От верхнего "ля" и до самых низин
Я в городе этом преступно один.
Не схвачен, не мечен, не встречен, не лечен, -
В тени пробиваюсь к подножьям седин.
Уверенный в каждом движении рот,
Так часто лепечет, так много берёт
Тонов полукружных от колкостей южных,
Пока неизбежностью не изойдёт.
А в каждом штрихе возведённой строки
Дыханья осознанных мер так легки,
Что запах ложбины далёкой долины
Касается в танце молекул руки.
От верхних порогов до нижних границ
Развеяна синяя синь небылиц,
Рассказанных ясно, напетых прекрасно
С амвонов забытых и новых страниц.
И нет ожиданий, и нет - чего нет.
Открылся - и снова закрылся брегет.
От стрел золочёных и цифр неучтёных
Остался в архивах шнурованный след.
* * *
Выше голову, брат, в этом радостном мире печали!
Ты, я вижу, не рад набежавшей весенней тоске.
Ты такой же, как я, - нас с тобою уже распинали,
И родная земля ловко ладила доску к доске.
Твой простуженный вид воскресенье твоё не украсит.
Он молчит и кричит на холодном и тёплом ветру.
Нынче совесть и стыд где-то в море далёком баркасят.
Не спасу я тебя - завтра сам от удушья умру.
Мы не первые здесь и не завтра последними станем,
А соблазны и спесь есть не то, чем нас можно кормить.
Из самих же себя на самих же себя и восстанем,
Если сами себе не позволим внутри себя быть.
Неизбежность во всём - от источника до поворота,
Где и ночью, и днём перелётная носится пыль.
А ворота в степи - это просто в степи те ворота,
За которыми вход в изумительный наш водевиль!
Мы играем с тобой, как положено просто актёрам.
Мы вдвоём и они! И они тоже с нами вдвоём!
Драматургом, оркестром, рабочим кулис, режиссёром -
Будем сами, и сами все песни в спектакле споём!
Выше голову, брат, я с тобой - до последней минуты!
Хорошо то что есть! То что будет - милей во сто крат!
Как Сократ, будем несть свои маски до встречи с цикутой
И ещё одну песню споём у невидимых врат.
КАРТА
Я на старой, обветренной карте
вижу сотни расчерченных крыш
и пытаюсь в нелепом азарте
среди там затаившихся ниш
отыскать ту одну, что б совпала
с изначальным изгибом реки
и, не ведая страха, сказала
что с руки мне, а что не с руки
в этом плотном настое событий
и очерченном ряде дверей
за табличками редких открытий,
где скрывается жук-скарабей.
Знаю - не совпадёт непременно!
А иначе - зачем тот закон?!
Всё задумано, право, отменно:
выдь на Волгу - услышишь там стон.
Выдь на Шпрее, на Ганг, на Печору,
выдь на самый-пресамый Гудзон -
если ухо прилажено впору,
различишь ты и там этот стон.
Ну, а ниша сокрыта самою
той рекой, что изгиб приняла.
Не уймусь.
Разыщу.
Перекрою.
Овладею.
Такие дела.
* * *
Долго-долго работал в школе,
где правители будущие за партой
измеряли палец в носу с азартом,
столь востребованным всегда на воле -
в кабинете, в офисе, в чистом поле,
пересеянном плевелами поп-арта.
В правой - мел, в левой - книга, а буквы сзади,
впереди - глаза и вопрос с ответом.
В сентябре начиналось движенье к лету,
долгожданному всяких каникул ради,
и, с программой жизни отчасти сладив,
про себя мог вымолвить про карету.
Ту которую - мне. Но куда поеду?
Разве только в театр одного актёра,
как свидетель цикл-нулевого спора
цивилизации с Аль-Каедой,
уходящий корнями в Махатмы Веды,
где ещё не квартировала свора.
И когда зелёная плёнка патин
засверкает, может быть, всякой гранью,
там потешный зритель красивой ланью
поперхнётся, как молодой Лопатин,
самому себе не всегда понятен.
Отливает лоб очевидной ранью.
И уже давно куренной правитель
управляет миром не шутки ради.
Двое деток дома. Вне дома - бляди
разжижают кварцевый окислитель,
и за ноги пойманный небожитель
оттирает брюки в губной помаде.
Ранним очень дышится горизонтом,
коркой булочек с чёрной присыпкой маком.
