Бокал
В твоих крутых тюльпановых боках
Всё, что вокруг, искажено слегка.
Ты столько разных вин перелакал,
Позволив с облегченьем опустеть
Сосудам из зелёного стекла!
Их череда поспорить бы могла
С матрёшечной длиною анфилад
Из двух зеркал, друг с другом - тет-а-тет.
Всему, что из бутылок ни нальют,
Глотая турбулентную струю,
Не только форму придаёшь свою,
А раскрываешь цвет, и аромат:
Янтарь десертных полусладких вин,
У розовых - иллюзии любви,
У долго выдержанных красных - тмин
И с привкусом старения закат.
Поскoльку ты не преломляешь свет
Хрустальным боком, в бабушкин буфет
Тебе дороги не было и нет.
В каком-то смысле мы с тобой похожи:
Теченью слов я придаю легко
Изящность формы для "Вдовы Клико".
А острота осколков и стихов
Недолгий век наш подытожит.
В античном стиле
В античном стиле - фоном променада
Вдоль берега речной змеистой глади
Стволы толпились жёлтой колоннадой,
Растущей, на пропорции не глядя.
Под ветром сосны иглами шуршали,
Меня с собой сшивая, и хотели
Связать вихры как всплески над ушами
С деталями коринфской капители.
Я выпростаю руку из кармана
И ритором, без пагубных амбиций,
Разоблaчу Сенат с его обманом
И Цезаря - кровавого убийцу.
Прогулка вдоль реки, слова на ветер,
Тысячелетья воен и вандалов,
Чересполосица теней и света,
Речной песок, шуршание сандалий.
В преддверии урагана
Когда тропический циклоп
На сушу дикий глаз положит,
Всё, что готов сыграть циклон,
Произойдёт под нашей ложей.
Тоскливо ставни заскулят,
Предвидя избиенье градом.
Водой насытится земля,
В волнах затихнет автострада.
Падёт вневременная тьма
На мир от света отреченьем,
И люди предадут дома,
Оставив их без попеченья.
Упрячут головы в траву
Напуганные ветром пальмы,
Он будет рваться к нам как звук -
В им обесточенную спальню.
А мы, греховные, но чуть,
Зажжём без мысли о прощенье
Любовь, надежду и свечу
В отдельно взятом помещенье.
Он будет ночью сатанеть,
Бессильно источая ругань,
А наши тени на стене
Сольются, отыскав друг друга.
Флорида, cреда, 9 октября 2024 года
Верблюди
1.
Где день похож на солнечный удар,
А ночь - на зиму в скандинавских странах,
Там выживают только дромедар
И бактриан с гадюкой и вараном.
Ползут барханы, тише черепах.
Песок, волнист стиральною доскою,
Течёт и обнажает черепа,
В движении завидуя покою.
2.
"Я не верблюд!" Hо доказательств нет.
"Верблюд, верблюд! Забудь о слове "люди".
И если это слышать сотню лет,
То человек становится верблюдом.
Тогда терпимы холод и жара,
Вода морская для питья; пригоден
Для скотской жизни караван-сарай
С гортанным криком вожака в погонах.
3.
И к миражу в прекрасном далеке
Бредут верблюди смирным населеньем.
Ожoгам от молитвы на песке
Препятствуют мозоли на коленях.
Там, где остаться хочется в живых, -
В пустыне, нужно позабыть о травах.
На гербе две верблюжьи головы
Повёрнуты погонщиком направо.
Вычитание
Из безумных глубин вычитание звёзд,
Превратившихся в белые карлики.
То, что кажется вечным, порою живёт
Так недолго, как в рюмочной - шкалики.
Из Земли вычитание сна ледников,
Многотысячелетних, но тающих,
Вымирающих птиц - из её облаков
И племён, чёрт-те где обитающих;
Задержавшихся листьев - дождём ноября,
Образующим в кронах проплешины;
Удаление строчек, нудивших, но зря
Над древесной душою столешницы.
Вычитание черт из улыбчивых лиц
На состарившейся фотографии,
И названий - из улиц, где годы прошли
Мимо ветхого храма парафии.
Вычитание смысла из пошлой молвы,
Отрезвляющей ночи - из бдения,
И друзей - из оставшихся, ныне живых,
Несмотря на их даты рождения.
