Хвиловский Эдуард Адамович
Строка

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Создай обложку книги бесплатно
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:



 
 
 
 
 
 
  * * *
 
  От верхнего "ля" и до самых низин
  Я в городе этом преступно один.
  Не схвачен, не мечен, не встречен, не лечен, -
  В тени пробиваюсь к подножьям седин.
 
  Уверенный в каждом движении рот,
  Так часто лепечет, так много берёт
  Тонов полукружных от колкостей южных,
  Пока неизбежностью не изойдёт.
 
  А в каждом штрихе возведённой строки
  Дыханья осознанных мер так легки,
  Что запах ложбины далёкой долины
  Касается в танце молекул руки.
 
  От верхних порогов до нижних границ
  Развеяна синяя синь небылиц,
  Рассказанных ясно, напетых прекрасно
  С амвонов забытых и новых страниц.
 
  И нет ожиданий, и нет - чего нет.
  Открылся - и снова закрылся брегет.
  От стрел золочёных и цифр неучтёных
  Остался в архивах шнурованный след.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
  * * *
 
 
  Выше голову, брат, в этом радостном мире печали!
  Ты, я вижу, не рад набежавшей весенней тоске.
  Ты такой же, как я, - нас с тобою уже распинали,
  И родная земля ловко ладила доску к доске.
  Твой простуженный вид воскресенье твоё не украсит.
  Он молчит и кричит на холодном и тёплом ветру.
  Нынче совесть и стыд где-то в море далёком баркасят.
  Не спасу я тебя - завтра сам от удушья умру.
  Мы не первые здесь и не завтра последними станем,
  А соблазны и спесь есть не то, чем нас можно кормить.
  Из самих же себя на самих же себя и восстанем,
  Если сами себе не позволим внутри себя быть.
  Неизбежность во всём - от источника до поворота,
  Где и ночью, и днём перелётная носится пыль.
  А ворота в степи - это просто в степи те ворота,
  За которыми вход в изумительный наш водевиль!
  Мы играем с тобой, как положено просто актёрам.
  Мы вдвоём и они! И они тоже с нами вдвоём!
  Драматургом, оркестром, рабочим кулис, режиссёром -
  Будем сами, и сами все песни в спектакле споём!
  Выше голову, брат, я с тобой - до последней минуты!
  Хорошо то что есть! То что будет - милей во сто крат!
  Как Сократ, будем несть свои маски до встречи с цикутой
  И ещё одну песню споём у невидимых врат.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
  КАРТА
 
 
  Я на старой, обветренной карте
  вижу сотни расчерченных крыш
  и пытаюсь в нелепом азарте
  среди там затаившихся ниш
 
  отыскать ту одну, что б совпала
  с изначальным изгибом реки
  и, не ведая страха, сказала
  что с руки мне, а что не с руки
 
  в этом плотном настое событий
  и очерченном ряде дверей
  за табличками редких открытий,
  где скрывается жук-скарабей.
 
  Знаю - не совпадёт непременно!
  А иначе - зачем тот закон?!
  Всё задумано, право, отменно:
  выдь на Волгу - услышишь там стон.
 
  Выдь на Шпрее, на Ганг, на Печору,
  выдь на самый-пресамый Гудзон -
  если ухо прилажено впору,
  различишь ты и там этот стон.
 
  Ну, а ниша сокрыта самою
  той рекой, что изгиб приняла.
  Не уймусь.
  Разыщу.
  Перекрою.
  Овладею.
  Такие дела.
 
