Аллилуйя
Поскольку свет для освещенья лиц
Теряет смысл, когда они слились,
Смыкаются глаза при поцелуе,
Не тратящем дыханье на слова.
Пусть ничего святого в головах -
Над ними кто-то шепчет: "Аллилуйя".
К ним, молодым, не знающим псалмов,
Любовь вселится в комнату с трюмо
И с Тем, Кто был помянут ими всуе
При новоселье. Баянист зане
Порвёт меха, в нетрезвой тишине
Застрянет в занавесках: "Аллилуйя!".
Что будет дальше, лучше им не знать -
То голод, то война, то не война,
То оттепель, то вновь метель балует.
Склонясь у фотографии отца
И матери едва из-под венца.
Шепчу, как у иконы:
"Аллилуйя".
Альфа с бетою Малого Пса
Альфа с бетою Малого Пса
Прискакали с экватора снова.
Голодны, словно пёсьи глаза,
Ждут подачки и доброго слова.
Небогаты мои рацион
И тетрадь, но не крикнуть же: "Место!"
И с упрёком глядит Процион
Под немного косящей Гомейсой.
В полночь небо чернилами тронь,
Закурив беломорину нищую, -
И стекать начинает огонь
С папиросной бумаги на писчую,
Излучая туда, где темно,
Привлекательным став для галактик,
И созвездия, падки до лакомств,
Наглой сворой скулят за окном.
Амстердам
В Амстердаме и отели, и каналы
Явно шире, чем в Венеции-прелестнице,
Где гостиницы похожи на пеналы
С постоялицей вонючей - чёрной плесенью.
Колесить по праздным улицам не хочется,
Разве что в кабриолете для туристов.
Автомобилисты с пешими обходчивы.
Пешеходов давят велосипедисты.
У домов фасады так мультипликатисты
И фарфористы, что видишь, обезмолвленный,
Чудо-клумбу, где в обычных обстоятельствах -
Сказка, и в тюльпане каждом по Дюймовочке.
Глаз не округляют сто сортов джелато, но
Триста марок пива - перебор, наверно: ведь
Погружая ус в какое-то десятое,
Чёрта с два припомнишь послевкусье первого.
Женщины - как будто с глянцевих обложек -
Завтракают апельсиновыми дольками.
Толстых очень мало, и они, похоже, -
Наши тётки, жертвы завтраков Макдональдса.
Где бы ни был, ностальгия неотлучная
Тычет носом даже в неродные лужи,
Соблазняя мозг иллюзией, что лучшие -
Дома, где они пошире и поглубже.
Безымянны
1.
Безымянны, бессмертны, не писаны,
Беспристрастны, не венчаны с рифмами,
Бродят пó миру вечные истины
Незадачливыми пилигримами.
За бумажной рекой словоблудия
От ушей и от взглядов сокрытые,
Будто свет - за листвой в полнолуние
Или шёпот - за бранными криками.
Им служить бы во благо - и рады бы,
Но - ни званий, ни имени с отчеством.
Осуждённые чистыми правдами
С пораженьем в правах на пророчество.
2.
Ночью звёзды, мерцая, миражатся.
Взгляд обманут тем больше, чем пристальней.
Мотылька тянет к свечке, и кажется,
Насекомое близится к истине.
На столе его тень сумасшедшая.
Зависает перо над страницею,
Будто ночью в гостях нечто вечное,
Что скрипит за спиной половицею.
То ли, пьяным смычком растревожена,
Застонала струна паче чаяния,
То ли дверь приоткрылась в прихожую,
То ли кресло-качалка качается...
Битва денег
Битва, в которой сражаются деньги -
Армии долларов, евро, юаней -
Битву, убивающую каждые день и
Ночь, пересилит, передиванит.
Ах вы, ресурсы, финансы, башли,
Шорох и клики компьютерных мышек!
К телу прилипла своя рубашка,
В комнате - запах её подмышек.
Разве важнее активов в банке
Горе за тридевятым морем?
Снова паучьи разборки в банке.
Меняются tempora, но не mores.
Был старый плед заботливо простёрт
Был старый плед заботливо простёрт
У камелька. Ни он уже не нужен,
Ни курой пахнущий курой собачий ужин.
Теперь ты мёртв.