Безразличие к цвету и номеру дня,
Неизбежному с разнофамилицей,
Что придёт и от жизни отнимет меня,
Как младенца от доброй кормилицы.
Генерал Z и его храм
"Генерал! Пусть меня отдадут под суд!
Я вас хочу ознакомить с делом:
сумма страданий даёт абсурд:
пусть же абсурд обладает телом!
И да маячит его сосуд
чем-то чёрным на чём-то белом."
(И. Бродский, "Письмо генералу Z")
Христос, как будто на помывке, гол,
Но у креста сгибаются колени
У всех, кто верит в звание его
И свет никем не виданных погон,
Собравших звёзды видимой Вселенной.
Коленопреклонённый генерал
Несвычно тих, замаявшись без дела:
И не́ на кого смачно наорать,
И к матери (такой-то) не послать -
Здесь Мать одна и, как известно, дева.
Для собственных солдат тупой мясник,
Убийца стариков, детей и женщин,
Наверно, шепчет - Богу ли над ним? -
Не "Господи, прости и сохрани",
А -"Дай мне больше средств уничтоженья.
В моих войсках пристрастие к вранью
Сильней, чем в учреждениях гражданки.
Воруют так, что меньше только пьют,
И тащат, как русалки - в полынью,
Пайки, резину и сиденья танков.
Приказы прекратить сплошной бардак -
Что ложка не к обеду, а к обедне, -
Бессмысленны, не стоят ни черта.
Дай мне людского мяса для атак,
Чтоб я в отчётах выглядел побе́дней".
Господь висит, страдает и молчит,
Не выдавая тайны Божьей воли.
И тихо так, что громом - каждый чих.
Вздувается молитвенность свечи
При выдохах с парами алкоголя.
Религия страданий и войны
Свила гнездо под золотом во мраке.
Где Бога нет, там нет его вины
В том, что в приделах - тени сатаны
И ангелы в хитонах цвета хаки.
Двадцать первый век
Года в мазки на полотне прессуя,
Я образ двадцать первого рисую,
Для красок маслом пользуясь льняным,
В котором кровь богата на оттенки -
От алого до бурого в застенках
И на изрытых брустверах войны.
Портрет очередного персонажа
На фоне неказистого пейзажа
Из двух полей и лесополосы -
В три четверти. Наш век простить резонно
За то, что он не видит горизонта,
А взгляд его на полотне косит.
Холодный повар, фирменные блюда
Из мяса - он не безразличен к людям.
Но всё, что нужно времени от нас -
Чтоб мы, друг друга пулями дырявя,
Шагающему под ноги швыряли
Надежды, судьбы, жизни, имена.
Дверь
Я вырос
в коммунальности квартирной,
В которой запах жареной трески
И неизбежность общего сортира
Вливались в пубертатные стихи
Для девушек -
мол, обречён на муку
Квартиросъёмщика влюблённого, о том,
Что в шалаше с обобществлённым звуком,
Скорее, ад без запаха цветов.
Где мы встречались,
криками венчаясь
В любви квадратных метров посреди,
Где нам стучали, и на нас стучали,
A утром участковый приходил.
Там - в коридоре,
сумрачном и длинном -
Как перспективу запертых людей
Я видел дверь под чёрным дерматином,
Усыпанную шляпками гвоздей.
У дыр в пространстве
функция двойная -
Кому какой открыты стороной:
Дыра одним привычна как входная,
Другим, быть может, служит выходной.
Теперь
напоминанием о чём-то
Оставленном, что жаль мне и не жаль,
Я вижу дверь под дерматином чёрным,
Но на звонок не хочется нажать.
Древнеегипетское
Запутавшись в династиях царей
Пять тысяч лет до Рождества Христова,
С коротким днём прощаюсь в декабре,
Как жрец и жертва ночи уготован.
Тьма так чернильна - хоть макай перо
Да плачь ночным спряжением глагола.
Вселенский свет щекочет ей нутро
Сквозь звездные игольные проколы.
В вечернем платье выжженной дырой
Ползёт луна, но выглядит прилично.