 
 
 
 
 
 
  * * *
 
 
  Долго-долго работал в школе,
  где правители будущие за партой
  измеряли палец в носу с азартом,
  столь востребованным всегда на воле -
  в кабинете, в офисе, в чистом поле,
  пересеянном плевелами поп-арта.
  В правой - мел, в левой - книга, а буквы сзади,
  впереди - глаза и вопрос с ответом.
  В сентябре начиналось движенье к лету,
  долгожданному всяких каникул ради,
  и, с программой жизни отчасти сладив,
  про себя мог вымолвить про карету.
  Ту которую - мне. Но куда поеду?
  Разве только в театр одного актёра,
  как свидетель цикл-нулевого спора
  цивилизации с Аль-Каедой,
  уходящий корнями в Махатмы Веды,
  где ещё не квартировала свора.
  И когда зелёная плёнка патин
  засверкает, может быть, всякой гранью,
  там потешный зритель красивой ланью
  поперхнётся, как молодой Лопатин,
  самому себе не всегда понятен.
  Отливает лоб очевидной ранью.
  И уже давно куренной правитель
  управляет миром не шутки ради.
  Двое деток дома. Вне дома - бляди
  разжижают кварцевый окислитель,
  и за ноги пойманный небожитель
  оттирает брюки в губной помаде.
  Ранним очень дышится горизонтом,
  коркой булочек с чёрной присыпкой маком.
  Покрывающиеся лаком видения -
  дали Эвксинского Понта,
  своеобразное местное Монте-
  видео, напоминающее о чём-то,
  что пришло само и само уходит,
  как тогда, под парту в конце урока,
  и во имя тел видового срока
  нитку цвета белого тихо водит.
  Всё, как ясно видится, колобродит
  от реки верховья до устья стока.
 
 
  * * *
 
  В забытье Украины
  затерялись посольства руины
  на отеческой почте,
  но отправленном точно
  тем осколкам ундины,
  что засели в шиповника прочно
 
  невозможных колючках,
  много лет на слуху почемучках
  всё об этом, об этом.
  Воздержанье валетом
  в отторженья получках,
  отражённых от стёкол фальцетом
 
  из расхлябанной глотки,
  пожирающей сильные чётки
  от разметок заставы
  до запевок канавы.
  О как речи нечётки
  и в своём заземленье гнусавы.
 
  Но довольно об этом
  полагать постным неофальцетом
  на мощёном помосте
  в роли дедушки-гостя,
  сладкозвучного летом
  и зимой, продувающей кости.
 
  Забытьём междуполья
  извивается рифма соболья
  от моста до вокзала,
  как Сивилла сказала,
  обнажая низовья
  к предвкушаемым ритмам застолья.
 
  Против мыслей собранья
  развернём палимпсесты прощанья
  с бормотаньем гугнивым,
  невезеньем плаксивым,
  маетой расставанья,
  предавая негожесть огнивам.
 
  Звонче радостей света
  колея, что ещё не воспета
  нарочитостью славной,
  необлитостью главной
  в "ми" бемолях привета
  и в ключе полюбовности плавной.
 
  * * *
 
  Ничего не останется - разве что вспоминать,
  сидя возле больших песочниц
  в царстве ересей и простых лоточниц,
  как бывало то, чему не бывать.
  На песочнейшем ложе песчинок знаков
  никакой из равных не одинаков
  где - никакому. Как знать? Как знать?
 
  Ничего не останется - разве что провода
  на мотках, на столбах и в шансах,
  в чётках нежностей и в тенях романсов
  всё связуется часто простейшим "да".
  В этом городе Зеро, где я не равен
  ни тому, кто славен, ни - кто бесславен
  в телепрограммах. Вода. Вода.
 
  Ничего не останется - разве что два тире,
  но, скорее, - одно, кончаясь
  в пунктах разностей или - начинаясь…
  Вольтерьянское заварю пюре
  в этой ёмкости никеля - из брикета,
  заправляя специей менуэта
  линию пищи - в каре, в каре.
 
  Ничего не останется - разве что этот вздох
  на обоях пустой квартиры,
  где и дважды два было не четыре,
  где прописаны чёрт и судья, и Бог.
  За покинутым бруствером подозрений
  по традиции - садик из всепрощений.
  В тех же каналах - подвох. Подвох.
 