Ты перед смертью спал, и этот сон
Был так глубок, что выглядел бездонным -
Последний сон, безбольный и бездомный,
Для старых псов.
А счастье быть любимым и любить
Оплачено слезоточащей раной.
Ничто не даром. Так, по прейскуранту,
Тому и быть.
Воспоминания о довоенной Одессе
1.
Прибой, цирюльник личный,
Брил подбородок суши.
От междометий птичьих
Закладывало уши.
Любовные вопросы
Решались у фонтана,
Где мальчики в матросках
Играли в капитанов.
С улыбкой подавали
Последнему из Шмидтов.
Привоз сверкал кефалью
И южным колоритом.
Трудяга престарелый -
Буксир, портовый Кришна,
Шёл в чёрном ожерелье
Цветов-автопокрышек.
И простыни шуршали
Над палубами улиц,
Петляющих, шершавых,
Как створки местных устриц.
И жители от неба
Не прятались под камни,
А дюк обложен не был
С морским песком мешками.
2.
Смерть посылая к чёрту,
Жизнь по ступеням старым
Опять взойдёт от порта
К Приморскому бульвару.
И встрепенётся город
От голубиных розней
На памятнике гордом
Из двухсотлетней бронзы.
И я из дальних далей
Приду к его порогу
Без страха и сандалий
Омыть прибоем ноги.
Столетия, вы - сон"Паситесь, мирные народы!
Вас не разбудит чести клич.
К чему стадам дары свободы?
Их должно резать или стричь."
("Свободы сеятель пустынный...",
А. С. Пушкин)
1.
Столетия, вы - сон,
Который двушкой канул
В бездонный таксофон
C короткими гудками.
Господь, что здесь не так,
Что делать, кто виновен,
Пора ли возроптать? -
"Неверно набран номер".
2.
Нас в переписях - тьмы.
Мы неизменно сущи -
Богатые умы
Ho нищенские души.
Кто б ни был наверху,
Все сплочены в протесте:
На стенке лозунг - "Х...Й",
И трубки нет на месте.
3.
Мы всё бедней, опричь
Своих сермяжных крезов.
Нас чаще стали стричь,
А после стрижки - резать.
И в целом жизнь, как встарь, -
Бытьё, где, хоть ты лопни, -
Обожествлённый царь,
Опричники, холопы.
И лишь перо"Ты должна делать добро из зла ... это всё, из чего его можно cделать".
("Вся королевская рать", Р. П. Уоррен)
Молитвa,
Шлёпот губ,
Растрата слов,
Расход свечей.
Зло побеждают злом.
"Не мир
Пришёл Я принести, но меч".
Смерч попирают смерчем,
Cмертью - смерть.
Не на кресте прицела
В полный рост
В войне со злом
Должно стоять добро.
Ему быть нужно злым,
Ввязавшись в бой.
Из ненависти
Hе соткать любовь.
Из подлости
Не изготовить честь,
Из лжи
Hе сочинить благую весть.
И лишь перо,
Вобрав чернила зла,
Творит добро,
Вонзая правду в глаз.
Итальянские зарисовки
1.
На границе Фельтии с Культяпией
Есть провинциальный городок,
Где на труд сбывания распятий
Утром будит колокол-гудок.
Аутичен и аутентичен.
Не постой для пап и королей.
В буковых лесах обилье дичи,
Певчих птиц, чертей и трюфелей.
Церковь проиграла пиццерии -
Свечи отдаёт за полцены.
В пиццерии местные Марии
Непечальны и оголены.
Не влюбиться - грех. По этой части
Город пред очами Бога чист.
Если в непорочное зачатье
Кто-нибудь и верит, то молчит.
Сужены мопедами у бровки
Улицы, похожие на змей.
Смех, табачный дым, татуировки...
Ничего святого на уме.
2.
Холмы непритязательны, неброски.
Не приписав к природным чудесам,
Цирюльник-Бог провёл по ним расчёской -
По влажным и зелёным волосам.
Разбросанные, будто бестолково,
Дома вросли в макушки их. В земле,
Под камнем корни так средневековы,
Как тени кипарисовых аллей.
3.
В крестьянском доме лишней вещи нет -
Ружьё, кастрюля, Библия, стамеска
Плюс Иисус, который на стене
Висит, не занимая много места.