Покрывающиеся лаком видения -
дали Эвксинского Понта,
своеобразное местное Монте-
видео, напоминающее о чём-то,
что пришло само и само уходит,
как тогда, под парту в конце урока,
и во имя тел видового срока
нитку цвета белого тихо водит.
Всё, как ясно видится, колобродит
от реки верховья до устья стока.
* * *
В забытье Украины
затерялись посольства руины
на отеческой почте,
но отправленном точно
тем осколкам ундины,
что засели в шиповника прочно
невозможных колючках,
много лет на слуху почемучках
всё об этом, об этом.
Воздержанье валетом
в отторженья получках,
отражённых от стёкол фальцетом
из расхлябанной глотки,
пожирающей сильные чётки
от разметок заставы
до запевок канавы.
О как речи нечётки
и в своём заземленье гнусавы.
Но довольно об этом
полагать постным неофальцетом
на мощёном помосте
в роли дедушки-гостя,
сладкозвучного летом
и зимой, продувающей кости.
Забытьём междуполья
извивается рифма соболья
от моста до вокзала,
как Сивилла сказала,
обнажая низовья
к предвкушаемым ритмам застолья.
Против мыслей собранья
развернём палимпсесты прощанья
с бормотаньем гугнивым,
невезеньем плаксивым,
маетой расставанья,
предавая негожесть огнивам.
Звонче радостей света
колея, что ещё не воспета
нарочитостью славной,
необлитостью главной
в "ми" бемолях привета
и в ключе полюбовности плавной.
* * *
Ничего не останется - разве что вспоминать,
сидя возле больших песочниц
в царстве ересей и простых лоточниц,
как бывало то, чему не бывать.
На песочнейшем ложе песчинок знаков
никакой из равных не одинаков
где - никакому. Как знать? Как знать?
Ничего не останется - разве что провода
на мотках, на столбах и в шансах,
в чётках нежностей и в тенях романсов
всё связуется часто простейшим "да".
В этом городе Зеро, где я не равен
ни тому, кто славен, ни - кто бесславен
в телепрограммах. Вода. Вода.
Ничего не останется - разве что два тире,
но, скорее, - одно, кончаясь
в пунктах разностей или - начинаясь…
Вольтерьянское заварю пюре
в этой ёмкости никеля - из брикета,
заправляя специей менуэта
линию пищи - в каре, в каре.
Ничего не останется - разве что этот вздох
на обоях пустой квартиры,
где и дважды два было не четыре,
где прописаны чёрт и судья, и Бог.
За покинутым бруствером подозрений
по традиции - садик из всепрощений.
В тех же каналах - подвох. Подвох.
Ничего не останется - разве что два хлопка от пролёта Большого Звука.
Заключалась в нём та одна наука
различенья праздности от кивка
и всего расстояния до пометы
от неровной строки на краю газеты.
Скажем, прощаясь: "Пока, пока…"
Ничего не останется - разве что новый век,
полный жизни и новых стансов
в звуках ересей о других нюансах,
замощённых камнями для новых Мекк.
На краю туннеля звучит сурдина,
и совсем не всё, пока жив, едино
ясным полуднем - у рек, у рек…
* * *
То, что видится справа, не равно
тому, что слева и наоборот.
Чечевичных истин и исхода дела
разжатый срок
или сжатый.
Какая разница,
при податливости пружин,
когда начинаешь каяться
или маяться?
Всё равно один.
Всегда один,
даже если седина в кудрях
или смоль в висках.
О, исчерпанность тем!
Преодоление. Ах,
да и нужно ли, чтобы всё в отчёт?
Можно и так получить расчёт-
удовлетворение на большом бегу.
О благодарении речь веду.
За столом движение и внутри тож.
Сверху и снизу
безудержность рож
большого рожна.
Сколько ни учись или учи
всё равно у печи
заведётся сверчок.
Что ж, пусть сверчит,
если только не выйдет наоборот
и не сдует бумаги за печь смерчок
(уменьшительное от "смерч"),
если слышна речь.
На миру красна лишь одна смерть.
Но зачем о ней столько лишних раз?
Торопить не стоит её час.
Удобряя сад, перейдём стеной
на другой лад или лёд.
"Домой!" - закричит себе
кто-нибудь из нас,
если стал домашним его час.
В свой зелёный срок, прорастёт ковыль,
как это бывает часто,
и зазеленеет ветвистая быль
ненапрасно, совсем ненапрасно.
