QRK?

— QRK 5.

Я с восхищением следил, как рука пожилого смотрителя летает над ключом. Он отбивал точки и тире стандартных телеграфных кодов для ускорения общения с такой скоростью, что ему позавидовал бы любой дятел.

— Меня тут нагрузили. В центре полетела автоматическая диспетчерская система, я должен буду всю ночь смотреть за поездами.

— Ditto[3]. Тоже всю ночь не спать. Приятно иметь аналоговый пульт в цифровую эру!

— Ещё партию?

— Конечно! В этот раз ты играешь белыми.

Алекс быстро расставил фигуры и пригубил чай.

— e2-e4.

— e7-e5.

Пульт звякнул. Алекс оторвался от шахматной доски, подошёл к пульту и проверил состояние контрольных ламп и светофоров. Светофоры горели красным, потому что центральная система при падении заблокировала движение по всей ветке, но, видимо, Алекса всё устроило, потому что он включил дополнительный мигающий бело-лунный, разрешающий движение на красный, если ехать медленно и с особой бдительностью.

— f2-f4.

— e5 берёт твою пешку на f4.

Я, просто чтобы не забывать, в чём состоит моя работа, прицелился пальцем в крышу и сбил настройку телевизионной антенны. Благо, телевизор был выключен.

Час спустя термос уже почти опустел, и Алекс поставил новый чайник.

— … Слон с с5 берёт ладью на g1.

— Пешка с e4 идёт на e5.

— Ферзь с b2 берёт ладью на a1, шах.

Земля дрогнула. Алекс поднял голову, оглянулся. Стены задрожали, посуда в шкафу зазвенела.

— Твой шах тут такими спецэффектами сопровождается!.. Король с f1 уходит на e2.

— Какими? Конь с b8 идёт на a6.

И вот тут земля ударила по-настоящему. По стенам зазмеились трещины, пульт выбросил в воздух пригорошню искр и погас, воздух наполнился мелкой строительной пылью. Потолочная лампа замигала и погасла. Сорвавшийся со стены шкафчик размолотил чистую посуду у раковины, накренился и грохнулся на пол, извергая из себя фарфоровые осколки. Резко запахло озоном. Со всех сторон слышались тяжёлые удары. Прямо сквозь меня пронёсся здоровенный кусок сорвавшейся с потолка штукатурки. Я представил себе, что было бы, если бы я был материальным, и мне стало плохо. Сколько раз я мечтал устроить такой хаос? А сейчас, глядя на него, я чувствовал только панику.

Видимо, моё похмелье всё ещё не выветрилось. Зрелище незамутнённой природной стихии разрушения мне совсем не понравилось. Хотелось поджать хвост, забиться под стол и рычать оттуда.

Снаружи послышался отдалённый гром. Я выскользнул сквозь разбитое окно, бросился к туннелю, и мне стало страшно.

Из жерла туннеля неслись облака пыли и выкатывались здоровенные камни.

Все железнодорожные светофоры, которые я мог видеть, переключились с красного на зелёный.

Поезд на скорости больше ста километров в час пронесётся под зелёный свет, влетит в туннель и вонзится в обвал. Пассажирам это очень не понравится. А мне? А Алексу?

Кстати, а что с Алексом?!

Я вернулся в сторожку. Пульт по-прежнему моргал и искрил. Я не знал, повредило ли землетрясение газовый шланг, и на всякий случай шарахнул по пульту всей своей силой, чтобы искры не устроили пожар. Пульт замер безжизненной грудой металла, в воздух взвился синий дымок прогоревшей изоляции.

Смотритель лежал на полу, полупридавленный куском штукатурки. Я посмотрел наверх: в каверне, образовавшейся в потолке, была видна проржавевшая арматура. В мозгу сами собой всплыли слова «глубинная коррозия», «трёхкратное расширение проржавевшей арматуры» и «радиальные напряжения». Видимо, землетрясение создало трещины в потолке, и здоровенный кусок, державшийся на честном слове, выстрелил вертикально вниз, как из катапульты, а внизу как раз был Алекс… Из раны на его голове текла кровь.

Так. Спокойно, Восемьсот тридцатый, спокойно. Глубокий вдох… Чёрт, у меня же нет лёгких. Ну и ладно, значит, гипервентиляция мне не грозит. И адреналин в моей кровеносной системе тоже не зашкаливает, за отсутствием таковой. Так что ничто не мешает тебе, Восемьсот тридцатый, думать, как полагается демону энтропии… С адским похмельем.