Всё устоялось - сроки, имена,
Погоды, цены в месте нахожденья,
Зачатия домашнего вина,
Винорожденья и деторожденья.
И пиния склонилась над крыльцом,
Как над младенцем, с шёпотом "осанна!"
Фасад похож на плоское лицо
Мадонны без румянца Ренессанса.
4.
Машá над городской стеной
Бутылкой из-под санджовезе,
То есть свидетельством заезда,
Прощалась Умбрия со мной.
Здесь где-то Рубикон. В годах
Он винам отдал половину.
А пил бы Цезарь эти вина -
Не перешёл бы никогда.
Хмельною терпкою слезой
Впишу тебя строкой в тетради,
Упомянув и виноградник
С каллиграфической лозой.
Монеты оставлять "на чай"
Не комильфо здесь. Не порушив
Устоев, оставляю душу.
Прощай же, Умбрия,
Прощай!
Как всё на свете повторимый
1.
Как всё на свете повторимый,
В каком-то будущем году,
Подобно Персии и Риму,
Я неизбежно распадусь.
Не тронув ничего правицей,
Избавлюсь, избавленью рад,
От всех сатрапий и провинций,
И с ними связанных затрат.
Прибытком глинистой породы
Продолжу вечный хоровод
Молекул, длинных и коротких,
С участием грунтовых вод.
2.
У всех, распавшихся на йоты,
Есть шанс, ничтожество познав,
Возникнуть в хлебе у киота,
В глотке церковного вина.
Безвестный лирик, а по сути
Безбожник, бабник и изгой,
Могу стать телом Иисуса
И кровью таинства Его.
Я, в перевоплощенья веря,
Но доказательств не храня,
Скажу, что Тайная вечеря
Прошла с участием меня
В вине и хлебе - стиходея,
Протекшего сквозь времена
В подземных водах Иудеи,
Который сгинул, как она.
Когда уходит женщина
Когда уходит женщина, то с ней
Из дома исчезают отраженья
Одежд, причёсок в зеркалe, в окне
С улыбками в yпор - на пораженье
И горько-сладкий запах ацетона
От обезманикюренных ногтей,
Гримаски с уличеньем в моветоне
При выборе салфеток для гостей.
Пейзаж сменяет натюрморт обоев,
А небо - потолок, восход - стена.
И точность "ля" настройщика-гобоя
Для утренних прелюдий не нужна.
Она уходит - женщина-любовь
И больше не вернётся как явленье.
А слово "больше" сочетает боль
И шелест платья, льнущего к коленям.
Пустой стакан, от страха смерти липкий,
Приговорённый, мается в руке.
И кажется, что где-то ноет скрипка,
Но это дверь скрипит на сквозняке.
Колокол
Удары сердца в темноте укромной
Не стетоскопам раскрывают ритмы
Биенья строк, которые не громки,
Болезненны, зато не повторимы.
Пусть мрамор достаётся колоннадам,
Цветы - живым, слезливый воск - обедням.
Колумбам - бронза, а гранит - фасадам.
Отлейте скромный колокол из меди.
Его язык, что сердцем был при жизни,
Пусть бьёт в метал и перепонки дразнит,
Сопровождая
Рождество
И тризну,
И жизнь,
И смерть,
И бедствие,
И праздник.
Майские дожди
Стали зеркалами палисадник,
Дождевая бочка под окном.
Мне в "осадках" слышится "осада"
С маетой за крепостной стеной.
И не оправданье, и не ропот -
Жизнь, чему ни посвяти, грешна.
За какие страсти и пороки
На потоп душа обречена?
Птичий хор, нахохлив оперенье,
Не поёт. Солируют дожди.
В капельном стаккато - повторенье
Неопределённого "дождись".
От весны, сырой и оглашенной,
В доме запах нежилой избы.
Всё пройдёт. Ничто не совершенно.
Выплакать в чернилах и забыть.
Мать-война
Мать-война,
Мы твои обречённые дети.
Ты для нас -
Колыбельный напев канонад
В чутких снах.
И кому-то проснуться не светят
Ни луна,
Ни судьба и её ордена.
Люберцы
Плюс Тува да Бурятия с Коми.
Дефицит
Оковалков для штурмов мясных.