Не понимая, что было тогда,
не понять, что будет сейчас
или было завтра в тот самый раз,
когда наступает вчера
в оперенье вех
и снимает слоем лежалый мех,
а потом - другой
и за ним ещё,
заготовленный для любознательного
из соседних нар, из соседних мест.
Неоправданно стар. Неоправданно влез
куда не звали, лишь намекали
на задетую ураганом честь.
Интересно смотреть не только из
вчера в завтра, но и вовсе вниз,
но и снизу вверх, но и часто назад,
когда не понимаешь что говорят те,
с которыми дружен был
и в соседней чаще гнездо вил.
Отработан взгляд, изменён вопрос
для опровержения любого смысла.
Другой ряд, другой взнос
в другую копилку.
Ещё не видно никакого конца,
но уже неясно
от какого лица
начиналась нить,
которая видна лишь,
если одновременно
себя прибавишь и убавишь,
не прибегая к ереси и к вуду
на обочине большой дороги,
в центре которой
начищенную трубу
готовят к большому концерту йоги
от правосудия, от винта,
от ярко-выраженной харизмы.
Да здравствует невероятность та,
что привела нас на путь туризма
по нипрекраснейшей стезе
необольстительного и простого,
обворожительного для
любви всего мыслящего и живого!
* * * B.Г.
Не лишённый харизмы, по пятнам асфальтовым вдруг,
из глубин неопознанной этой страной шевелюры,
из отсутствия жестов и свиты поклонниц вокруг,
без апломба, тоски и размазанной фиоритуры
появился, шутя, из-за прутьев немодных ворот,
отороченных кладкой лишённых камней переулков,
разливая по полкам фрагменты того, что народ
потребляет, как таинство таинств души закоулков.
Обозначенный мелом в изгибах своей седины,
многоявленный короб из книг и прозрений Востока,
при котором никак мы ему никогда не равны -
хоть все зубы за зуб, хоть все очи за тихое око.
Подхватил и повёл, не читая и не говоря,
по подземным, окольным и прочим большим переходам,
где сыреет, тучнеет и в срок плодоносит земля
и своим, и чужим по бессмыслию знаков народам.
Из оливы звучащих в классических па кастаньет
извлекая узорно пророчески правые гимны,
не приемлет пустот и не требует вовсе ответ
на предъявленный иск, как всегда добровольно-взаимный.
Землемерный посол. Гармонический, сольный квартет
из души, новизны, парадоксов и речитатива.
Присягаю публично по правилам, коих здесь нет,
на любовь и на верность тому, что чертовски красиво.
* * *
Ходил и плакал в очертанья
руками глаженых камней,
в изгибы отражённых рей,
в себя из рифмы раставанья
однажды порванных цепей
и бусинок горчичной пробы
во славу утренней зари,
в вечерней перекличке чтобы
по хрустким звукам счёта "три"
не проиграть себе пари.
На ломберных столах удачи,
обитых дорогим сукном
пред тем единственным окном
лежала в табакерке сдача
с запиской дорогой о том,
о чём сегодня в плошке детства
сгорает маковый пирог
и полустанции дорог.
Вольнолюбивое соседство
в обычный превратилось торг
отчаянья с воздухопляской.
Неведенья с упором дна.
Без ржи, без просини, без льна.
За потаённою подвязкой
изнанка белая видна
другой, непористой резины,
других, нешёлковых чулок,
впитавших пот прямых дорог
и в рычагах большой дрезины
видна не мускульность, но ток
без теней, запаха и цвета.
В магнитах дорогих полей,
в дали от резвых снегирей
изнанкою полураздетой
поскрипывал диагноз дней
до обольщающего крика
их никудышнего горла.
О, плотность синего стекла!
Вот так седьмая степень стыка
себя в нелепости вела.
Периметр большого сада
исхожен вдоль и поперёк.
Себя "Осенним" он нарёк.
Знакопослушная монада
летит в подставленный висок,
чтоб вылететь насквозь оттуда
в меандры остального дня,
неосмотрительности для -
где, как означенного люда,
так долго не было меня.
Ладонь по чугунам решёток
условные ведёт слои -
и не твои, и не мои.
Тот номер стёрт или нечёток,
но больше нет команды "Пли!"
Булыжник мостового свода
там обменял на тонны роз
(по коже пробирал мороз)
и в завершение похода -
с собою в рюкзаке унёс.
* * *
Похож одновременно на тебя
и на артиста театра оперетты.