Что бы в такой ситуации сделал нормальный гремлин? Нормальный гремлин похлопал бы себя по плечу и пошёл бы отмечать успешную смену в бар.

Меня замутило при одной мысли о выпивке.

Ладно, тогда что бы сделал Алекс?

Предотвратил бы грядущую катастрофу. Переключил бы светофоры на красный. А уж потом вызвал бы себе помощь.

Итак, дано: смотритель в бессознательном состоянии, одна штука. Туннель с завалом, одна штука. Светофоры железнодорожные, горят зелёным, в ассортименте. Приближающийся поезд, который, судя по расписанию, собирается войти в туннель через десять минут. Задача: предотвратить поломку подвижного состава и смерть людей. Побочная задача: спасти смотрителя. Как это может сделать дух разрушения?

Телеграф затрещал. Из чудом уцелевшего принтера выползла полоска: «QRL?»

Я нацелился пальцем в светофор и выпустил свою силу. Светофор попытался выключиться, но тут же снова полыхнул зелёным. Я поднапрягся, но светофор упрямо отказывался гаснуть. Значит, кто-то использует свою силу разрушения, чтобы противостоять моей. Судя по стилю отдачи, это мог быть только Восемьдесят пятый, с подпиткой от группы спецназа. Вот за что ему дали «Битый сектор»! Он придумал, как положить всю диспетчерскую сеть железной дороги! А сейчас он и приданные ему спецназовцы держат систему в состоянии «свободный путь», чтобы ущерб был как можно больше!

Телефон на столе зазвонил. Я врезал и ему, чтобы не мешал думать. Может, тот, кто на той стороне линии, сообразит, что «сигнал потерян» после землетрясения означает «мне нужна помощь».

Светофоры отпадают, Восемьдесят пятый не даст мне их уронить. Телефон для меня, не имеющего ни лёгких, ни голосовых связок, бесполезен. Рация тоже. Факс? Компьютер? Даже если они ещё живы, они засбоят, как только я к ним приближусь. Какие ещё средства связи у меня есть?

Телеграф затрещал снова: «QRT?»

О, а ведь у меня остался телеграф и ждущий ответа Нортон! «Ты занят? Мне прекратить передачу?» Что я могу ответить на это, не имея рук, которыми можно нажимать на ключ?

А зачем мне руки?! Я демон разрушения. Если я совсем слегка испорчу ключ, который в исправном состоянии не должен выдавать импульс в систему, он в испорченном выдаст импульс. Надо только не перестараться и не испортить его всерьёз.

Я перелетел в противоположный угол комнаты, чтобы моё присутствие не усиливало эффект, прицелился пальцем в ключ телеграфа, вспомнил своё знание азбуки Морзе и тоненькой струйкой выпустил на волю силу энтропии…

*   *   *

Начальник смены вновь вёл пальцем по экрану своего пульта:

— Как вы уже знаете, за отличное выполнение задания Ноль-восемь-пять получает две недели отпуска. Он также представлен к награде «Битый сектор», а поддерживавшая его группа спецназа получает «Орден Зелёного Света» за удержание системы в состоянии ложной работоспособности при полном разрушении управляющих контуров. Поэтому на вашу долю, разгильдяи, придётся больше работы. Двое — в больницу «Вольфсон», устроить путаницу в каталоге ЭКО-эмбрионов. Ты и ты, учётки сюда. Один — на фабрику фарфора в Локете, выяснить, почему их фарфор так сложно разбить, и устранить этот дефект. Ты. Станция «Разъезд 1611 километр», свободный контракт…

Я поднял руку.

— Восемь-три-ноль, ты-то куда лезешь?! Старый пульт ты уже угробил, «Орден Синего дыма» за него, плюс телевизор, телефон, антенну и ключ телеграфа — получил. Если бы ты ещё ту катастрофу не предотвратил, может, тебе бы и ещё медальку какую-нибудь вместо выговора дали…

— Но я же не знал, что сбой системы — это работа Восемьдесят пятого!..

— Формально ты сорвал важную операцию… Так куда ты рвёшься? На переподготовку захотел?

— Смотрителю должны были поставить новый пульт, – выкрутился я. – Надо к нему присмотреться. Если он полупроводниковый, то я завалю его в два счёта.

— Ну ладно, присмотрись. Давай сюда учётку.