Все образы, рождённые игрой
Воображенья, иероглифичны:
И вижу за полночной чернотой
Пространство с навсегда включённым светом -
Не пасторат, не храм и не чертог,
А то, что было создано для ветра.
Глаза в холодной пустоши ночной
Закрыты и обращены вовнутрь,
Где над песком вот-вот проснётся зной,
Тысячелетний и сиюминутный.
Рассвет с верхушек пирамид скользит
К сандалиям из кожи крокодила,
И скарабей - египетский Сизиф -
Выкатывает солнце из могилы.
Жильцам
1.
Её жильцам, скрипящим от бессилья
Истёртыми протезами зубов,
Когда я говорю, что их Россию
Давно оставил Бог,
Осталось быль преподносить как небыль.
Будь Богом я, собрал бы чемодан
И тоже - прочь с октябрьского неба
В семнадцатом, тогда.
2.
Как ни мани собором цвета хаки,
И сколько ни отлей колоколов,
Он не вернётся, ибо не дурак ведь!
Туда, где правда - зло,
Где литии зазнавшемуся вору
Возвышенны, холуйственно сладки́,
А текст молитв, законов, приговоров -
Из-под одной руки.
3.
Молчите, чешете собак и кошек,
Для водки только открывая рот.
Жильцы вы, население, не больше,
А Бог любил народ.
Грозите смертью, бейте кулаками
По воздуху, пугая абажур -
Уйду в свой час, но перед тем, как кануть,
Я многое скажу.
И тёртый, и видавший виды
И тёртый, и видавший виды, травленый,
Глотавший пыль с уроками версты,
Скажу: есть два пути - простой и правильный,
Который не́ был никогда простым,
А третий путь - в бессмертие и славу,
Пощёчинный - к подножию столба
За площадью, где "Отпусти Варавву!"
Скандирует и знать, и голытьба.
Куда бы ни позвало вдохновение,
Встречают за порогом у межи
Три стрелочки на камне преткновения -
На том, который на́ сердце лежит.
Когда мы станем неживыми
Когда мы станем неживыми,
Шагнув за зримые пределы
С их поясами часовыми,
В поклаже будет только имя
Как тень, простившаяся с телом.
В числе других взлетим, закружим,
Подобно вырванным страницам
Из дневника, уже не нужным
Для описанья блюд на ужин,
Что будет подан до границы.
За ней - ни каменных вериг, ни
Медов, ни пола и ни свода.
Там для вступленья в некролигу -
Подобие конторской книги
Для поимённого прихода.
Беспаспортные пилигримы;
Сожжённые под номерами;
Пылавшие под псевдонимом
Обрящут имена и нимбы,
Поскольку имя не сгорает.
Ни принесённых клятв когда-то
Себе, друзьям, любимым, флагу,
Ни верности им, ни предательств,
Ни резюме, а только дата
И имя лягут на бумагу.
Кто в вечность вписывает тени
По именам читает судьбы
И времена с теченьем пенным.
А всё Его долготерпенье -
От бесконечности досуга.
Коса нашла не камень
Коса нашла не камень, а косу,
И миллионы жизней на весу,
Но пить с утра пока что нет резона,
Поскольку горе от чужих умов
Не постучалось в большинство домов.
Оно лишь искаженье горизонта.
С утра - солянка новостей. Внутри -
Враньё чинов на фоне маркетри
И противоречивые прогнозы.
Из гневных заявлений и угроз -
Опять букет, по виду - колких роз,
Калечащий недевственные ноздри.
И, значит, завтрак. После - променад.
Шуршанье листьев подо мной и над.
Сентябрьский дождь, приветствуя почин мой,
Прибив к земле подвешенную жизнь,
Лицо одеколоном освежит,
Застряв в морщинах.
Майдан
Пусть не был там, но в памяти всегда
То чувство, что другими верховодит -
Не я перехожу через Mайдан,
А он как будто сквозь меня проходит.
Свободы оглушительный причал,
Стеченье вер, неверий и печалей,
Рожденье непредвиденных начал
В переплетенье нервных окончаний.
Там, где Майдан, бурление стихий,
Где время флаги разные полощет
И можно быть избитым за стихи,
Без колебаний выхожу на площадь
И славлю эту гордую страну
С душой не для смирительной сорочки,
С Майдана отправляясь на войну,
Где буду драться до последней строчки.