  Ничего не останется - разве что два хлопка
от пролёта Большого Звука.
  Заключалась в нём та одна наука
  различенья праздности от кивка
  и всего расстояния до пометы
  от неровной строки на краю газеты.
  Скажем, прощаясь: "Пока, пока…"
 
  Ничего не останется - разве что новый век,
  полный жизни и новых стансов
  в звуках ересей о других нюансах,
  замощённых камнями для новых Мекк.
  На краю туннеля звучит сурдина,
  и совсем не всё, пока жив, едино
  ясным полуднем - у рек, у рек…
 
 

* * *


 

То, что видится справа, не равно

тому, что слева и наоборот.

Чечевичных истин и исхода дела

разжатый срок

или сжатый.

Какая разница,

при податливости пружин,

когда начинаешь каяться

или маяться?

Всё равно один.

Всегда один,

даже если седина в кудрях

или смоль в висках.

О, исчерпанность тем!

Преодоление. Ах,

да и нужно ли, чтобы всё в отчёт?

Можно и так получить расчёт-

удовлетворение на большом бегу.

О благодарении речь веду.

За столом движение и внутри тож.

Сверху и снизу

безудержность рож

большого рожна.

Сколько ни учись или учи

всё равно у печи

заведётся сверчок.

Что ж, пусть сверчит,

если только не выйдет наоборот

и не сдует бумаги за печь смерчок

(уменьшительное от "смерч"),

если слышна речь.

На миру красна лишь одна смерть.

Но зачем о ней столько лишних раз?

Торопить не стоит её час.

Удобряя сад, перейдём стеной

на другой лад или лёд.

"Домой!" - закричит себе

кто-нибудь из нас,

если стал домашним его час.

В свой зелёный срок, прорастёт ковыль,

как это бывает часто,

и зазеленеет ветвистая быль

ненапрасно, совсем ненапрасно.

Не понимая, что было тогда,

не понять, что будет сейчас

или было завтра в тот самый раз,

когда наступает вчера

в оперенье вех

и снимает слоем лежалый мех,

а потом - другой

и за ним ещё,

заготовленный для любознательного

из соседних нар, из соседних мест.

Неоправданно стар. Неоправданно влез

куда не звали, лишь намекали

на задетую ураганом честь.

Интересно смотреть не только из

вчера в завтра, но и вовсе вниз,

но и снизу вверх, но и часто назад,

когда не понимаешь что говорят те,

с которыми дружен был

и в соседней чаще гнездо вил.

Отработан взгляд, изменён вопрос

для опровержения любого смысла.

Другой ряд, другой взнос

в другую копилку.

Ещё не видно никакого конца,

но уже неясно

от какого лица

начиналась нить,

которая видна лишь,

если одновременно

себя прибавишь и убавишь,

не прибегая к ереси и к вуду

на обочине большой дороги,

в центре которой

начищенную трубу

готовят к большому концерту йоги

от правосудия, от винта,

от ярко-выраженной харизмы.

Да здравствует невероятность та,

что привела нас на путь туризма

по нипрекраснейшей стезе

необольстительного и простого,

обворожительного для

любви всего мыслящего и живого!


 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
  * * *
  B.Г.
 
  Не лишённый харизмы, по пятнам асфальтовым вдруг,
  из глубин неопознанной этой страной шевелюры,
  из отсутствия жестов и свиты поклонниц вокруг,
  без апломба, тоски и размазанной фиоритуры
  появился, шутя, из-за прутьев немодных ворот,
  отороченных кладкой лишённых камней переулков,
  разливая по полкам фрагменты того, что народ
  потребляет, как таинство таинств души закоулков.
  Обозначенный мелом в изгибах своей седины,
  многоявленный короб из книг и прозрений Востока,
  при котором никак мы ему никогда не равны -
  хоть все зубы за зуб, хоть все очи за тихое око.
  Подхватил и повёл, не читая и не говоря,
  по подземным, окольным и прочим большим переходам,
  где сыреет, тучнеет и в срок плодоносит земля
  и своим, и чужим по бессмыслию знаков народам.
  Из оливы звучащих в классических па кастаньет
  извлекая узорно пророчески правые гимны,
  не приемлет пустот и не требует вовсе ответ
  на предъявленный иск, как всегда добровольно-взаимный.
  Землемерный посол. Гармонический, сольный квартет
  из души, новизны, парадоксов и речитатива.
  Присягаю публично по правилам, коих здесь нет,
  на любовь и на верность тому, что чертовски красиво.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
  * * *
 