Края зелёной шапки чуть поддеты,
глаза передвигаются скользя
то по клюке, то по дуге брови
за тенью продвижения кометы
по краю истончившейся галеты
к владениям исчезнувшей любви.
Подрагивают пальцы на шерсти,
и шум вагона гулко колобродит,
видение прожитого приходит
как раз за две минуты до шести.
* * *
Упирается рост в поперечную даль,
ты не кутай меня в дорогую печаль
из бесценного ворса природы причин,
в этом что-то не так для неброских мужчин.
Лучше дом разрисуй мне помадой своей
и улыбчивость струй непременно разлей.
Мы успеем ещё окунуться в "Ау-у!"
за которым - ничто из известных в миру
всех причин и посланий гусиным пером
на копирок углях. Мы всегда о своём
размышляем, не зная, что это - сейчас, может быть, в предпоследний свершается раз.
* * *
Смотри! Я по вершинам ёлочным
к тебе несусь на покаяние,
морозом щиплющим, иголочным,
на безотчётное свидание.
По необъявленному признаку
найду отмычки залежалые
и обезличенному призраку
вручу свои кредитки талые.
Разворошу я одиночество,
позажигаю звёзды малые,
и однозначное пророчество
прольёт на землю струйки алые.
Да совершится невозможное -
схлестнутся левое и правое,
и ты возьмёшь своё пирожное
из места тайного и шалого.
Так распогодится окрестие
во встреченном лобзанье звонкое.
Золоторунное наперстие
под шалями такое тонкое.
* * *
Мне легко и легко
на неровном, подтаявшем льду,
и ни раньше, ни ныне
не смею и думать иначе.
Из чугунных ворот
изошёл и отрадно иду.
На краю полыньи
лёд чуть скользкий, такой настоящий.
Многослойным бинтом
воздух втёрт в основание зги,
смоляным ароматом
огни на шестах совращая
и смешинки твои
из смешения слёз и тайги
вдалеке от Чердыни
и Псны на лету поглощая.
Лёгкий, лёгкий порог,
ощутимый в преддверье дверей,
в летаргии удачи
наколотый на две иголки,
перепевно возлёг
в отдалении всех снегирей
в полноправной истоме
и мхах малахитовой ёлки.
Не отстать, не отстать,
не замять неизбежный мотив,
только новые слоги
подчас от себя добавляя
про тебя, про тебя,
чуть тире и тире сократив.
На излёте дороги,
себя переплыв, понимаю,
что то - времени суть
возлегает на тающем льде,
и её совершенство
наполнило поры покоем,
а истлевшая жуть,
составлявшая пару беде
в полынье многокрайней
сокрылась с отчаянным воем.
* * *
Дай мне наколоть ещё дровишек
из вон той поленницы неровной.
Собери пока немного шишек,
чтоб украсить зеркало любовней
и разжечь оставленную кем-то
радость вот у этого порога.
Никогда не трогал эти ленты -
их сегодня необычно много.
Сядем в уголке с ликёрной чаркой.
Я орешков раздобыл на стуже.
Пусть беседа наша будет жаркой.
В досках щели стянутся пусть уже.
Я в тебя войду без приглашенья,
проникая в жилы все и поры,
и из пачки розовой печенье
пусть присоединится к разговору.
Загляни в моих ладоней складки.
Загляну в твои я неслучайно.
Я устал от прежнего порядка -
нового себя тебе вручаю.
* * *
Я посетил отменный передел,
слагающий не только мой удел
из двух начал под планкой поперечной
и самых первых дружелюбных мук,
взрывавших слёзы. Золотистый лук
в овациях всеядности сердечной.
Всё ровно, соразмеренно надел.
Когда б при этом взвешенно сумел,
рассматривая ветви за плодами
описывать глазами только круг,
забыв предназначение двух рук
и не касаться позолоты рамы,
достиг бы отдалённейшей из стен
без кипяченья мякоти и пен
от двух тазов из вычищенной меди,
так подсветивших бросовый уют.
Каштаны и акации поют
о нём и тех годах из вольной снеди.
Отложен день, а с ним наискосок -
засахаренный вовремя висок,
рассмотренный и ако, и инако
сквозь рамы, щели, прутья, городец.
Вот цифр уже закончился столбец,
и во дворе готова выть собака.
* * *
Не увидел войну
по ту сторону строчек,
до Победы совсем не дожил.