Над небоскрёбным эпатажем
Над небоскрёбным эпатажем,
Над сити с функциями улья,
Над тихой и одноэтажной
Застройкой пригородных улиц,
Над фермами с душком навозным
В пределах малонаселённых
Опять, повешенной на гвоздик,
Повисла неопределённость.
Весь мир, с наследственной болезнью
Войны - его судьбы и сути,
Застыл в преддверии явленья
Не Иисуса.
Стригут баранов под проценты
Дельцы разноязыкой сворой.
Таксист с чудовищным акцентом
Улыбчив, но неразговорчив.
А на траве, ещё зелёной,
Последних пикников галденье.
Стреляет рота старых клёнов,
Беря на месяц упрежденье,
Листвой в общественное небо.
Проходят дни и важен каждый
С насущными вином и хлебом,
И новой жаждой.
Октябрь и жёлтый цвет повсюду,
А на флагштоках - синий с красным.
Вопросом " Кто придёт и будет?"
Страна привыкла подтираться.
И там, где половина граждан
С другой не ладит половиной,
Аполитически оранжев,
Свечою в тыкве Хэллоуина
Горит глагол свободы - знаком
Для и сенатора, и вора.
И звонко следует за "Fuck you!"
Щелчок затвора.
Наступление ночи (этюд)
Когда на города и веси ночь
Наступит, дефилируя на запад,
Забрешут псы, поскольку им невмочь
Молчать под лавкой, чуя лунный запах.
Под притолокой ляжет спать топор,
Подобно крышке гроба грохнут ставни,
На форточке защёлкнется затвор,
Для сквозняка надежды не оставив.
Щеколдно-кастаньетный перестук
Напомнит сарабанду и сардано,
И сторожа обнимут на посту
Прикладистые талии берданок.
А электричка, сцепками звеня,
Разделит мир светоточащей раной
На небо - то, что глупо охранять,
И землю с беспросыпною охраной.
***
Расправив крылья над рекой, мосты
На фоне звёзд замрут чугунной стаей.
Наступит ночь, отняв от наготы
Фасадных нимф их прелести и тайны.
Такси умчатся в парк, замрёт вокзал,
Пути для сообщения нарушив.
Во храмах смежат веки образа,
Устав глядеть в беспомощные души.
Ночь обессмыслит деньги до утра
Приостановкой купли и продажи.
И матерщина, превратившись в храп,
Уляжется в лесу многоэтажном.
Деревья убаюкают грачей,
И Робин Гудом выйдет сон из чащи,
Чтоб отобрать покой у богачей
И подарить безденежно сопящим.
Не судим
Не судим, не сидел с пораженьем в гражданских правах,
Ничего не лишён и не изгнан в последней рубахе.
То, что может вместить в виде мыслей одна голова,
Перевёз в те края, где они не утоплены в страхе.
Отделён океанской холодной бесстрастной водой,
Безразличной к любым изменениям ветра на суше,
Не способен молчать, будто я подсознательный долг
Исполняю в стихах, не кривя пустословием душу.
Не помочь смельчакам, кто в стране наказуемых слов
Получил кто суму, кто тюрьму, кто кладбищенский холмик,
Где сорвалось с цепи на людей саблезубое зло,
Но о тех, уничтоженных только за слово, напомню.
Где, конвертик, беременный подлостью, склеив слюной
С языка, на котором смешались проклятия с водкой,
Предлагают того, кто войну называет войной,
Поселить в лагерях, а жилплощадь отдать патриоту.
И пускай не увижу ни лавров, ни блеска монет,
Но долги возвращу без претензий на место в помине.
Чтоб потом не признаться, что я никакой не поэт,
А любитель спиртного, чья совесть истлела в камине.
Ночь
1.
Цветы сложили лепестки в щепоть,
Вполглаза спят вороны на деревьях.
Бессонны ветер, облака, Господь,
Река и время.
Свернулась синусоида ужа -
Жильца болот и заливных покосов -
В тугой клубок. Ночные сторожа
Куняют носом.
А звёзды - бриллиантовый песок.
В потери будут вписаны едва ли
Те, что летят к земле наискосок
От вертикали.