  Ходил и плакал в очертанья
  руками глаженых камней,
  в изгибы отражённых рей,
  в себя из рифмы раставанья
  однажды порванных цепей
 
  и бусинок горчичной пробы
  во славу утренней зари,
  в вечерней перекличке чтобы
  по хрустким звукам счёта "три"
  не проиграть себе пари.
 
  На ломберных столах удачи,
  обитых дорогим сукном
  пред тем единственным окном
  лежала в табакерке сдача
  с запиской дорогой о том,
 
  о чём сегодня в плошке детства
  сгорает маковый пирог
  и полустанции дорог.
  Вольнолюбивое соседство
  в обычный превратилось торг
 
  отчаянья с воздухопляской.
  Неведенья с упором дна.
  Без ржи, без просини, без льна.
  За потаённою подвязкой
  изнанка белая видна
 
  другой, непористой резины,
  других, нешёлковых чулок,
  впитавших пот прямых дорог
  и в рычагах большой дрезины
  видна не мускульность, но ток
 
  без теней, запаха и цвета.
  В магнитах дорогих полей,
  в дали от резвых снегирей
  изнанкою полураздетой
  поскрипывал диагноз дней
 
 
 
  до обольщающего крика
  их никудышнего горла.
  О, плотность синего стекла!
  Вот так седьмая степень стыка
  себя в нелепости вела.
 
  Периметр большого сада
  исхожен вдоль и поперёк.
  Себя "Осенним" он нарёк.
  Знакопослушная монада
  летит в подставленный висок,
 
  чтоб вылететь насквозь оттуда
  в меандры остального дня,
  неосмотрительности для -
  где, как означенного люда,
  так долго не было меня.
 
  Ладонь по чугунам решёток
  условные ведёт слои -
  и не твои, и не мои.
  Тот номер стёрт или нечёток,
  но больше нет команды "Пли!"
 
  Булыжник мостового свода
  там обменял на тонны роз
  (по коже пробирал мороз)
  и в завершение похода -
  с собою в рюкзаке унёс.
 
 
 
  * * *
 
  Похож одновременно на тебя
  и на артиста театра оперетты.
  Края зелёной шапки чуть поддеты,
  глаза передвигаются скользя
  то по клюке, то по дуге брови
  за тенью продвижения кометы
  по краю истончившейся галеты
  к владениям исчезнувшей любви.
  Подрагивают пальцы на шерсти,
  и шум вагона гулко колобродит,
  видение прожитого приходит
  как раз за две минуты до шести.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
  * * *
 
 
  Упирается рост в поперечную даль,
  ты не кутай меня в дорогую печаль
  из бесценного ворса природы причин,
  в этом что-то не так для неброских мужчин.
 
  Лучше дом разрисуй мне помадой своей
  и улыбчивость струй непременно разлей.
  Мы успеем ещё окунуться в "Ау-у!"
  за которым - ничто из известных в миру
 
  всех причин и посланий гусиным пером
  на копирок углях. Мы всегда о своём
  размышляем, не зная, что это - сейчас,
  может быть, в предпоследний свершается раз.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
  * * *
 
  Смотри! Я по вершинам ёлочным
  к тебе несусь на покаяние,
  морозом щиплющим, иголочным,
  на безотчётное свидание.
 
  По необъявленному признаку
  найду отмычки залежалые
  и обезличенному призраку
  вручу свои кредитки талые.
 
  Разворошу я одиночество,
  позажигаю звёзды малые,
  и однозначное пророчество
  прольёт на землю струйки алые.
 
  Да совершится невозможное -
  схлестнутся левое и правое,
  и ты возьмёшь своё пирожное
  из места тайного и шалого.
 