Мы - тельцы,
Нас напоит война и накормит,
Чьи сосцы
Грязной кровью и гноем полны.
Много слёз.
Но наварится денег немногим,
Как для тризны - кутьи,
Значит руки свои
Под Кремлём
Потирать будет вор-параноик,
Над землёй
Умывать их - Господь-похуист.
Мы пили бы шампанское
Мы пили бы шампанское "с горла",
Разворотили б танками Крещатик,
Колокола на всех церквях дощатых
Сменили б на свои колокола.
Да карта не легла.
Кто ж знал, что мы наделаем врагов
Из тех, кто ездил к нам на именины?
Кто виноват? А это анонимно.
Что делать? Да не делать ничего.
Торчать среди снегов.
Топить дровами, зиговать на гимн,
Мессию ждать, от гордости дичая,
Который нам опять пообещает
Отмыть в Ламанше под победный гик
От крови сапоги.
На величие России
Хотели в три дня, а уже три года.
"Вторая в мире", на что ж ты годна?
На блеск парадов для Гога с Магогом,
Дабы окстились. И слава Богу!
А в результате запахло гарью,
Где Ленин-Сталин-Хрущёв-Гагарин
Отлиты в бронзе (плюс Маркс и Лайка);
Квасы, матрёшки да балалайки.
Гой еси рупь, что дешевле цента!
В три четверти Мао косит на ценник.
Копи юани, сиди не вякай.
Свалил зелёный с одной девятой.
Поди, и валко, и даже шатко.
В кремлях горят фонарями шапки.
И спится жёстко, хоть мягко стелют.
Плевками в пиндосов стреляет телик.
Душа православная воет выпью.
И сердце шепчет: займи да выпей
За щи-расстегаи-блины-пельмени,
За март, что дождём полосует вены.
Теплей в Европе, но там же геи.
В Израиль? Жарко, и все - евреи.
Куда податься, ругнувшись мамой?
К чертям собачим и басурманам -
Индусам, персам, корейцам Ына?
А может, к туркам и бедуинам?
Пришла весна, знамо будет лето.
Забудем, как было когда-то где-то.
Весь мир - отстой! Так рванём на дачу,
Где всё по-русски (читай: иначе).
Там водка - песней из самовара
С соседкой Клавкой (Натахой, Варькой).
Веранда, лопата, топор с дровами,
Забор до неба, сортир и баня.
Туда и дорога всем вам, кaцапы, -
В места, где лягушки поют для цапель,
К телегам, лаптям и двуручным пилам,
Колодцам, избам, гнилым стропилам.
А сгинете - кому интерес искать вас?
Пинок вам под спину,
Под ноги - скатерть!
На глобус глядя
На глобус глядя, трудно не понять
Того, кто на железного коня
Едва сменил крестьянскую лошадку:
Пространство, впечатляя, создаёт
Иллюзию величья с "ё-моё!"
И тему сочинения в тетрадках.
Жилплощадь - основание того,
Что всё, куда ни глянь, то - "о-го-го!":
И ледокол, и производство чтива.
Считая часовые пояса
В Ту-104, кто не обосcал
Штаны от созерцанья перспективы?!
Как много было шума и смертей
От социалистических затей,
Включая "подвиг" лопоухой Лайки!
И вот одной шестой от глупоты
Взбрело в башку, что на пяти шестых
Не могут жить без кваса с балалайкой.
Но в мире... ни признанья, ни любви,
Поскольку здесь костюм как ни крои,
А результат - портки с косовороткой.
Духовность, вместо брюк и пиджака,
Ведёт к запрету некривых зеркал
И самолюбованию уродов.
Луна своей обратной стороной
Интриговала долго шар земной:
А вдруг сады на ней и птичьи трели?
Но оказалось - просто там темно,
Как в нужникe с общественным говном,
Где лампа Ильича перегорела.
Натюрморт войны
Больной умом,
Гоняя сатану,
Шеф-повар замесил войну
И выпек для тебя, дружок,
С победой сладкий пирожок.
Ho он с дерьмом.
Ты за шиши
Пошёл в людей стрелять
С истошным криком "Суки, бля!",
А в результате - смрад и тлен,
И чёрный полиэтилен
Под цвет души.
Был штурм мясной.
После него в мешок
Как фарш из мозга и кишок
Сложили то, что в пирожке
И у живых на языке -
Ложь и говно.