*   *   *

За то время, что меня мурыжил отдел внутренних расследований, сторожку привели в порядок. Потолок по-больничному противно сверкал свежей краской, шкафчик над рабочей поверхностью в кухоньке мозолил глаза своей новизной. Алекс, всё ещё с повязкой на наполовину выбритой голове, сидел перед диспетчерским пультом последней модели и смотрел плоский телевизор последней модели, по своему обыкновению шумно прихлёбывая чай. Я с отвращением осмотрелся, — экран телевизора, когда я на него посмотрел, покрылся чёрно-белыми точками статического шума, — и, чтобы почувствовать себя лучше, прицелился пальцем в шумящий электрический чайник.

Новенькие часы на стене с противным писком начали отбивать 10 вечера. По-ковбойски развернувшись, я хирургически выверенным импульсом отстрелил им пищалку.

Алекс поднялся, налил себе ещё чая из эмалированного чайника, выключил телевизор и сел обратно.

— Занятно, – сказал он вслух, смотря в стену. – Меня тут две недели гоняли по последовательности событий того памятного вечера. Оказывается, я предотвратил крупнейшую железнодорожную катастрофу. После землетрясения, которое переколбасило автоматическую систему управления движением и оставило меня без средств связи, я успел связаться с Нортоном по телеграфу, сумел предупредить его об опасности, Нортон сообщил диспетчерской, и они по радио остановили все поезда — в последний момент; ближайший поезд уже входил в туннель с дальней стороны. Вдобавок, ко мне послали «Скорую»… Последнее, что я помню, — это как Нортон ставит мне шах. Но удар по голове был прекрасным объяснением амнезии.

Алекс отхлебнул ещё чая.

— А вот почему у меня, когда я упал, в руке был шахматный король, удар по голове не объяснил. Неужели я, предотвращая катастрофу, решил заодно убрать своего короля из-под шаха?! И почему часы, – он поднял руку, и на его запястье блеснули дешёвые часы с треснувшим циферблатом, – остановившиеся, когда их раздавил упавший с моей головы кусок потолка, показывали 23:37, а с Нортоном я связался в 23:45, тоже непонятно.

Он протянул руку, вылил воду из электрического чайника в раковину и бросил сверкающий неисцарапанным пластиком чайник в мусорное ведро.

— И я принялся вспоминать все странности, которые видел перед этим. Все непонятные случаи типа отказывающих чайников, сбивающейся настройки антенны, самостоятельно переключающихся каналов, или вот, – старик показал рукой, – часов, которые внезапно перестали отбивать время и, голову даю на отсечение, больше не начнут, хотя показывать его будут исправно. Каждый раз что-то переставало работать. Но я не припоминаю ни одного случая, чтобы что-то само собой заработало. Кроме вот этого ключа, – он положил руку на телеграфный ключ. – А потом я подумал, что и ключ тоже мог внезапно испортиться. Когда ключ портится, он ведь замыкает цепь и посылает сигнал, верно? Только очень уж он точно и дозированно портился.

Алекс дотянулся до разъёма и отключил телеграф от сети. Теперь телеграфный аппарат был связан только с собственным принтером, превратившись в переусложнённую пишущую машинку.

— Я долго расставлял на тебя ловушки. Вот эти часы с противным писком. Новый чайник. Новая антенна. Телевизор, который внезапно покрылся «снегом» как раз перед тем, как чайник перестал работать. Я знаю, что ты здесь. Не хочешь представиться?

Ну вот. Старый смотритель разъезда вывел меня на чистую воду в первые десять минут после моего визита. И что мне теперь делать?.. Признаться? Убежать? Я посмотрел на Алекса — старый смотритель улыбался, и в этой улыбке не было страха. Только любопытство.

Мудрый железнодорожник с удовлетворённой улыбкой наблюдал, как ключ сам собой начинает выстукивать сообщение.

[1] Кристалл с его жёстко упорядоченной внутренней структурой противен самой сущности гремлина. Для гремлина назвать кого-то «кристаллом» — это всё равно, что для человека назвать кого-то «чертякой».

[2] И это в самом деле так. Чай высвобождает кофеин медленнее, чем кофе, без быстрого пика и затем быстрого спада. Такой чай без соли получается горьковатым, но Алексу сейчас нужны и яркий вкус, и горечь, потому что он готовит не напиток, а эссенцию бодрости: не слишком приятный вкус поможет не расслабляться.

[3] «То же самое».