  Так распогодится окрестие
  во встреченном лобзанье звонкое.
  Золоторунное наперстие
  под шалями такое тонкое.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
  * * *
 
 
  Мне легко и легко
  на неровном, подтаявшем льду,
  и ни раньше, ни ныне
  не смею и думать иначе.
  Из чугунных ворот
  изошёл и отрадно иду.
  На краю полыньи
  лёд чуть скользкий, такой настоящий.
  Многослойным бинтом
  воздух втёрт в основание зги,
  смоляным ароматом
  огни на шестах совращая
  и смешинки твои
  из смешения слёз и тайги
  вдалеке от Чердыни
  и Псны на лету поглощая.
 
  Лёгкий, лёгкий порог,
  ощутимый в преддверье дверей,
  в летаргии удачи
  наколотый на две иголки,
  перепевно возлёг
  в отдалении всех снегирей
  в полноправной истоме
  и мхах малахитовой ёлки.
  Не отстать, не отстать,
  не замять неизбежный мотив,
  только новые слоги
  подчас от себя добавляя
  про тебя, про тебя,
  чуть тире и тире сократив.
  На излёте дороги,
  себя переплыв, понимаю,
 
  что то - времени суть
  возлегает на тающем льде,
  и её совершенство
  наполнило поры покоем,
  а истлевшая жуть,
  составлявшая пару беде
  в полынье многокрайней
  сокрылась с отчаянным воем.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
  * * *
 
  Дай мне наколоть ещё дровишек
  из вон той поленницы неровной.
  Собери пока немного шишек,
  чтоб украсить зеркало любовней
 
  и разжечь оставленную кем-то
  радость вот у этого порога.
  Никогда не трогал эти ленты -
  их сегодня необычно много.
 
  Сядем в уголке с ликёрной чаркой.
  Я орешков раздобыл на стуже.
  Пусть беседа наша будет жаркой.
  В досках щели стянутся пусть уже.
 
  Я в тебя войду без приглашенья,
  проникая в жилы все и поры,
  и из пачки розовой печенье
  пусть присоединится к разговору.
 
  Загляни в моих ладоней складки.
  Загляну в твои я неслучайно.
  Я устал от прежнего порядка -
  нового себя тебе вручаю.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
  * * *
 
  Я посетил отменный передел,
  слагающий не только мой удел
  из двух начал под планкой поперечной
  и самых первых дружелюбных мук,
  взрывавших слёзы. Золотистый лук
  в овациях всеядности сердечной.
 
  Всё ровно, соразмеренно надел.
  Когда б при этом взвешенно сумел,
  рассматривая ветви за плодами
  описывать глазами только круг,
  забыв предназначение двух рук
  и не касаться позолоты рамы,
 
  достиг бы отдалённейшей из стен
  без кипяченья мякоти и пен
  от двух тазов из вычищенной меди,
  так подсветивших бросовый уют.
  Каштаны и акации поют
  о нём и тех годах из вольной снеди.
 
  Отложен день, а с ним наискосок -
  засахаренный вовремя висок,
  рассмотренный и ако, и инако
  сквозь рамы, щели, прутья, городец.
  Вот цифр уже закончился столбец,
  и во дворе готова выть собака.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

* * *


 
  Не увидел войну

по ту сторону строчек,

до Победы совсем не дожил.

Антураж преломил,

озарением снял

и расставил бесчисленность точек

над вибрацией жил.

Слава богу, не внял

назиданиям мудрым

сокрушать, чтоб потом только жить

и Победу любить,

подвозмездностью быть,

гнать по миру клеймённые кудри

и себя не корить.

Так, увидев впотьмах

старых двух капитанов,

их спросил - ну зачем? ну зачем?

при безумии тем

обнажали тотем

под бесславие стольких обманов

преуспеть только тем,

чтоб убить одного

из себе же подобных,

заподозрив его в перископ,

развивая подкоп

до значений нулей

и пределов чувствительно скорбных,

где ссужается лоб

и вращаются сонмы

нелепых подсказок,

чёт и нечет мешая вповал,

под "попал-не попал".