Антураж преломил,
озарением снял
и расставил бесчисленность точек
над вибрацией жил.
Слава богу, не внял
назиданиям мудрым
сокрушать, чтоб потом только жить
и Победу любить,
подвозмездностью быть,
гнать по миру клеймённые кудри
и себя не корить.
Так, увидев впотьмах
старых двух капитанов,
их спросил - ну зачем? ну зачем?
при безумии тем
обнажали тотем
под бесславие стольких обманов
преуспеть только тем,
чтоб убить одного
из себе же подобных,
заподозрив его в перископ,
развивая подкоп
до значений нулей
и пределов чувствительно скорбных,
где ссужается лоб
и вращаются сонмы
нелепых подсказок,
чёт и нечет мешая вповал,
под "попал-не попал".
Всё что было отдал,
забывая значения сказок
даже тех что узнал.
Не увидел - и всё.
Восхваление богу!
Не дожил. Тем доволен что есть.
По сознанию честь.
На известный причал
взял с собой, не спросясь, на дорогу
то что есть. То что есть.
* * *
От рук твоих я так и не ушёл,
хоть ты жила совсем в другом столетье,
и ими обозначенный Эол
меня касался как то могут дети,
стараясь осторожно разбудить
любимейшую из простых игрушек,
касаться тёплых век, чтоб превратить
в два талера следы двоих полушек.
Ни крутизны, ни боли - ничего,
в чём можно было б исподволь вернуться
туда, где челконосное чело
давало жизни к жизни прикоснуться.
* * *
Простой звонок
на расстоянии вытянутой руки
и в то же время дальше,
чем все изгибы реки.
Так бывало раньше,
когда стремился хлопок
догнать другой
на обожании тёплых, прозрачных век
и их грехопаденьи,
в которое и облек
он самосожженье.
Там тень вошла в аналой.
Восстал пюпитр
на расстоянии лье одного броска
и в то же время приник
к позиции седока,
в многостворность проник
и обозначился титр
на весь предел
за протяжением стольких счастливых дней,
их перевоплощением
в испаряемости людей,
знавших проникновение
одной любви стольких дел.
* * *
Сыграем снова в cуету
над остывающей рулеткой,
пренебрегая общей клеткой,
не отторгая красоту
природных и других щедрот
на восхитительной панели,
возведенной на самом деле
из недомолвок и острот.
Я - окончательный валет,
ты - упоительная дама
из пламени времён Приама
и круглых розовых монет
с изображением голов,
парчой покрытых венценосной.
Две полосы судьбы соосной
вдруг попадут под общий кров
и тайну новую внесут
за тень обычного порога,
и всуе не помянут бога,
и чашу молча поднесут.
ПАРАД
Немой парад незрячих дуэлянтов
размял весной брусчаткины глаза,
и из-под фетром кованных пуантов
текла правдоподобная слеза.
Сперва все были зрячи, как ведётся
в семнадцать с небольшим каким-то лет,
но времени, известно ведь, неймётся
делами подзанять кордебалет.
Одни немели сразу от экстаза,
другие - слепли, увидав немых,
и межконтинентальная зараза
одних косила, а затем других.
За сговором был сговор раскрываем.
Закончился экстаз-что-было-сил.
Стеклянный жар был долу истекаем.
Немой немому что-то говорил.
Собрание раскачивалось мерно
в пределах разрешённой немоты.
Хотелось всем и сильно, и безмерно
на башнях подсветить свои кресты.
Молчал Карнак, оплавленный годами.
Молчала ветвь направо от него.
Удав, обнявший чашу с вензелями,
Молчал и слушал - больше ничего.
Но звон щитов разнёс остатки суши,
а взмах цветов призвал всех на парад,
и, маршируя звонче-звонче-глуше,
парад парадов был параду рад.
Под шум полувоенного оркестра
без эполетов, шапок и петлиц
возглавил сам движение маэстро,
прогнав с брусчатки стайку голубиц.
Объявленные Братство и Свобода
летели вслед за Равенством вверху,
сопровождая мысленно от входа
до выхода парадную труху,
расползшуюся шовно и повзводно,
дойдя лишь до Четвёртого Поста,
хоть песню о Свободе принародно
пытались петь безмолвные уста
гарантов-конфидентов-дуэлянтов
на самой из прекрасных площадей.
Хотели лучше. Пели про Атлантов.
А вышло снова всё, как у людей.