2.
В дневное время красота пестра,
Но вот стемнело - и наряд сменила.
Она скромна на кончике пера
В ночных чернилах.
Склоняет полночь в свете ночника
Ко сну и равномерному дыханью,
Но небо звонко лупит по щекам
Его стихами.
3.
Ворочается в блиндажах война
Под крышей брёвен, не покрытой дранкой.
Она в ночных прицелах зелена,
Как гной на ранах.
И пусть для всех, кто числился в живых,
Но засыпал последний раз как будто,
В госпиталях походных, тыловых
Наступит утро.
И смерть свой список тех, кто обречён,
Пока отложит и уснёт, как птица -
Уткнувшись клювом в чёрное плечо,
А жизнь продлится.
Откровения этих строк
Если хочется пить и есть,
И не жаль на коньяк монет,
Значит, в списках живых ты есть,
А в листках поминальных - нет.
Откровения этих строк
Мне прослыть пошляком грозят:
Жизнь - подарок на некий срок.
Так что не умереть нельзя.
Для одних - подымив, истлеть,
Для других - поджигать века.
На земле, словно на столе, -
Pазношёрстность игральных карт.
Как участник игры-судьбы
След оставит строкой в умах
Тот, кто с риском побитым быть
Открывает лицо и масть.
Без глаголящих единиц
Мозг значенье нулей неймёт.
Кто бессловным уложен ниц,
Тот при жизни, скорее мёртв.
Отсчитывая высоту небес
Отсчитывая высоту небес
От почвы под ногой, а не от крыши,
Гуляю небожителем, но без
Желания взглянуть на землю свыше.
И будто облака передо мной,
А не туман, и в их пространстве мглистом
Мне слышится, что крылья за спиной
Расправились, но это шорох листьев.
Подобьем писем ветер-почтальон
Безадресно разносит их по суше.
Куда мою строку забросит он,
Она падёт ли, словно лист, на душу?
Короче дни, теряющие свет,
С прогулками по небу пешим ходом.
И нет следов подошвы на листве,
Как нет их при хождении по водам.
Письмо московскому другуИ от Цезаря далеко, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Говоришь, что все наместники - ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца.
("Письмо римскому другу", И. Бродский)
Здравствуй, друг мой.
Ты давно не отвечаешь.
Рановато для естественной кончины!
Жизнь - не более чем странная случайность,
Но обрыв её немыслим без причины.
Ни постов не занимал, ни - крупных денег,
Не холуйствовал за звёзды на погонах,
И томился не в пустотах академий,
А в пространствах переполненных вагонов.
Не накапливал престижные предметы,
Трескал суши и хрустел дешёвой пиццей,
Пил умеренно и как-то не заметил,
Что ворюга превратился в кровопийцу.
Осуждён ли без надежды на прощенье,
Разделяя Карабасов и маркизов?
Может быть, ты запятнал себя прошением
Выключать хотя бы на ночь телевизор?
Допускаю, ты задумал отмолчаться
Рыбой, воздух в лёгких заменив на воду.
Только глупо верить в то, что безучастие
И молчание - гарантии свободы.
С точки зренья параноидальной власти
В молчуне, скорее, прячется притворщик.
Раз - ни слова, то к чему-то да причастен -
Если не глухонемой, то заговорщик.
Не укрыться ни на юге, где оливы,
Ни на севере, где тундрокилометры.
И тюрьма за поворотом терпеливо
Ждёт молчальников с сумою переметной.
Плацкарт
Мельканье лет и остановок.
В любом из местных направлений -
Вперёд, назад - ничто не ново.
Петля - локальное явленье
Пути земного.
В плацкартной серости постельной
Подушка тоньше одеяла.
И мысли рельсам параллельны,
А взгляды - деревянным шпалам,
Черней котельной.
Светло, духовно и победно
Летящее пространство-время.
Стучат колёса и... соседи -
На всех с иною точкой зренья,
Кто с ними едет.
Вагон, коммуною качаясь,
Везёт обобществлённый запах.
В нём время дня обозначают
Рулады мата, трели храпа,
Разноска чая.
В купейном лохи тешат глотку
Цыганским скотчем под оливки.
В плацкартном потребляют водку,
И тоже местного разлива.