Всё что было отдал,

забывая значения сказок

даже тех что узнал.

Не увидел - и всё.

Восхваление богу!

Не дожил. Тем доволен что есть.

По сознанию честь.

На известный причал

взял с собой, не спросясь, на дорогу

то что есть. То что есть.


 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

* * *


 
 
  От рук твоих я так и не ушёл,
  хоть ты жила совсем в другом столетье,
  и ими обозначенный Эол
  меня касался как то могут дети,
 
  стараясь осторожно разбудить
  любимейшую из простых игрушек,
  касаться тёплых век, чтоб превратить
  в два талера следы двоих полушек.
 
  Ни крутизны, ни боли - ничего,
  в чём можно было б исподволь вернуться
  туда, где челконосное чело
  давало жизни к жизни прикоснуться.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

* * *


 
 

Простой звонок

на расстоянии вытянутой руки

и в то же время дальше,

чем все изгибы реки.

Так бывало раньше,

когда стремился хлопок

догнать другой

на обожании тёплых, прозрачных век

и их грехопаденьи,

в которое и облек

он самосожженье.

Там тень вошла в аналой.

Восстал пюпитр

на расстоянии лье одного броска

и в то же время приник

к позиции седока,

в многостворность проник

и обозначился титр

на весь предел

за протяжением стольких счастливых дней,

их перевоплощением

в испаряемости людей,

знавших проникновение

одной любви стольких дел.


 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
  * * *
 
  Сыграем снова в cуету
  над остывающей рулеткой,
  пренебрегая общей клеткой,
  не отторгая красоту
 
  природных и других щедрот
  на восхитительной панели,
  возведенной на самом деле
  из недомолвок и острот.
 
  Я - окончательный валет,
  ты - упоительная дама
  из пламени времён Приама
  и круглых розовых монет
 
  с изображением голов,
  парчой покрытых венценосной.
  Две полосы судьбы соосной
  вдруг попадут под общий кров
 
  и тайну новую внесут
  за тень обычного порога,
  и всуе не помянут бога,
  и чашу молча поднесут.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
  ПАРАД
 
  Немой парад незрячих дуэлянтов
  размял весной брусчаткины глаза,
  и из-под фетром кованных пуантов
  текла правдоподобная слеза.
  Сперва все были зрячи, как ведётся
  в семнадцать с небольшим каким-то лет,
  но времени, известно ведь, неймётся
  делами подзанять кордебалет.
  Одни немели сразу от экстаза,
  другие - слепли, увидав немых,
  и межконтинентальная зараза
  одних косила, а затем других.
  За сговором был сговор раскрываем.
  Закончился экстаз-что-было-сил.
  Стеклянный жар был долу истекаем.
  Немой немому что-то говорил.
  Собрание раскачивалось мерно
  в пределах разрешённой немоты.
  Хотелось всем и сильно, и безмерно
  на башнях подсветить свои кресты.
  Молчал Карнак, оплавленный годами.
  Молчала ветвь направо от него.
  Удав, обнявший чашу с вензелями,
  Молчал и слушал - больше ничего.
  Но звон щитов разнёс остатки суши,
  а взмах цветов призвал всех на парад,
  и, маршируя звонче-звонче-глуше,
  парад парадов был параду рад.
  Под шум полувоенного оркестра
  без эполетов, шапок и петлиц
  возглавил сам движение маэстро,
  прогнав с брусчатки стайку голубиц.
  Объявленные Братство и Свобода
  летели вслед за Равенством вверху,
  сопровождая мысленно от входа
  до выхода парадную труху,
  расползшуюся шовно и повзводно,
  дойдя лишь до Четвёртого Поста,
  хоть песню о Свободе принародно
  пытались петь безмолвные уста
  гарантов-конфидентов-дуэлянтов
  на самой из прекрасных площадей.
  Хотели лучше. Пели про Атлантов.
  А вышло снова всё, как у людей.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
  23
 
 
 
 
 
 
 
 
 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"