"Стоял горой",
"Освобождал", поди?
А вышло, что освободил
Жену от пьянок и битья.
Исчез издержкой бытия -
Как геморрой.
Теперь ты мёртв
(Что лучше для казны) -
Очередной "шедевр" войны,
Автопортрет анфас, деталь
Незавершённого холста
И натюрморт.
"Не прислоняться"
"Не прислоняться" в метрополитене
Меня бесило. Cмыслу вопреки,
На замечанья отвечал обсценно
И заплывал за пляжные буйки.
Всегда входил не через вход, а выход.
Плодов запретных дока и едок.
"Я не люблю" цитировал как выдох,
"А судьи кто?" используя как вдох.
Когда тащили - упирался рогом,
Склоняли - не клевал на словеса.
Немало перетрогал недотрог и
Бетонов правдой-маткой исписал.
Я под стрелой стоял и поражался
Судьбе-терпиле, и дразнил её
На вертикали - высоко над жалкой
Табличкой ржавой "Не влезай. Убьёт"
Счастливым, дерзким, взбалмошным и вольным
Глядел на "Рим" с прогнившего столба,
Похожего на крест высоковольтный,
С презреньем нераспятого раба.
Теперь, заложник возрастных приличий,
Я чту запреты всех времён и стран,
Но иногда в условной электричке
Мне хочется сорвать её стоп-кран.
Новая сказка
Оптимисты и справа, и слева
Распрямляют незримые складки
На одежде нагой королевы -
Их надежды без нового платья.
И, потупив глаза, бургомистр,
Развернув убежденья, как лошадь,
Приказал не пускать пессимистов,
И особенно - зрячиx, на площадь.
Горожане стоят обалдело
У домов и оставленных лавок.
И решив, что не их это дело,
Выдыхают привычное "Слава!"
И воскликнет пацан голосистый,
Не играющий с истиной в прятки:
"У неё же обвисшие сиськи!"
Но получит от матери тряпкой.
Ноктюрн без Шопена
Скрипенье стульев на первом ярусе,
Программок шелест... Вот улеглись они -
Рояль отчалил под чёрным парусом
Куда-то в музыку, в закулисие.
Скрипичный ключ открывает сотнями
Сердца, как двери, глаза, как форточки,
Срывает "Браво!", слезу бессонную,
Девичьи планы, цветы и кофточки.
Прости, Шопен, я - ценитель тот ещё,
И только память способен выслушать -
Концерт событий, любовь готовящих,
Созвездья звуков полночной вышивки.
***
Дневные птицы, жарой пришиблены,
В прохладных травах перекликаются.
А ты на спор затянулась "Шипкой" и
С надсадным кашлем в победе каешься.
Далёкий окрик ночного поезда,
Ноктюрн цикадный, амбре навозное.
Ты намекаешь, что время - позднее,
Я убеждаю: совсем не позднее.
Луна звенит ятаганным лезвием,
Собака взгавкнула раз и только-то.
Лишь тень калитки молчит, диезная,
Косой решёткой - под крестик с ноликом.
***
Рояль вернулся, и помещение
Взорвала буря. Запахло кубриком.
Влажны подмышки от восхищения,
Красны от плеска ладони публики.
Вливаюсь телом в ряды нестройные.
Метро тесней коробка со спичками.
Ты ключ дала мне, и дверь откроется
Без Фредерика с его отмычками.
Однажды
Билет был куплен до "куда-нибудь".
Вокзал водил ушами, бил подковой.
Мосты дымили. Я шептал: "Забудь".
Цыганка мне гадала на судьбу
За три целковых.
Чем меньше вес поэзии в душе,
Тем тяжелей у тела чемоданы.
У каждого свой груз несовершенств.
А жизнь не содержательнее, чем
Зал ожиданья.
Отсутствие в дороге багажа -
Свидетельство присутствия поэта.
Тебе б, гадалка, руку мне пожать,
Прощаясь, а не книгою держать -
Ладонью к свету.
Наври судьбу, но только не молчи!
Свела мне пальцы и согнула плошкой.
Смочив слезою линию души
И на́ ухо шепнув "Не расплещи",
Вернула трёшку.
Окно
1.
Океан к земному отошёл,
А вода дождей - к небесным хлябям.