Как скотч - до рвоты.
Газета, луковые перья,
Соль в коробкé, яйцо крутое.
А что последний будет первым,
То - опий для народа, то есть
Плацкарт посмертен.
И ни борьбы уже, ни классов.
Будь хоть рабочим, хоть министром,
Билет приобретая, массы
Вверяют душу машинисту -
Владельцу кассы.
Ему, у рычагов настольных
С гудком, в обитом кожей кресле,
Спрямлять поток надежд, но только
Не закольцованные рельсы
Первопрестольной.
Приземлиться в Орли
Облетев за полжизни полмира,
Приземлиться хочу в Орли.
Тень костёла, три сорта сыра,
Запотевший бокал шабли.
В голубях утопает площадь,
А фасады - в фигурках нимф.
Под каким-то монархом лошадь
Неподвижнее неба над ним.
Снять мансарду и утром умыться
Черепичной волной косой,
Чтоб усталой сердечной мышце
Безразличным стал бой часов,
И манили дымком камина
Из оранжевых труб леса,
Чтобы время казалось мнимым
Гравировщиком черт лица.
Продолжая спектакль"Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф - победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья".
(И. Бродский "Конец прекрасной эпохи")
В знаменосной стране,
Где, живее всех жителей, труп
Фараонил в умах, вдохновляя на подвиг и труд,
Ежегодный рекорд, и досрочный, и осточертелый,
Ностальгией живёт поколение очередей
За сухой колбасой со внедреньем заморских идей
В безнадёжное дело.
В тридевятой стране
Дефицита полезных вещей,
Недостатка всего, кроме мата, величия, щей
И политинформаций, избытка запретов на выезд,
Словно Будда, улыбчив - как он, терпелив и красив,
Иногда я удачу в рулонах домой приносил
Ожерельем на вые.
И, живя в безразличии
К планам грядущих побед,
Я давился зернистой икрою вранья на обед,
А на ужин - рагу из торжественных мероприятий.
Ковыряя былое, застрявшее в дуплах зубов,
Вспоминаю дымы от любовей, стоявших столбом
Над кострами объятий.
Продолжая спектакль,
Некролог переходит в пролог.
И похоже, что место на карте наследует зло
Той "прекрасной эпохи", ужимки её и гримасы.
Нынче - жвачка из лжи и проклятий соседям во рту,
Изобилье колбас, но топор справедливости туп,
Как народные массы.
Просьба
Не отбирай по малой доле звуки,
Начав с шуршанья женского чулка.
Не покидай так медленно, что руки
Начнут от рукояток отвыкать.
Не отнимай у глаз цветенья яблонь,
Толкая пядь за пядью в дом теней,
Расплачиваясь за лишенье яви
Уже нестойкой памятью о ней.
Уйди, пока сорвавшиеся листья
Не обнажили подоплёку крон -
Её костлявость, жалкую землистость,
Корявое и ломкое нутро.
Без маеты реанимационной
И капельниц слезливых у одра
Строку Tебе с прощаньем и поклоном
Дай дописать, не уронив пера.
Стансы концертного зала
1.
Под барочной лепниной цветов потолка
И чудовищной люстрой, чей тусклый накал
Поснотворней бордового плюша,
Перед первым аккордом не грех приуснуть.
Но всегда чей-то кашель крушит тишину
И гнобит музыкальные уши.
2.
Кашель, громче Айфона в кармане, увы,
Можно "выключить", только лишив головы.
Даже кляп помогает небыстро.
Дирижёр, обернувшись, не рявкнет на зал,
Но прочтут оркестранты в безумных глазах
Боль от пытки и жажду убийства.
3.
О любителе классики - беглым пером:
Он en masse или сед, или лыс, или хром.
Старость - это за молодость плата
Плюс налог из морщин под косметикой дев,
Ни в одной из которых не мыслю, раздев,
Отыскать сарабанду под платьем.
4.
Засыпающий мозг не подвластен уму,
И абсурдность настолько привычна ему,
Что похожесть смычка и качелей
Он способен в движеньях найти и связать -
Пусть блюстители нравов закатят глаза -
С положением виолончели.
5.