Бог сказал: "Так будет хорошо".
Я согласен с Ним, на это глядя.
Синева господствует, она
Плещется в оттенках акварели.
Горизонт и тихая волна
В цвете и пространстве - параллели.
2.
Над стаканом - запах жарких стран
С ароматом горной панорамы.
За стеной картинен океан -
Достояние оконной рамы.
А за ним на пляже островном -
Девы обнажённые в воде и
В плавках даже старых пердунов
Страстно расцветают орхидеи.
3.
Взгляд, как муха, пригвождён к окну.
Та в преграду настучалась за день.
Ей бы кверху лапками уснуть
С мёртвыми разбитыми глазами.
Но похоже, что взмахнёт крылом
И с налёта, будто на корриде,
Прободает чёртово стекло
И махнёт по ветру на Карибы.
Oт войны до войны
Ты живёшь от войны до войны,
Между ними года сочтены -
Хватит пальцев руки одичалой,
Натворившей немеряно зла.
Но подсчёт соберёт их в кулак,
Чтобы всё повторилось сначала.
В промежутке есть шанс помычать.
От голов отливает моча
И сливается в шёпот "Доколе?!"
Но опять колоколится гимн,
Чтоб "отчизной" запудрить мозги
И погнать через минное поле.
Ответные письма Постума
В Риме тоже на престол восходит осень.
Больше золота в окрестной панораме.
Гулкий форум, как всегда, многоголосен -
Речи, сделки, информаторы тирана.
Колесниц с имперсонаторшами Фидес
Даже больше, чем в Субуре псов бездомных.
Мифология в её товарном виде
Чем помпезнее для плебса, тем съедобней.
___
Книги я теперь держу в надёжном схроне:
Нынче это безопаснее. О боги!
Был Софокл на полке рядом с Цицероном -
Прикопал под старой сливою обоих.
Солнце село, и приветствует прохладу
Коноплянка в колоннаде кипарисов.
Ничего ей, независимой, не надо,
Кроме терпких кровоточин барбариса.
___
В римском воздухе всё гуще смрад казармы.
Кто безденежен, идёт в легионеры.
Говорят, среди вещуний есть Кассандра.
Только кто же ей, с плевком во рту, поверит?
Я приеду, чтоб увидеть, как равнина
Расстилается до берега канвою,
Чтоб стояли за спиною Апеннины.
Горы лучше полупьяного конвоя.
___
Помнишь Публия - он общий наш знакомый
С перспективой государственного мужа?
Умер, выпав, как ребёнок, из балкона,
И растёкся по брусчатке жалкой лужей.
А ведь метил высоко, да низко канул.
"Раз грядущее пованивает прошлым, -
Мне шепнул один философ за стаканом, -
То разумней не раба купить, а лошадь".
___
"Мир комедию играет". Дуралеи
Аплодируют - дополню я Тацита.
Разве Дидий Юлиан тебе милее -
На аукционе прикупивший титул?
Власть и Хронос искажают человека.
Неизменен только холм Капитолийский.
Рим состарился всего на четверть века,
А ворюга превратился в кровопийцу.
___
Между нами много времени и моря.
Ни измен, ни дележа постов у трона.
В редких письмах продолженье разговора.
Я приеду. Пусть нас рядом похоронят.
Кто отправится по водам Стикса первым,
Неизвестно. Может, первым будет Цезарь.
Скорбь недолгая у жителей империй,
Дольше плачут лишь продажные гетеры.
Полночные строфы
1.
Блуждать, похоже, будет до утра
Коньяк, попавший в лабиринт извилин,
Закончит беготню по номерам
Мой телефон, уставший быть мобильным.
Быть может, сон в напитке золотом
Мне скрасит путь от "ныне" до "навеки".
Он, словно крылья разводных мостов,
Смыкает перетруженные веки
Так медленно, как стрелки на часах
Приходят в полночь к общей точке зренья,
В которой "до" и "после" на весах -
Всего лишь два предлога, а не время.
2.
Уснувший разум небо изогнул:
Спустив с дневной цепи воображенье,
Склонил к постели полную луну.
Хоть я и не любитель полных женщин -
Не против был бы просто поболтать,
Но та недолго визави маячит.
И "Как дела?" глотает чернота,
Так безвозвратно, как почтовый ящик.
3.
На порождённой космосом Земле
Вторично всё - и числа, и границы.
Безмерность в виде сросшихся нулей
Не требует для смысла единицы.
И жизнь не завершается концом
Наземных дней под божьим взглядом беглым -
От белого на чёрном - под венцом
До траурного - чёрного на белом.
Поржавевшей речкой
Поржавевшей речкой
Вьётся колея.
Паровоз "Овечка"
И вагон вранья
Катятся под горку
С песней на восток.
Пузырится гордость,
Паром рвя свисток.
На вагонной крыше -
Барахло с людьми.
Богом же вся быша.
Стало быть - аминь!
Им в дорожном быте
Мало что дано -
Сплетни, мордобитье,
Водка и донос.
Цёмки не канают,
Если не взасос.
Кто душой не с нами,
Тех - под колесо.
А чтоб сын на "Колу"
Не сменял страну,
Отправляй не в школу, а
Сразу на войну!
Меряться х...ями
С западом - тоска.
И "Даёшь юани!" -
Лозунг на века!
Рублики - что крошки,
И шуршит во сне
Память мятой трёшки,
Бакса зеленей.
В зенках, что навыкат -
Чувство "Мы им, бля!.."
Только жизнь привыкла
Чувства оскорблять.
Колея извечна
И несёт она
Паровоз "Овечку"
И вагон говна.
Поэзия оскаленного века
Идущий да обрящет на пути
Себе и друга, и врага mortalе,
Когда, вращаясь, из-под ног летит
Земля, чей оборот смертельней сальто.
Нам выпали нелёгкие года,
В которых ложь уже как злак глаголет,
А под подошвой - правда-лебеда.
Мы переходим через это поле.
Напроклинав тебя до хрипоты,
Ответных понаслушавшись проклятий,
Умру сегодня я, а завтра - ты
В костлявых принудительных объятиях.
Нас черви разных полусфер сожрут,
Но нет для строчек-душ гробов-конвертов.
И будет дольше красен на миру
Тот, чьи слова покажутся бессмертней.
Но... смертны и слова. Наступят дни -
И где-то в цифровой библиотеке
Нас тема навсегда объединит:
"Поэзия оскаленного века".
Пускай ничто не светит
Пускай ничто не светит
В дороге поперечной,
Где встречный - только ветер,
А каждый ветер - встречный.
Не дай Господь попутных
Ветров и клятв отчизне,
И слов сиюминутных
О времени и жизни.
Убереги от русел,
Изменчивых течений
И вод, что пахнут суслом
От массовых крещений.
Исповедимы, мимо -
Кресты, кремли и флаги.
Но неисповедимой
Останется бумаге
Уложенная в строчку
Вся жизнь. И отправною
Кому-то станет точка,
Поставленная мной.
Расставание (этюд)
Подобно лошадям у коновязи,
Боками яхты трутся у причала.
Пятно бензина радужною язвой
Волна и отторгает, и качает.
Платок в руке, который неизбежен
При горьком расставанье без проклятий,
Уже повис, как тот, кто был повешен
В пропитанном слезами белом платье.
Как будто перечёркивают пристань
Зигзаги птиц на бреющем полёте.
И воздух с болью, громче птичьи криков,
Прощаньем вырывается из лёгких.
Всё больше удаляется от женской,
Мужская точка зрения. И странно,
Что не ослабевает притяженье,
Хоть время превращается в пространство.
Рождественские морозы
"Дворец" мой саблезубые морозы
Пытались штурмом взять на Рождество,
Как Зимний - те солдаты и матросы,
Что озверели в Первой мировой.
А дом не сдался: трубы не замёрзли,
И мыши не покинули его.
Но веру в то, что всё проходит, руша,
Секунды застывали на бегу.
Рвались, всё безысходнее и глуше,
Проклятия с потрескавшихся губ.
И птичьи растрепавшиеся тушки,
Чернели, словно камни, на снегу.
А изморозь атаковала окна:
Соцветье острых лезвий, жал и стрел,
Царапая стекло алмазным боком,
Ломилось внутрь. Однако - видит око,
Да зуб неймёт - они тупились, блёкли,
Когда камин спасительный горел.