Можно, даже с годами одеревенев,
Пить любовь и от пальцев девичьих пьянеть,
Будто тронутый водкой полковник.
И забыть о футляре в какой-то момент,
Как прильнувший к ногам и груди инструмент -
Трёхсотлетний любовник.
Стансы о темноте"Если карлики отбрасывают длинные тени, значит, мы живем в эпоху заката."
(Станислав Ежи Лец)
1.
"Ложечка" солнечного сплетения
Переполнена липким страхом давно.
Карлики отбрасывают длинные тени
На закате, который уводит в ночь.
2.
На божий дар, не то чтобы Едем,
Нa белый свет, казавшийся, что так
Ему и быть, как создан в первый день,
Проклятием ложится темнота.
3.
Обугливаясь, светлые миры
Шуршат, чернеют, к звёздам восходя -
Летят страницы в чёрные костры
На снова беспросветных площадях.
4.
Фасады, флаги, поприща мостов,
Витрины - ночью жизнь освещена
В недетском страхе перед темнотой,
С которой возвращается война.
5.
О том, что тени карликов должны
Исчезнуть на полуденном колу,
Мне нашептал полночный свет луны,
Лежащий, словно коврик, на полу.
Стансы о холоде
1.
Холода - это пьяный разгул января.
Чтобы контуры профиля не потерять,
Опасайтесь атаки на нос снегиря,
Если нос - словно спелая клюква.
Безрассудные граждане, вместо пальто,
Надевают улыбку и мёрзнут в авто,
Как в ощип, попадая в январский затор
С матерщиной из клюва.
2.
Холод вкусы меняет, а значит, - меню.
Если блюдо в постель, то - горячую ню
С мексиканской приправой, подобной огню
Как причине пожарной тревоги.
Полагая, что холод тождественен злу,
Помолившийся теле-Мадонне в углу
В зимнем баре, топчась на холодном полу,
Причащается грогом.
3.
В интервале приемлемых температур,
Очень узком, как рынок белья "от кутюр",
Эволюция клетки в кулак госструктур
Породила понятие блага
И вселенского счастья рабочих людей.
Что в диване клопов, расплодилось судей,
Убивающих жизни во имя идей
Холодами ГУЛАГа.
4.
День недели застыл и не помнит себя,
Крыши в небо искрящимся дымом трубят,
И деревья под снегом согнулись, скорбя,
Как плакучие ивы.
Мысль о том, что всему есть конец - поделом
Январям, упырями сосущим тепло! -
Не нова и влечёт за собой перелом,
Торжество перспективы.
Там, где я был рождён
Там, где я был рождён, не ждут меня,
Запомнившегося днепровским соснам
На берегу - с гитарой у огня
Дымящего дешёвой папиросой.
С годами всё труднее вспоминать
Аккорды, песни тех времён, одежды.
И выручают только имена -
Печерск, Подол и Днепр с Левобережьем.
От катеров дельтообразный след,
Медлительность судов речного флота...
Купель, что не купала столько лет,
Узнает ли меня на старом фото -
Там, где в зрачках полночный блеск волны,
Залив, скребущий правый берег тёркой,
И корни им подточенной сосны
Да огонёк моторки-тараторки?
Тому, в которого не верю
С рассветом, и сырым, и серым,
Так не похожим на зарю,
Тебя, в которого не верю,
За новый день благодарю.
Он вряд ли незабудкой будет.
Скорее, снова надо мной
Залепестрит бесцветный будень -
Как рифма, однокоренной.
Быть может, в красках беспокойных
Мне разукрасить пошлость дня,
А ты, не верую в кого я,
Всерьёз уверовал в меня?
Наверно, это и не важно.
Цветами радуги шурша,
На плоскость бренности бумажной
Стекает смертная душа.
Tретий год
1.
Страна огромная не встала
На смертный бой. У пьедестала,
Команде следуя "Лежать!",
Хозяину безмолвно верит,
Пугая мир своим размером,
Как голой задницей - ежа.
2.
Потеют кухни в ресторанах,
Столы победны и парадны.
Канкан вздымает ножки в "хайль!"
Пока Москва не полыхает,
Подобно украинским хатам,
Никто не верит в петуха.
3.
Размеры кладбищ, удивляя,
Растут по плану. Но земля ведь
Для смерти здесь и создана.
Где умереть (как долг) - святое,
Куда бы родина ни вторглась,
Там жизнь не стоит ни хрена.
4.
Бунтарский дух и крик "доколе?"
В народе лечат алкоголем:
Спиртное облегчает крест,
Чтобы догнать проклятых янки.
А раз пошла такая пьянка,
То режь последний огурец!
5.
Зимой нетопленные избы
Обогревает телевизор,
В котором дохтур говорит,
Что в стужу выходить до ветру
Есть скрепа православной веры.
Двe скрепы в день, а лучше три.
6.
Освободитель, где ты? Вот бы
Проснуться в мире и свободе
Без баррикад и без утрат...
Верни достоинство и право!
Вот те и скипетр, и держава -
Приди, владычествуй и правь!
7.
Уже сентябрь листву футболит.
Никто не внемлет чьей-то боли.
Пылает курская земля.
Но сомелье приносит кьянти,
В меню - не горечь покаянья,
А суп с котлетой де-вoляй.
Увы, история печальна
Увы, история печальна.
Найти в ней позитив не чая,
Поставив нагреваться чайник,
Заварим полуночный чат.
Достанем водку и стаканы.
Соседи спят. О наших ранах
Узнают только тараканы,
Но тараканы не стучат.
И первый тост за жизнь поднимем -
За то, что к каждой тирании
От предыдущей вьются нити
Рождений, жизней и смертей.
Да, были времена и силы...
Гремело: "Шуйского - на вилы!"
Теперь одно "Судью - на мыло!",
Поскольку мы давно не те.
Потом - за то, что всё недаром.
В среде столетий скипидарных
(В гробу перевернётся Дарвин!)
Мы - рабством выведенный пипл,
Который, приспособясь, выжил
Под пулемётами на вышках
И профили тиранов выжег
Нагрудным знаменем терпил.
Плюс серп и молот. Вывод ясен:
Мы просто жертвы обстоятельств!
Кто выдержит - серпом по яйцам
И по макушке молотком?!
Кто упрекнёт в том, что не гибли,
Хрипя проклятия на дыбе,
А увеличивали гибкость
Воззрений, слов и позвонков?
Ах, встать бы у домов наивных
И крикнуть разума во имя:
На кой вам чёрт та Украина?!
Но страхом полнится нутро.
И вот на кухнях пьём и ноем,
Топя в слезах как основное -
Народный гнев вонючим гноем
Течёт в помойное ведро.
Светает. Колею трамваи
Колёсами распознавая
На ощупь, шагом покидают
Конюшни с надписью "Депо".
Они искрят, аллюр меняя
На рысь перед галопом дня, и
В пути людьми обременяясь -
Продуктом прожитых эпох.
Эпоха бесколёсных чемоданов
Эпоха бесколёсных чемоданов
И писем о любви, так долго жданных,
Что шли порою мусором в ведро,
Закончилась, оставив слово "почерк",
Но в смысле "стиль". И только одиночки
Терзают лист раздвоенным пером.
Забыты смена галстуков к столу и
Лукавство слёз, воздушных поцелуев,
Невинность чёрно-белого кино.
Теперь экраном овладело тело,
Спасая кассу пенисом Отелло
И грудью Баттерфляй без кимоно.
Не зная красоты барочных линий,
Стекло в бетон вправляет алюминий.
Всё плоско, как стремления души.
Пришла пора прямых извилин, то есть
Борьбы за право женщин писять стоя,
Аборты, климат и примат меньшинств.
Когда-то фары у автомобилей,
Круглы, как луны, по глазам не били
И плыли по вонючим облакам.
Теперь они прищурены и злобны,
Быстры, опасны не себе подобным,
А только бесколёсным чудакам.
Порой играют Моцарта, но Моцарт -
Уже причуда, фейерверк эмоций
И блажь старух да старых пердунов.
Ещё свеча под ликом Иисуса
Горит, её зажeгшие спасутся,
Скорее - нет, но верят всё равно.
Эпоха поклоненья телефонам,
Похожим на мобильные иконы,
Настала и кривляется в окне.
На их экранах время поминутно
Кому-то смерть приносит, а кому-то -
Пока напоминание о ней.