Зима едва взошла на пьедестал свой
Из мрачных вьюг с подножьем ледяным,
А сны и мысли, у огня оттаяв,
Уже летели перелётной стаей
В края льняных одежд, и жизнь листала
Журналы моды будущей весны.
Скольжу глазами вдаль
Скольжу глазами вдаль по проводам -
Туда, где я не буду никогда
Включать в электросеть электробритву,
Где тоже не затейлива еда,
Ничем не примечательны года
И мир похож на мой по габаритам.
Быть может, что, беспомощна, одна,
Там женщина живёт во временах,
В которых ей устройства перестали
Служить исправно, превратившись в вещь,
Имеющую только пыльный вес,
Как скромный бюстик Тютчева в металле.
Будь я свободен, мог бы ей помочь,
Хотя б согрев декабрьскую ночь,
Пусть не собой, а отопленьем спальни,
На ладан отдышавшим и потом
Издохшим неухоженным котом,
Состарившимся, ржавым и печальным.
Для женской плоти (амфоры с душой)
Исправный душ важнее, чем стишок
О том, как хороши весною грозы.
Любовь - не только вздохи при луне
И запах роз, утопленных в вине,
Но и борьба с износом и коррозией,
Искусство без внесенья неудобств
Чинить всё то, что составляет дом,
Его житейность, как плита и чайник,
И заменять умершие цветы
Живыми, ремонтировать мечты
Со сроком службы, близким к окончанью.
Тепло имеет свойство ускользать:
Холодными становятся глаза,
Слова, постель, подаренные вещи.
Любвихраненье - мастерство и труд,
И вечное настраиванье струн
По сердцу, что само недолговечно.
Теперь любовь
Теперь любовь - одно из многих дел,
А не одна из Божьих эманаций.
Она - что труд: им нужно заниматься,
К сотрудничеству привлекая дев.
Теряя цвет
В поблёкшем интерьере комнат,
В которых ели и стирали,
Скользит иголка граммофона
В пыли заезженной спирали.
Цветы, обманчиво живые,
Роняют лепестки на скатерть.
Бледнея, тучи грозовые
Уже не грозны на закате.
Утратив краски, доживает
Бесцветный день. С полночным хрипом
Стихает ария трамвая
В сопровожденье рельсов-скрипок.
Игла ещё по кругу ездит,
Но словно в космосе над нами:
Вселенский шорох - речь созвездий,
Щелчки как знаки препинанья.
Трактир
Упёрлась в стол лопата-борода,
Под ней потеет крест на бычьей шее.
Стекают слёзы скорбным украшеньем
Гранёных щёк лафитничка со льда.
Из рукавов, похоже, сюртука
Торчат два кулака, неоспоримы.
И между ними под названьем "Рифма" -
Селёдка, водка, вилка и стакан.
А половой с подносом шасть да шасть.
Он - человек и ценит этот статус.
"Эй, человек! Подай-ка, что ли, квасу!
И шевелись, паскудная душа!"
"Где будет долго-с, а у нас всегда
В один момент!" И - ныр! - в подвал за тарой.
Цыганка с электрической гитарой
Поёт "Гори, гори моя звезда".
Дым от махры, забористо густой,
И мат под потолком висят как скрепы.
Сложнее только пареная репа
Того, что понимают как устой.
Под Троицей в углу коптит свеча.
Оттуда шлюха, соблазняя, машет,
Но миллион рублей одной бумажкой -
Всё, что осталось и пойдёт на чай.
Такая жизнь, что лучше помереть -
Война, нужда, тоска да контрабанда,
Трактир, татуированные бабы,
А век двадцать второй в календаре.
Этюд (амфибрахий без пауз)
Потея от мерного действия,
Дерево сёк дровосек,
Топором безраздельно владея
И правом, отнятым у всех.
И щепки летели, и с гнёздами
Птицы прощались, крича.
Трепетали мохнатые ноздри
Того усача-палача.
Древесная плоть многотонная
Кроной покорно трясла
И кренилась со скрипом и стоном
Под взмахом топорного зла.
Поленья в буржуйке, в тагане ли
Время сожгло по пути,
И на пне только серым поганкам,
Забывшим о прошлом, расти,
Считать себя деревом ягодным,
Гнилью питаясь с тех пор,
И плодить только ненависть с ядом,
И славить кровавый топор.